Грабовская Ирина: другие произведения.

Эффект линзы. Главы 4-7

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Молодой парень Кирилл вынужден идти работать по специальности - психологом, в родную школу в маленьком шахтерском городке. В самом начале учебного года происходит страшное событие - застрелился всеобщий любимец, одиннадцатиклассник Леха Литвиненко. Подгоняемый чувством вины, Кирилл намеревается узнать правду о загадочной смерти своего подопечного. Но как вести расследование, если милиция не хочет ничего слышать, а тут еще и строит глазки симпатичная школьница?
  Глава 4
  Последний и единственный раз я был на похоронах, когда умер отец. И это было одной из самых страшных пыток в моей жизни. С тех пор у меня развилось нечто похожее на фобию - я притворялся больным, сетовал, что не могу приехать, придумывал жизненно важные дела... Некоторые, наверное, думали, что я не скорблю по умершему человеку. Что ж... Горе эгоистично. Поэтому я не пытался никогда доказать обратного родственникам или друзьям. На самом деле каждый раз, видя похоронную процессию, я мгновенно будто возвращался в прошлое и чувствовал себя тем же маленьким испуганным мальчиком, которым был тогда, в семь лет.
  Сегодня, в понедельник, было особенно холодно и казалось, что с низких серо-бежевых туч вот-вот сорвется первый снег. Я поднял воротник пальто, чтобы ветер перестал задувать, как говорит мама, "за душу", но от дикого пронизывающего холода это все равно не спасло - я стоял на верхней площадке перед входом, на возвышении, и здесь продувало насквозь. В школьном дворе никогда не бывало так людно, даже на выпускной - люди заполонили весь двор, и скоро перекрыли даже подъездную дорогу. Полуопустив веки, я смотрел, как толпа сгущается, стягивается к центральному входу, туда, куда пару минут назад поднесли Лешу. Странное дело, у многих на лицах было написано явное праздное любопытство. В ту секунду мне стало жутко. Я поежился, пытаясь отогнать мысли о том, что половина этих людей вообще не знала, кто такой Алексей Литвиненко, а теперь, прочитав в местной газете, попросту хотели взглянуть на него. Господи, как в музее... Я мотнул головой, собираясь с духом, и пролетел взглядом по лицам стоявших вокруг коллег и школьников, однако уже решил, что смотреть вниз, туда, куда, слегка наклонившись и вытянув шеи, всматривались зеваки, точно не буду. Увидеть его таким хотя бы мельком - выше моих сил. Увидеть его щеки бледными и безжизненными, вспоминая его яркий задорный румянец, рану на его голове, - мне это просто не под силу. Я отвернулся, мрачно взглянув на пачку сигарет, крепко зажатых в руке, и подумал, что иногда наши самые жгучие желания бывают удивительно простыми - я мечтал о том, как пойду за угол школы, под окна туалета, где постоянно ошивался сам Леха, и выкурю одна за другой полпачки, пока не затошнит и голова не станет кружиться. После этого я уйду домой и буду спать, по крайней мере, постараюсь уснуть. Очень-очень постараюсь.
  Перед самой церемонией прощания Алла Ивановна попросила, чтобы я следил за учителями и, особенно, учениками 11-А класса - возможно, кому-то из них потом может понадобиться моя помощь. Однако лица ребят были сдержанно-печальными, не более. Несколько девчонок плакали, Дима Гуць изредка вытирал набегавшие слезы - его губы слегка дрожали от нервного напряжения. Коля Жженов и Вадим Феськов, опустив головы, стояли поодаль одноклассников, иногда молча переглядываясь. Ближе всех, практически около матери Лехи, обхватив плечи руками, замерла Вика Ольшанская. Я недоверчиво прищурился: странно, но мне показалось, что она сейчас вообще не здесь. Лишь на секунду на ее лице отобразился весь спектр истинных эмоций - и это был ужас, дикий, неконтролируемый, от которого буквально перехватывало дыхание. Вика рывком убрала со лба короткую прядь волос, будто бы этим движением пыталась стереть испарину. Я приподнял брови. Мне кажется или ее страх вызван совсем не печальной церемонией? Сине-зеленые глаза Вики в тот момент были будто стеклянными, и она изо всех сил пыталась сдержаться, чтобы не закричать и не заплакать - отчаянно кусала губы, а потом и вовсе закрыла ладонью рот. После этого она глубоко вздохнула и ее взгляд скользнул по лицам людей. Похоже, Ольшанская заметила, что привлекла мое внимание. Я отвернулся.
  Над школой звучали такие странные и пугающие прощальные речи, на древке флага развевалась на ветру черная ленточка. Прикосновение смерти к месту, где всегда бурлила жизнь, знания, планы на будущее, заставляло всем телом чувствовать тяжесть и внутренний трепет. Но когда где-то, будто бы вдали, раздался звонок, я понял, что ничего более страшного за свою жизнь не слышал. Это был последний звонок для человека, который никогда не окончит школу. Действительно последний. Толпа всколыхнулась, казалось, вместе с ней вздрогнуло само здание, и в этот миг я заметил, как далеко, почти на самом краю двора, от недвижимой людской массы вдруг отделился и спешно бросился прочь темный силуэт.
  Едва в воздухе растаяло эхо звонка, классной руководительнице 11-А, Светлане Борисовне, стало плохо. Люди начали хаотично перемещаться, все смешалось, завертелось, но пронзительный жуткий звук по-прежнему звучал в моей голове и догонял везде, куда бы я ни ступил. Некоторые двинулись ближе к рыдающим матери и отцу Лехи. Школьники толкались и тихо ругались, наступая друг другу на ноги. Родители одноклассников Литвиненко спешили к Светлане Борисовне, слышался плач, всхлипывания, утешительные слова... Однако мое внимание прочно приковала та смутно знакомая тень, что уверенно продвигалась между людьми прочь от овеянной трауром школы. Я, с раздражением пробираясь сквозь толпу зевак, бросился следом, сам толком не понимая, что и зачем делаю, и гнался за ним около трехсот метров. Лишь когда человек остановился в месте для курения за западным крылом и скинул капюшон, я понял, кто это.
  Высокий темноволосый парень, вечно молчаливый и флегматичный. Таким я его запомнил, всего несколько раз увидев в школе. Как же его зовут... а-а-а, кажется, Витя... Витя Сдобников. Точно.
  Он закрыл лицо руками и присел на каменном порожке. Его пальцы слегка подрагивали, хотя сам он казался, как обычно, не слишком эмоциональным. Я приблизился и поравнялся с ним, чтобы не испугать. Сдобников на секунду замер и смерил меня удивленным взглядом.
  - Что?
  Хороший вопрос. Я достал сигарету, прикурил и, наконец, принялся за исполнение своего жгучего желания.
  - Ничего. Холодно сегодня.
  Он глянул на меня, как на сумасшедшего, брезгливо прищурился, но все же кивнул.
  - Вы психолог новый?
  - Да. Не такой уж и новый, конечно, - я присел рядом с ним. - Но тебя ни разу на беседе не видел.
  Он хмыкнул.
  - Я на них не хожу. Сам себе псих.
  - Люблю, когда меня так называют, - я изобразил нечто похожее на улыбку. - Ты куришь?
  Он отрицательно помотал головой.
  - Ну, хоть кто-то будет здоровым в этой школе. Молодец. Ты не против, если я?..
  - Нет. Я, вообще-то, хотел побыть один... Понятно?
  Витя отвернулся. Я почувствовал себя неловко, размышляя, почему вообще очутился тут вместо того, чтобы утешать убитых горем родителей и друзей Литвиненко. Нет, что-то в Сдобникове и том, как быстро он бежал со двора от того жуткого звонка, было неправильным, но пока я не мог понять, что именно.
  - Ты тоже боишься похорон?
  Он помолчал, но потом все-таки ответил:
  - Не боюсь. Просто... - быстро шмыгнул носом. - Не хочу там находиться... противно это...
  Я повернул голову и озадаченно нахмурился.
  - То есть?
  - А то и есть. Любили они его все, как же...
  - Ну, на самом деле, там много людей, которым он действительно был дорог.
  - Ага, - Витя зло усмехнулся. - Задроты наши его любили. И Ольшанская тоже. И все, сука, стоят такие печальные! И плачут вроде... Да завтра же они вздохнут с облегчением и забудут о нем.
  Его руки все так же дрожали, на лице, несмотря на промозглый холод, появилась испарина. Я осторожно наблюдал за ним краем глаза, стараясь не спугнуть излишним вниманием. Несмотря на явный гнев, Сдобников еще и боялся, видимо, того, что я, как психолог, увижу в нем что-то лишнее. Меня поразил этот постоянный контроль собственных эмоций.
  - Ты дружил с Лехой?
  Витя сжал губы и нахмурился, но, догадавшись, что я не собираюсь отступать, все же произнес:
   - С первого класса. Мы и сидели всегда вместе... Правда, в последнее время почти не общались. Сложилось так... Хотя у него не так много друзей, как кажется...
  Я кивнул, вздыхая. Меня по-прежнему интересовал один вопрос, ответ на который я пока не нашел. Сдобников молчал, хотя я чувствовал, что ему хотелось что-то мне рассказать.
  - Мне очень жаль. Но, думаю, ты немного несправедлив по отношению к другим.
  Он взглянул на меня через плечо и вновь отвернулся.
  - Особенно к Ольшанской!
  Вот оно! У меня с первого мгновения сложилось впечатление, что он думает сейчас вовсе не о Лехе. И уж тем более, не о Феськове и Ко. Витя шумно втянул воздух, на челюстях играли желваки. Если его немного подзадорить, он расскажет, что на самом деле думает о Вике.
  - А что Ольшанская? - невинно возразил я. - По-моему, она переживает вполне искренне.
  - Угу, - улыбка Вити скорее походила на волчий оскал. - Исхудала прямо, бедолага...
  Я потушил сигарету и внимательно посмотрел ему в лицо. Сдобников вздрогнул, но взгляда не отвел.
  - У них был какой-то конфликт?
  - Она - его бывшая. Остального не знаю, если вас сильно интересуют сплетни, то лучше спросить у Рыбаковой.
  - Ясно. Ты считаешь, что Вика что-то скрывает?
  Сдобников сорвался с места и нервно заходил передо мной, как тигр в цирковой клетке.
  - Не знаю, - прошипел он. - Я пока одно вижу: у Лехи было все нормально. Потом он связался с этой курицей... А потом - оп! - и мы его хороним.
  Он сжал кулаки, метнув в меня несколько гневных взглядов, но потом вдруг настороженно замер.
  - А зачем вы все это выспрашиваете? Вам сказали меня допросить?
  - По-моему, это не похоже на допрос, - я нахмурился. - Просто мне показалось, что ты хочешь чем-то поделиться, только и всего. Обычно от этого становится легче. А сегодня тяжелый день.
  Витя немного отступил, его плечи расслабленно опустились.
  - Может быть. Но теперь я хочу помолчать.
  - Хорошо. Просто знай: если нужно поговорить, подходи в любое время.
  Он неуверенно кивнул, мы замолчали, и я принялся за вторую сигарету. Сдобников накинул капюшон и потер замерзшие руки. Со школьного двора расходились люди, похоронная процессия двинулась в сторону кладбища. Стайка старшеклассников завернула за угол, в "курилку", но никто не проронил ни слова. Я попрощался с Витей и побежал к автобусу, который вез учительскую делегацию следом за катафалком, пытаясь абстрагироваться от невероятного количества людского горя, сосредоточенного в маленькой кабинке "Газели".
  ***
  Я не стал подходить к матери Лехи в день похорон. Во-первых, мы не знакомы, а то время вряд ли было подходящим для знакомства, во-вторых, мне не хотелось говорить какую-то банальность только потому, что так надо. Прошло три дня, пока я совершенно случайно встретился с ней в холле первого этажа нашей школы. Она стояла у окна напротив приемной директора, теребя в пальцах платочек, и с медитативным спокойствием осматривала квадратный школьный двор. Статная, красивая женщина. Догадаться о неистовом горе, разрывающем ее душу, можно было лишь по беспомощно опущенным плечам и этим механическим, резким движениям рук. Несмотря на то, что написано в моем университетском дипломе, я всегда терялся и не знал, что можно сказать в такой ситуации. Но в ту минуту я впервые почувствовал на душе неподъемную, тысячетонную глыбу - если Леха Литвиненко действительно покончил с собой, то я тоже отчасти виноват в этом. Может быть, вовремя сказанного мною слова хватило бы, чтобы он передумал. Может быть, я бы мог натолкнуть его на решение проблемы. Может быть, я мог его спасти... Может быть, должность школьного психолога и вправду не такая бесполезная штука...
  - Здравствуйте, Александра Анатольевна... - я вздохнул, пока она, напряженно разглядывая мое лицо, пыталась понять, где видела меня раньше. - Вы к Алле Ивановне?
  Мать Литвиненко рассеяно кивнула:
  - Мне сказали, она будет минут через пятнадцать. А вы, кажется... вы - психолог?
  - Да. Я недавно работаю. Меня зовут Кирилл Петрович, - я осторожно пожал ее мягкую полную руку. - Мне очень жаль...
  - Кирилл Петрович, - ее покрасневшие от слез глаза вдруг вспыхнули подозрительно похожим на безумие огоньком, - вы же знали Алешеньку?
  Я вздрогнул от ее вопроса и от неожиданности растерялся. Не думал, что она вообще захочет со мной разговаривать.
  - Да, немного работал с его классом. Мы несколько раз разговаривали с ним.
  - Ну почему же они говорят мне, что он... убил себя сам... это же бред! Это же полный бред... - казалось, эти истеричные нотки, проскальзывающие в ее хриплом голосе, вот-вот превратятся в неудержимый, неистовый плач, хотя внешне она выглядела все так же сдержанно. - Вы же специалист! Вы же видели его... А они ничего не хотят слышать...
  Моя тысячетонная глыба вины за секунду стала еще тяжелее. Да, специалист, вроде как. Но распознать самоубийцу в жизнерадостном лидере класса не сумел. Я опустил глаза.
  - Александра Анатольевна, я бы очень хотел знать, что произошло на самом деле. Но, к сожалению, пока мы имеем только официальную версию, и остается только ждать. Если я могу чем-то помочь...
  Она вытерла скопившиеся в уголках глаз слезы и покачала головой.
  - Спасибо, - вздохнула, взяв себя в руки, и продолжила: - И ведь ничего, никаких признаков же не было... Пару раз он приходил домой под утро в плохом настроении. И все. Но ни со мной, ни с отцом не говорил. Все ведь мальчишки так делают... В этом ведь нет ничего такого... Он не мог сам!!! Я никогда, слышите, никогда в это не поверю!
  Я сочувственно кивнул, вспомнив, как мама целый месяц даже не догадывалась о том, что у меня вдребезги разбито сердце после одной неприятной любовной истории. Да и пирсинг в моей левой брови она заметила только четыре дня спустя... Так что Александра Анатольевна вполне могла пропустить что-то важное.
  - А с отцом в последнее время у него не портились отношения?
  Женщина покачала головой.
  - Нет. Наш папа редко дома бывает... он постоянно в командировках... Они в последнее время и не виделись почти ... А что?
  Внезапно я смутился, не зная, как объяснить ей, что отношения с отцом могли сыграть роковую роль в ситуации Лехи. "Я не пропаду. Батя что-нибудь придумает"... "Кирилл Петрович, ну, вы это... только не надо бате звонить"... Каким же испуганным в тот момент было выражение его лица!
  - Я знаю, как Леша уважал и любил его, - тщательно подбирая каждое слово, сказал я. - Думаю, он очень переживал бы, если бы поссорился с ним.
  - Наверное, да. Но какое это имеет теперь значение?..
  Судя по интонации, ее последний вопрос был риторическим и я не стал развивать тему дальше. Мы постояли молча какое-то время, но потом взгляд ее больших голубых глаз скользнул мимо и остановился где-то за моей спиной. Я обернулся. На выходе, около распахнутых дверей столовой, по привычке засунув руки в карманы, замерла Вика Ольшанская.
  - Эта девочка... Она же новенькая, да?
  Вика напряженно приподняла плечи, будто готовясь броситься наутек при любой попытке приближения.
  - Новенькая?
  Я вспомнил, что собирался сделать уже два месяца. Глянуть ее "досье". Мысль о том, что я, так ни разу его и не просмотрел, повергла меня в шок, ведь Вика была одной из самых ярких и неординарных учениц этой школы. Я успокоил себя мыслью, что до этих пор был постоянно загруженным - куча каких-то мелких дел, консультаций, КВНов и заданий от Аллы Ивановны...
  - Я видела ее пару раз... Леша, кажется, даже дружил с ней.
  - Да, я слышал... И они, насколько я знаю, расстались незадолго до... - я запнулся, почувствовав неловкость, но продолжал смотреть на Вику. Та не двигалась с места, немигающим взглядом сверля нас с матерью Литвиненко.
  Александра Анатольевна вдруг повернулась ко мне и я заметил, как на ее лице появилось презрительное выражение.
  - Вы считаете, что Леша мог... из-за нее?.. - она раздраженно выдохнула. - Да нет же... Знаете, столько их было... это все проходящее... У такого мальчика, как мой сын, с девчонками проблем никогда не было. Вы не о том думаете, Кирилл Петрович.
  Это прозвучало как намек. Александра Анатольевна гордо подняла подбородок и поджала губы. Видимо, поверить в самоубийство сына ей не удастся никогда, но озвучить свои предположения она не решилась. Да и не нужно. Я прекрасно понимал ее сомнения и, кроме того, слишком хорошо знал парней типа Лехи. То, что он преследовал Вику и не упускал ни одной возможности, чтобы уколоть ее, да еще и в присутствии максимального количества слушателей, не выбивалось из его стиля поведения. Это свидетельствовало о банальном ущемленном самолюбии. Но никак не о разбитом несчастном сердце, готовом на все, лишь бы найти себе утешение.
  Из приемной наконец вышла Алла Ивановна и через несколько секунд забрала мою собеседницу к себе в кабинет. Я двинулся вперед, но Ольшанская резко развернулась и почти бегом выскочила из парадного входа. Черт!.. Гнаться за ней было бессмысленно.
  ***
  Жизнь в школе все никак не приходила в норму. Наверное, мир для многих этих ребят и, особенно, одиннадцатиклассников уже никогда не будет прежним. Каждый раз, заходя в новый класс все с той же темой беседы, я сомневался, нужно ли им вообще напоминать об этом так настойчиво? Но для проверки, уже скоро стартующей в школе, важен был факт моей работы по этой болезненной теме, так что выбирать не приходилось.
  Сегодня, закончив очередную беседу в восьмом классе, я вспомнил, что собирался посмотреть "досье" Ольшанской. Там и правда лежало немного материалов - несколько результатов тестов, пара рисунков и одно сочинение-размышление. Тема, заданная моей предшественницей, однозначно впечатляла: "Любовь - это..." О, Боже... Как же я ненавидел в школе эти вещи... Мне всегда было тяжело описать что-то подобное словами, еще хуже - позволить читать эти сокровенные мысли кому-то другому, кому-то чужому, любопытному и в очках... Такие сочинения казались мне страницами из дневников, поэтому я, превозмогая интерес, не осмеливался заглядывать в листок девочки, которая мне нравилась.
  И вот сейчас, рассматривая Викино сочинение в сизых октябрьских сумерках, я чувствовал себя преступником. С одной стороны, сладостное чувство запретного подстегивало меня скорее раскрыть двойной листик, который, возможно, позволит мне лучше понять ее, но с другой... вдруг Вика, как и я, писала не то, что чувствовала, а то, что от нее ожидали? И что бы она сказала, узнав, что ее мысли читал именно я? В эту же секунду я усмехнулся - так и до мании величия не далеко! С чего я взял, что чем-то отличаюсь для нее от других учителей? С чего я взял, что она вообще обратила бы на это внимание? И с какой стати мне бояться читать ее сочинение о любви, лежащее в моих бумагах?!
  Я решительно выдохнул и положил листок перед собой.
  "Любовь - это...
  Интересно, описание какой любви вы от меня ждете? Вряд ли - любви матери к сыну, любви к Родине, любви собаки к хозяину... Все эти вопросы ведут к одному: любви к противоположному полу.
  К мужчине.
  вы и правда хотите знать, что я об этом думаю?
  Любовь - это... Это то, о чем все говорят, но редко кто испытывает. Это то, о чем вряд ли можно рассказать, особенно на тетрадном листке. Это то, что может принести немало неприятностей: малейшая слабина - и ты уже зависима, потому что в момент перестаешь быть собой, а становишься лишь чьей-то "половинкой". Любовь хороша только в книгах. "Ах, он такой благородный! Он дал ей свободу! Он позволил ей быть счастливой не с собой!" Мы удивляемся, восхищаемся, даже гордимся таким человеком. Но на самом-то деле каждый думает: "Фигушки, со мной так не будет! Моя любовь не будет несчастной! У меня будет хэппи-энд". И все его ждут.
  Мне бы тоже хотелось верить в счастливый финал. Но, пусть и странно, я не могу себе этого представить. Хотя бы потому, что, как сказали нам на химии, любовь - это химическая реакция и вечно она длиться не может. Это как наркомания, что ли, ведь у любого наркомана есть только два логичных пути - смерть или избавление от пьянящей зависимости. Либо ты мертв, либо смотришь на мир трезво и не зависишь ни от чего. Так зачем, если все равно этим закончится, вообще кого-то любить?
  Может, вы, Людмила Сергеевна, вызовете меня к себе на ковер и будете "прорабатывать", но я не считаю себя ущербной, если ни разу не попадала под такую зависимость".
  Конец. Дочитав до точки, я почувствовал, как спину закололи сотни ледяных иголочек.
  Как не странно признавать, первой была мысль о нетрадиционной ориентации Вики. Холодный и даже циничный тон, вот это "К мужчине", выделенное отдельным абзацем, будто бы с какой-то брезгливостью, как нечто противоестественное... Потом эта мысль показалась мне глупой, хотя, скорее, я всего лишь интуитивно знал, что первое предположение не верно. Но почему в семнадцать лет Вика чувствовала такую обиду и безысходность, сказать было тяжело, особенно учитывая ее очевидную привлекательность.
  Я сложил листок назад в папку и почесал затылок. М-да. Бывают тексты, которые надолго заставляют чувствовать себя неуютно. Завтра я обязательно поговорю с ней. Вот только найду...
  
  Мое обещание самому себе оказалось практически невыполнимым - в последующие несколько дней разговор с Викой Ольшанской каждый раз ограничивался фразой: "Подожди, пожалуйста... Я хотел..." После этих "волшебных" слов она то заскакивала в женский туалет, то начинала говорить по телефону и резко уходила куда-то в темноту коридора, то прогуливала уроки, зная, что я могу прийти за ней в класс, а один раз, когда мы встретились в узком проходе около учительской и стояли друг против друга, как два ковбоя в вестерне, Вика и вовсе повернулась и бросилась вниз по лестнице с такой скоростью, будто я собирался выстрелить в нее.
  В один прекрасный момент меня это разозлило настолько, что я не был уверен, смогу ли вообще спокойно с ней разговаривать. Очередная беседа по суициду оказалась несколько короче, чем я предполагал, и у меня обнаружилось целых десять минут в конце шестого урока. Я подошел к 11-А, приготовившись к тому, что Вики там нет. Но впервые за последнее время ошибся.
  Попалась! Она изменилась в лице, увидев меня на пороге, однако выбрасываться в окно или прятаться под парту не стала. Под удивленные и иронические взгляды одноклассников она медленно, как к эшафоту, прошла к выходу, опять спрятав руки в карманы и не поднимая на меня глаз.
  - Идем.
  - Зачем?
  - Поговорить надо.
  Вика продолжала оставаться на месте.
  - Я не собираюсь тебя "прорабатывать", - я вздохнул. - Просто побеседуем.
  Ее глаза вмиг потемнели, она узнала собственную фразу, но, повинуясь неизбежному, поплелась за мной по коридору.
  Я открыл дверь кабинета и жестом пригласил ее войти.
  - М-м-м, Кирилл Петрович... Я не пойду туда.
  - В смысле? - я опешил.
  - Не хочу...
  Мне вдруг нестерпимо захотелось плюнуть на все и уйти, но со времени разговора со Сдобниковым я каждый день возвращался к одному и тому же: пока самым очевидным конфликтом в жизни Лехи был конфликт с Ольшанской.
  - Ты боишься оставаться со мной наедине?
  - Да нет, с чего вы взяли! С чего бы это? - ее движения стали порывистыми, взгляд - бегающим, а интонация - фальшиво бодрой.
  Точно. Врет.
  - Вот и я думаю: с чего бы это?
  - Просто не люблю кабинеты, все эти "ковры"...
  - Хорошо, идем в холл, там лавочка...
  - И люди кругом.
  - Да, люди.
  - Вы ведь хотите поговорить о моем сочинении?
  - Если тебе это неприятно, не буду.
  - Хм...
  В принципе, любой разговор междометие "хм..." обрывает не хуже, чем слово "Ясно". Однако я слишком долго ее вылавливал, чтобы сейчас так быстро сдаться.
  - Вик, дверь открыта. Тебя никто не держит и не привязывает. В любой момент можешь встать и уйти. Но я хотел поговорить о Литвиненко.
  Она глянула на меня как-то совсем затравлено, и все же нерешительно переступила порог. Я прикрыл дверь ровно настолько, чтобы виднелась узкая спасительная полосочка коридора. Вика села на край кресла и немного наклонилась вперед, ее спина была напряжена, как у спортсмена на старте, в любую секунду готового сорваться с места. Я уселся напротив нее, выдвинув стул из-за стола, чтобы он не создавал между лишнего препятствия. Она быстро отказалась от предложения выпить чая и продолжала бросать на меня встревоженные взгляды. Кажется, ее волнение передалось и мне - радость от победы в нашей своеобразной игре в прятки сменилась тревогой. Я уже набрал в легкие воздух, чтобы задать свой первый банальный вопрос, но Вика меня опередила:
  - Кирилл Петрович, если вы насчет Литвиненко, то я уже и так все рассказала ментам. Я не знаю, что еще добавить.
  - Я не сотрудник нашей доблестной милиции и все, что бы ты ни сказала, останется только тут, между нами. Поэтому я просто хотел поговорить о том, как ты себя чувствуешь.
  Ольшанская удивленно подняла брови и посмотрела на меня исподлобья.
  - Да нормально... а что?
  - Ну, просто я знаю, что вы с Лехой встречались...
  Вика поморщилась.
  - Ага. Как только я пришла в школу. В конце десятого... - она замолчала, сама себе кивнув. - И летом...
  - Соболезную...
  - Как ни ужасно звучит, но Литвиненко из тех, о ком даже сейчас лучше никак, чем хорошо.
  Прямой спокойный взгляд, такой, что от его искренности перехватывает дыхание... Вика не лицемерила. Она не злорадствовала по поводу его смерти, но и не пыталась изобразить приступ неудержимой тоски. Литвиненко, по каким-то причинам, не был в числе ее любимчиков, но она не собиралась это скрывать. Что ж, достаточно смело с ее стороны. В таких случаях люди, которые знают больше, чем говорят, обычно стараются рассказать о безоблачных дружеских отношениях, лишь бы отвести от себя подозрение.
  - Но ведь тебе было страшно на похоронах... и до них...
  Ольшанская раздраженно закатила глаза.
  - Страшно, потому что парень погиб в семнадцать лет. Вот вам разве не страшно?
  Я не мог не согласиться с ее утверждением, однако ясно понимал, что там, стоя посреди траурной толпы рядом с матерью Лехи, Вика боялась не абстрактной смерти. И не того, что видела прямо перед собой. А чего-то другого.
  - Да, это жутко... Но вопрос не обо мне. Вика, чего боишься сейчас ты?
  Она задумалась, и я заметил, как на мгновение между ее бровями залегла маленькая серьезная морщинка. Мне было очень интересно наблюдать за ней - я обнаружил это с первой минуты знакомства - смотреть, как она задумчиво потирает небольшую ямочку на подбородке, как скользит взглядом по полу и стене, как поправляет непослушную челку, которая лезет в глаза... Я видел и знал многих "первых красавиц", многих девушек-лидеров, многих бесконечно эпатирующих девиц. Но в Вике все смешалось в такой круговорот, что определить, какова она на самом деле, становилось все сложнее. Особенно, если она вдруг искренне улыбалась и во всех ее чертах привычная угловатость сменялась детским, радостным выражением лица...
  - ... вот мне и было страшно. Хм... Кирилл Петрович?..
  Я тряхнул головой. О, Боже! Только не это.
  - Да?..
  - Я рассказала.
  - Я... слышал...
  Щеки краснеют... Уши... блин, только не уши...
  - Я поняла... - Вика из последних сил сдерживала ироническую улыбку. - Мне можно идти?
  Эх, отнять у меня и сжечь мой диплом... Психолог я, как же...
  - Подожди... - поиск подходящего вопроса был похож на судороги всего мозга. - А милиция спрашивала, почему вы расстались?
  Идиот, что ты несешь...
  Вика забросила ногу на ногу и откинулась на спинку кресла. Прежнюю стеснительность почему-то сняло как рукой.
  - Ну да... Хотя это никого не касается.
  - Согласен. Но... как ты думаешь, это сильно зацепило Леху?
  Вика даже не злилась на меня за дурацкие вопросы, потому что теперь осознавала себя хозяйкой положения. Я засмотрелся на нее и очень смутился. Она заметила это - и поняла, что имеет преимущество.
  - Не знаю. Но, поверьте, Литвиненко не такой слизняк, чтобы застрелиться из-за того, что я его бросила.
  Ольшанская быстро облизнула губы и довольно прищурилась, будто бы и не говорила о таких страшных вещах. Я подумал, что ее глаза имеют как раз такой цвет, как вода в Черном море в солнечный день, - изменчивый, темный, глубокий сине-зеленый... Я тряхнул головой, клятвенно пообещав себе больше не смотреть на нее дольше пяти секунд.
  - Ты?
  - Конечно! - она фыркнула, уже откровенно смеясь надо мной. - Иначе бы он вряд ли стал доставать меня два месяца... Его не интересовали те, о кого он первым вытер ноги. В общем, было приятно пообщаться, но я пойду...
  Она медленно встала с кресла, небрежно расправив короткую джинсовую юбку, и еще раз томно взглянула на меня через плечо. В тот момент я припомнил девчонку, едва ли не дрожащую от страха перед моим кабинетом, и удивился. Ну почему после каждого нашего разговора остается все больше и больше вопросов?!
  Единственное, что я мог сделать, - это проводить ее до дверей. Вдруг Вика замерла, всего на мгновение, будто надеялась услышать от меня что-то действительно важное. В ее глазах появилось нечто новое, невысказанное, нечто, не дававшее ей покоя, но она никак не решалась произнести вслух. Я вздрогнул. Уже взявшись за ручку дверей, я почти прошептал то, что понял буквально за миг до ее ухода:
  - Я знаю, почему ты испугалась. Не то, что ты на самом деле могла быть причиной его смерти. А то, что каждый мог об этом подумать.
  Она бросила на меня быстрый встревоженный взгляд, закусив нижнюю губу, будто почувствовала внезапный приступ боли. Я отступил, выпуская ее из кабинета. Вика, не поворачиваясь, сокрушенно покачала головой.
  - Не "мог подумать", а "подумал". Даже я... на какую-то гадкую долю секунды. Но, понимаете, он же никогда не любил меня, я прекрасно это знаю. Разве человек может застрелиться из-за расставания с кем-то, кого он не любит?
  Я едва выдержал ее полный отчаяния взгляд.
  - Да, мне было страшно, - продолжила почти шепотом. - Но я действительно не знаю, почему он так сделал. И меня коробит от одной мысли, что я - официальная версия его самоубийства. Так что это нужно просто пережить, вы ничем не поможете... Спасибо...
  Я хотел ответить свое привычное "Не за что", но подумал, что сегодня это прозвучит как никогда правдиво.
  Глава 5
  Алла Ивановна редко заходила в мой кабинет, чаще мы сталкивались в холле или в учительской, но сегодня она пришла сама, вежливо потарабанив костяшками пальцев по двери.
  - Работаете, Кирилл Петрович?
  Я угрюмо кивнул, раскладывая бесчисленные пачки тестовых анкет перед собой ровными стопочками.
  - Только что говорила с матерью Литвиненко. Уголовного дела по факту его смерти не будет.
  Шуршание листков мгновенно прекратилось, я поднял на нее встревоженный взгляд.
  - Как не будет?!
  - Вот так. Нет состава преступления. Они так и остановились на основной версии - самоубийство. Александра Анатольевна говорит, что милиция пообщалась с одноклассниками и друзьями и выяснила, что незадолго до смерти у Леши был несчастливый роман. Вы, наверное, знаете - с Викой Ольшанской... Еще и предсмертная записка, его почерк. Кроме того, других отпечатков пальцев на оружии не обнаружено. Все.
  Я встал из-за стола и подошел к директрисе.
  - А откуда он вообще взял этот обрез?
  Она пожала плечами.
  - В принципе, сейчас это уже не важно. Все выглядит так, будто это и в самом деле самоубийство.
  Я схватил со стола телефон.
  - Куда вы собрались звонить?
  - Сидоренко. Что за бред... Как они могли не завести дело?!
  Через несколько гудков мне промычал что-то невразумительное сонный голос Вовки.
  - Вов, так что, уголовного дела не будет?
  - А? Что?..
  Я отвернулся от Аллы Ивановны и зашипел:
  - Сидоренко, твою мать, просыпайся! Вы что, не будете возбуждать дело по смерти Литвиненко?!
  - Не ори, у меня голова лопнет! Мы вчера до трех ночи квасили...
  - Поздравляю. Так что там с нашим делом?
  - Да все просто... Все сошлось... самоубийство... Сам он, понимаешь? Я с пацанами, с девчонками разговаривал из класса, с учителями, со знакомыми его... Отпечатки, следы пороха на руках... Ну все же ясно! Или ты еще что вспомнил?
  Я с силой выдохнул воздух и со злостью сжал трубку. Черт! Хотя он, в сущности, прав...
  - Вов, это до сих пор в голове не укладывается. Я уверен, что если бы вы покопались поглубже, наверное, можно было бы найти мотив. Не мог он этого сделать из-за девочки. Не верю я в это.
  - А его друзья верят, очень даже.
  Я удивленно вскинул брови.
  - Какие друзья? Кто это говорил?
  - Думаешь, я фамилии помню?.. Кажется, кто-то из его класса... Да, собственно, он, в основном, с одноклассниками только и общался, как оказалось... Но мы за день по двадцать человек опрашивали - я хрен вспомню сразу... Кажется, парень говорил, высокий такой, темный...
  Я тяжело вздохнул. Скорее всего, он имеет в виду Сдобникова, который считает, что все неприятности в жизни Лехи начались после знакомства с Ольшанской. Слышал уже...
  - И что, больше никакой зацепки?
  Вовка раздраженно прочистил хрипящее горло.
  - Кирилл, давай так: если тебе нечем заняться, то вперед - перепроверяй, узнавай, тестируй, че ты там еще можешь. Я тебе говорю: мы проверили всех, кого нужно. Все чисто. У всех алиби, хорошие характеристики и ангельские нимбы. Нароешь новые факты - звони. Как по мне, так земля ему пухом, дурачку... На мне два трупа со следами насильственной и так висят...
  Я мысленно представил эту картину. Да уж... с нашей криминальной обстановкой в городе самоубийство из-за несчастной любви и вправду хороший повод не заморачиваться насчет нового дела и повысить раскрываемость. Вовка молчал, только оглушительно зевая мне в трубку, но вдруг снова захрипел:
  - Да, забыл! У меня только один вопрос по вашему Литвиненко остался. У него на теле было несколько синяков, при чем довольно серьезных, в районе груди и сзади, на спине... Но я думаю, парень молодой, вспыльчивый, друзья говорили - подраться любил. Так что не суть важно, наверное.
  Я кивнул, забыв, что он меня не видит, и положил трубку, даже не попрощавшись.
  - Что там?
  - Все предсказуемо, Алла Ивановна. Это для нас - трагедия. Но у них полно других таких случаев. И наш, где все более-менее ясно, ничуть не важнее остальных.
  Директриса устало покачала головой. Я закрыл глаза, пытаясь потушить волну боли и бессильного гнева на то, что вот так, ничем, закончилось происшествие, в котором отчасти виновен и я сам. Да, пусть я хреновый, неопытный психолог. Пусть я косил пары в универе и забивал на учебу. Пусть я пришел работать в школу не от хорошей жизни. Но, черт возьми, ведь мог увидеть, что Литвиненко грозит опасность! Наверное, не договорил с ним о чем-то, плохо наблюдал, мало работал... И вот теперь Лехи нет, а мне остается жить с этим и думать, что все нормально. Думать, что ничем не мог ему помочь. Думать, что это все меня не касается...
  Алла Ивановна ушла, оставив меня наедине со своими мыслями. Я открыл форточку и снова проигнорировал запрет на курение в школе. Пожалуй, надо бросить. Чуть позже, когда жизнь станет немного спокойней.
  Через несколько минут, пытаясь отогнать назойливое ощущение вины, я уселся за стол, чтобы продолжить разбор полетов. Горы бумажек с тестами постепенно превращались в ровные таблицы отчетов о результатах. На автопилоте взяв очередную пачку, я начал устало рассматривать животных, созданных детским воображением. Это один из моих любимых тестов: нужно нарисовать какую-то несуществующую тварь и дать ей имя. После этого, пользуясь ключом, можно довольно неплохо проанализировать внутренний мир человека - что его беспокоит, чего ему хочется, чего он боится... И вот теперь я видел двадцать семь "глюкотинозавров", "нотилапсов" и прочих невообразимых дикобразо-львов и рыбо-быков из 9-В. Я улыбнулся, разглядывая картинки, но момент спустя вздрогнул и почувствовал, как холодеет спина. Господи, да такого никогда в жизни не видел... Отбросив все другие рисунки, я положил перед собой чуть помятый листок и минут десять вглядывался в неровные, почти незаметные линии. А потом схватил телефон.
  - Алло, Юль... Ты где?
  - Как где? В учительской... у меня ж окно.
  - Быстро иди сюда. Я в кабинете.
  - Зачем?
  - Быстро, говорю! - я бросил трубку, пытаясь уговорить себя, что я вижу просто безобидного выдуманного зверька, а не... О, нет. Только не это.
  Юлия Витальевна появилась у меня на пороге буквально через минуту. Она с возмущенным видом демонстративно постучала по косяку, но я так увлекся рисунком, что не сразу ее заметил.
  - Не поняла я что-то прикола, Кирилл...
  - Смотри.
  Видимо, мое волнение передавалось на расстоянии как вирус, и Юля, недоверчиво нахмурившись, быстро пересекла комнату. Мы склонились над картинкой. Животное было, мягко говоря, очень странным. Стороннему наблюдателю оно могло показаться даже забавным, но я-то понимал, что на самом деле здесь нарисовано... К левому нижнему углу листка жалось нечто львоподобное, с огромными ушами-локаторами, острыми когтями, почти вырезанными карандашом по бумаге, с длинными иголками вместо шерсти. Но самой ужасной мне казалась его морда...
  - Это что?
  Я перевернул листок и легонько постучал по имени автора.
  - Маша Карасева. Что ты мне можешь о ней рассказать?
  Юля подняла брови и заморгала, из-за чего на ее лице появилось глуповатое выражение.
  - Обычная девочка, малозаметная. Учится средне. Часто пропускает занятия по болезни... В общем, девочка как девочка, - она тронула пальцем подбородок и вздохнула. - Ах, да! Сидит одна. С ней мало общаются в классе... почему-то дети ее не любят.
  - А семья?
  - Мама у нее только, кажется, - Юля пожала плечами. - Сестер и братьев нет, насколько я помню.
  Я кивнул.
  - А теперь смотри. Когти и иголки на шкуре животного - это ее защита. Не агрессия, видишь, они направлены вниз. Она защищается. Причем - от одноклассников, от других детей - не тех, кто стоит выше нее, иголок-то на спине нет. Она настолько сильно хочет от них отгородиться, что едва не продырявила бумагу, вырисовывая...
  - Не замечала, чтоб ее особо травили, надо же... У нас вроде класс дружный.
  - Однако она их боится хуже атомной войны. Потом - эти уши. Она слушает. И очень хочет слышать информацию о себе. Скорее всего, ее самооценка настолько низкая, что, например, одно обидное слово может подтолкнуть ее к депрессии. К такой, знаешь, настоящей, недетской депрессии... И хвост у зверька вниз направлен, по земле волочится. Вот так уныло она к себе и относится...
  Юля закусила нижнюю губу и ткнула пальцем в рисунок:
  - А морда?
  - Да, тут самое интересное. Вот эти крестики вместо глаз - это смерть. Часто в японском аниме встречается, даже смайлик есть такой, по-моему. А кроме того - еще и круглый заштрихованный рот... Это животное еще кричит от боли, но, по сути, уже мертво. Ты видишь рисунок готового к самоубийству человека, Юля...
  Я почувствовал, как она вздрогнула, и ее руки мгновенно покрылись гусиной кожей.
  - Да ладно...
  - Не "да ладно"! Веди ее ко мне.
  Юля неподвижно стояла, склонившись над картинкой, и все хлопала и хлопала ресницами, будто надеясь, что она пропадет, или устрашающий лев вдруг станет милой птичкой.
  - Это ж еще случай с Литвиненко...
  - Юля, ты еще здесь?!
  - Бегу, бегу... - она остановилась на пороге и ее лицо стало таким белым, что я уже пожалел о том, что рассказал о своих наблюдениях. - Кир, мне это... страшно теперь... Как с ней вообще разговаривать?
  Я почесал затылок. Не тебе одной...
  - Как обычно. Не вздумай ее ни о чем таком расспрашивать! Я попробую прозондировать почву, тогда посмотрим.
  Через несколько минут передо мной сидела щуплая бледная девочка с длинными черными волосами, волна которых почти закрывала лицо, когда она начинала говорить. Нет, никаких эмо в нашей школе не было. Я, в принципе, не очень радовался бы появлению субкультур у нас, потому что у многих людей старой закалки они вызывают трепетный ужас и желание "сделать их нормальными", а это значит, что бороться с эмо, готами и прочими подобными детишками пришлось бы мне. Но иногда субкультуры помогают человеку чувствовать свое место, знать, что его понимают... Я внимательно осмотрел Машу, и ее одежда показалась мне немного странной - длинная, пышная кружевная юбка, свисающие вниз рукава кофты, ботинки с большим круглым носком старомодного вида. Интересно, что в тот момент я забыл даже о неуверенности в своих профессиональных силах - единственным моим чувством была саднящая, мучительная жалость к ней. Девочка сидела на самом краю стула, покорно сложив руки на коленях, и не решалась поднять на меня глаза, будто я собирался ее за что-то отчитывать.
  - Привет, Маш. Помнишь, мы как-то с вами рисовали животных? Ну этих, несуществующих... - я протянул ей листок, и она кивнула, увидев своего льва. - Я хотел бы поговорить с тобой о нем.
  Она виновато улыбнулась, будто не поняла моих слов.
  - Как его зовут? Ты не написала...
  - Не знаю. Ему, по-моему, все равно, - ее голос показался мне сухим и колким.
  - Почему?
  - Потому что он царь зверей. Он же лев! - она снова улыбнулась, но на этот раз немного ярче, видимо, мои вопросы казались ей нелепыми.
  Я с пониманием кивнул, на самом деле пытаясь устаканить хаотичные мысли. Как мне с ней говорить? Что спросить? Как не спугнуть? ЧТО ЖЕ ВООБЩЕ ДЕЛАТЬ?!
  - Ну да. Какой же он царь, если он боится и кричит?
  - Кричит? - она уставилась на свой рисунок и удивленно захлопала ресницами.
  - Ему больно?
  Я замер. Она наконец посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд, заметно вздрогнув.
  - Нет, наверное. Это я просто так нарисовала.
  Я наклонился к ней ближе и тихо спросил:
  - А тебе?
  Маша с готовностью замотала головой:
  - Не, все хорошо.
  Ой, как мне не нравятся эти слова!
  - Ладно, - я расправил плечи и откинулся на спину кресла. - А с кем ты в классе больше всего общаешься?
  Она опустила глаза, пару раз быстро скользнув по моему лицу. Ей ужасно не хотелось отвечать. Девочка поджала губы, рассеяно поводив по картинке пальцем.
  - Со всеми общаюсь. Так, понемногу...
  Это значит - ни с кем... Я нервно сглотнул и заерзал на стуле.
  - Кирилл Петрович, у меня все хорошо, - вдруг сказала Маша, положив на стол свой рисунок. - Людмила Сергеевна уже как-то со мной говорила. И тесты я какие-то писала... Она тоже думала, что я странная.
  - Но я не думаю, что ты странная, - возразил я. - Думаю, что ты хорошая, нормальная девушка. Мне просто время от времени интересно поговорить с разными учениками... ну, и это моя работа как бы... - я улыбнулся, она едва не выдохнула с облегчением и ее лицо посветлело. - Вот сейчас меня заинтересовал твой лев. Интересно, о чем ты думала, когда его рисовала.
  - Не помню... Это же давно было, - девочка судорожно сжала ткань своих рукавов-крыльев, ее губы нервно подрагивали.
  Стоп. Надо сбавить обороты. Черт с ним, со львом.
  - Хорошо. Маш, ты не против, если мы с тобой вместе поработаем? - я протянул ей несколько бумаг. - Мне просто надо, чтобы ты заполнила эти анкеты. Это просто для отчета.
  Она пробежала глазами по вопросам. Н-да, вряд ли ей понравится тест на склонность к суициду...
  - Это все должны заполнять или только я? - Маша нервно сглотнула.
  - Ну, все заполняли немного другие тесты. А этот я хочу поручить именно тебе. Только там много вопросов. Справишься?
  Карасева наклонила голову набок.
  - Постараюсь.
  Пока она заполняла тест, я угостил ее шоколадной конфетой и внимательно наблюдал за каждым ее движением. Маша сидела на самом краю стула, ссутулившись, практически вжавшись в стол, и писала медленно, будто тянула время. Я заметил, что ее внимание постоянно рассеивается - она по минуте могла смотреть в окно, не мигая, а потом, внезапно очнувшись, продолжала выполнять тест. Не думаю, что ей было скучно - иногда она тяжело вздыхала, будто соглашаясь с проблемой, а некоторые вопросы вызывали заинтересованный блеск в ее глазах, и я вглядывался в бумагу, чтобы отметить для себя порядковый номер.
  Через двадцать минут Маша закончила, протянув мне исписанную бумагу.
  - Спасибо, Маш, выручила. Тебя точно ничего не беспокоит? Может, хочешь о чем-то поговорить?
  Ее глаза мгновенно стали огромными от испуга, она отчаянно замотала головой.
  - Не, все хорошо, Кирилл Петрович...
  - Ладно. Если вдруг захочешь - заходи в любую минуту. Я тут постоянно торчу...
  Она улыбнулась, обхватив себя руками, будто ей внезапно стало холодно, и ушла. Я тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. В кабинет заглянула Юля, дежурившая все время под дверью.
  - Что там?
  Я покачал головой.
  - Да, Юль, похоже, приплыли. Ну, если бы она истерила, манерничала или что-то о бренности бытия сказала... или хотя бы упомянула о Литвиненко - я бы не так волновался, - я покрутил ручку. - Но она отнекивается. "Все хорошо".
  - Это плохо?
  Я с уверенностью кивнул.
  - Когда в глазах такой страх и печаль - вообще ужасно. Если она это сделает, то сделает уверенно, наверняка. Ей не нужна показуха и пафосное спасение.
  - Что же делать?
  Я забрал из ее рук классный журнал и открыл на странице с номерами телефонов родителей.
  - Будем думать...
  ***
  Я звонил матери Маши Карасевой раз десять, но ни мобильный, ни домашний телефон не отвечали - создалось впечатление, что они и вовсе были указаны в журнале неправильно. В конце концов, мое терпение лопнуло и я поехал к ним в гости.
  Машин дом стоял на отшибе, почти на окраине шахтного поселка. До нашей школы, находившейся практически в центре города, девочке приходилось ехать на маршрутке или, хуже того, на рабочем автобусе в компании с подвыпившими после смены шахтерами. Район был на редкость убогим. Поднимаясь по улице, я не заметил ни одного ребенка или хотя бы школьника - возможно, родители не выпускали их гулять с наступлением сумерек, а может быть, их тут просто не было. Я поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь.
  Внешность матери Карасевой меня удивила. Мне открыла высокая полная женщина с практически неподвижным лицом, а ее короткая стрижка была уложена так идеально, что казалась париком. От нее настолько веяло суровостью и решительностью, что, даже не зная наверняка, я бы и так догадался - она работает в органах... а конкретно - в налоговой инспекции.
  - Здравствуйте. Меня зовут Кирилл Петрович Сафонов, я из Машиной школы, психолог. Я вам звонил, но телефон...
  - До меня тяжело дозвониться, все трезвонят целыми днями, - нетерпеливо перебила она и первой протянула мне руку. - Ольга Геннадьевна. Я скоро ухожу, на работу вызвали, так что у вас несколько минут. Устроит?
  Я чуть не поперхнулся и кивнул. Меня подавляла эта властность в каждом взгляде. Несколько секунд она не двигалась, размышляя, стоит ли меня впускать в квартиру, но потом все же отступила. Гостиная, куда я попал из узкого и темного коридора, выглядела ничуть не лучше - темно-красные обои и массивные бордовые шторы с бахромой никак не способствовали расслаблению. Даже шикарный диван в углу комнаты выглядел как-то неуютно. У меня все не вязалось в голове - как, работая на такой престижной и хорошо оплачиваемой должности, Карасева-старшая не переехала ближе к центру, а упрямо продолжала жить с дочерью у черта на куличках? По-видимому, ее мало что интересовало, кроме бесконечной работы.
  - Давайте сразу по существу, - заявила Ольга Геннадьевна, едва я успел набрать воздуха, чтобы начать разговор. - Что случилось?
  - Понимаете, мы проводили тесты, и результаты Маши меня беспокоят.
  - Какие тесты? - она уставилась на меня с раздраженно-удивленным выражением лица, скрестив руки на груди.
  - Психологические.
  Уголки ее рта скептически изогнулись, будто слово "психологические" звучало очень глупо, а я был всего лишь сумасшедшим, решившим отнять несколько мгновений ее драгоценного времени из праздного любопытства.
  - И что же с ней не так?
  Я беспокойно оглянулся на дверь во вторую комнату.
  - А где Маша сейчас? Поздно уже...
  - У бабушки, помогает по хозяйству. Так что там с тестами, Кирилл Петрович?
  Обычно людей пугать нельзя. Иначе у них может случиться сердечный приступ или нервный срыв. Но иногда очень хочется, может быть, тогда лицо человека приобретет взволнованный, естественный, попросту человеческий вид.
  - В общем, у вашей дочери высокий уровень тревожности. И склонность к суициду.
  Мне казалось, что услышать такую новость о своем ребенке должно быть страшно.
  - А-а-а... Я думала, она по учебе отстает... - протянула Ольга Геннадьевна. - И что?
  И ЧТО?!
  - Это плохо, - вздохнув, констатировал я. - В общем, я пришел кое-что проверить. Мне бы хотелось посмотреть ее компьютер. Для того, чтобы узнать о ней чуть больше, и как-то помочь.
  На несколько секунд она опять погрузилась в размышления, недоверчиво рассматривая мое лицо, но, убедившись, что я не шучу и не собираюсь уходить, прежде чем исполню свою миссию, все же сдалась:
  - Ну ладно, смотрите, только не пойму, что вы там хотите найти...
  Я не стал больше обращать на нее внимания. Зайдя в Машину комнату, я вдруг почувствовал себя в далеком прошлом. Кружевные накидки на подушках, изящный маленький веер на ночном столике, на стене - портрет грустной девушки в старой деревянной раме, а в дальнем углу, над компьютером, - и вовсе висело потертое матерчатое полотнище с каким-то гербом. Я присмотрелся - огромный орел был мастерски вышит крестиком. Ольга Геннадьевна щелкнула кнопкой на системном блоке, усевшись рядом со мной, и пока система загружалась, внимательно рассматривала меня, от чего я чувствовал себя совсем неуверенно.
  Рабочий стол был без картинки. Обрадовало то, что в таком заброшенном районе существовал интернет. Открыв браузер, я полез в журнал посещений. Маша не часто пользовалась сетью, но все-таки у нее была пара любимых страниц. В основном, она сидела в одной из соцсетей, я кликнул на строчке с ее профайлом и, как и предполагалось, ни пароля, ни и-мейла не потребовалось - прошлый раз Маша забыла завершить сеанс.
  Ее страница выглядела весьма странно. Несмотря на то, что некоторые сообщения со стены датировались позапрошлым годом, их было удручающе мало, как и друзей. Я полез в их список и с удивлением обнаружил, что ее зафрендили несколько обычных рекламных ботов. Другие пользователи скрывались под никами и аватарами-картинками, так что среди них, вполне возможно, были и ее реальные друзья, правда, идентифицировать их я никак не мог. В списке ее любимых аудиозаписей значились многие классические произведения, но все, как одно, минорные и трагические. Внизу нашлось несколько песен "Сплина", Найка Борзова, "Алисы", "Океана Эльзы", но и тут ничего радостного меня не ожидало - когда-то я и сам слушал такое, под печальное настроение. В заметках я обнаружил несколько стихотворений - правда, без обозначения авторства:
  
  "Золотистым сиянием вскоре
  Стану я в этом буйстве теней
  Ни тоски, ни печали, ни горя -
  Сгинет ворох всех сумрачных дней.
  
  Лишь два шага осталось до воли
  Сделать их я уже не боюсь.
  Ни печали, ни страха, ни боли -
  Никогда я сюда не вернусь.
  
  Может быть, обо мне кто-то вспомнит,
  Только время уже не вернуть.
  Зимним вечером, тихим и темным,
  Миг печали пронзит чью-то грудь.
  
  Мне не нужно пустых сожалений,
  Повторить я могу это вновь -
  Я иду в новый мир без сомнений,
  В мир, где КАЖДОМУ светит любовь".
  
  Да уж... Я бесцельно кликал по ссылкам на ее странице и вдруг передо мной развернулся список сообществ, в которых она числилась. Ольга Геннадьевна шумно вздохнула, намекая, что мое время истекло. Но я, не отрываясь, смотрел на экран.
  "Мертвые странички: они никогда не будут в онлайне"
  "Знакомства: хочу умереть, ищу подругу"
  "Суицид и психоделика"
  Этих групп было несколько десятков. Я замер.
  - Вы там все?
  - Почти.
  Видя мое изумление, она наконец поднялась со своего места и наклонилась к компьютеру.
  - Это что?
  - Это темы, которыми активно интересуется Ваша дочь.
  - Да? - ее лицо оживилось, щеки вдруг вспыхнули, и на мгновение проскользнувший на поверхность стыд внезапно сменился ошеломляющим гневом. Возмущенно выдохнув, Ольга Геннадьевна разразилась обвиняющей тирадой:
  - О, Боже... Кошмар! Ну, все! Пусть только придет домой! Я ей задам! Я поговорю! Это ж надо... Это же... да еще и в школе учителя знают, позор какой... Ну, я слышала, что они в этом возрасте на разное горазды, чтоб только выделиться, но чтобы такое - и моя Маша... Ох и штучки! Пусть только придет! Я ее убью!
  Никогда ни до, ни после этого момента я не чувствовал к человеку такого отвращения. В голове что-то взорвалось, и я с силой стукнул по столу.
  - Прекратите! Вы не понимаете, что происходит?! Маше плохо! Это серьезно, она не шутит и не собирается никого позорить! И если вы хотите ее убить, стоит просто немного подождать - она сделает это сама!
  На несколько секунд воцарилась такая тишина, что слышно было, как в соседнем дворе вдруг залилась лаем собака. Потом я продолжил уже более спокойным тоном:
  - Понимаю, что вас может злить такое ее поведение. Но Маша не просто пытается привлечь к себе внимание - она действительно страдает. И сейчас ее нельзя ругать, бить, наказывать и что-то ей запрещать. Я очень вас прошу.
  Карасева продолжала смотреть на меня, как на преступника, но вдруг зажмурилась и зажала рот рукой. По ее щекам покатились крупные слезы, одна за другой, безудержно, будто она не плакала много-много лет. Женские слезы обычно пугают меня до сумасшествия, но в этой ситуации я почувствовал облегчение - впервые эта странная женщина с каменным лицом казалась мне обычным - расстроенным, испуганным, живым человеком. Я побежал на кухню. Через пару секунд она за несколько глотков осушила стакан с водой и, захлебываясь, начала трясти мою руку.
  - Это правда... правда опасно?! Но я не пойму... чего? Зачем она?!..
  - Скорее всего, она просто задыхается без общения... вы знаете ее друзей?
  Она немного отдышалась и покачала головой.
  - Ну, Маша почти всегда дома сидит... ей просто некогда - я слежу, чтобы она училась... Я думаю, что если она поступит в областной лицей, то потом будет больше... шансов... на хорошее образование... Ну, там же и дисциплина... и учат лучше...
  Я хмуро кивнул.
  - Понятно. Ольга Геннадьевна, я бы мог посоветовать вам сейчас только одно: проводите с ней как можно больше времени. Общайтесь, сходите куда-нибудь вместе, приготовьте что-то... Но не пытайтесь расспрашивать о тех группах в Интернете или говорить о смерти - если она поймет, что вам это известно, то будет думать, что за ней следят.
  - Я... я понимаю...
  - Я постараюсь выяснить, что с ней случилось. Но уже сейчас вижу, что ей очень тяжело без друзей... и без общения с вами.
  - Но мы же общаемся... Вечером, за ужином...
  - Поверьте, ей этого вряд ли хватает, - я покачал головой. - Тем более, у Маши нет отца...
  Ольга Геннадьевна вскинула на меня взгляд, полный боли.
  - А у меня - мужа, - женщина горестно вздохнула и промокнула глаза салфеткой. - Как она может так?.. Она же знает, что я работаю целыми днями не просто так. Я работаю, чтобы мы могли выжить. Почему... почему никому не жалко меня? Неужели она не понимает, что, кроме нее, у меня никого больше нет?
  Я накинул куртку.
  - Покажите ей. Дайте ей понять, что она - это все, что у вас есть. И... простите меня, пожалуйста, что вот так прибежал, накричал... Я очень испугался за нее. Еще и этот случай в нашей школе...
  - Какой случай?
  Я вздохнул. Конечно, ее жизнь слишком далека от таких прозаических вещей, как самоубийство в школе ее дочери. Мы распрощались, и я отправился домой с тяжелым сердцем.
  ***
  Не припоминаю, когда мне было так тяжело засыпать. Крутился в постели, считал слонов, пил снотворное... Ничего не получалось - я ежеминутно, ежесекундно боялся... Боялся, что приду на работу - вот как обычно приду! - приготовлю себе кофе, поздороваюсь с учителями, узнаю, что скоро педсовет, и вдруг, посреди этой милой обыденности, прибежит Юля, вся в слезах, и я пойму, что опять опоздал. Никогда не думал, что меня будет настолько сильно беспокоить работа. Нет, черт возьми, это уже совсем не похоже на работу! Школа будто опутала всю мою жизнь. И вся моя жизнь превратилась в сплошную, беспросветную школу.
  С тех пор, как я впервые увидел Машиного лопоухого льва, прошло несколько дней, а я практически не сдвинулся с места в своих попытках помочь ей. Постоянное напряжение сделало меня рассеянным. И вот сегодня, уже почти в конце рабочего дня, я устало брел к своему кабинету и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают.
  Она стояла спиной к окну, облокотившись о подоконник, и солнце - редкий гость в эти мрачные октябрьские дни - просвечивало сквозь взъерошенные золотистые волосы.
  - Кирилл Петрович, здрасте!
  Блин! Я совсем забыл о Вике. Но вот она, судя по загадочной полуулыбке, все помнила и снова чуяла развлечение.
  - Здравствуй, Вика.
  - А че это вы не интересуетесь моим самочувствием?
  Я остановился, размышляя, стоит ли подходить к ней ближе. Но все же из вежливости приблизился.
  - Прости, сейчас немного занят. Как дела?
  Вика мечтательно закатила глаза и накрутила на палец тоненькую прядку, спадающую к плечу. Та-а-ак, началось...
  - Да вот, хотела на консультацию к вам попасть. Если вам еще интересно говорить о личной жизни.
  Заметив, что я на миг замешкался с ответом, Ольшанская отклонилась назад еще сильнее и ее облегающая водолазка поползла вверх, обнажая живот. Будто невзначай, медленно, чуть касаясь, она провела пальцем вдоль боковой мышцы пресса и замерла, наблюдая за моей реакцией. Какого черта?! Она думает, теперь надо мной можно безнаказанно глумиться?! Нет, дорогая, больше никаких красных ушей. Больше так не облажаюсь. Я скептически свел брови к переносице и усмехнулся. В тот момент я не чувствовал ничего из того, на что она рассчитывала, а только раздражение и досаду от воспоминания моего прошлого профессионального фиаско.
  - Вика, поверь, это не очень хорошая идея... вести себя так.
  - Как?
  - Это не красиво.
  - Что "не красиво"? Живот у меня некрасивый?
  С этим было трудно согласиться. Особенно привлекала внимание эта маленькая блестящая сережка в пупке... От этой мысли тут же пришлось абстрагироваться.
  - Ну, какому-нибудь пятикласснику точно понравится! Глянь, сколько их тут бегает...
  - А вам?
  - Знаешь, если бы я любил, чтобы люди ходили на занятия с голым животом, то и сам бы так одевался. Но, как ни странно, мне нравится, когда одежда соответствует заведению.
  Глаза Ольшанской зажглись яростной злобой. Да, Вика, это один-один.
  - А, чертова синтетика! - хмыкнула она, одернув водолазку. - Ну, так что насчет консультации?
  Ее тон стал значительно менее игривым. Я взглянул на часы.
  - У меня есть минут пятнадцать. Можем поговорить.
  - Здесь?
  - Где тебе удобней...
  Боковым зрением она заметила выходящих из кабинета одноклассниц - Лилю Рыбакову и ее подругу, Яну Щепину. Вика приосанилась, будто собиралась толкать речь с броневика. Ага, выступление стало показательным! Я устало закатил глаза.
  - Да можно и здесь. Это... Кирилл Петрович... - теперь она говорила намного громче, без мурлычущих низких ноток. - А у вас есть жена?
  Я ухмыльнулся. Фу, как грубо... И она думает смутить меня этим?!
  - По-моему, ты хотела поговорить о личной жизни...
  - Правильно! О вашей! Вы же о моей меня расспрашивали! Ну, так да или нет?
  - Вика, это, мягко говоря, тебя не касается, - я заметил, как девчонки около класса вытянули шеи в нашу сторону и внимательно ждали ответа. Что ж, они все равно узнают по своим каналам, какая разница... - Но если уж тебя так интересует, то нет.
  Ольшанская улыбнулась уголком губ.
  - Хорошо, можно еще один вопрос?
  Я приготовился к круговой обороне.
  - А сколько вам лет?
  И все?!
  - Много, Вика, много, - наши взгляды вдруг пересеклись, и я заметил, как она вздрогнула, с интересом ожидая продолжения. - Двадцать четыре зимы уж минуло...
  Ольшанская фыркнула и засмеялась.
  - Это ж разве много! У меня почти все друзья такие!
  Девчонки сделали вид, что абсолютно не обращают на нас внимания, и ушли в сторону столовой. Вика сдунула со лба непослушную крученую прядь и, отправляясь за ними следом, на прощание смерила меня ироничным взглядом. Я выдохнул с облегчением. Наконец-то шоу закончилось.
  Маша ждала меня возле кабинета. Наверное, ее удивляло такое неожиданное внимание, но вслух ничего не говорила. Мы, как и на нескольких предыдущих консультациях, уселись за стол и занялись тестами - конечно, она догадывалась, что я делаю это не просто так, но не пыталась упираться. В ней что-то поменялось, я почувствовал, однако она не стала сильнее доверять мне - на любые "неудобные" вопросы девочка отвечала уклончиво, мгновенно заслоняясь от меня волной длинных прямых волос.
  Что-то подсказывало мне, что разговорить Машу поможет готика, хотя сама она не носила корсетов и не красила глаза угольно-черным. Я вручил ей мрачную картинку и, пока раскладывал по папкам документы для проверки, попросил повесить ее на стену.
  - Нравится?
  Девочка покачала головой.
  - Я не люблю картинки. Ими всего не выскажешь.
  - Думаю, просто нужно уметь их "читать". А что ты тогда любишь?
  Маша задумалась.
  - Стихи.
  - Пишешь?
  Она опустила глаза в пол.
  - Пыталась как-то. Но сейчас уже нет.
  Я внимательно наблюдал за выражением ее лица - мой вопрос взволновал ее, однако тут же это волнение было погребено под маской безразличия.
  - Наверное, твой любимый предмет - литература?
  Маша еле заметно улыбнулась.
  - Не-а. История.
  - Почему? - искренне удивился я.
  Она бросила на меня быстрый испуганный взгляд, будто колебалась, стоит ли продолжать разговор. Пролетело всего несколько секунд, прежде чем Маша снова заговорила, но я не ожидал таких перемен в ней: будто что-то сломалось внутри и наконец открылось то, что она хранила глубоко внутри.
  - Потому что мне не интересно, что будет. В конце концов, это "будет" всегда одинаковое - я стою у окна в коридоре и некому даже смску отправить...
  Я почувствовал волну облегчения - она заговорила.
  - У тебя совсем нет друзей, да?
  Девочка взглянула на меня, как на мучителя, но кивнула. Она медленно опустилась на кресло, вжавшись в него, будто хотела стать меньше.
  - Они как-то... пропадают все время... То-о-олько мы начинаем общаться... и тут они пропадают... - ее огромные серые глаза заблестели слезами, но она упрямо держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться при мне. - У меня вот была подруга... я ее, правда, не видела никогда, только в инете... Потом она сказала, что из нашего города... Мы хотели встретиться - она же рассказала мне один секрет... но так и не пришла. Я сидела, ждала... а она не пришла. Никто не хочет со мной общаться, все только ржут...
  Я пересел на стул, стоящий рядом с ней. Маша закусила нижнюю губу, ее дыхание стало прерывистым и частым, а руки дрожали. Меня удивила ее выдержка: возможно, мои страхи в отношении нее были беспочвенными. Но потом я отбросил эту мысль. Ведь так еще опасней: если все время сдерживаться, стоит один раз потерять контроль - и можно натворить глупостей.
  - В классе у тебя тоже не очень хорошие отношения, да?
  Она кивнула, покосившись на двери, будто ожидала, что кто-то из ее недоброжелателей будет нас подслушивать.
  - Я же им ничего не делала... Не смеялась, не обижала, не подставляла. Чего они не хотят со мной разговаривать?
  - Знаешь, люди не всегда понимают друг друга. А особенно - в таком возрасте. Вот о чем, в основном, разговаривают твои одноклассники?
  Маша равнодушно пожала плечами.
  - Парни - о футболе, о боксе, но вообще... наверное, они больше не между собой говорят, а над кем-то смеются и прикалываются. Знаете про половую тряпку?
  Я чуть заметно улыбнулся. Вся школа слышала, что 9-В подвесил на люстру тряпку, которая потом, прямо посреди урока, успешно свалилась на голову злобной математичке Анне Павловне.
  - Ну вот, мне было не смешно. Все-таки, человек же...
  - А девчонки?
  - Жаль, что вы не бывали в женской раздевалке перед физрой. "А он такой пришел... а он такой говорит... а я протупила... А он потом смску прислал: "Я больше не буду, давай мириться"..." Ну, или что-нибудь... - она понизила голос до шепота, - про секс...
  Да... Девочки взрослеют намного быстрее. И тому, кто не интересуется подобными темами, остается только делать вид, что его нет рядом.
  - А о чем бы ты хотела говорить?
  Она помрачнела еще больше.
  - Вы скажете, что я странная.
  - Не скажу, ты же знаешь.
  Маша взглянула на меня исподлобья, таинственно прищурив глаза.
  - Я люблю загадки. Неважно, какие. Люблю о душе, о смысле жизни разговаривать... Как это может быть не интересно? Вот что со мной будет, если я умру?
  Я замер, тяжело сглотнув. Ужасно захотелось пить.
  - Ничего. А самое страшное, что ты никогда не сможешь узнать, что было после того, как ты умерла. Никогда.
  Она покачала головой с легкой улыбкой.
  - Не-а, Кирилл Петрович. Вы ведь тоже ничего не знаете, как и я. Вот меня это интересует. Откуда мы, куда мы... И история, конечно. Особенно средневековье. Иногда кажется, что я усну и проснусь в прошлом - буду ходить в красивых платьях, читать и вышивать. И люди вокруг будут проще, но умнее.
  Мне ужасно хотелось сочувственно погладить ее по голове - я очень редко видел таких удивительных и несчастных людей. Не она не подходила обществу, это оно не подходило ей. Но правила для всех одинаковы - то, что не понятно, вызывает осуждение. И Маша стала все больше и больше углубляться в прошлое, в другую эпоху, где думала найти спасение. Однако чем больше она возвращалась назад, тем сильнее ее настоящее отличалось от идеала.
  - Маш, неужели ты хочешь пожертвовать жизнью ради такого эксперимента?
  Она вздрогнула и прошептала:
  - А какой смысл в моей жизни, если я никому не нужна? Ни друзьям, ни маме... Что делать, если миру я не нужна?
  Я отодвинул волну волос, закрывающую ее лицо, и взглянул ей в глаза.
  - Ты права, нужно искать другой мир.
  Она ошеломленно захлопала ресницами, и я впервые увидел в ней страх. Не знаю, почему, но меня это обрадовало, ведь до этого мысли о собственной смерти были для нее привычным, обыденным делом.
  - То есть... как это?
  Я улыбнулся.
  - Когда тебе плохо и ты думаешь, что ничто не может измениться, ты видишь только одну узенькую полосочку этого мира, темный и страшный коридор. Но стоит тебе посмотреть на это с другой стороны, как все меняется. Жизнь не плоская. И в ней тысячи, миллионы измерений. Если в одном чем-то тебе не везет или что-то не получается, в другом ты можешь стать единственной и суперуспешной, понимаешь? И найти тех, кому будет интересно то же, что и тебе. И, кроме того, через какое-то время то, что выглядит сейчас ужасным, может показаться даже смешным. Ты боялась прививок в детстве?
  Она закивала.
  - А сейчас?
  - Нет. Но это другое...
  - Поверь, многие наши страхи и несчастья спустя какое-то время кажутся незначительными. Вот и сейчас я прошу тебя хотя бы немного подождать. Жизнь или смерть - это твой выбор, но я прошу об одном: не спеши. Давай попробуем все исправить.
  Маша горестно вздохнула.
  - И у меня будут друзья?
  - Да, я в это верю.
  Тот взгляд, который она обратила ко мне, я не забуду никогда в жизни. Это была чистая, концентрированная, лучезарная надежда. Она верила мне. И в ту секунду я понял, что у меня нет права ни на малейшую ошибку.
  - Спасибо вам, Кирилл Петрович...
  Я подмигнул ей.
  - Все будет хорошо. Мы подумаем, как быть.
  - Хорошо. Я пойду...
  Дверь за ней захлопнулась. И я еще долго бесцельно смотрел ей вслед, пытаясь сообразить, что мне делать с той крупицей информации, которая должна помочь мне спасти человека.
  ***
  Интересно, если валяться на диване целый день - это мне в итоге надоест? Сегодня, в пятницу, меня отпустили домой пораньше, и я принялся за мучительную работу - разбирать и раскладывать по полочкам информацию в своей голове. Итак, что мы имеем? Девочка Маша, которая любит загадки и историю, не любит злые шутки и обсуждать мальчиков, и, кроме того, готова на бессмысленный эксперимент со своей жизнью. Если бы я не говорил с ней, не видел ее потухших глаз и не считал результаты ее тестов, и сам бы не поверил, что такое в принципе возможно в школьном возрасте. Девочка была явно не от мира сего. Наверное, при иных обстоятельствах ее попросту могли бы спровадить в психиатрическую лечебницу. Но это ее погубит. А такие люди должны появляться на Земле - если им помочь, правильно развить их, они вполне могут создать что-то гениальное. Но пока Маша была всего лишь обычным несчастным ребенком, которого не понимали в классе.
  Я знал несколько способов, как адаптировать таких людей к общественной жизни. Обычно, в этом помогал спорт. Стоило такому человеку пойти играть в футбол или баскетбол, или даже в настольный теннис, как у него расширялся круг общения, появлялась какая-то бойкость и блеск в глазах. Однако в случае с Машей это не вариант - она как-то обмолвилась, что ходила на волейбол, но упала и сломала руку. С тех пор она не любит никакие игры. Я продолжал загибать в уме пальцы, перебирая известные мне способы борьбы со вселенской грустью. Музыка, рисование... Ах да, она не любит картины... Стихи... Хорошо, но литературного кружка у нас в школе нет. Какое-то общество... История... любит историю...
  Я едва не уронил мобильник, лихорадочно выискивая нужный номер в телефонной книжке. Вот и он!
  - Здорово, дружище!
  - О-хо-хо, кого я слышу?! - Этот громогласный бас оглушил меня, как сто лет назад, на первом курсе, когда мы только познакомились. - Кирюха, ты ли это?
  Да, мой старинный университетский приятель Михей практически не изменился и я, признаться, был этому рад.
  - Ну, телефон у меня никто не похищал... И это, соответственно, я!
  Несколько минут мы обменивались новостями, но потом я задал свой самый странный вопрос за все время нашего знакомства:
  - Михей, а у нас тут поблизости, случайно, не проводят ли какой фэст?
  Крайнюю степень удивления ознаменовала длинная пауза в трубке.
  - Не понял. А тебе зачем?
  - Хочу эксперимент провести.
  - Выпить на халяву, что ли?! - он загрохотал, обрадовавшись собственной шутке. - Так это и без фэста организовать можно! Ты в городе?
  - У себя. Вернулся назад. Дома теперь живу... - я замялся, не решаясь признаться в том, что пошел работать в место, которого боялся, как огня. - В общем, есть фэст или нет?
  Я представил, как сейчас Михей чешет макушку, припоминая почти уничтоженную литрами пива информацию.
  - Ну, не то чтобы фэст... Тут собирается небольшая тусовка у нас на полигоне, недалеко. Правда, делать там нечего сейчас - просто развлекалово для зевак, да и холодно... Вот если бы ты в июне позвонил, тогда да, а тут - далеко не тот уровень...
  Он тяжело вздохнул, будто извиняясь за несовершенство интересующего меня фестиваля.
  - Мих, мне, вообще-то, параллельно, насколько там все круто. Мне человека спасать надо.
  Я кратко пересказал ему историю Маши и он надолго погрузился в размышления. Переварив новые сведения, Михей крякнул, шумно прочистив горло, и прогремел:
  - Ну, у нас, конечно, и малолеток полно. Но ты уверен, что ей понравится?
  - Нет. Но это пока единственная идея, кроме того, что ее можно сдать в больницу... "для опытов"...
  - И вот чего им не хватает-то, а? Ведь дети совсем! Откуда они этой гадости набираются?!
  Риторические вопросы.
  - Это мы сейчас такие умные. А в школе нет оттенков. В школе все черно-белое. И если у тебя не белое, то значит - черное. Ладно, Мих, до связи! Я позвоню позже, объяснишь, как туда доехать.
  Я отключил телефон, скрестив пальцы, как в детстве, когда хотел, чтобы все получилось.
  ***
  - Нет, ну все-таки, Кирилл Петрович, куда мы едем?
  - Маш, тебе что, никогда не устраивали сюрпризов? Как я могу рассказать, если это сюрприз?
  Она закусила нижнюю губу и посмотрела на меня, заинтересованно прищурив глаза. Мы стояли около автостанции, ожидая, пока ее мама купит воды в дорогу. Я потратил два дня, чтобы уболтать Ольгу Геннадьевну ехать на полигон - она триста раз переспросила, нет ли другого, более мирного способа помочь Маше, и долго не решалась взять выходной на субботу. Но других идей у меня все равно пока не было, так что скрепя сердце она согласилась попробовать.
  Сегодня погода восхищала - в конце октября глобальное потепление позволило нам наконец насладиться прощальным теплом и светом. Сквозь редкие тучки пробивались неяркие лучи утреннего солнца, а небо было какого-то странного, матового жемчужно-голубого цвета, и напоминало дорогую ткань. Маша еще раз искоса взглянула на меня, хитро улыбнувшись. Я и не знал, что когда она так улыбается, вокруг ее глаз собираются малюсенькие смешные морщинки.
  - Что?
  Маша вдруг стала на цыпочки и крепко обняла меня.
  - Спасибо вам, вы такой хороший...
  Да, пора бы уже и привыкнуть, что меня очень легко смутить. Она, как ни в чем ни бывало, разжала объятия и стала разглядывать рекламный щит около входа на автостанцию, в то время как я пытался сдержать смущенную улыбку. К счастью, кажется, я почти не покраснел. До тех пор, пока не повернулся назад и не увидел, кто стоял позади нас.
  Вика едва не уронила мороженое, замерев с растерянной ухмылкой. Ее лицо в тот момент приобрело то язвительное, удивленное выражение, которое не предвещало мне ничего хорошего. Она покачала головой, засмеявшись и махнув рукой в нашу сторону, и побрела прочь, один раз оглянувшись через плечо, чтобы пронаблюдать за моей реакцией. Увиденное явно ее развеселило. Вот черт. Она раздует эту невинную новость до размеров слона и выдаст всей школе... Ох, как же мне повезло...
  - А кто это?
  Я повернулся к Маше.
  - Ученица нашей школы. Из 11-А.
  - Ой...
  Я улыбнулся.
  - Да ничего. Разберусь.
  К нам вернулась Ольга Геннадьевна и засунула в Машин рюкзак огромную бутылку воды, а буквально минуту спустя подъехал автобус.
  Всю дорогу мы ехали практически молча, Маша задумчиво смотрела в окно. Потом, минут за пять до остановки, я коснулся ее плеча и тихо спросил:
  - Маш, какое сегодня число?
  Она посмотрела вверх, припоминая.
  - Двадцать пятое октября.
  - Знакомая дата?
  У обычного человека этот вопрос может вызвать только одну ассоциацию: чей-то день рождения, юбилей, свадьба, максимум - "Вот блин, через неделю контрольная!" Но Маша вдруг удивленно закивала головой.
  - Битва при Азенкуре!
  - Точно! 1415 год.
  Слава "Википедии"!
  - И что?
  Я загадочно улыбнулся.
  - Скоро увидишь.
  Мы вышли на пустынной остановке посреди степи. Кажется, мама Маши смотрела на меня, как на дурачка, но я упорно не замечал этого и уверенно (конечно, насколько позволял мой навык пространственного ориентирования) повел их вдоль неровной дорожки, ведущей за холм. Через пару минут показались первые разметки, обозначающие границу полигона. Редкие деревца, опоясывающие небольшой овраг, пока скрывали от нас место сбора тех, кто сделал прошлое своим главным хобби.
  Мы взошли на пригорок и Маша замерла с открытым ртом. Перед нами, в небольшой долине, раскинулся "средневековый" городок с лавками мастеров - столяров, кузнецов, гончаров, огороженной площадкой для стрельбы из лука и арбалета и битвы на мечах, импровизированным фанерным замком на возвышении и несколькими палатками с разноцветными флагами.
  - Что это?!
  - Это, Маша, турнир, приуроченный к годовщине битвы под Азенкуром. Идем, познакомлю тебя кое с кем.
  Пока мы шли вдоль узких вытоптанных дорожек между палатками, пробиваясь сквозь толпу любопытных зевак и странных людей в кольчугах и плащах, серых холщовых балахонах до пола и старинных платьях с длинными шлейфами, Маша во все глаза разглядывала окружающих, с упоением впитывая каждую крупицу многогранных, непривычных впечатлений. Ее лицо вытянулось от восторга и это, надо признать, был как раз тот эффект, которого я ждал.
  Михей встретил нас около площадки, где он учил всех желающих биться на мечах. При ходьбе его кольчуга, кираса и железные наручи смешно позвякивали.
  - О, здоров, дружище! - Он подошел к нам, встряхнув меня в стальных дружеских объятьях. - А это и есть та самая мадемуазель Мари?
  Маша захлопала ресницами, мгновенно покраснев.
  - Да, Маш, знакомься - это Михей, мой друг. Мы вместе учились. Когда я узнал, что ты любишь историю Средневековья, он сразу пришел мне на ум. Видишь, существуют и такие люди...
  - Держи.
  Михей вдруг протянул ей меч. Ольга Геннадьевна мгновенно замотала головой и хотела было воспротивиться, но пальцы Маши уже сомкнулась на рукояти.
  - Легкий такой... Правда, очень легкий...
  Она подняла его вверх и засмеялась.
  - Я думала, им можно меня задавить!
  - Это все так думают, - усмехнулся Михей. - Но ты попробуй им помахать хоть пару раз в бою, если бы он был тяжелым. Хочешь, научу паре приемов?
  - Маша!
  - Ой, ладно, мам... отстань! - она весело улыбнулась ей. - Я только попробую.
  Я подошел к Ольге Геннадьевне, которая напряженно наблюдала за тем, как мой громадный приятель осторожно и даже с каким-то умилением замахивается на ее маленькую щуплую дочь.
  - Не беспокойтесь, все в порядке. Я рассказал ему о Маше. Хотел поговорить с вами, можно?
  Она растерянно кивнула.
  - Ольга Геннадьевна, я понимаю, что мой "рецепт" помощи Маше - не самый дешевый и, может, не самый приятный вам. Но если ей понравится, я прошу вас не запрещать ей заниматься исторической реконструкцией.
  - Чем?
  - Все, что здесь есть, создано руками этих людей. Они сами делают доспехи, вручную шьют свои костюмы, сами плетут кольчуги и сами куют мечи. Они готовят блюда шестисотлетней давности и играют музыку по забытым партитурам. Для них это действительно захватывающий мир и даже иная реальность, - я серьезно свел брови и посмотрел ей в глаза. - А Маше как раз и нужен другой мир. Отдушина.
  Она опасливо взглянула на хохочущего Михея и пожала плечами.
  - Ну... я не знаю...
  - Более того, я предлагаю вам интересоваться этим тоже, если Маша вдруг увлечется. Мы много говорили с ней, - мы медленно пошли вдоль небольшой "улочки", застеленной пахучим дымом от костров, - и я считаю, что за те годы, когда она росла почти без вас, - уж извините за такой вывод, - между вами образовалась пропасть. И ее лучше всего заполнить общим интересом.
  Она тяжело вздохнула.
  - Но ведь это глупости... Все это... мечи, секиры... это же глупости!
  - Да. Но если они нравятся вашей дочери, то они должны заинтересовать и вас. Хотя бы сделайте вид... Ну... это просто мой совет.
  Карасева прочистила горло и немного ссутулилась, вдруг перестав быть наводящим ужас налоговым инспектором.
  - Хорошо. Спасибо, Кирилл Петрович. Я... - она запнулась, - я только сегодня поняла, что так давно не видела, как она улыбается... Наверное, с тех пор, как умер наш папа...
  Я кивнул и опустил голову. Я вырос без отца. И знаю, что это такое.
  
  Это был невероятно длинный и насыщенный день, и под конец представления, организованного "рыцарями" и "прекрасными дамами", я валился с ног от усталости. Маша же, казалось, просто летала, не чувствуя под собой почвы. Ее взгляд, наверное, никогда не был настолько жизнерадостным, как сейчас. Она смеялась, болтала без умолку с двумя девчонками, похоже, почти ее возраста, и пробовала играть на какой-то дудочке. Я наблюдал, как она, смущаясь, решила слепить что-то невообразимое на гончарном круге под руководством молоденького парнишки в длинной мешкообразной одежде и коричневом фартуке. Он так серьезно направлял ее руки и давал ценные указания, что я улыбнулся, вспомнив, как Маша жаловалась на тех парней в классе, которые любят только смеяться над ней.
  Когда мы загрузились в автобус, она продолжала восторженно делиться впечатлениями, будто мы там не присутствовали. Замолкнув на секунду, она вдруг повернулась ко мне и прошептала:
  - Спасибо вам, Кирилл Петрович...
  Я покачал головой.
  - На здоровье, Маш. Ты с кем-нибудь познакомилась?
  Она махнула рукой.
  - Да куча народа! И с этим вашим... Михеем... столько моих ровесников... я прямо удивилась. Телефонами обменялись! В общем, я так рада! Вы не представляете! Я знала, конечно, что где-то существуют такие клубы... но не думала, что они и у нас тут есть... и их так много... и они точно так же учатся в школах... но совсем не такие, как мои... Я не думала, что они захотят со мной общаться! А они все такие классные...
  Она порывисто вздохнула и вдруг замолчала, уставившись в окно, а на ее глазах блеснули слезы. Наверное, это были первые слезы восторга, который вдруг перехватил ее дыхание, за последние несколько лет. И я наконец почувствовал себя расслабленным и очень довольным.
  Глава 6
  И все-таки выходные - замечательная вещь. Этот воскресный октябрьский вечер был настолько безмятежным, теплым и тихим, что чернильная густота ночи казалась бархатной. Наше отопление всегда было загадочной штукой - отключаясь в жгучий мороз, сейчас, во время "бабьего лета", оно создавало в комнате удушающе жаркую атмосферу. Я распахнул окно и в кухню ворвался свежий воздух с запахом опавших листьев и недавнего дождя. От чашки кофе на подоконнике вверх поднимался еле заметный пар. Я выключил свет, забрал со стола сигареты и уселся около окна, наблюдая, как в соседних домах вспыхивают уютные вечерние огоньки.
  Мое медитативное удовольствие длилось недолго. Я выглянул вниз и увидел, что буквально в пятидесяти метрах от моего подъезда на скатах, вкопанных вокруг небольшого футбольного поля на школьном стадионе, расположилась компания девчонок. Их галдеж и громкий гогочущий смех явно не вписывался в мирный процесс моего морального отдыха и напоминал о ненавистном понедельнике, который близился с каждой минутой. Я прищурился, чтобы разглядеть их лица. Девчонки были не из нашей школы. Но спустя некоторое время к ним присоединились еще две, которых я уж точно знал.
  Судя по боевой раскраске и ультракороткой длине юбок, они собирались на дискотеку в центр. Ольшанская и Щепина (а это были именно они) уселись на скаты рядом с подругами и принялись извлекать из пакета разноцветные бутылки с какой-то слабоалкогольной бурдой. Я с любопытством наблюдал за этим действом, надеясь, что они меня не заметят, и чувствовал себя зрителем на премьере модного спектакля. Вика аккуратно поправила козырек кепки, от которого на ее лицо падала косая тень, но потом ей что-то не понравилось, и она сорвала с головы и сунула свой блестящий головной убор в пакет. Я все еще злился на нее и подсознательно ожидал подвоха на следующей неделе, ведь упустить такую пикантную подробность о моем времяпрепровождении в субботу - это не в ее стиле. Но сейчас я мог спокойно наблюдать за ней со стороны, не боясь нарваться на очередной словесный поединок, и это меня по-своему развлекало. Я выпустил белое облачко дыма, вспоминая, как сам ходил в наш единственный и ужасный "ночной клуб", под стенами которого часто собирались обычные гопники - элита городских тусовок, а внутри была такая непроглядная темень, что передвигаться часто приходилось только на ощупь. В общем, это было весело примерно до одиннадцатого класса, но потом, после поступления в университет, наша "домашняя" дискотека стала казаться такой странной и забавной, что ходить на нее можно было только ради того, чтобы посмеяться. Девчонки-школьницы, конечно, еще не были избалованы столичными или хотя бы областными клубами, и поэтому я только хмыкнул и улыбнулся, представляя, какими модными и взрослыми они сейчас себя чувствуют.
  При всем моем желании, я не мог сосредоточиться ни на ком, кроме Ольшанской. Эта игра в наблюдателя становилась все опасней, особенно, когда я поймал себя на том, что просто любуюсь ей. Да, дословно это, наверное, звучало бы так: "Ох и красивая, зараза!" В какой-то момент я даже всерьез на себя разозлился. С какой стати мне уделять ей столько внимания?! Она же школьница! Грубо говоря, малолетка. И почему я, как идиот, смущаюсь, когда смотрю на нее? И какая мне разница, о чем она станет завтра рассказывать! И вообще - мне лучше бы подумать о чем-то более полезном. Например, о предстоящей проверке. Или о том, что я уже сто лет не был у мамы, а ей, наверное, не помешала бы помощь блудного сына. Я уже собрался закрыть окно и пойти поваляться перед телеком, как тут одна из девчонок, восседавшая верхом на скате справа от Вики, взмахнула рукой и заявила:
  - Кстати, я забыла! - взгляды мгновенно обратились к ней. - Я же помирилась с Кефиром!
  - Какая радость, - саркастически хмыкнула Вика. - И че, он теперь припрется на дискотеку и испортит нам всю гулянку?
  - Не-а. Он сегодня с пацанами поехал по делам. Так что можем тусить спокойно! - она довольно улыбнулась.
  - Так он что, извинился? Давай, колись! - с любопытством бросила ей Щепина.
  - Ну что... пришел, говорит: "Ну, я одумался..." - и слово еще какое нашел, жесть! Даже цветы принес...
  - Что-то в лесу сдохло. Очень крупное, - со скучающим видом отметила Вика, рассматривая ярко-зеленую бутылочку.
  Я покачал головой. Скажите, Бога ради, зачем я тут сижу и все это слушаю?
  - И потом... у меня как раз никого дома не было, - девчонка наклонилась ближе к Вике. - В общем, мы времени не теряли... нормально так помирились...
  Она засмеялась, положила руку на колено Ольшанской и, чуть касаясь, провела по ее ноге. В этот момент случилось что-то весьма странное. Вика поперхнулась и сорвалась с места, отскочив от подруги, как ошпаренная. Она мгновенно зашвырнула бутылку в кусты, все еще кашляя, и с какой-то странной брезгливостью одернула юбку.
  - Ты че, Вик?
  - Та... все нормально... - Она потянула носом воздух и вытерла набежавшие слезы. - Блин, уже и подавиться нельзя! - Вика слабо улыбнулась. - Щас... я приду.
  Мне сверху было видно, как она быстро зашла за угол школы и приложила ладонь ко лбу, судорожно втягивая воздух, как загнанный зверь. Потом достала из сумочки зеркальце, осмотрев бледное лицо в свете фонаря, и осторожно вытерла размазавшуюся тушь. Через минуту Вика вернулась к девчонкам, весело болтавшим о чем-то своем, но оставалась молчаливой, лишь угрюмо потягивая напиток со второй бутылочки. В этот момент они собрались и толпой побрели в сторону остановки. Я закрыл окно, нащупав на столе пульт от телевизора. Наверное, эта ситуация только показалась мне неестественной. Я включил какой-то новостной канал, твердо решив выбросить из головы странное поведение обыкновенной ученицы из моей школы.
  Да, она точно ничем не отличается от других.
  Вот и думать я буду о ней столько же, сколько и о других учениках.
  И ни секундой дольше.
  Черт... что же с ней такое происходит?!
  ***
  Я сидел за столом в кабинете, не имея ни малейшего желания работать. Почему-то очень хотелось спать и все мышцы болели, будто я разгружал вагоны с углем. Может, не стоило переносить простуду на ногах... Я потер глаза и достал с полки папку с "досье" Литвиненко. Да, Леха, не скоро забуду тебя... Сидоренко забрал в отделение все наши документы: сочинения, анкеты, рисунки и характеристики, пообещав вернуть, когда закончится предварительная проверка, но пока не торопился с этим. Я смотрел на улыбающегося с фотографии Литвиненко и с каждой секундой чувствовал себя все более неловко. Мы продолжали жить своей жизнью. Каждый в этом здании. Меня беспокоила проверка, какие-то мелочи, Маша Карасева, писанина... 11-А готовился к выпуску. Их классная руководительница Светлана Борисовна говорила сейчас только о предстоящей свадьбе своего сына. Жизнь шла своим чередом. Но Лехи в ней больше не было. Я закрыл папку, избавившись от его жизнерадостного нагловатого взгляда, и поставил ее обратно на полку.
  Этот обрез, из которого застрелился Литвиненко, не давал мне покоя. Откуда он взялся? Кто его сделал? Неужели сам Леха? Если так, то он или хотя бы кто-то из его окружения должен был интересоваться огнестрельным оружием. Я представил, как он выбирал способ, которым собирался уйти из жизни. Вернее, попытался представить. Нет, бред какой-то... либо это случайное, опрометчивое решение, либо же чей-то продуманный до мелочей план... убийства. От такой нечаянной мысли по спине мгновенно пронеслась волна холода.
  Близилась перемена, я увидел в окно, как со стороны стадиона после урока физкультуры медленно тянутся одиннадцатиклассники. Сейчас, скорее всего, они пойдут восстанавливать силы после бега в "курилку". И это хороший повод поговорить.
  Я набросил куртку и выскочил на улицу. С воскресенья немного похолодало: небо все так же было безоблачным и глубоким, хотя солнечный свет, висевший еле заметной дымкой в прохладном воздухе, больше не грел. Я завернул за угол школы и пристроился к толпе ребят, которые, поприветствовав меня, уже не старались спрятать сигареты и вообще не обращали на меня внимания. Я подумал, что Алле Ивановне это вряд ли понравится, но в данном случае мне подобное панибратство только на руку. Я присел на корточки на парапете, чтобы быть менее заметным для проходящих мимо учителей, и закурил. Пацаны вдруг столпились вокруг меня, будто ожидали, что я расскажу им сказку. Первым ко мне обратился Гуць:
  - Кирилл Петрович, я там слышал... дело Литвиненко прикрыли?
  Удачное начало.
  - Нет. Его просто не заводили. Виновных нет.
  - И как теперь?
  - Да никак. Милиции все ясно.
  - Конечно, - фыркнул Никита Кравченко, потушив окурок. - Им всегда все ясно.
  Я бросил на него быстрый взгляд. После смерти Лехи этот парень старался занять вакантное место лидера класса, и меня удивляло то, что пока это ему никак не удавалось. Широкоплечий, сильный, с изрядной долей высокомерия и такого же мощного тщеславия, он по всем правилам должен был притягивать народ и, как Литвиненко, держать их в узде если не уважением, то страхом. Но, как ни странно, этого не произошло. Харизмы ему не хватало, что ли... Еще одна загадка 11-А.
  - Я вот о чем все время думаю: откуда Леха взял обрез?
  Ребята переглянулись.
  - Хрен его знает... - буркнул один из представителей 11-Б.
  - А у меня есть идея, - вдруг ухмыльнулся Кравченко.
  - Например? - Я внимательно следил за ним, но Никита не терялся.
  - Ну... а зачем вам?
  Я удивленно вскинул бровь.
  - Никита, если ты знаешь что-то важное об этом деле, то, согласись, очень странно, что ты еще не рассказал милиции.
  Он спрятал руки в карманы и недовольно искривил верхнюю губу.
  - Да просто... мало ли, что я думаю... а им скажи - затаскают...
  - Хорошо, идем, расскажешь мне. Я оценю, важно это или нет. Или ты выдумываешь?
  Кравченко откинул назад голову, с вызовом выпятив подбородок.
  - Намекаете, что я трепло?
  - Я не намекаю, а прямо говорю, - я пожал плечами. - Ну, так что, идем?
  - А че это у вас с бровью?
  Его вопрос застал меня врасплох.
  - В смысле?
  - Ну, как будто шрам...
  - Ага, я тоже заметил, - ухмыльнулся Гуць. - Пирсинг был?
  По-моему, меня пытаются увести от темы... SOS!
  - Никита, мы, кажется, говорили о твоей версии происхождения обреза...
  - А че, у вас правда был пирсинг? - Единственный девятиклассник в этой толпе, Славик Швач, вытянул тонкую шею и внимательно вглядывался в мое лицо из-за спин старшеклассников.
  Вот блин! Из Кравченко получился бы неплохой психолог.
  - Ну, в молодости был... Давно...
  Никита хохотнул, с явным удовольствием наблюдая за моей растерянностью. Да, действительно. В школе, по глупости, я неудачно проколол бровь сам себе и шрам, как назло, заметен до сих пор.
  - И чего вы щас его не носите?
  - Хм... - я шумно прочистил горло, пытаясь придумать, как вернуть их в нужное русло. - Потому что я работаю в школе. И... вырос уже. Закрыли тему, о"кей?
  - Не-е-ет, Кирилл Петрович, это прикольно! - Кравченко начал раскачиваться в явном нетерпении - ему очень хотелось вывести меня из себя. - А спорим, вы б его щас не надели?
  - Стоп, Никита, мы не о том говорим... Я тебе вопрос задал, помнишь?
  - Слабо, да?!
  Я поднялся с парапета и поравнялся с ним. Видимо, он не ожидал, что я окажусь одного с ним роста, и немного отступил.
  - Не слабо. Просто глупо это. А ты таки трепач... - я ухмыльнулся. - Судя по тому, как ловко ты спрыгнул с темы обреза, я делаю вывод, что сказать тебе на самом деле нечего. А признаться перед всеми теперь слабо.
  - Да ну! - глаза Кравченко сузились и загорелись злым огнем.
  - Ну да, - невозмутимо продолжал я. - Что, Никита, перед пацанами порисоваться захотелось? Нашел тему для шуток! Если тебе уж так не хватает внимания, то лучше иди и играй в КВН. Там зрителей больше.
  Он открыл рот, но только схватил воздух, не найдя сразу нужного ответа. Ребята притихли, с любопытством наблюдая за реакцией Никиты. Эх, вот в этом и весь секрет его безуспешных попыток стать лидером. Я представил Литвиненко на его месте. Тот бы точно придумал, как отбить атаку.
  - Ни фига я не придумывал! Я правда догадываюсь, где он его взял! - поморщившись, наконец выпалил он.
  - Ну-ну, - подначил я.
  - И мне не слабо... не то, что некоторым! - Кравченко уже выглядел откровенно жалким и я понял, что пора сворачивать разговор. Незачем снижать и без того неахти какой авторитет.
  - А вы поспорьте, - неожиданно вклинился Гуць. - Ник расскажет, че знает, а вы придете в школу со своим пирсингом!
  Вот блин! Арбитр чертов! Ведь мог же я уйти вовремя!
  Кравченко тут же воспрянул духом.
  - Я готов! Давайте! - Он протянул мне руку. - Или таки испугались?!
  Я стиснул зубы, но все-таки скрепил договор.
  - С одним условием. Ты рассказываешь все сейчас.
  Кравченко скривился, но кивнул. Дима Гуць с довольной физиономией разбил рукопожатие.
  Никита молча отправился со мной к школе. Меня не покидало чувство, что все это время он мучительно выдумывает, чтобы интересного мне поведать.
  - Ну... вы знаете наших задротов? - Он прочистил горло.
  Я остановился около приемной директора и кивнул ему, собираясь выслушать очередную тупую байку о любимом объекте гонений - Феськове. Едва не сбив нас с ног, мимо пронеслась шумная стайка первоклассников.
  - Я понял, о ком ты.
  - Короче, это они могли сделать.
  - Что сделать?
  - Обрез этот, блин! - Кравченко украдкой оглянулся и понизил голос почти до шепота. - Я слышал, что Феська и его команда совсем глюконулись со своими играми и стали сами с оружием ходить. Жженова недавно поймали в коридоре с газовым... Там контрольная должна была, а он сорвать хотел.
  Я недоверчиво нахмурился. Ничего себе подробности! Но с выводами спешить нельзя - все это могло оказаться простой сплетней. Я еще раз окинул Никиту придирчивым взглядом. Терпеть не могу, когда слухи распространяют парни. Впрочем, его слова можно легко проверить. И, кроме того, Кравченко казался более достоверным источником, чем, например, Гуць.
  - И это все?
  Парень еще раз оглянулся и пожал плечами. Н-да... Негусто. Зато завтра я буду в самом центре внимания.
  Я отправился к себе в кабинет, больше не обращая на Кравченко внимания. С этой информацией все же стоит поработать. И если он прав, я узнаю о смерти Литвиненко новые пикантные подробности.
  ***
  Я посмотрел на себя в зеркало и ухмыльнулся - наверное, еще сам не до конца вышел из подросткового возраста. Потому что на меня до сих пор действовало магическое слово "Слабо?"
  В свое время, прокалывая бровь, я сделал это так неумело, что шрам до сих пор не затянулся полностью и можно спокойно вдеть любую сережку. Конечно, в этом был определенный риск, но, насколько я знал, во вторник наша директриса собиралась пораньше уехать в первую школу по делам, так что бояться мне практически нечего. Я еще раз злобно улыбнулся своему отражению, застегнул кожаную куртку и вышел из дома.
  Зря я ожидал немедленной и бурной реакции, как те исследовали, запустившие в метро голую женщину. Конечно, я ею не был, но и осознавать, что, здороваясь с тобой, тебя практически не видят, было немного неприятно. За рутинной бумажной работой прошло полдня и, уже собираясь домой, я решил зайти в "курилку" к своим подопечным.
  Я, как обычно, присел на парапет, поздоровавшись с теми, кого еще не видел, и только тогда заметил, что у толпившихся около стены ребят удивленно вытянулись лица. Кравченко несмело улыбнулся, будто не веря своим глазам, и первым подошел ко мне ближе.
  - Офигеть... - он протянул мне руку. - Респект вам, Кирилл Петрович! Думал, не решитесь, соскочите с темы.
  Не знал, что он такого обо мне мнения... Я брезгливо поморщился.
  - Обычно, когда что-то говоришь, нужно быть готовым отвечать за свои слова.
  Гуць задумчиво рассматривал сережку в моей брови:
  - Я собирался тоже проколоть. Но потом передумал.
  - Правильно сделал. Она надоедает за две недели. А потом еще и зрение портится.
  Они уставились на меня в искреннем изумлении.
  - Чего это?
  - А представьте, что у вас в поле зрения постоянно висит, например, муха. Куда бы вы ни смотрели, что бы ни делали - муха висит и никуда не улетает. Приятно?
  Гуць залился своим тонким девчачьим смехом.
  - Прикол...
  - Я вот что хотел спросить: кто-нибудь в курсе, куда подевался Феськов? Ну, и друзья его...
  - Да фиг знает, вчера их тоже не было... - Кравченко почесал бритый затылок. - Наверное, в интернет-клубе висят. Его мамка вместе с моей работает, вчера зарплата была. Небось, выдала ему деньжат на карман.
  - Это тот клуб, который здесь недалеко, возле сберкассы?
  Несколько человек одновременно кивнули.
  - Ладно, спасибо, пацаны. Помогли мне, - я улыбнулся и отправился в свой кабинет.
  Мой путь, как обычно, пролегал через узкий темный коридор на втором этаже, где единственным пятном света, кроме едва горящей лампочки, были вечно распахнутые двери учительской. Я уже намеревался прошмыгнуть мимо, чтобы остаться незамеченным, но в этот момент увидел, что из кабинета, с трудом передвигая две огромнейшие сумки, выползла Юля. Распрямив спину всего на пару секунд, она титаническим усилием опять подхватила свою ношу и поволокла ее к лестнице.
  - Юлия Витальевна, вы в своем уме?! - Я подбежал к ней и забрал сумки из рук. - Юль, ну правда, позвонить не могла, что ли?!
  Она с облегчением выдохнула:
  - Да надо было картошки купить, а тут как раз машина приехала... Я и не рассчитала свои силы... - Юля вдруг одарила меня удивленной улыбкой, заметив мой необычный прикид. - А это у тебя что?..
  - Не спрашивай. Бандитская пуля, неформальское детство...
  - ... и деревянные игрушки, прибитые к полу.
  Мы засмеялись, я чуть не выронил одну из многотонных Юлиных сумок. Темный коридор закончился небольшим холлом и, проходя, я заметил девчонок из 11-А, сидевших на подоконнике. Честно, 11-А уже порядком меня утомил, поэтому я не стал обращать на них особого внимания. Юля поздоровалась с ними и мы продолжили схождение по лестнице, но уже в следующую секунду я услышал громкий шепот за спиной.
  - А че, красивая бы пара была...
  - От ты мочишь, Лилька, у нее же муж есть...
  - Я тебя умоляю, типа это кого-то когда-то останавливало...
  - Угомонитесь. Юленька для нашего Кирилла Петровича старовата... Он у нас по малолеткам все больше...
  Этот голос узнал бы из тысячи, как поется в одной попсовой песне. В ту секунду меня пробрала такая злость, что сдержаться просто не было сил. Я поставил сумки на ступеньку, тихо попросив Юлю подождать пару минут, и поднялся на верхнюю площадку к окну. Вика стояла, прислонившись к стене, и нагло мне ухмылялась. Я попытался досчитать в уме хотя бы до трех, чтобы ненароком не убить ее, а потом схватил за запястье и быстро оттащил от девчонок в другой конец холла.
  - Что ты сейчас сказала, а?!
  Конечно, эта девушка давно относилась ко мне пренебрежительно, но сейчас я думал, что она хотя бы испугается! Однако Вика натянуто засмеялась, видимо, не до конца осознав степень моего бешенства.
  - Oh yeah, baby... какой вы сегодня модный...
  - Какого черта ты распускаешь эти сплетни, Ольшанская?! Что я тебе сделал плохого?!
  Она попыталась выдернуть руку, но я по-прежнему держал слишком крепко... хоть бы не осталось синяков...
  - Сплетни - это если придумывать! А я своими глазами видела, как вы обнимаетесь с этой... как ее там! Я видела! - зашипела Вика и я вдруг заметил разительные перемены - ее почти лихорадило от гнева. - Пустите! Мне больно!
  - Маше Карасевой тоже было больно! И я пытался ей помочь! А ты, ни черта не зная, выдумываешь разные гадости!
  Я разжал пальцы и Вика принялась тереть занемевшее запястье. Она молчала, злобно поглядывая на меня исподлобья, но не решалась ответить.
  - Как тебе не стыдно, Вика... Я же... я же думал, что ты намного умнее... Ты меня разочаровала! Оказывается, в тебе действительно нет ни капли сочувствия. Только интерес к нездоровым сенсациям.
  Ольшанская хотела что-то сказать мне в ответ и уже даже набрала в легкие воздуха, но мне было так противно слышать звук ее голоса, что я развернулся и пошел назад к Юле. Та уже собиралась задать мне свою привычную тысячу вопросов, но вдруг замолчала, удивившись выражению моего лица. Видимо, я действительно не был похож сам на себя в ту минуту, меня все еще трясло от приступа злости. До самого Юлиного дома мы шли в полном молчании, а внутри меня все еще бушевал целый океан противоречивых и неприятных чувств. Пожалуй, с этим стоит разобраться... чуть позже...
  Удивительно - Юля жила в самом начале улицы моего детства. Наверное, она переехала туда уже после моего поступления в университет, потому что я никогда раньше не видел ни ее, ни ее мужа. Очутившись так близко от дома мамы, я вдруг почувствовал укол совести. Пожалуй, сегодня выпал самый подходящий случай зайти к ней в гости.
  Предусмотрительно вытащив из брови сережку, я, поглощенный своими мыслями, быстро очутился в родном доме. У меня есть одно ужасное свойство - я не всегда успеваю сосредоточиться на том, что мне говорят, и, как отмечала моя первая учительница, часто витаю в облаках. Это действительно было проблемой, особенно в такие моменты, когда мама, наливая мне борщ, взахлеб рассказывала о своих делах и соседях, а я никак не мог уловить нить нашего разговора. Поковырявшись ложкой в тарелке, я, в конце концов, уставился в окно.
  - Кир... ты чего такой? На работе что-то?
  Я тряхнул головой, вмиг очнувшись.
  - А?.. Нет. Деточки просто... достали... - я потер глаза и закрыл лицо руками. - Иногда я их просто ненавижу...
  Мама широко улыбнулась.
  - Это пройдет. Они же еще глупые... маленькие...
  - Да в том-то и дело, что нет! - Я вскочил с места, с удовольствием предавшись своей старой дурной привычке - нервно расхаживать по комнате во время разговора. - И вот чего она себя так ведет?! Разговаривает со мной, как пацаном сопливым, распускает сплетни, цепляется... Вот что я ей сделал?! Ну да, я прослушал, что она говорила тогда, но ведь такое бывает... я же живой человек, не робот... Ненавижу их... вот чуть дай слабину - и все! Порвут ведь!
  Мама молча внимала моей бессвязной речи.
  - Кирилл... а кто это - "она"?
  Я остановился, бросив на нее быстрый взгляд.
  - Да есть там одна... в одиннадцатом классе учится...
  Мама покачала головой с легкой лукавой ухмылкой.
  - ... хорошая, наверное, девочка...
  - Поначалу мне так казалось...
  - И красивая...
  - Красивая...
  - Очень красивая...
  - Оч... Мама! Какая разница, какая она! - Я стиснул кулаки, невероятным усилием заставив себя сесть. - Вот как она может себя так вести?!
  Мама взглянула на меня, выразительно приподняв брови.
  - Опять, да?
  - Что "опять"? - От ее взгляда спину закололи мелкие противные иголочки. Я насторожился.
  - Опять тебя школьная красавица зацепила?
  Меня вдруг снова всего затрясло. Странно, когда я вижу, как реагируют другие, то почти всегда знаю, что они чувствуют. Но когда дело касается меня самого, мозг просто вырубается. Что со мной происходит? Откуда во мне столько злости? Черт, на что это она намекает-то?!
  - Что значит "опять"? - Меня удивил собственный голос. - И что значит "зацепила"?
  Мама тихонько засмеялась.
  - Ой, смешной ты, Кирилл! Вроде как уже взрослый, и даже психологом работаешь... Пойди на себя в зеркало посмотри сейчас... Я тебя таким последний раз в десятом классе и видела, когда...
  - Хватит! - Рывком открыл дверь небольшой кладовки. - Кажется, нужно было починить кран во дворе? Где тут у нас ключ и плоскогубцы?
  Мама еще раз покачала головой и указала на верхнюю полку с инструментами.
  ***
  Больше всего я не люблю откладывать что-то на завтра. Тем более, если из-за какого-то вопроса меня и самого распирает от любопытства. Спустя час после того, как исползал весь мамин двор, пытаясь найти место, где тек огородный кран, я отправился в наш крутой интернет-клуб. Место было определенно малопривлекательным. Несколько грязных старых компьютеров с посеревшей от пыли клавиатурой и залапанными экранами, пара ребятишек полубеспризорного вида и тусклая лампочка в конце зала, над столом почти спящего админа... Ничего не изменилось - в последний мой визит, года три назад, я видел клуб таким же.
  Я быстро окинул взглядом небольшое помещение. В углу, ерзая на стульях и отчаянно стуча по клавиатуре, восседали трое пропавших учеников нашей школы. Я стоял в тени и они, поглощенные уничтожением врагов цивилизации, естественно, не замечали ничего вокруг. Феськов вдруг заорал не своим голосом и вскочил, подняв руки. Его приятели с досадой побросали на стол наушники и грохотом разбудили сисадмина.
  - Эй, там! Седьмой, восьмой и десятый! - крикнул он и потер красные от усталости глаза. - Я вас на счетчик поставлю, если комп угрохаете!
  Я резко отвернулся, рассматривая стопки дисков на полке, пока Вадим объяснял ему, что в четвертый раз "сделал" своих приятелей. Потом они попросили в долг продлить сеанс еще на два часа и опять углубились в мир кровавых разборок с монстрами. Я подошел к админу.
  - Добрый день. Можно мне час интернета?
  - Вы зарегистрированы?
  - Нет, - я пожал плечами. - А что это значит?
  - Ну, если вы зарегистрированы, то у вас есть свой аккаунт. Скидки там в зависимости от протяженности сеансов... Если хотите, давайте проведем...
  - Нет, спасибо, я ненадолго, - я нахмурился, пытаясь уловить некую смутную идею, посетившую меня всего секунду назад.
  - Как хотите. Вот наш прайс.
  Я взглянул на его монитор и меня вдруг осенило.
  - Слушайте... Вы ведь тех ребят в углу часто тут видите?
  Админ лениво сдунул со лба длинную челку.
  - Да каждую смену. А что?
  - Да... просто мать вон того чудика - моя соседка, - я ткнул пальцем в Жженова. - Стал пропадать ночами. Она волнуется... Даже день рождения матери прогулял.
  Парень продолжал смотреть на меня немигающим, почти невидящим взглядом.
  - В смысле?
  - Ну, они его ждали-ждали всей семьей... а он после школы вдруг пропал, не пришел... - я почувствовал, что спина покрывается холодным потом - ненавижу и не умею врать. - Он ведь на контакт не идет, не рассказывает ничего.
  - И что?
  Я наклонился к нему еще ближе, понизив громкость голоса почти до нуля:
  - А то, что мне очень нужно знать, были ли эти три игрули тут в ночь на третье октября. Ведь у вас фиксируется протяженность и время сеансов?
  Админ чуть не упал со стула, уже собравшись громко запротестовать.
  - Пожалуйста, - я положил на стол прямо перед ним деньги.
  Его рука прожорливой гусеницей поползла к купюре.
  - Ну... вы же понимаете... у нас ведь эта... корпоративная этика...
  Я ухмыльнулся, скользнув взглядом по липкой от грязи клавиатуре и заплеванным дисплеям.
  - Это... достаточно этично?
  Админ быстро схватил вторую бумажку и ринулся в базу данных.
  - Эти, значит... вот эти три аккаунта, смотрите. Ночь второе-третье октября... Да! Были тут!
  Я внимательно посмотрел на экран. С восьми вечера до пяти утра... Бедняги, когда же они спят-то вообще?!
  - Но ведь они могли покинуть клуб посреди ночи?
  Админ уверенно покачал головой.
  - У нас так: если ты берешь сеанс на ночь, то должен находиться внутри клуба. Тут есть туалет, вода, разные закуски - вон, видите, холодильничек? В восемь вечера охрана закрывает двери - мало ли по ночам подозрительного народу шляется! - и все посетители сидят тут до конца ночной смены. Обычно их немного.
  Я кивнул, почесав затылок.
  - Кстати, тогда, кажется, дождь шел...
  - Тогда точно не выходили, - админ затарабанил по столу костяшками пальцев. - Да и куда им выходить - они ж задроты! Будут гонять и вопить, пока глаза не вылезут...
  - Большое вам спасибо! - я довольно улыбнулся. - Теперь объясню соседке, где наш Коля пропадает по ночам... а то не хотелось бы, чтоб встрял куда-то...
  Я уже собирался уходить, пока меня не заметили Феськов и его команда, как админ удивленно спросил:
  - Так это... Интернет будете брать?
  Я отрицательно покачал головой.
  - Спасибо, я уже воспользовался поисковиком...
  ***
  Итак, по неподтвержденной информации, наши компьютерные гении сами и создали оружие, отобравшее жизнь у Лехи Литвиненко.
  Я слегка покачивался в кресле в своем кабинете и перебрасывал смятую бумажку из руки в руку. Со вчерашнего дня я напряженно думал, как именно проверить, не их ли произведением был тот злосчастный обрез. Естественно, никто не расскажет мне об этом добровольно хотя бы потому, что уже за одно изготовление огнестрельного оружия перед компанией Феськова открывается малоприятная перспектива получить судимость в семнадцать лет.
  У 11-А как раз намечалась физика и я, изловив в коридоре Веру Михайловну, напросился поприсутствовать на уроке. Она даже не задавала лишних вопросов, видимо, полагая, что я просто слежу за состоянием шокированных смертью одноклассника детей. Я зашел в класс еще на перемене, усевшись позади Феськова и Жженова, рядом с их третьим приятелем Виталиком Кравцом. Команда явно занервничала, хотя я пришел с целой стопкой бумажек, которые собирался рассматривать во время урока, чтобы имитировать бурную работу и не смущать класс своим недремлющим оком.
  - Добрый день, Кирилл Петрович!
  Я поднял голову. Рядом с моей партой стоял Витя Сдобников.
  Сегодня он опять выглядел абсолютно спокойным и немного сонным, как всегда. Парень медленно моргал и его большие зелено-карие глаза казались неподвижными, даже когда он переводил взгляд с предмета на предмет.
  - А что, сегодня тест какой-то будет?
  Не знаю почему, но меня очень удивило его обращение. Обычно Сдобников не ходил на воспитательные беседы, а тесты приносил после, отдельно от всего класса, если я все-таки умудрялся выловить его на другом уроке. Мы очень мало общались - особых претензий и опасений он у меня не вызывал, был уравновешенным и тихим, да и почти никогда не заговаривал со мной первым. Наверное, тот разговор во время похорон был единственным случаем, когда мы общались дольше нескольких секунд.
  - Нет. Просто хочу посмотреть, как вы ведете себя на физике, - я улыбнулся. - Вера Михайловна на вас частенько жалуется.
  - Странно, - Витя пожал плечами, пролетев глазами по сгорбленным фигурам Феськова и его друзей. В этот миг в его взгляде неожиданно мелькнуло нечто странное: не то интерес, не то удивление. Эта легкая тень была такой мгновенной и живой, что никак не вязалась с его царственным спокойствием.
  - Ну, вот я и хочу оценить, насколько странно вы себя с ней ведете.
  Сдобников кивнул, задумчиво прищурив глаза, и уже собирался отойти, но я вдруг заметил пустующее место за второй партой второго ряда.
  - А где Ольшанская? Опаздывает?
  Он хмыкнул.
  - Ну, она никогда не опаздывает. Ее целый день нет.
  Я кивнул, почувствовав легкий укол совести. Все-таки, я, похоже, вчера немного перегнул палку...
  Урок начался и на двадцать минут класс погрузился в лихорадочное вспоминание выученных дома физических законов. Вера Михайловна держала их в таких ежовых рукавицах, что даже я почувствовал себя учеником, который с перепугу может вспомнить и то, чего не учил. Однако после опроса и самостоятельной ребята заметно расслабились, а особенно - когда к доске вызвали Рыбакову, единственную в классе отличницу. И тут я наконец заметил кое-что интересное.
  Феськов нервно обернулся и проверил, не смотрю ли я на него. Затем, осторожно просунув руку в рюкзак, вытащил какую-то книжку. Ее глянцевые страницы практически не издавали звука при перелистывании, и он углубился в чтение и рассматривание картинок, больше не обращая внимания ни на кого в кабинете.
  Я легко покатил ручку и она шлепнулась прямо между ним и Жженовым. Вадим мгновенно захлопнул книгу и обернулся - его лицо побледнело и красноватые веснушки стали еще заметнее. Я вытянул шею и взглянул на обложку. "Стрелковое оружие в ближнем бою". Ну да... Коля, заметив направление моего взгляда, нервно сглотнул и положил мою ручку обратно на парту. Феськов продолжал испуганно смотреть мне в глаза, вмиг запихнув книжку назад в рюкзак.
  До звонка ничего интересного больше не произошло. Едва Вера Михайловна задала домашнее задание, Вадим сорвался с места и семимильными шагами устремился к выходу, случайно зацепив плечом Гуця.
  - Слышь, ты!
  - Отвали, не до тебя щас!
  Гуць уже собирался с размаху заехать ему в ухо, как между ними материализовался я.
  - Потом, пацаны, все потом, - я обернулся к Феськову. - Пойдем, нам нужно поговорить.
  Через минуту мы уже сидели друг против друга в моем кабинете. Мне казалось, что бледно-голубые глаза Вадима стали совсем бесцветными, а количество веснушек на вытянутом худом лице увеличилось, минимум, вдвое.
  - В общем, такое дело, Вадим... Сегодня звонили из милиции, следователь по делу Литвиненко...
  Оттенок его кожи стал желтоватым от волнения, а зрачки резко расширились так, что радужки почти не было заметно, но он упорно делал вид, что ничего не чувствует - слегка улыбался и шмыгал носом.
  - При повторной экспертизе нашли твои отпечатки пальцев.
  Его глаза чуть не вылезли из орбит.
  - Как?!
  Хороший вопрос, Вадим, хороший. И ведь не "Где?"...
  - Вот так. Давай будем думать, что с этим делать.
  Он скрестил руки на груди и опустил голову.
  - Я ничего не знаю.
  - Ну, конечно. Но ты даже не удивился тому, что я сказал! Это твой обрез был?
  - Не знаю.
  - Ты его делал?!
  - Да не знаю я ничего!
  Я поднялся со своего места и наклонился прямо к его лицу.
  - Не ври. Ты же понимаешь, что рано или поздно об этом все равно узнают.
  - Слушайте, если я и смотрел на уроке книжку... это ничего не значит, - взвился Феськов. - Я ничего не знаю и ничего не делал!
  - Как у Литвиненко оказался твой обрез?!
  - Я не знаю!
  - Так ты не отрицаешь, что он твой?!
  - Я...
  - Вадим! - Я сдавил его плечо. - Зачем ты дал его Лехе?!
  - Я ничего не давал, его у меня украли!!!
  В его глазах застыли слезы, вот-вот готовые устремиться по щекам, и я, глубоко вздохнув, отступил от него.
  - Рассказывай.
  Феськов в отчаянии всхлипнул и закрыл лицо руками, окончательно ссутулившись так, что его костлявые лопатки выступали под тонким свитером как сложенные за спиной крылья.
  - Я не знаю, как он туда попал... Мы лазили в лесу, ну, стреляли там пару раз, а потом у нас рюкзак сперли.
  - Когда это было?
  - Да в середине сентября, кажись... - растеряно шмыгнул Феськов. - Так я вообще не знал, что у Литвиненко именно мой обрез нашли... потом уже догадался...
  - Кто мог знать об обрезе кроме вас троих?
  Вадим уныло скривился.
  - Да полно народу... Мы как в "Контру" резались с пацанами с десятой шахты, я сказал, кажется, что они все лузеры, потому что ни разу не стреляли с нормального оружия... - он замолчал, я настороженно нахмурился.
  - Что за пацаны с десятой шахты?
  - Не знаю. Я их больше никогда не видел. Просто в клубе тусовали, в нашем. Обычные пацаны, может, с бурсы.
  Я кивнул, уже понимая, что проводить глобальное опознание среди студентов ПТУ - практически нерешаемая задача. Тем временем Вадим продолжал свою исповедь.
  - Мы сделали его еще в том году... Ну просто, в интернете нашли инструкцию...
  Я устало вздохнул.
  - Зачем?
  - Да хрен его знает... Хотелось... Типа как в "Брате"... Я же не знал, что из-за этого... человек умрет... - он поднял на меня испуганный взгляд. - Кирилл Петрович! Это ж... это ж меня посадят теперь?!
  Я шумно прочистил горло, готовясь поведать ему страшную правду.
  - Ничего тебе не будет. Дело не возбуждали, никаких отпечатков, кроме Лехиных, на обрезе нет. Кстати, если у тебя их никогда не снимали, то их и идентифицировать невозможно пока. Так что расслабься.
  Лицо Феськова мгновенно стало багровым от ярости.
  - Так вы... вы... вы меня развели?! Как лоха?! - он молниеносно бросился ко мне. Если бы хуже знал этого застенчивого игромана, я бы предположил, что могу получить реальный удар в челюсть.
  - Успокойся и сядь, - мой тон стал таким ледяным, что Вадим вдруг обмяк и действительно опустился назад в кресло. - У меня не было другого выхода, извини. Просто я... я спать спокойно не могу, не зная, как и почему он умер.
  Феськов несколько раз удивленно моргнул под впечатлением от моего внезапного признания.
  - Да-да, чего ты так смотришь?! Меня это постоянно мучает...
  - Да вам-то что, Кирилл Петрович?..
  - Вот и я так поначалу думал. Ладно, Вадим, просто за развод. Но ты бы точно ничего не рассказал мне сам, ведь правда?
  Он тяжело вздохнул вместо ответа.
  - Вы ж это... никому не расскажете?
  Я покачал головой.
  - Конечно, нет. Но если понадобится, ты должен будешь сделать это сам, идет?
  Он угрюмо засопел, не решаясь согласиться.
  - Я не могу обещать. Но если вам что-то нужно будет узнать, попросите - я постараюсь помочь. Вы нормальный мужик, Кирилл Петрович...
  Я пожал его тонкую руку. В ту минуту мне было особенно жаль его. Как много хороших людей иногда оказывается отверженными. Может быть, именно поэтому когда-то он спутал реальность с игрой.
  Глава 7
  Кладбище в шахтерском городке - зрелище настолько унылое, что даже проходить мимо крайне неприятно. Конечно, в таких местах в любом случае не до веселья, но здесь - особый случай. Перекошенные кресты, полуразвалившиеся могилы, о которых никто давно не вспоминает, поросшие густой травой и заваленные кусками старого гранита дорожки, раскидистые темные деревья с путаными ветвями... Я буквально бежал в направлении могилы Литвиненко, пытаясь не задумываться о том, как все окружающее выглядит ночью.
  Наверное, мне не следовало сюда приходить. Но вчера вечером, сидя дома перед телевизором и сопоставляя известные мне факты, я окончательно убедился в том, что Леху убили.
  Я так внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не упасть, что даже не заметил одинокую фигуру на фоне горы свежих траурных венков. Затормозил, не решаясь подойти ближе и нарушить ее покой.
  Это была девушка в длинном черном платье и маленькой кружевной шляпке. Старомодная шляпка с алым цветком на боку почему-то произвела на меня наибольшее впечатление. Все это было так странно и неестественно, что я сначала даже подумал, что принял за живую девушку густую мрачную тень деревьев. Но нет, незнакомка стояла, закрыв лицо руками, а потом вдруг ее колени дрогнули и она рухнула на мерзлую землю, как подкошенная.
  - Прости меня... прости меня, любимый... Прости, я не хотела... И он... он... просто не понимал, что я люблю тебя...
  Я не знал, что делать. Бежать к ней - могу испугать. Оставаться на месте? Девушка выглядела явно неадекватной, содрогалась всем телом от рыданий и раскачивалась из стороны в сторону, сидя на холодной земле. Девушка застонала, схватившись за голову. В таком состоянии не мудрено потерять сознание... Потратив секунду на размышления, все же метнулся вперед, к могиле Лехи.
  - Извините... могу я чем-то помочь?
  Она вздрогнула от испуга и быстро обернулась на звук моего голоса. Не проронив ни звука, девчонка тут же вскочила, будто я собирался ее ударить. И только я сделал шаг по направлению к ней, тут же бросилась наутек, едва не поломав высокие каблуки.
  Я остался посреди кладбища в гордом одиночестве, но, совершенно растерянный, не мог собрать мысли в кучу. Кто она? Почему пришла сюда тайно? Почему так испугалась? Я плохо запомнил ее лицо, кажется, губы были практически белыми, бескровными, и сливались по цвету с напудренными щеками. Потом, пытаясь вспомнить более мелкие детали, вызвал в памяти только странное ощущение непреодолимой тоски. Я не запомнил ни глаз, ни цвета волос, поэтому вряд ли узнал бы ее в толпе. Положил к подножью могилы цветы, пару минут помолчал, не решаясь взглянуть на фотографию, и ушел. Уже очутившись за оградой, я почувствовал себя немного легче.
  ***
  Обычно я не люблю задерживаться на работе дольше положенного срока. Но сегодня я так увлекся чтением литературы о помощи людям с суицидальными наклонностями, что даже сам испугался, взглянув на часы. Похоже, я становлюсь трудоголиком. Это надо срочно исправлять...
  Быстро накинув куртку и погасив настольную лампу, я вышел из кабинета и на ощупь поплелся по темному коридору, пока глаза не привыкли к темноте. Сторож дядя Вася удивленно крякнул, когда я попрощался с ним в полвосьмого вечера, но ничего не спросил, опять углубившись в просмотр какого-то очередного сериала о спецслужбах.
  Я спокойно дошел до своего дома, поднялся по лестнице, зашел в квартиру, снял с шеи ненавистный галстук и только тут меня осенило: а пачка сигарет в кармане-то пуста! Че-е-ерт! Проклятая привычка! В невероятном раздражении я выглянул в окно и понял, что придется ползти через два квартала к супермаркету - ларек во дворе уже благополучно закрылся. Успокоив себя тем, что после непрерывного сидения перед монитором в течение пяти часов весьма полезно подышать свежим воздухом, я отправился к сияющему огнями магазину.
  Супермаркет находился около оживленной автострады, пронизывающей наш и соседний город, а буквально через несколько домов от него начинался городской парк, где сейчас, под вечер, в непроглядной темени гуляли только отчаянные собаководы-любители. Парк был давно запущен, и я всегда удивлялся, как им не страшно в нем находиться. Когда-то там было светло и весело, к небольшому кинотеатру на премьеру фильмов выстраивалась целая очередь, а с огромного колеса обозрения можно было увидеть далекое лазурное озеро где-то за чертой нашего парка... Я помню, как отец приводил меня сюда на аттракционы, и это воспоминание - одна из главных ценностей моей жизни.
  Поглощенный своими мыслями на пути домой, я остановился на секунду, чтобы распечатать только что купленную пачку, и тут увидел нечто примечательное. Поодаль шумной дороги и потока покупателей с тележками, выходящих из супермаркета, у темной стены парка стоял внедорожник с выключенными фарами. Несмотря на то, что из-за тонированных стекол машина выглядела пустой, внутри явно что-то происходило - слышался странный шум, возня, что-то клацало и стучало. Я замер в тени, не решаясь пройти мимо нее, и даже не стал прикуривать, чтобы не выдать своего присутствия.
  Пока я настороженно разглядывал странную дорогую тачку, дверь внезапно распахнулась настежь. От шока меня мгновенно охватило оцепенение, когда я увидел того, кто с трудом вылез из салона машины.
  - Отвали!
  - Стой! Ты вообще конченная?! Куда?! Куда ты?!
  Вика развернулась и с размаху яростно захлопнула дверь джипа, едва не разбив лоб своему преследователю. Я не знал того мужика, который выскочил наружу и попытался схватить ее за руку, но в тот момент что-то во мне вспыхнуло от странной смеси брезгливости и злости. Я сделал пару резких шагов по направлению к машине, но Вика уже бросилась прочь, спотыкаясь и чуть не упав на повороте. Через миг ее скрыла тьма. Все произошло так быстро, что я даже не успел сориентироваться - всего спустя секунду мотор джипа взревел и машина улетела в ночь, гремя шансоном из кожаного салона.
  Я сорвался с места. От бешеного темпа сердце колотилось где-то в висках, безумно, гулко, но все мои мысли занимал только щемящий страх - вдруг не найду ее?! Вдруг она, испуганная, опасаясь преследования, забьется в темную непролазную чащу и заблудится?! Внизу шуршали опавшие листья, я едва устоял на ногах, выскочив на скользкую мокрую дорожку парка.
  - Вика!!!
  Тишина. Только потрескивают, качаясь, голые крючковатые ветви. Я прислушался. Где-то в конце аллеи, метров пятьдесят от меня, послышался сдавленный всхлип, едва различимый в шуме вечернего ветра.
  Она лежала на животе поперек старой разбитой лавочки, чудом уцелевшей от рук и ног местных вандалов. Я упал на сиденье рядом с ней, почувствовав желанное облегчение, но радость была недолгой. Никогда не видел человека в таком состоянии. Вика дрожала всем телом, видимо, ее стошнило, и она до сих пор кашляла, всхлипывая и постанывая, будто от боли. Я попробовал посадить ее, но девушка была практически невменяемой. В какую-то минуту ее глаза остановились на моем лице и она, кажется, узнала меня. От нее сильно пахло спиртным.
  - Вика... как ты?
  - Ч-что... вы тут...
  - Я случайно увидел... Он тебя обидел?!
  Она не могла произнести ни слова и вдруг начала рыдать, захлебываясь в собственных слезах. Меня охватила дикая паника.
  - Господи, да что с тобой?! Вика, ты меня слышишь?!
  - Я дура! Я... больная... я урод к-какой-то...
  Я крепко сжал ее плечи и несколько раз встряхнул.
  - Успокойся, слышишь?! Пожалуйста, успокойся...
  Она продолжала издавать нечленораздельные звуки, судорожно втягивая морозный воздух, не в состоянии ответить. В ту минуту я не думал, что делаю - прижал ее к себе и Вика, вздрогнув, уткнулась мне в плечо. Ее холодная мокрая щека коснулась моей шеи, и я почувствовал нечто странное - вдоль позвоночника пролетела волна мороза, сродни электрическому разряду. Не припомню, бывало ли такое когда-нибудь раньше, да и вообще - трудно определить, что это за ощущение, но если бы меня спросили, хотел ли бы я почувствовать такое еще раз, ответил бы... утвердительно.
  Вика потихоньку успокаивалась, всхлипов стало меньше. Минуту спустя, когда дрожь во всем ее теле немного унялась, я отпустил ее, придерживая за плечо, чтобы она не потеряла равновесие и не свалилась с лавочки. Шепнул:
  - Все?
  Ольшанская пожала плечами и неуверенно покачала головой. Ветер усиливался, мутный свет луны освещал рваные края стремительно летящих облаков. Похоже, скоро начнется дождь и нам лучше побыстрее убраться отсюда. Я поставил Вику на ноги.
  - Куда мы? - язык ее еле слушался. - Куда?..
  Отличный вопрос. Вести ее домой? Представляю лицо ее матери... ох, нет. Даже трудно представить. Забрать к себе? Хм... не думаю, что это блестящая идея, особенно если кто-то засечет нас ночью вдвоем. Единственный вариант...
  - Пойдем в школу. Надо привести тебя в порядок. Не могу же я доставить тебя родителям в таком виде...
  - Не-е-е... - Вика повисла на моей руке. - Никаких родителей...
  Мы двинулись к выходу из парка, пытаясь не наткнуться на острые раскидистые ветки старых елей.
  В школе горел свет. Я заглянул в окно - дядя Вася мирно спал на посту под шелест телевизора. Мы обошли здание со стороны черного входа и я, отломав от тополя тонкий гибкий прутик, в несколько движений поддел хлипкую железную защелку окна подвала.
  Вика, будто оцепенев, безропотно подчинялась моим указаниям, и я помог ей залезть внутрь.
  - Что это? - Теперь она пробиралась за мной следом, покачиваясь, но так и не успела до конца осознать, куда именно мы попали.
  - Не волнуйся, это не лабиринт, - я улыбнулся. - Всего лишь наш подвал. Окно все то же, что и семь лет назад, странно...
  Дверь, выходившая под лестницу, открылась без проблем и мы аккуратно, стараясь не создавать лишних шумов, поднялись на второй этаж, очутившись около туалета.
  - Иди, умойся, и тихонько приходи в мой кабинет. Я тебе кофе сделаю.
  Ольшанская смотрела на меня из-под полуопущенных век и медленно моргала, укладывая в голове весь этот нехитрый алгоритм.
  - О, Господи... Ну, ладно, я пойду с тобой, - я подтолкнул ее к двери. - Только умываться придется самой!
  Смыв черные потоки со щек, Вика стала выглядеть чуть более пристойно. Чайник быстро вскипел, по узкому пространству кабинета разлился чудный кофейный аромат. Я усадил ее на старый прохудившийся диванчик, который, по идее, должен был служить мне кушеткой психотерапевта, и вложил в руки чашку. Девушку еще немного трясло, но, видимо, чувствовала она себя уже лучше.
  - Я покурю. А ты давай, приходи в себя...
  Вика проводила меня взглядом до окна и прошептала:
  - Ненавижу, когда курят... Запах этот...
  Я уже хотел засунуть пачку назад в карман, наплевав на нестерпимо острое желание, но потом вдруг что-то заставило меня передумать.
  - Ничего. Потерпишь. Ты меня напугала до полусмерти.
  Она ничего не ответила, кабинет погрузился в сумеречную тишину. Как только сизое облако дыма развеялось, я закрыл форточку и вернулся к дивану. Вика уже допила кофе и продолжала заворожено смотреть на пустую чашку.
  - Я пойду домой... спасибо вам, Кирилл Петрович...
  Вика попробовала подняться, но тут же обессилено упала назад, закрыв глаза. В какой-то момент выражение ее лица стало настолько измученным, что я испугался нового приступа истерики.
  - Отдыхай...
  Мы просидели молча несколько минут, мне даже показалось, что девушка уснула. Я повернулся, чтобы убедиться в этом, и замер. В легком белесом свете месяца, без косметики, с мокрыми волосами она казалась в тысячу раз красивее, чем обычно, и я практически заставил себя перевести взгляд на противоположную стену, чтобы не выглядеть совсем уж зачарованным.
  - Вик... ты ничего мне не хочешь рассказать?
  Она вздрогнула, будто забыв, что рядом есть кто-то живой.
  - Кирилл Петрович... если вы... о том чуваке из джипа... Это просто знакомый...
  - По-моему, он намного старше тебя.
  - Я не знаю... - она дотронулась дрожащей рукой до лба. - Не спросила...
  Ах, да... Знакомый. Видимо, очень давно знакомый!..
  - Ладно. Просто знай, что я тут... и я слушаю.
  На несколько минут между нами снова зависла тревожная тишина, и я необъяснимым образом чувствовал, что Вика из последних сил борется с желанием наконец выплеснуть все, что давило на нее изнутри. Краем глаза я заметил, что она склонила голову немного набок и принялась внимательно изучать мое лицо. Мне показалось, в этот момент она была где-то совсем далеко, не со мной, не в школе и даже не в своем теле.
  - Не-е-ет... - простонала она. - Я не могу... такое... вы ж мужик, Кирилл Петрович...
  Странно, но меня это замечание как-то задело.
  Опять тишина... тишина... тишина... По стене мечутся дрожащие тени от пролетающих на фоне луны облаков. Молчит. Что мне сделать, только чтобы снова услышать ее голос?!
  - Вы, наверное, думаете, что я того... с приветом... - Вика странно улыбнулась.
  - Нет. У всех бывает.
  - Такое, как со мной, - не у всех...
  Я прикусил язык, чтобы не начать задавать ей вопросы прямо в лоб.
  - Разное случается.
  Вика закрыла глаза и глубоко вздохнула, потерев виски указательными пальцами.
  - В общем... я это... еще никогда... и ни с кем...
  Я собрался что-то ответить, но потом, встретившись с ней взглядом, понял, что сказать мне на это просто нечего.
  - Ну...
  - Вы знаете, сколько у нас в классе девочек?
  Я вспомнил примерное расположение по партам учеников в 11-А.
  - Одиннадцать, кажется...
  - Одна. Я одна. Мне семнадцать лет... а я еще ни разу...
  Я озадаченно свел брови. Нет, меня совершенно не удивило то, что она сказала, но я не мог понять, как это связано с той сумасшедшей истерикой, которая так испугала меня.
  - Вик... я ничего не понимаю...
  - Блин! - от раздражения она хотела быстро вскочить с дивана, но ее качнуло в сторону и она чуть не подвернула ногу. - Неужели это не понятно?! Ну... мне ведь уже семнадцать... и мне постоянно приходится врать... Я не могу слышать эти разговоры... Меня тошнит от них! Это капец какой-то...
  Она опять всхлипнула, и я потянул ее за руку назад на диван. Казалось, девушку окончательно покинули силы и она, уткнувшись лицом в мое предплечье, снова разрыдалась. Я почувствовал себя последним идиотом.
  - Мои подруги смеются... им весело... а я... как представлю... - запинаясь, бормотала Вика. - Просто я... проблема не в том, что у меня не было шансов или там пацаны... не обращают внимания... я просто... просто... физически не могу... Я боюсь, я так боюсь этого...
  Я подумал о том, что завтра она будет готова убить меня за то, что я слышал это ее признание. Как убивают лишнего свидетеля.
  - Почему ты боишься?
  - Потому что они рассказывали, как это было!!!
  - И все?
  - Нет, не все! - Вика яростно замотала головой. - Знаете, почему я бросила Литвиненко?
  Я смотрел на нее широко распахнутыми глазами, не шевелясь, будто загипнотизированный.
  - Почему?
  - Потому что с ним... в общем, когда я испугалась... как дура... он ничего не понял. Я думала, он убьет меня. У меня все ноги... потом... в синяках. Это был ужас... но я ударила его чем-то по голове и убежала...
  Второй раз за сегодня внутри меня вдруг вспыхнула необъяснимая, несвойственная мне ярость, на секунду лишившая меня дара речи. Вика опустила взгляд в пол, горько всхлипнув, и покачала головой.
  - Я больная... я урод какой-то... как это может быть? Мне семнадцать лет уже...
  - А мне - двадцать четыре и я ни разу не пробовал суши. Вика! - Я слегка коснулся ее подбородка и поднял вверх ее лицо. В ту же секунду во мне испарились остатки профессиональной беспристрастности и вообще - всяческого здравого смысла. - Послушай! Перестань себя накручивать! Дело не в тебе... И это не изъян, не дефект и не соревнование. Я уверен, что половина из твоих одноклассниц врет. А вторая половина, которая любит об этом поговорить, просто хочет выглядеть умнее и взрослее. Ты тоже хочешь быть похожей на них? Тебе тоже нужно рассказывать, с кем и где ты спала, чтобы казаться кому-то умнее?
  Я рисковал. В ту секунду мне показалось, что она больше никогда не станет со мной разговаривать.
  - Я не знаю... Но ведь... если у меня не так, как у всех... то я... то я... какая-то ущербная...
  - Опиши мне свой страх.
  Вика устало опустила веки и закрыла лицо руками.
  - Не знаю даже, как... поначалу просто очень страшно было, я не решалась... а после Литвиненко вообще кошмар... внутри будто что-то сжимается... и так... прямо трясти начинает... как сегодня... Они же рассказывали... мне кажется, я умру от боли, если...
  Она резко оборвала свою путанную речь, но, пересилив смущение, взглянула на меня. Я тихонько убрал с ее лба налипшие мокрые волосы и помог подняться с дивана. Вика немного протрезвела и, видимо, теперь ее голова стала тяжелой и гудела, как ветер в жестяной трубе.
  - А вот это и есть твоя проблема. Если хочешь... мы можем подумать, что с этим делать...
  - Не знаю... я устала очень...
  - Хорошо. Идем домой.
  Я закрыл кабинет, пока Вика, прислонившись спиной к стене, вытирала слезы маленьким платком, и мы так же незаметно прошмыгнули вниз, к полуприкрытой двери подвала.
  За всю дорогу к Викиному дому мы не проронили ни слова, и я только чувствовал, как крепко, железной хваткой, она сжимает рукав моей куртки, будто боится, что сбегу и брошу ее одну в осенней темноте. Мы остановились в ее подъезде, подбирая нужные слова. В голове роилось столько мыслей, что выбрать одну, подходящую, не удалось ни мне, ни Вике - так и простились молча, одним взглядом.
  Я понуро брел домой узкими одинаковыми улицами с плохим асфальтом. Окружающая обстановка сливалась для меня в один сплошной матово-черный фон, лишь изредка разбавляемый оранжевыми огоньками светящихся окон. Не помню, о чем я думал. Не помню, что чувствовал. Уже у себя в квартире я без сил упал на кровать, не снимая куртки. Ни фига себе сходил за сигаретами! Да... видимо, уснуть сегодня не удастся...
  ***
  Я потер уставшие глаза и несколько раз энергично взмахнул руками. Кто-то говорил, что когда умираешь от сонливости, нужно хорошенько растереть уши. Я ухмыльнулся, представив, как странно буду выглядеть с красными ушами, но потом все же решил попробовать - уж лучше, чем с самозакрывающимися веками. Да, уснул я сегодня только к трем часам ночи. Но зато после долгих размышлений стал куда лучше понимать вчерашнюю историю Вики. И теперь главное - это сосредоточиться на чем-то кроме нее...
  Вплеснув в себя две чашки кофе, я все-таки собрался с мыслями и ушел с головой в работу. Удивительно: моя школьная деятельность почему-то постоянно заставляла изучать что-то новое - от психотерапии самоубийц до сексологии. Внезапно я вспомнил о той странной девчонке на могиле Лехи и опять углубился в медитативный транс, подозрительно похожий на сон, разглядывая буквы в книге как стройные ряды бессмысленных символов. Немного зная Литвиненко, я запросто мог представить его рядом с Ольшанской. Но чтобы он увлекся юной готессой?! Я почесал затылок, парой движений размял шею и вдруг вздрогнул от нерешительного стука в дверь.
  - Вперед, я здесь!
  - Можно?
  Почему она появляется, как только я вспоминаю о ней? Или просто вспоминаю о ней слишком часто, так же, как и вижу ее?..
  Вика остановилась на пороге, в нескольких метрах от меня, не решаясь приблизиться. Я тут же заметил тот виноватый стеснительный взгляд, который обычно бывает на утро у тех, кто плохо помнит вечер.
  - Привет. Как себя чувствуешь?
  - Как курица в духовке. Вроде теплая, но не живая.
  - Зловещая метафора, однако... - я улыбнулся и подошел к ней сам. - Досталось от родственников вчера?
  Ольшанская помотала головой. Сегодня она выглядела немного лучше, чем прошлым вечером, но лицо было настолько бледным, что и вправду казалось неживым.
  - Ясно.
  - Кирилл Петрович... - Вика вдруг подняла на меня взгляд и синева ее глаз загорелась таким страстным умоляющим огнем, что я невольно отступил на шаг назад. - Кирилл Петрович, простите меня, пожалуйста! Пожалуйста! И за Машу, и за вчера, за все...
  Я в полном недоумении пожал плечами.
  - Да я и забыл уже... ничего страшного...
  - Правда?
  Я моргнул, пытаясь избавиться от того чувства холодка в животе, которое поселилось внутри после ее пламенного взгляда.
  - Конечно.
  - Хорошо, - Вика подошла к двери. - И... я бы хотела... я бы очень хотела, чтобы вы никогда не слышали того, что я вчера рассказала...
  Я с досадой закусил губу, рассматривая рисунок на линолеуме. Ну, что ж, этого и следовало ожидать.
  - Если ты считаешь, что так лучше, и ты справишься сама, то хорошо. Я ничего не слышал и не видел, - я скрестил руки на груди. - И не переживаю за тебя...
  Вика закрыла лицо руками и глубоко вздохнула.
  - Да, так лучше... Спасибо вам...
  Я кивнул и уже ожидал, что она в ту же минуту выскочит из моего кабинета, чтобы больше никогда там не появиться, как вдруг Ольшанская, прищурившись, повернулась ко мне и спросила:
  - Кирилл Петрович, вы ведь тоже думаете, что Литвиненко убили?
  Я встрепенулся, будто внезапно очнувшись.
  - Я пока ничего не думаю... Но... похоже на то. Хотя не говорил тебе ничего сейчас, и вообще... - я поморщился, осознав, что в моем сознании только что мелькнуло странное слово. - Подожди... Что значит "тоже"?
  Вика вяло улыбнулась, будто удивившись моей наивности.
  - Да вся школа так считает. Я это к чему: вчера, когда засыпала, почему-то вспомнила, что когда мы еще встречались и ездили вместе на озеро, то я не видела у Лехи на ноге никакой татухи. А потом, буквально месяца за два до смерти, он на физре закатил штанину... и там был какой-то странный знак.
  Она подошла к столу и, взяв первый попавшийся под руку листок, нарисовала восьмиконечную звезду, в центре которой располагался необычный, опутанный цветами крест.
  - Я сначала подумала, что это такая, знаете, рисованная штука, и она смоется. Но нет, видела потом еще несколько раз.
  Я удивленно уставился на изображение.
  - Цветы были похожи на лилии... вы знаете, что это? - Вика заглянула мне в лицо.
  - Нет. Но постараюсь выяснить. Спасибо.
  Вика кивнула и вышла из кабинета. Интересно, специально ли она рассказала мне об этом символе именно сейчас, когда больше всего меня беспокоила именно ее проблема, или действительно просто хотела поделиться важной информацией?
  Я включил компьютер и углубился в поиски, настойчиво прогоняя из головы воспоминание о том сияющем взгляде, с которым Вика пришла ко мне каяться. Определенно, сейчас не помешал бы отдых и хотя бы немного времени, чтобы побороть эту странную, лихорадочную реакцию на ее присутствие. Иначе она грозила мне куда большими неприятностями, чем те, которые едва не свели меня с ума в десятом классе.
  ***
  После работы я заглянул к однокласснику, с которым еще не успел повидаться за три месяца, проведенные в родном городе. Вернувшись домой около десяти, я на скорую руку сварганил ужин и углубился в Интернет, в страстном порыве листая сайты в поисках информации о татуировке Литвиненко. Больше всего меня беспокоил этот крест с цветами - и спустя некоторое время я нашел его приблизительное значение. Если Вика правильно запомнила, и если вообще сказала мне правду, то у него на ноге объединялись сразу два символа - крест, скорее всего, оплетенный лилиями, и октограмма - восьмиконечная звезда. Google был непреклонен: ни то, ни другое радостного значения не имело. Крест с лилиями - это малоизвестный старинный знак смерти, а вот восьмиконечная звезда, которая его обрамляла, - символ хаоса, разрушения, так как вокруг нее не было замкнутой окружности, означающей в язычестве порядок и покой. Если на секунду предположить, что он имел в виду Вифлеемскую звезду, мощный христианский элемент, то тогда все значение татуировки становится и вовсе бессмысленным. Я нахмурился.
  Интересно, знал ли сам Леха значение того, что нарисовали ему на ноге? Половина моих знакомых о своих татуировках не знали ровным счетом ничего. Фактически, я бы расшифровал это изображение как "Хаос, несущий смерть"... Или же "Смерть, несущая хаос"... Бред какой-то! Как можно было такое носить на себе? Зачем? Впрочем, Вика могла что-то напутать - и одна какая-нибудь совсем непримечательная деталь вполне может поменять все значение тату.
  Вдруг я вздрогнул - на тумбочке завибрировал телефон. Номер, естественно, был незнакомым.
  - Да! - Я рявкнул в трубку с таким раздражением, что даже сам опешил. Хотя... ненавижу, когда мне звонят с непонятных номеров.
  В трубке молчали. Из-за тишины, полумрака в квартире, невеселого предмета моего исследования и этого странного звонка я в момент невольно погрузился в пугающую атмосферу японских фильмов ужасов. Меня охватила мелкая дрожь, во рту пересохло. Уже собираясь нажать кнопку сброса, я услышал, как кто-то смущенно прочистил горло и тихо прошептал:
  - Извините, пожалуйста...
  Голос показался мне знакомым, но я однозначно раньше не слышал его по телефону.
  - Извиняю. А кто это?
  - Ольшанская.
  КТО?! Я сел на диване. Вика звонит мне?! Вика звонит мне в одиннадцать часов вечера?!
  - Что случилось?
  - Кирилл Петрович, вы только не ругайтесь... - я едва различал ее слова, настолько тихо она говорила. - Я ваш номер у Карасевой взяла. Она и правда хорошая девочка...
  Та-а-к, завтра на консультации надо будет отвесить Маше подзатыльник!
  - Да ладно, не буду. Как ты?
  - Все так же. Я понимаю, что уже очень поздно, но просто я не могу уснуть никак. Все о вас думаю...
  Я вздрогнул. Ее слова попали в самую точку - ведь она опять нашла меня в ту самую секунду, когда я думал о ней. Это уже действительно смахивало на мистику.
  - То есть?
  - Ну... - она глубоко вздохнула, в голосе появилась напряженность. - Имею в виду, что кроме вас обо мне никто столько не знает... и не узнает никогда... Так получилось.
  Я почему-то улыбнулся, но тут же смущенно прикусил нижнюю губу, будто она могла видеть меня и обидеться на эту дурацкую улыбку.
  - Почему же... я уверен, что ты найдешь человека, которому сможешь все спокойно объяснить. И он поймет тебя.
  - Нет, - тут же решительно отрезала Вика. - Не найду. В общем, я боюсь... Боюсь, что, даже если смогу не думать об этом и попытаться не обращать внимания, когда-то повторится то, что было с Лехой. Не могу сама с этим справиться... Не получается... А вы и так уже все знаете, так что... может, вы еще не против разобраться с моей... проблемой?..
  Я непроизвольно задумался, мысленно "дослушивая" эхо от звука ее голоса.
  - Конечно, не против. Но, предупреждаю, придется отвечать на неудобные вопросы. Откровенно отвечать, иначе ничего не выйдет. Если готова, то приходи в понедельник к двум часам, поговорим.
  - Спасибо...
  - Не за что, Вик. Мы справимся.
  - Надеюсь, - похоже, она улыбнулась. Я представил, как ее лицо расслабляется, и выражение становится мягким, детским... Вика выдержала паузу и добавила: - Вы точно не сердитесь, что я так поздно?
  Мне кажется, или она тянет время?
  - Нет. Если бы ты просто хотела побаловаться, тогда я был бы в бешенстве. А тебе лучше не знать меня в бешенстве.
  Она засмеялась.
  - Да ну... Мне кажется, вы таким не бываете.
  - Ты просто плохо меня знаешь.
  Я вдруг потянулся к настольной лампе и выключил ее, растянувшись на диване все с той же идиотской мечтательной улыбкой на лице.
  - Хотя, нет... Я тогда действительно испугалась... в коридоре.
  - Ну, ты ведь меня вывела! Но, честно говоря, не планировал так резко реагировать.
  - Это я виновата, простите.
  - Проехали.
  Мы продолжали болтать ни о чем, и только когда случайный взгляд на циферблат часов поверг меня в легкий шок, я наконец простился с ней и отключил телефон.
  ***
  Я долго думал, о чем буду говорить с Викой. Настолько долго, что чем ближе стрелка часов напротив моего стола двигалась к двум, тем хуже я помнил тот четко структурированный разговор, который сложился у меня в голове. Мысли путались, вопросы перекручивались и менялись местами, и я ничего не мог с этим поделать. Мрачно вздохнув, подумал, что, в сущности, Вика никогда не сможет сказать мне, что я плохо работаю или чего-то не знаю. Но, во-первых, это буду понимать я, а, во-вторых, мне очень хотелось ей помочь. Может быть, она сама до конца не понимает, какой вред может причинить эта проблема в будущем.
   Я сел за стол. Потом встал и подошел к окну. Потом застегнул пиджак. Расстегнул. Дернул за листик фикус на окне. Погладил блестящую ручку шкафа... Черт, что я делаю?..
  Стук в дверь. Это она. Я хотел было по привычке заорать "Да!", но решил открыть двери самостоятельно. Рванув вперед, чуть не споткнулся о груды наваленных на полу папок из архива. Блин, никак не привыкну, что вчера этот хлам сложили именно мне в кабинет!
  На пороге стояла Вера Михайловна.
  - А...
  - Здравствуй, Кирилл. Что-то тебя сегодня не видно...
  Я удивленно поднял брови, пытаясь сообразить, что она тут забыла.
  - Да я... у меня консультация сейчас. Вы что-то хотели, Вера Михайловна?
  Она тем временем внимательно рассматривала мое лицо поверх очков.
  - Документы из архива же у тебя? Мне нужно найти несколько папок. Представляешь, слесарь с утра что-то крутит, но как текла батарея, так и...
  Я не воспринимал болтовню Веры Михайловны, судорожно придумывая, как побыстрей, до прихода Вики, избавиться от ее присутствия. Завуч тем временем подошла к горе документов и углубилась в поиски.
  - Ты какой-то странный сегодня... С тобой все хорошо?.. - Она даже не смотрела в мою сторону - казалось, этот вопрос был адресован куда-то в пространство, просто из вежливости.
  - Хм... Ну да... - во мне начало вскипать раздражение. - Вы нашли документы?
  Интересно, ведь мне и самому казалось, что я выгляжу со стороны немного странно. Вера Михайловна набрала целую охапку папок и повернулась ко мне, все с тем же острым испытующим взором.
  - Нашла. А ты что, спешишь?
  - У меня консультация в два часа.
  - Тут?
  - Ну, а где же? - я закусил нижнюю губу, почему-то отчаянно не желая, чтоб Вика пришла именно в этот момент. Еще подумает, что мы говорили о ней...
  - А с кем?
  - С Ольшанской из 11-А.
  Лицо Веры Михайловны почему-то вмиг вытянулось. Уголок ее маленького рта немного приподнялся, видимо, обозначив подобие улыбки.
  - Понятно, понятно... А что с ней не так?
  Вот этот вопрос мгновенно вывел меня из себя.
  - Вера Михайловна... - я прочистил горло и явственно почувствовал, что краснею. - Есть такая вещь, как этика психолога. То, о чем мы будем разговаривать, касается только меня и ее.
  - Да, конечно, Кирилл, - она усмехнулась открыто. - Но если это по поводу школы или представляет угрозу...
  - Да неужели не понятно, что я не собираюсь ни с кем это обсуждать?!
  В кабинете вдруг повисла тишина, и мне показалось, замерли даже стрелки на часах. В этот же миг раздался тихий стук в дверь. Я открыл. Вика смущенно захлопала ресницами, увидев в углу шокированную моим внезапным гневом Веру Михайловну с кучей папок.
  - Я позже зайду, да?
  Ольшанская быстро развернулась и понеслась по холлу прочь. Я уже как-то оценил ее умение скрываться - больше мне не хотелось преследовать ее по длинным и узким школьным коридорам.
  - Вера Михайловна, ну вот что ж... - я махнул рукой и помчался за Викой.
  Догнал ее уже во дворе. Моросил мелкий дождик, на улице вновь было так пронзительно холодно, что я поежился, выскочив из здания без куртки. Вика стремительно шагала прочь от школы, засунув руки в карманы, и не остановилась, даже когда я ее окликнул.
  - Ну, подожди же! - Я вдруг схватил ее за локоть и развернул лицом к себе. - Чего ты сбежала?!
  - Вы ей рассказали? Ведь рассказали же?! - Она обожгла меня злобным взглядом. - Что, мой вопрос вынесут на педсовет?!
  Я шумно выдохнул.
  - За кого ты меня принимаешь?
  - Что?
  - Что слышала, Вика! За кого ты меня принимаешь?! За подонка?
  - Я...
  Я отпустил ее руку. Видимо, со стороны эта сцена выглядела еще более странно, чем моя нервная дрожь перед обычной школьной консультацией. Не знаю, что со мной происходит... не знаю... и не хочу знать...
  - В общем, так. Через пять минут жду тебя в своем кабинете. Не придешь - значит, эта проблема для тебя не настолько важна. А если она не важна, то я не собираюсь выслушивать твои беспочвенные обвинения.
  Я оставил ее посреди школьного двора и вернулся к себе. Едва переступив порог, поморщился: в комнате все еще пахло духами Веры Михайловны, будто она оставила здесь своего шпиона.
  Через две минуты позади послышались шаги. Вика стояла на пороге, прислонившись к косяку, будто едва держалась на ногах от усталости.
  - Кофе будешь?
  - Нет, спасибо.
  - А я буду, - клацнул кнопкой электрочайника.
  - Ну, раз вы так настаиваете... - она слабо улыбнулась. - Я, пожалуй, тоже.
  Я усмехнулся в ответ и долил в чайник воды. Девушка присела на край дивана, сложив рядом свою странную джинсовую сумку с длинной бахромой. Я поймал себя на мысли, что рад тому, что Вика, несмотря на популярность в школе, вовсе не гламурная.
  - Кирилл Петрович... - она запнулась, тревожно взглянув на дверь. - А вы можете закрыть ее на ключ?
  Вот тут я искренне удивился.
  - Сама закрой. Откроешь, когда захочешь.
  Вика нерешительно взяла из моих рук ключи и щелкнула замком. Я отвернулся, сделав вид, что не произошло ничего необычного, и разлил по чашкам кипяток.
  - Вик, а ты вообще любишь мужчин? Вот всех, глобально, как род?
  Она вздрогнула, не ожидая, что я заговорю с ней именно так, без подготовки, вступления, секундомера, серьезного и обеспокоенного выражения лица.
  - В смысле? Не пойму. Ну... у меня все нормально с ориентацией...
  - Я не о том. Вот если представить мужчин как отдельный род, как, например, род кошек или попугаев, - как ты к ним относишься?
  Вика засмеялась, едва не облив себя кофе.
  - К кошкам и попугаям? Отлично!
  Я улыбнулся, покачав головой. Н-да, мне придется поучиться правильно формулировать свои мысли. Она взглянула на меня с умилением, как на ребенка, и вздохнула.
  - Теперь ясно, о чем вы... Даже не знаю, что сказать. Люди все такие разные. Кто-то мне не нравится, кто-то... - она медленно перевела взгляд в сторону окна. - Кто-то нравится, и даже очень... Но в большинстве случаев парни ведут себя так, как будто им все можно. И обращаются со мной, будто я что-то им должна.
  - Ясно. То есть, ты считаешь, что они всегда ведут себя одинаково?
  - А они себя именно так и ведут. Всегда предсказуемо! Я ведь думала, что Литвиненко хороший, что он... ну, просто нормальный. Правда. Но все закончилось как обычно...
  Я уселся рядом с ней на диван и нахмурился.
  - Хорошо, давай подумаем, почему так получается. Например... Ты встречаешься с мужчиной, заранее предполагая, как он будет себя вести, так?
  - Так.
  - Какие чувства это твое предположение вызывает?
  - Отвращение, - она поморщилась. - Да, ужасное...
  - Но при этом ты подавляешь в себе это чувство и продолжаешь с ним флиртовать, потому что решила, что тебе ни в коем случае нельзя отставать от подружек?
  В глазах Вики мелькнула неуверенность. Она свела брови и наклонила голову, избегая моего взгляда.
  - Не знаю, наверное. Но знаете, мне нравится видеть, как парень загорается, что ли... Ведь все так делают, Кирилл Петрович. А жуткий страх только у меня... это я виновата...
  Мне вдруг расхотелось пить. Я поставил чашку на стол.
  - Погоди, мы дойдем до твоего страха. Разберемся пока с мужиками, - я заметил, как Вика улыбнулась одними глазами. - Значит, какая получается ситуация. Ты - красивая девушка, которая внутренне презирает мужчин за их поведение, но при этом флиртует с ними... иногда даже слишком вызывающе... - мы одновременно покраснели от воспоминания о недавнем разговоре. - И они, естественно, клюют на приманку. Но в последний момент ты вдруг сбегаешь, оставляя их ни с чем. Знаешь, как это называется?
  Вика тяжело вздохнула.
  - Динамо.
  - Именно. А теперь добавь сюда другие ингредиенты: алкоголь, подростковый возраст или просто невысокий интеллект, и, главное, - незнание о твоем секрете, о твоей фобии. Они чувствуют только посыл - я вас презираю! - и соответственно реагируют, понимаешь? Каждый из них думает, что с другими ты ведешь себя иначе, а значит - ты смеешься именно над ним, играешь, как кошка с мышей... Вот это и доводит их до бешенства. Тут уж не до деликатного отношения, Вика. Ты забираешь у них из-под носа то, что только что предлагала всеми возможными средствами.
  Она рассержено поджала губы, обняв себя за плечи, и я мысленно молился, чтобы с ней вдруг не случилось новой истерики.
  - Понятно. Но что мне делать?
  Я откинулся на спинку дивана и завел руки за голову.
  - Они - это не главное. Главное - это ты. Если ты изменишься, изменятся и они, поверь. Мы поработаем над этим.
  Вика грустно покачала головой, но промолчала, отстраненно рассматривая серебристую пряжку на сумке.
  - На сегодня все? Ты устала?
  - Да я ничего и не делала... - Она вяло усмехнулась.
  - Устать можно от одних мыслей.
  Вика пожала плечами.
  - Нет. Все нормально. Я только пытаюсь понять, почему так боюсь. Это что-то дикое... такое, знаете, подсознательное...
  Я бы тоже хотел понять. Но пока даже не представлял, как...
  Двор за окном постепенно заполняли чернильно-синие сумерки, блеклый дневной свет угасал, а мрачные тучи создавали еще более хмурую атмосферу. В кабинете было уже почти темно - сюда и днем не проникали солнечные лучи, и моя предшественница просила внимательно следить, чтобы фикус на подоконнике не страдал от закрытых жалюзи в зимнее время. Вика молча допивала давно остывший кофе, а я, воспользовавшись паузой, решил зажечь настольную лампу. Но в ту же секунду забыл об этом, переключившись на мелькнувшую в голове идею.
  - У тебя есть любимый актер?
  Вика скептически приподняла правую бровь.
  - Хм... мы будем говорить о кино?
  - Да, нужно отвлечься, - соврал я. - Так что?
  - Ну, да, есть. Но вы, наверное, не одобрите.
  Я усмехнулся.
  - Да какая разница, Вик. Если тебе нравится, то, значит, он этого достоин...
  - Тимберлейк. Мне нравится Джастин Тимберлейк.
  Я еле сдержался, чтобы не скривиться. Странно, Вика вовсе не была похожа на девушку, которая может быть неравнодушна к кумиру малолеток всего мира. И... она права - мне этого не понять.
  - Ну-у-у... Хорошо. И ты считаешь его сексуальным?
  Ее взгляд вдруг загорелся, она посмотрела на меня с определенной долей сарказма, будто бы я спросил несусветную чушь.
  - Кирилл Петрович, ну вы что! Вы его видели? Как его можно считать не сексуальным?!
  Мне опять стало смешно.
  - Знаешь ли, я вообще-то не оцениваю мужчин в этом плане...
  - А зря, - вдруг заметила Вика с тенью легкой обиды в голосе. - У него есть чему поучиться.
  Я почувствовал легкий укол самолюбию и уже собирался возразить ей, дескать, я не собираюсь становиться сладким кудрявым мальчиком и петь фальцетом, но потом сам себе удивился. С какой стати мне что-то доказывать ей? И вообще, мы отклонились от заданного курса. Я понизил голос и почти шепотом спросил:
  - А тебе нравится целоваться?
  Девушка встрепенулась, будто я ударил ее. На секунду мне показалось, что она сорвется с места и убежит, но, видимо, она уже перестала меня бояться и теперь просто была удивлена этим вопросом.
  - А что?
  - Вика, давай так: я спрашиваю - ты отвечаешь. Иначе мы будем говорить, как в Одессе, и в итоге не получим никакой информации. Понятно?
  Она кивнула.
  - Тебе нравится целоваться?
  - Если парень хорошо это делает, то да...
  - А ты хорошо целуешься?
  Идиот! Ты же не это хотел спросить! Вика повернулась ко мне, и в ее больших темных глазах забрезжил странный блеск. Я скользнул взглядом по ее лицу и невольно задержался на губах, почувствовав легкое покалывание на коже. Мне было все равно, как она целуется. Я бы многое отдал сейчас, чтобы только коснуться этих нежно-розовых, без намека на косметику, четко очерченных губ...
  Вика прерывисто вдохнула и опасно потянулась к моему лицу. В ту же секунду я поднялся с дивана. Щелкнул выключатель, свет ущипнул глаза своей невероятной яркостью.
  - Не знаю, никто не жаловался пока, - Ольшанская скрестила руки на груди и теперь выглядела немного раздраженной.
  - Ладно. Продолжим, - зачем-то ляпнул я, будто мы на чем-то останавливались. - А тебе бы хотелось поцеловать Тимберлейка?
  - Ну... Наверное, да.
  - И что бы ты чувствовала?
  - А что можно чувствовать, если он такой классный?! - Выражение ее лица стало насмешливым - о, да, я узнал ту самую Вику Ольшанскую, которую видел ранее. - Удовольствие! Возбуждение! Вы это хотели услышать?
  - А что ты чувствуешь, когда целуешь обычного парня?
  - Ну... по-разному! Иногда ничего, иногда... иногда мне нравится это! Зависит от настроения!
  Я не понял, почему она разозлилась и начала буквально кричать на меня, но не стал делать замечание.
  - Когда появляется страх? В какой момент?
  - Когда мне лезут под юбку!
  - А если бы тебе под юбку полез Тимберлейк?!
  - Откуда мне знать! Я его никогда вживую не видела!
  - Ну, а все-таки? Если представить? Он ведь тебе нравится!
  - Я не знаю, что бы было! Наверное, я боялась бы меньше... он же действительно мне нравится...
  - То есть, ты не можешь точно ответить мне, потому что этого никогда не делал парень, который тебе действительно нравится?!
  Вика озадаченно нахмурилась и неуверенно махнула рукой, будто хотела отогнать от себя невидимый дым. Я расправил плечи, почувствовав странное облегчение - похоже, она увидела свою ситуацию со стороны и теперь даже не знала, что на это ответить.
  - Без чувств, без доверия, механически... "Потому что надо". Так ничего не выйдет, Вика. Когда-нибудь потом - может быть, но только не в первый раз. Так ты не сможешь расслабиться и перестать бояться.
  Ее лицо вытянулось, она уставилась на меня немигающим взглядом.
  - Вы хотите сказать, что мне нужно ждать принца на белом коне, которого я должна полюбить? А если я никогда не влюблюсь?
  - Я не думаю, что так будет. Но сейчас предлагаю остановиться, - я взглянул на часы. - Поздно уже.
  Мы вышли из кабинета, очутившись практически в полной темноте. В школе уже никого не было, не считая сторожа, который гремел ключами на первом этаже. Вика косо взглянула на меня, но так и не решилась заговорить. Отчасти, я был ей благодарен за это - меня преследовало странное ощущение, будто мы оба внезапно потеряли дар речи, оказавшись вне маленькой уютной комнатки с фикусом на подоконнике.
  - Блин, я сегодня опять вряд ли усну, - наконец хрипло шепнула она. - Столько думать придется...
  Лицо Вики стало таким тревожным, что я разволновался. До сих пор ни одна людская проблема не оказывала на меня такого влияния. Я очень боялся навредить ей.
  - Главное - не переживай. И... звони, если нужно. В любое время. До завтра.
  Мы распрощались около моего дома. Я не помню, как очутился в квартире. Снял куртку, пиджак, галстук... поставил на огонь суп... Черт, да она ведь чуть не поцеловала меня!
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"