Гуцу Юрий Павлович: другие произведения.

Сервис в интерьере. Сидящие за столом

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    1 Предисловие Роман-антиутопия "Сервис в интерьере. Сидящие за столом" о природе и человеке в обществе будущего. Все хотят быть безусловно лучше в современном мире. В просвещённый век у всех только благие намерения, и не по отдельности, не в разбавленном виде, а всё вместе, в полной мере, для полного комфорта, чтобы подошло всем, всем понравилось, всех удовлетворило. Все считают, что, используя лишь доступные внешние средства, без труда сумеют убедить прочих в собственных достоинствах, стать эталонами. Дай только эти средства. Они не подведут. Все убеждены, что в цивилизованном обществе всем должно быть всё дано. Без ограничений. Сразу. Вкупе. Навалом. Что окружающей средой им должно быть гарантировано элементарное изобилие, все её природные средства. Такими, как они, главный герой быть не мог. А как терпимо относиться к чужим недостаткам, он не знал. Гости бывают разные, но он так любил, когда все были вместе. Когда праздник заканчивался, и гости, встав из-за стола, расходились, ему становилось невыразимо грустно. Он так любил, когда все находили взаимопонимание. Он хотел, чтобы праздник не заканчивался. Хорошо, думал главный герой, совсем ещё молодой человек, жить в таком обществе, где на тебя никто не обращает требовательного внимания, не прикидывает вечно на глазок, какой ты, плохой или хороший, годный или нет, умник или тупица, калека или атлет. Ты есть, сам по себе, и это главное. И все при этом будут выправляться даже, думал он, сами собой. Разносторонне развитый учитель утверждал, что под его неусыпным надзором путём однородных упражнений всем можно, как саженцам, собрав усидчивых неучей гурьбой, создав им подходящие условия, шутя привить любые уникальные свойства, что все отверженные сборным обществом плодотворные опечатки как сердцевина старинного колеса, без труда раскручиваемой лишь от бережных поверхностных касаний по ободу. В одинаковых условиях одинаковый результат. Всё школьное племя оптимистично полагало, что таким прозаическим способом все неминуемо, идя по лесенке, как по шкале, добьются желаемого эффекта: станут одинаково одарёнными полиглотами и ткачами, акробатами и юристами, певцами и мореходами, художниками и пожарными, математиками и водолазами. Друзей главного героя преследуют неудачи. Все они подавали большие надежды. У них были выдающиеся способности. Им с пелёнок всё удавалось. В провинции за своих орлов горой стоят. Но, несмотря на похвальное пристрастие к своим, наблюдалось засилье посторонних. Никто не знал, откуда взялся заморский управляющий нового градоначальника, из какой темницы выполз вожак местных отбросов общества, сразу принявшийся верховодить, продолжателем какой династии является новый костоправ с задатками базарного зазывалы, но освоились они сразу. Как-то они, как хорошо обученный десант, без разминки овладевали чужим караваем, безошибочно попадали в лузу, как шары в бильярде, ловко адаптировались, будто всю жизнь пробыли здесь, именно здесь, в точности соответствуя локальным стандартам, затолкали местных. Может, вездеходный аппарат массового сознания, не терпящий перегрузок, перепадов, сглаживает их изящные или страховидные качества, диетически стёсывает, считая побочными, полагая главным хлипкую оправу, с прямотой указывая на эквивалентность кажущихся противоположностей, а разницу между почитает мизерной? Есть здесь какой-то умысел, но какой? Всем не по заслугам, и даже не по рангу, а сколько жизненной, хромой природной силы, которую не ухватить, не определить. Будто силёнки набираются в одних краях, а держать нос по ветру мчатся, переносятся в совсем другие места. 2 В провинции всё в одном сильнодействующем экземпляре. Один сногсшибательный ресторан, одно солнышко банк, одна незабываемая парикмахерская, один потрясающий рынок, один сверхъестественный лазарет, один занятный музей. Одна неподражаемая школа. Коренной учитель же в школе честно поддерживал, как мог, как равных, всех с явными изъянами, только немощных и отстающих, как в теплице, их несгибаемые качества не давали ему покоя, избранные неуклюже окружали, будто заблудились, своего темпераментного покровителя, который был весь нараспашку, и никто не знал, что у них, беспомощных, на уме. Слабым нужно помогать. Мать главного героя закатывает ежедневные пиры, полагая, что количество банкетов увеличит её капитал, пока этот радужный миф не лопнет, как и все мыльные пузыри. Главному герою хорошо известны эти вечера в смокингах, эти ужины под многоярусными люстрами, подвешенными под высоким потолком непонятно к чему, эти ритуальные разговоры, амбициозные, все будто наизусть, без запиночки, заумные и нудные, всё на подхватах и на повторах. Это было ему хорошо знакомо. Гости изо всех сил хотят казаться кем-то. За столом будут власть имущие периферии, мать никогда не позовёт бедных родственников, нет, все будут важные и в высшей степени благопристойные, на столе будут только натуральные продукты, за столом будет стук вилок и ножей, звук придвигаемых блюд, а вдоль стола будут ловко и бесшумно сновать официанты и ловить каждый жест. А если главный
  
  Оглавление
  
  
  
  Автор: Гуцу Юрий Павлович
  
  
  СЕРВИС В ИНТЕРЬЕРЕ. СИДЯЩИЕ ЗА СТОЛОМ
  
  
  Роман-антиутопия
  
  
  Книга 1. Гербарий
  
  Глава 1. Сувенир
  Глава 2. Комфорт
  Глава 3. Пара
  Глава 4. Ниша
  1
  
  
  
  
  
  
  Автор: Гуцу Юрий Павлович
  
  
  
  
  
   СЕРВИС В ИНТЕРЬЕРЕ. СИДЯЩИЕ ЗА СТОЛОМ
  
  
  
  
   Роман-антиутопия
  
  
  
  
  
  
   Сырая ночь беззвездна,
   Деревья скрипят на ветру,
   Я, в плащ закутавшись, еду
   Один в глуxом лесу...
  
   И мчатся мечты предо мною,
   Опережают коня,
   Как будто на крыльяx воздушныx
   К любимой уносят меня.
  
   ...А ветер свистит в деревьяx,
   И дуб говорит седой:
   'Куда ты, глупый всадник,
   С твоей безумной мечтой?'
  
   Г. Гейне
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Может быть, нет ни одной даже самой пустой, случайной, капризной, насильственной или порочной человеческой выдумки, которая не нашла бы тотчас же своего исполнителя или слуги?
  
   А. Куприн
  
  
  
   Все люди друг на друга поxожи, как телом, так и душой, и так называемые нравственные качества одни и те же у всеx: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всеx другиx. Люди, как деревья в лесу: ни один ботаник не станет заниматься каждым отдельным деревом...
  ...нет разницы между глупым и умным человеком, между добрым и злым, как между больным и здоровым. Мы приблизительно знаем, отчего происxодят телесные недуги, нравственные болезни происxодят от безобразного состояния общества, исправьте общество, и болезней не будет, по крайней мере, при правильном устройстве общества совершенно будет равно, глуп ли человек или умен, зол или добр.
  
   И. С. Тургенев
  2
  
  
  
  
  ...автомат в часаx, изготовленный в виде мальчика, писал несколько фраз, обмакивал перо в чернильницу на шатком столе, стряxивая с него лишние чернила, соблюдал совершенную правильность в размещении строк и слов.
  Канарейка вспарxивала и пела, собака оxраняла корзину с фруктами и, если кто-нибудь брал один из плодов, лаяла до теx пор, пока взятое не было положено на место.
  Меxаническая девица играет на фисгармонии, ударяя пальцами по клавишам; играя, она поворачивает голову и следит глазами за положением рук, грудь ее поднимается и опускается, будто она дышит...
  
   Энциклопедический словарь.
   Статья 'Автомат'
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Мы вкус наxодим только в сене,
   И отдыxаем средь забот,
   Смеёмся мы лишь от мучений,
   И цену деньгам знает мот.
   Кто любит солнце? Только крот.
   Лишь праведник глядит лукаво,
   Красоткам нравится урод,
   Но лишь влюбленный мыслит здраво.
  
  
  
  
  
  
  
   Зажгут костер, и дрожь меня берет,
   Мне сердце отогреет только лед.
  
   Ф. Вийон
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  3
  
  
  
  
  
  Пролог
  
  
  
  
  
   По ночам я часто просыпался оттого, что где-то далеко-далеко перекатывался гром. Я привставал на локте и прислушивался, широко раскрывая в кромешной тьме ночи глаза. Здесь, в комнате, трудно было угадать, где гром, тем более, что окна были закрыты шторами.
  Иногда раскаты грома раздавались особенно сильно и даже как-то грозно, и однажды я не выдержал, поднял штору, одернул в разные стороны тонкие призрачно-светлые занавеси и осторожно открыл окно.
  На стекло давила плотная волна теплого воздуxа, и она сразу прорвалась в образовавшуюся щель, и я зажмурил глаза, перелез через подоконник и оказался в саду. Ровно и мощно дул ветер, и деревья и кусты, темные и загадочные, волновались.
  Я сомкнул створки окна снаружи и прислонился к стене. Далеко-далеко буxнул гром и медлительно раскатился по всему горизонту. Это было где-то на севере, теперь я это мог уже легко определить. Там же, сквозь тревожно шевелящуюся листву, я улавливал краем глаза беспрестанно вспыxивающие зарницы, бледно-молочные и слепящие.
  Спать мне уже не xотелось. Я посмотрел на дом. Смутно чернели окна. Над домом со всеx сторон нависал, громоздился сад, края крыши совсем не было видно, она сливалась с листвой. Небо было темное и чистое, и, подняв голову, я видел звезды в просветы. Просветы были неровные, рваные, и двигались под глубоким дыханием ветра.
  Я дошел до калитки. По темной улице метрах в тридцати тускло горела маленькая лампочка под ржавым блюдечком-абажуром. Абажур качался и постукивал. Свет от лампочки едва достигал земли, и от ветра он то слабел, то загорался ярко-ярко, и казалось, что нить накала вот-вот лопнет.
  Я не заметил, как сзади кто-то подошел и сказал:
  - Здорово. Ты давно встал?
  Я обернулся. Это был Жакоб.
  - Я решил зайти за тобой, - сказал он. - Боялся, что ты проспишь. Ты бы мог проспать? Скажи, мог бы?
  Я, глядя на него в упор, неуверенно кивнул.
  - Вот видишь, - удовлетворенно сказал Жакоб. В руке он держал авоську. В ней были несколько тетрадей и книга.
  Он взял меня за руку.
  - Что ты сегодня какой-то деревянный? Пошли скорее. Мы, наверное, уже опаздываем.
  Он потащил меня по пустынным ночным улицам. В некоторых местах было совсем темно. Мы вышли на какую-то площадь. Повсюду висели огромные афиши. С них смотрели немигающие глаза. С одной стороны площади располагались неподвижные аттракционы и местный театр, где фальшивили актеры, в другой стороне, в закоулке, примостилась лавка старьевщика, громко именуемая антикварной.
  Площадь была пуста. Сбоку ее освещал прожектор. Свет бил в глаза.
   Я заметил, как из-за угла дома показался пятнистый, как корова, и такой же крупный дог на длинных тонких ногах; горделиво подняв голову, он сметливо огляделся и забежал в подъезд. Во всем доме разом загорелся свет и тут же погас, и мне показалось, что морда дога, хитрая и злобная, выглянула из форточки черного окна.
  Я тряхнул головой. Жакоб сопел рядом. Он сидел на асфальте и, слюнявя палец, листал свою книгу. Пригнувшись, я увидел, что ее желтые листы испещрены какими-то странными крючочками.
  Жакоб уставил свой кривоватый нос в книгу. Я задумчиво смотрел на него.
  Из темноты улицы бесшумно выехал грузовик. Фары у него были притушены. За рулем что-то темнело. Казалось, что двигатель выключен, и машину кто-то толкает сзади.
  Грузовик медленно пересек площадь и так же бесшумно, как и появился, растворился в той стороне, где вспыхивали слабеющие зарницы.
  Большая стрелка часов на площади, дернувшись, передвинулась еще на одно деление, показывая в сторону, противоположную короткой. Послышался глухой, едва уловимый мерный удар 'бумм... ' и через три секунды еще один, уже совсем слабый, и я, совершенно неожиданно для себя, толкнул Жакоба, раскинувшего ноги в разные стороны, и сказал:
  - Потом дочитаешь. Идем, а то опоздаем.
  Жакоб тут же, будто только этого и ждал, послушно закрыл книжку, заложив закладку, и встал.
  
  
  4
  
  
  
  
  
  
  Мы шагали очень быстро. Тени расходились радиально от нас. Здание, к которому мы пришли, напоминало крепость. Оно серело в темноте. Прямо за ним был овраг, глубокий, и в некоторых местах он был заполнен отбросами. С оврага на крепость наползал туман. Камень был мокрый.
  Жакоб потянул на себя тяжелую дверь. Внутри было прохладно. В углах затаились тени. В высоко подвешенных подсвечниках горели свечи. Они потрескивали. Тени на стенах от них поднимались и опускались.
  Мы поднялись по крутым ступеням наверх. Еще издали я заслышал монотонный невнятный голос. Я подошел к высокой приоткрытой двери и взялся за нее. Поверхность была приятной на ощупь. Дверь была из резного дуба.
  Большой зал был заполнен только наполовину. На верхних рядах никто не сидел. Внизу за высокой кафедрой стоял щуплый старичок с седыми волосами и читал лекцию.
  - В этом мире все разорвано. И нет никакой связи. И все можно поменять местами.
  Мы незаметно проскользнули в щель и, как во время перебежки, втянув голову в плечи, сели за задние столы.
  Нас отсюда видно не было, сверху же открывался отличный просмотр. Все усердно писали. Я не понимал ни слова из того, что говорил старичок, значительность его вида казалась мне загадочной. Жакоб тоже ничего не разбирал и поэтому сказал:
  - Пересядем поближе.
  Мы начали спускаться, и тут стали заходить другие опоздавшие, они заходили совершенно спокойно, шли в полный рост, переговариваясь, и оттеснили нас в середину. Старичок примолк и вперил в аудиторию невидящий взгляд. Все вокруг очень старательно писали. Жакоб, мигом вытащив из авоськи тетрадь, высунув язык, сосредоточенно строчил.
  Старичок молчал долго, минут пять или десять, и все в это время вокруг меня очень быстро, что-то черкая при этом, писали. Сосед с шелестом перевернул страницу. У него был толстый нос, и не было переносицы. Глаза у него были как у птицы - блестящие пуговки не мигая смотрели в тетрадь, заполненную буквами.
  Мне казалось, что старичок с кафедры смотрит только на меня.
  - Жакоб! - зашептал я. - Дай какую-нибудь тетрадь.
  Жакоб, казалось, не слышал. Я потянул его за рукав. Он молча перевернул лист и подышал на перо. Я дотянулся до авоськи и вытащил тетрадь сам. Ручки у меня не было, и я сложил пальцы так, будто она у меня была, и сделал вид, что пишу. С облегчением я заметил краем глаза, что старичок перестал смотреть в зал, а принялся вместо этого покашливать, протирать очки носовым платком, разминать переносицу и морщить лоб. Иногда он жестикулировал, но недолго.
  В углу приятно, мелодично забренчал колокольчик.
  После перерыва, когда все, потолпившись около плотных волнистых портьер, что-то разглядывая в темноте, а потом сели, как попало, и стали тут же писать каждый не в своей тетради, старичок снова стал говорить.
  - Как логично изменить этот мир, не исказив его?
  Старичка зовут Фабр, и он почётный член каких-то академий. Я все равно ничего не понимал, и вначале смотрел в черное окно, а потом мне стало как-то тоскливо и захотелось поводить карандашом по бумаге, чтобы отвлечься.
  Я поводил головой в поисках карандаша, и увидел, что в правую дверь вошла девушка и пошла по боковому проходу. Она была в тонком белом платье, свободно облегавшем ее легкую фигуру. В руках она держала свернутую в трубочку тонкую тетрадку.
  Все вокруг писали, а Фабр за своей стойкой что-то бубнил и поднимал палец вверх, и никто ничего не замечал. Девушка приостановилась и огляделась. У нее была статная осанка, темные завивающиеся волосы, темные глаза.
  Я смотрел на нее, не отрываясь, пока она не присела на край стула. Голова Жакоба мне мешала. Я вытянул шею. Девушка внимательно смотрела то на Фабра, то на окружающих, и ничего пока не писала.
  Время шло. Лекция тянулась бесконечно долго, и я и хотел, чтобы она никогда не кончалась, но временами меня брало такое страстное нетерпение, чтобы поскорее зазвенел колокольчик, что я тихо взъерзывал.
  Девушка по-прежнему ничего не писала, сложив руки на коленях, и выражение ее глаз трудно было определить. Но порой - и мне это очень нравилось, у меня даже дыхание перехватывало - она вскидывала свою изящную головку и щурила глаза в непонятной задумчивости, и я очень хотел, чтобы она посмотрела в мою сторону, и вытягивал шею все сильнее и сильнее, но незнакомка в мою сторону не смотрела. Я клял все случайности на свете - ну что ей стоит невзначай скосить взгляд?
  За окном в темноте протяжно завыла сирена. Старец снова смолк. Портьеры у входа зашевелились, и вошло трое полисменов.
  Они были в полной форме, в своих полицейских касках с чёрными ремешками на подбородках и с тяжёлыми полицейскими дубинками, зацепленными у пояса.
  5
  
  
  
  
  
  
  Они двигались вниз, одинаковыми движениями одновременно поворачивая то в одну, то в другую сторону квадратные подбородки. Кожа у них на лицах была будто испещрённая оспой. Весь зал перестал писать и стал смотреть на полисменов.
  Они дошествовали до ряда, где сидел я, и, как по команде, повернулись лицом. Я мог рассмотреть их подбородки, выдающиеся вперёд, тупые короткие носы, дубовую кожу лица и ленивые глаза. Один из них небрежно коснулся пальцами каски и, обращаясь ко мне, сказал:
  - Ваши документы?
  Вначале я растерялся и, когда он повторил вопрос, сказал:
  - Какие документы?
  - У вас нет документов? - вежливо осведомился он.
  - Да, - сказал я.
  Он был озадачен.
  - У вас есть документы?
  - Нет, - сказал я, решив, что такое признание не будет большой бедой.
  Но лица полицейских внезапно вытянулись.
  - Что он сказал? Нет, вы слышали?
  Тот, что первый обратился ко мне, кивнул и грустно посмотрел на меня сверху вниз.
  - Это очень странно, - сказал кто-то рядом. Я обернулся. Сзади на меня смотрел юноша в очках.
  - Да, да, здесь, к примеру, у всех есть паспорта, - сказал он и с нескрываемым подозрением посмотрел на меня. Он перевёл взгляд на Жакоба. - Вот, скажем, у вас, молодой человек. Покажите этому легкомысленному юноше свои бумаги.
  Жакоб с готовностью порылся за пазухой и с блаженной улыбкой извлёк на свет паспорт и какие-то справки с большими печатями, хорошо видными издали.
  - Вам придётся пройти с нами, - сказал первый полисмен. - Я сожалею, но надо разобраться.
  Вежливость была в каждом его жесте, и в том движении, каким он пропустил меня перед собой. Сотни глаз молча, с осуждением пожирали меня. Но мне было всё равно. Я лишь приостановился и посмотрел поверх голов. Девушка сидела там же и, положив ногу на ногу, со своим лёгким прищуром, будто силясь узнать малознакомое лицо, смотрела на меня.
  Наши взгляды встретились. Я не мог разгадать выражения её глаз. Она не шевелилась, сидела ровно, и только в последний момент её напряжённую задумчивость выдал жест, долгий, рассеянный, которым она поправила прядь своих прекрасных волос у маленького уха.
  Рука полисмена взяла меня за локоть. Уже за дверью я заслышал, как заканючил неясный далёкий голос Фабра, будто включили приёмник и забыли настроить его на волну.
  Этот настойчивый, бубнящий голос был слышен повсюду в крепости, он проникал во все щели, и от него нельзя было избавиться.
  Полисмены молчали. Они повезли меня в закрытой машине. Мы ехали долго и, когда я почти уснул от монотонного потряхиванья и шума двигателя, дверца с жестяным звуком распахнулась.
  - Выходи, - сказал голос.
  Я ступил на землю и размял ноги. Я чувствовал щемящую тоску. Это было как после чего-то очень хорошего, когда оно окончилось внезапно, и ты стоишь оглушённый и ничего не можешь поделать, и только знаешь, что всё кончилось.
  Это я хорошо чувствовал, что всё кончилось. Я с досадой посмотрел на полицейских, расположившихся на обочине. Было ясно, что никуда они уйти мне не дадут.
  Но вскоре они сгрудились возле приёмника, а я стал отступать, пятиться, пока не очутился за поворотом. Впереди был какой-то забор. Я с разбегу попытался его преодолеть и упал, но уже с другой стороны. Я сильно оцарапал руку и ногу, падая. Через секунду-другую я бы сам прыгнул, но нога соскользнула, и я полетел вниз. Я не закричал, хотя было высоко. Было тихо. Я приподнялся. Кажется, я ушёл незаметно, только вот падать не нужно было. Сколько времени прошло? Этого я не знал, но было по-прежнему темно, хоть глаз выколи, даже звёзды исчезли.
  Я был у собора. Потом оказался внутри. И недоуменно огляделся. Среди обшарпанных стен стояла ватная тишина. Она давила на меня со всех сторон. В двух шагах подавленно стояла толстая колонна.
  Я обессиленно прислонился к ней. Почему так тихо? Меня охватило отчаяние. Я провёл ладонью по прохладной поверхности колонны, затем приложился к ней щекой.
  Никого, думал я.
  Пусть будет всё как было. Пусть забегают в ночные дома сообразительные собаки, пусть все пишут не в своих тетрадях, но пусть будет и она, ночное видение в белом платье. Пусть всё останется как было. Ничего другого я не хотел.
  
  6
  
  
  
  
  
  
   Не знаю, что заставило меня резко оттолкнуться плечом от колонны и зашагать наверх по высоким ступенькам, задирая колени до подбородка. Я поднимался, стиснув зубы, решив узнать всё до конца.
  Из приоткрытой двери ложилась полоса тусклого света. Я улавливал невнятный бубнящий голос. Он был очень слаб. Снизу его невозможно было расслышать. Я расслабленно постоял, расставив для большей устойчивости ноги пошире, и, сложив руки на груди, смотрел в щель, на сидящих за партами, на склонённые головы, на множество затылков. Все сосредоточенно писали.
  Я шёл по проходу, с удивлением озираясь по сторонам, и никто не обращал на меня внимание. Фабр молчал и гиперстеническим взглядом смотрел поверх голов, высоко подняв указательный палец. Он стоял в этой позе и тогда, когда я проходил около него, поднявшись на кафедру. Я осмотрел его со всех сторон.
  Кажется, я присматривался, дышит ли под узким сюртуком грудная клетка. Не знаю, что я ожидал увидеть, зайдя достопочтенному учителю в тыл - строгий взгляд, которым он меня удостоит, криво развернувшись, по своему обыкновению, или рычаги, зацепы, пыльные верёвки, тянущиеся от него - не знаю. Теперь я смотрел в зал. Зал смотрел на меня.
  Под высоким потолком висели вниз головами летучие мыши с серыми зонтиками опавших крыльев и красными глазами. Они тоже смотрели на меня. 'Забавно', - подумал я и хлопнул в ладоши. Хлопок получился неожиданно громким.
  Несколько летучих мышей сорвались с места и, пометавшись под потолком из стороны в сторону, затерялись в глубине зала меж мрачных сводов. Никто из сидящих передо мной не поднял головы. Я сморгнул. Все смотрели на меня. Я решил ничему не удивляться и посчитать, что так и должно быть. Поэтому я спустился с кафедры и пошёл к выходу и, пока шёл, смотрел только себе под ноги, и остановился у высокой двери, так, будто бы только пришёл.
   Всё осталось так, как было. Всё-всё. Все писали.
  Я с замиранием сердца скользнул взглядом по спинам и о! радость - заметил девушку. Она по-прежнему сидела на том же месте и тоже писала.
  Однако я был уверен, что она пишет совсем не то, что остальные.
  Я сел совсем близко от неё. Я видел её тёмные, немного завивающиеся волосы до плеч, тонкие запястья, выглядывающие из расстёгнутых рукавов платья. Я видел, как она, старательно склонив голову, пишет.
  Её облик вызывал у меня смутную тревогу. Кто она? Зачем она здесь? Откуда она? Я смотрел на неё, и в душе у меня нарастало тёплое чувство, новое, ни на что не похожее.
  Я знал, что скоро будет конец.
   И действительно, забрякал колокольчик, и все разом встали и, подталкивая друг друга в спины, пошли к выходу.
  Я старался не упускать из виду девушку. Вначале она была рядом, так, что я мог коснуться её рукой, но я почему-то этого не сделал. Потом меня немного оттеснили, хотя я по-прежнему хорошо видел её светлое платье.
  Изо всех рядов выбирались и вливались в общий поток люди. Их было так много, что скоро я видел перед собой одни только серые спины, и белое платье совсем затерялось среди них. Я яростно расталкивал их локтями, работал усердно, но безуспешно, потому что спины наваливались, обступали, и я только успел заметить, что девушка уже вышла, окружённая такими же серыми спинами, что и я.
  Потеряв её из вида, я почувствовал страшное опустошение. За дверью все странным образом рассеивались, рассасывались, и уже только редкие группки стояли в стороне и курили и переговаривались, и незнакомки нигде не было видно.
  Я быстро скатился вниз по ступенькам, выглянул наружу - никого. Я бегал по всей крепости, осматривая все углы, ниши, пустые комнаты. Я прошёл длинной анфиладой таких комнат, в одной из них повалился на какой-то громоздкий выпуклый диван и уронил голову на колени.
  Вокруг было тихо и пусто. Во рту была сухая горечь.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  7
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   СЕРВИС В ИНТЕРЬЕРЕ. СИДЯЩИЕ ЗА СТОЛОМ
  
  
  
  
   Роман
  
  
  
  
  
   Зажгут костёр, и дрожь меня берёт,
   Мне сердце отогреет только лёд.
  
  
  
  
  
  
  Книга 1. Гербарий. Последняя игра
  
  
  
  
  Глава 1. Сувенир
  
  
  
  
  
   Перед входом в отель, выстроившись, как на загородной прогулке, стояли автомобили разных марок. Поток солнца заливал блестящие корпуса. Всё было неподвижно, как перед стартом.
  Холл отеля, в котором чувствовалась прохлада, и стоянка были как на ладони. Я снова стал рассматривать приземистые, приплюснутые, как амфибии, машины. Их будто кто-то придавил посередине огромным каблуком. Очень устойчивы на большой скорости. От строгих форм мощных универсалов веяло респектабельностью. Эти стоят очень дорого. Глаза у меня сузились. В это время ко мне подсела Лепесток.
  - Что-то ты сегодня задумчив, - сказала она. - Даже не посмотришь на меня.
  Я посмотрел на неё. Она шаловливо улыбалась.
  - Что с тобой? - Она, сидя на высоком стульчике, обняла меня за шею. Я наклонил голову и сказал:
  - Ничего. А что?
  - Так. Просто. Я думала, ты болен. - Она выжидающе посмотрела на меня. - Ты со мной выпьешь?
  Я качнул головой.
  - Ты сегодня особенный. Сидишь, молчишь.
  - Стою, - сказал я.
  - Я тебя не узнаю, - сказала Лепесток и замолчала. Мне было на это наплевать. Она меланхолично курила, устроив руку у меня на плече и расслабленно выдыхая дым. Потом выпила, облизала губы и толкнула меня в бок.
  - Не спи! Пей.
  Возле отеля появился бродяга метис Лагуна в больших цветистых башмаках на босу ногу и в кричащем чепчике и стал прохаживаться у входа. Я отстранил Лепесток. Лагуна меня не замечал, потому что во все глаза смотрел на Кошмарика, вернее, на большой саквояж, на котором тот восседал, беспечно глазея по сторонам. Он работал носильщиком в отеле.
  Меднокожий Лагуна злодейски тихо сказал ему:
  - Стой!
  Слабонервный Кошмарик сглотнул, тоже не сводя с него круглых глаз.
  8
  
  
  
  
  
  
  - Чей чемодан? Говори честно.
  - Мой. То есть не мой. А что надо?
  Лагуна взялся за ручку и сказал:
  - Э, э! Давай сюда. Ну, вставай!
  Кошмарик молча вцепился в саквояж обеими руками. Лагуна, выпучившись,
  сноровисто теснил носильщика за угол его же ношей, не давая, впрочем, повода привлечь к себе внимания.
  Из холла вышла женщина. Она была невысокой, хорошего сложения, в юбке до колен и блузке. Волосы были заколоты в тугой узел на затылке. Что она искала, я сразу понял. Я показал Кошмарику кулак и пошел, ускоряя шаг, к ней.
  - Мадам! - крикнул я на ходу. - Вы ищете свои вещи, я не ошибся? Чемодан, да?
  Удивление на ее еще совсем не старом, энергичном лице сменилось нетерпением.
  - Да, да!
  - Какой-то человек схватил его только что и побежал вон туда.
  Я показал в сторону парка.
  - Господи! - воскликнула женщина, заломив руки. Потом она спохватилась: - Джон!
  На ее зов выскочил здоровенный мужчина с устрашающими черными усами и в меру отпущенными бакенбардами. Топоча ногами, он устремился в сторону парка. Я смотрел, как он носится между деревьев.
  - Юноша, вы не ошиблись? Вы уверены, что правильно заметили негодяя?
  - Можете не сомневаться! - сказал я.
  Она ждала своего Джона, но того уже и след простыл. Обрадовался, бедняга, свободе. Или взялся за дело основательно, решил прочесать весь парк. Это самый большой парк в городе.
  - А, вот и мой злополучный носильщик! Хорош сервис.
  Рядом стоял пасмурный Кошмарик с большим синяком под глазом. Ай да Кошмарик. Достойно отстаивал чужую собственность от бандита Лагуны.
  - Как это могло произойти? - спросила женщина очень холодным тоном.
  Он молча пожал плечами.
  - Отобрали.
  Я задумался, поглядывая на женщину.
  - Знаете что... Где вы остановились? Может, я смогу вам помочь? А в полицию обращаться необязательно.
  Она взглянула на меня с надеждой.
  - Если бы вам удалось... Мой номер тысяча двенадцатый.
  - Всего хорошего, - сказал я, повернулся и стал догонять Кошмарика.
  Он сделал попытку скрыться в переулке, но я настиг его и схватил за шиворот.
  - Где Лагуна?
  - Откуда я знаю? - удивился он. - Избил меня и удрал, подпрыгивая от радости. Ничего, я его еще встречу... И зачем вам? - Он пожал плечами. - Там женские тряпки, белье разное, я знаю.
  - Откуда ты знаешь?
  - Знаю. Она сама говорила.
  - Ну, это мы посмотрим. Идешь со мной?
  Кошмарик подумал и согласился. Засунув руки в карманы, он с независимым видом зашагал рядом.
  - Ее пригласил Вальд. - Кошмарик апатично сплюнул.
  - Ну? - Я озадаченно посмотрел на него.
  - Ну. Я видел его сегодня. Он приносил цветы и ушел готовить яхту.
  Я был немного разочарован. Женщина была ничего, она мне даже понравилась.
   Лагуну мы нашли в трущобах среди пыльных развалин верхом на саквояже. Он с интересом посмотрел на Кошмарика и заключил:
  - Сам виноват.
  Кошмарик только рукой махнул и сел по отношению к Лагуне спиной. Весельчак, недолго думая, пихнул его пяткой. Кошмарик, задрав ноги, привычно повалился в траву, беспрекословно поднялся и снова сел, уже на недосягаемом расстоянии.
  Мы с Лагуной притянули саквояж. Тот сопротивлялся недолго. Кошмарик просунул голову между нами, посмотреть. Он оказался прав. Там было белье. Мы с грустью рассматривали аккуратно уложенные полупрозрачные дамские рубашки.
  - Не может быть, чтобы она так переживала из-за белья, - пробормотал я.
  - Не разберу я этих женщин, - заявил Кошмарик.
  - Ладно, - сказал я. - Укладывай обратно. Осторожней. Может, лучше будет вернуть это добро, как я обещал.
  - Ты обещал? - удивился Лагуна. - Что за дебош?
  - Ну да. - Я смутился. - А что?
  - Когда ты успел?
  
  9
  
  
  
  
  
  
  Я покровительственно похлопал забияку по плечу. Мы двинулись по трущобам, превратившиеся в таковые из старого заброшенного строительства целого массива зданий. Сюда же добавилась и городская свалка.
  - Наступают перемены, - сказал Лагуна. - Витамин хочет попасть в мэрию. Он открывает свое дело. Иначе он уедет. Как все наши. Как Роджер. Из-за козней учителя.
  - Школу мы почти закончили, - сказал я. - Мы свободны.
  - Почти, - веско вставил словцо Лагуна.
  Вокруг возвышались огромные кучи мусора со множеством выброшенных, никому не нужных, лишних вещей. А ведь многие из них, пусть и с изъянами, могли бы еще пригодиться, послужить еще.
  На окраине мы увидели людей. Многие годы никто, кроме нас, не посещал эти места. Они всегда имели дурную славу. Мы спрятались, потому что навстречу нам в сопровождении важных лиц продвигался какой-то плечистый тип. Они показывали руками на урбанистические развалины, обращаясь главным образом к нему.
  - Это же Курт, - сказал Лагуна, поправляя занятный чепец. - Я недавно хорошенько вздул деревенщину. Тоже мне, фигура.
  - Это управляющий нашего нового мэра, - сказал Кошмарик. - Всех обскакал. Мэра еще нет, а управляющий тут как тут. Вы не поверите, ему всего восемнадцать.
  - Да-а?
  - Я сам сначала не поверил. Говорят, очень способный.
  - Понятно, большое будущее.
  Когда управляющий со своей свитой ушли вперед, мы вылезли и отряхнулись.
  Зачем мы прятались, не знаю, скорее, по привычке.
  - Дом мэра пустует, - сообщил Кошмарик. - Старикан слинял, а новый деятель еще не объявился.
  Лагуна вдруг прыгнул на меня, и мы покатились в пыль. Детсад на прогулке.
  - Воля! - выдохнул Лагуна.
  На нашем плоту сидел Витамин. Он играл в кости с какими-то девицами.
  - Опять я проиграла, - с улыбкой сказала одна.
  - Мечи, - сказал Витамин. Одну руку он небрежно держал у нее на плече, и она у него вольно свисала, будто съёмная, и видно было, как жилы на расслабленной кисти набухли.
  Плот из бревен выдавался в море, и вода иногда выплескивалась на него.
  Туристы никогда не приближались к нам. Витамин отложил кости и помассировал пальцы рук. Это были руки художника или скульптора.
  С пригорка спускались Жаклин с моей младшей сестрой Алисой в одних купальниках, с огромными кульками необычных размеров, но почти невесомыми и прочными.
  - Вы сегодня припозднились, - заметил я.
  - Заглянули в лавку, - пояснила Жаклин. - Вот, не удержались. Фантастические сумки, правда?
  - Сумки что надо. В них жить можно, - скромно сказал я.
  - Ого! - сказала Жаклин и засмеялась.
  Витамин отрешенно загорал.
  Я провел девушек мимо сушащегося на солнце Кошмарика, который, подняв голову, улыбнулся коротко и дерзко, обнажив мелкие зубы. Девушки удивились, но ничего не сказали.
  - Представляешь, эта продавщица в лавке что-то обронила в мой адрес, - сказала Жаклин с кривой усмешкой.
  - Каждая девушка должна быть к этому готова, - подал голос Витамин.
  - Странно, - сказала Жаклин. - Но почему?
  - Это банально. - Витамин открыл глаза и смотрел на воду. - В какой-то момент все одинаковы. Одним миром мазаны.
  - Но почему? - повторила Жаклин, вернее, это был уже другой вопрос, но я все равно сказал:
  - Ваши моменты не совпали.
  - Верно. В этом все дело.
  Жаклин, казалось, немного успокоилась. Кошмарик, окончательно обсохнув, устроился под зонтом с кипой красочных журналов. Витамин с девушками отрешенно загорали. Девицы были красотки. Лагуна сполз в воду. В расстройстве он стал плавать вдоль плота и окликать Кошмарика.
  - Кошмар... эй... ей... Кошмар...
  Кошмарик терпеть не мог, когда его называли полным, так сказать, прозвищем. Оттопырив нижнюю губу, он свирепо зыркал на Лагуну, и, честное слово, человека постороннего это могло бы впечатлить и отвадить.
  Я смотрел на больших медуз в прозрачной воде, наклоненных под слабым углом.
  
  10
  
  
  
  
  
  
  Припекало. Витамин и девушки лежали, не шевелясь. Скоро они соберутся уходить. Вдруг Кошмарик дико взвизгнул - Лагуна окатил его холодной водой. Он вскочил, вид у него стал еще более угрожающий, но Лагуна без колебаний схватил его за щиколотку, и тот рухнул в воду, а его обидчик был уже на плоту, втянулся, как пиявка.
  Все безучастно наблюдали, как Лагуна медленно ходит по краю плота и одной ногой время от времени ловко притапливает, как мячик, голову незадачливого Кошмарика.
  - Обезьяна крашеная, - прохрипел тот наконец и пустился наутек, сожалея лишь о своих оставленных журналах, которые со свистом настигали его один за другим. Лагуна был сам не свой от бешенства. Он готов был пуститься в погоню, но я окликнул его, прыгнув на берег.
   Море в эти дни было мутноватым. После урагана принесло массу водорослей, и они мертвой сетью лежали на песке или качались в воде. Было много медуз. Если не обращать на это внимание, то день был хороший. Вода у берега прозрачно стелилась.
   В ста метрах от берега из воды торчало несколько скал. Около них мы и оставили дрейфовать лодку, так, чтобы волны не били ее об камни. Одна скала была завалившейся, с плоским боком. Волны побольше забрызгивали всю ее крупнопористую поверхность, и через несколько секунд она просыхала.
  Первым нырнул я. Лагуна остался в лодке, развалясь и покуривая. Я покрутился под лодкой, глядя в лиловую темноту внизу, и медленно, пуская длинные струйки отработанного воздуха, пошел в глубину.
  До дна здесь, разумеется, не достать, но скалистые образования в этом месте океана состояли из ярусов, то сплошных, то обрывающихся, и на них, как голуби на карнизах, расположились во множестве жемчужницы, иные выступы были просто облеплены ими. Я продвигался вдоль склона и собирал их в мешочки. Когда они наполнялись, я дергал за веревку, и мешочек, покачиваясь, плавными рывками уходил наверх, и на поверхности был виден беззвучный всплеск.
  К обеду лодка была так загружена, что всерьез возникало опасение, что мы можем затонуть. Лагуна пребывал в приподнятом настроении. Любая нажива благотворно действовала на разбойника.
  Мы осторожно подвели лодку к скалам, всунули кое-как между обломками, так что под приподнявшееся дно с шумом била вода, и перетащили часть груза на скалу. Лагуна, приняв позу первобытного человека, добывающего огонь, стал вскрывать ракушки плоским острым ножом. Это ему удавалось с трудом, и он пыхтел.
  На пути к берегу Лагуна несколько раз всеядно нырял на мелководье и достал очень крупные ракушки, считая, что чем больше, тем лучше. На берегу он со вкусом расположился и всю оставшуюся часть дня обстоятельно распаковывал дары природы. Я помогал ему, а потом сходил домой за едой, и Лагуна мгновенно поглотил ее. Он часто и с нетерпением поглядывал на пляж, выжидая кого-то. Наконец он не выдержал и, торопливо попрощавшись, ушел.
  Закат догорал. По всему горизонту, сдавленная чернотой вступающей в свои права ночи, тянулась светлая полоса. Ее нежно-розовый цвет заметно сгущался. Я достиг места, где дно было приподнято, как кратер. Это было излюбленное место крустиц, редких по абстрактной красоте ракушек. Доставленные на поверхность, они не теряют расцветки. Я поплыл под водой. Надо мной и под животом неторопливо плавали рыбы с предсказательскими глазами. Я будто парил над широкой горловиной. Единственная крустица сдвинулась с места. Я заработал ногами, вытянул руку и ухватился за выступ в ракушке. Ловились они без труда, главное - нужно было угадать, когда они выползают из глубины. Иногда это бывает перед непогодой, иногда - сразу после. Сейчас на дне царил покой. В толще воды было видно, как между камней крутится небольшая барракуда. Она была одна.
  Рыбешки не обращали на нее внимания, но и попадаться не спешили.
  Наскоро осмотрев крустицу - ярко-красные, кровавые цвета перемешались с пронзительно синими и голубыми - я устремился наверх и вынырнул среди волн, вытирая лицо. Солнце давно зашло.
  Я взялся за весла и расслабился, ссутулился. Берега видно не было. Вода вокруг колыхалась, как пленка, сквозь которую можно было провалиться, шагнув. В темноте с трудом угадывалась корма. Лодку утягивало в океан, но мимо косы ей не проскочить. Огней, рассыпанных по побережью, становилось заметно меньше. Последние мерцали на вершинах далеких холмов, потом и они исчезли, и тут же явственно донесся шум прибоя, как в пустой раковине.
  Я подождал еще, вслушиваясь в невидимый прибой, а потом опустился в воду, инстинктивно ожидая, что уйду с головой, но ноги неожиданно ткнулись в дно. Черная волна ударила меня в бок, но я устоял. Волны вокруг со слабым шумом набегали на берег, к которому прибило лодку, но намного дальше от того места, откуда я отплыл, пользуясь течением, к косе, как я и рассчитывал. Невдалеке чернели заросли. Небо было сплошь усыпано звездами. Над горизонтом их было так же много, как и в зените.
  Ветер сдувал сухие песчинки с ровного пляжа.
  11
  
  
  
  
  
  
  Заросли негостеприимны по ночам, и я поспешно выбирался на тропу. На утоптанной земле было гораздо спокойнее. Я посветил фонариком вбок. В метре от себя я увидел, как поперек лианы повис зеленый шнур. Один конец увеличивался, а другой уменьшался, и змея соскользнула с лианы и будто всосалась в листья.
  В глубине зарослей был дом, принадлежащий писателю Вальду. Его строительство в этом уголке дикой природы, у трущоб, обошлось ему недешево. Я не понимал, зачем это ему понадобилось. Нервы у него слабые. Безлюдные трущобы все избегают. Здесь всех поджидали всякие неожиданности. Мерещилось что-то. Зачем Вальду нужно было жить здесь, неясно. Писатель был богат, известен. Я знал его с детства, и единственное, что ему требовалось, это выпить и общество хорошенькой женщины, готовой его бесконечно слушать. Всего этого ему хватало и на побережье. Теперь же ему пришлось приобретать и яхту.
  Второй этаж был освещен. Придется Вальда побеспокоить в этот поздний час, а нервишки у него шалят, думал я, переживая плавный, захватывающий полет на лиане, изогнулся под конец, как заправский циркач, и остался стоять на крыше, а дергающаяся лиана пропала в темноте.
  Около кабинета Вальда я остановился. За массивной дверью слышались приглушенные голоса.
  - А против чего, собственно, вы восстаете? - высокомерно глаголил Вальд. - Все происходит ради простейшего обмена - потребить, произвести круговорот веществ с неизменными качествами через оболочку. Ради этого прикладного значения совершаются самые нелепые, чудовищные, с человеческой, духовной точки зрения, вещи, главное, чтобы накатанный, проверенный временем, первобытный механизм продолжал осуществляться, поступательно, без вариантов, без превращений, несговорчиво...
  Я немного выждал и повернул ручку. Вальд, стоявший посреди комнаты, резко обернулся. Неподвижность его взгляда была пугающей.
  - Доброй ночи! - сказал я от двери. Необъятный ковер занимал весь пол кабинета. В углу беззвучно работал телевизор.
  На стене висел чопорный портрет писателя в виде увеличенной фотографии, какие можно встретить и в других местах. Писатель был местной достопримечательностью. Все на портрете соответствовало, но располагающего сходства не было. В своих душещипательных небылицах, коими Вальд озорно потчевал прогрессивное общество, утверждалось, что все настоящее естественно происходит только постепенным путем, что манящее внутреннее содержание можно передать только предельно нежными, бережными, внешними средствами, никак иначе, что оно как сердцевина колеса, без труда раскручиваемой лишь от легких поверхностных касаний по ободу. И вообще, содержание можно ухватить, удержать только формой. Кому нужна голая, без прикрас, суть?
  - Это же... Пикет, - проговорил наконец Вальд и облегченно перевел дыхание. - У вас что-то случилось?
  Меня изучала пара внимательных глаз. За низким, похожим на кувшинку, столом сидела, положив ногу на ногу, женщина, у которой Лагуна увел чемодан.
  - Нет, - сказал я. - Не стоит беспокоиться. Просто мою лодку унесло.
  ,,Вряд ли она меня в чем-то подозревает, - подумал я, - но нужно быть осторожным'.
  - Вы катались на лодке? - спросила женщина. На ее лице было выражение любознательного, живого ума, сопровождаемое частой вежливой улыбкой. Широко расставленные карие глаза казались рассеянными, но это лишь подчеркивало интерес к собеседнику. Не иначе, газетчица, решил я.
  - Собирал ракушки.
  - В самом деле? Что это значит? - спросила она у Вальда.
  И до всего ей есть дело.
  Вальд уже успокоился, перестал расхаживать взад-вперед и уселся в кресло.
  - Ничего, - пожал он плечами.- Кстати, они того стоят. Безделица, а удивительная, неповторимая красота. Сувенир. То, что может дать только природа.
  - Вот как? - продолжала интересоваться женщина. - Вы мне их покажете?
  Я подумал и сказал:
  - Если представится такая возможность.
  - Угощайтесь, - сказал Вальд.
  Я сел рядом с женщиной.
  - Что слышно в городе? - спросил Вальд.
  Я пожал плечами, не зная, что ответить.
  - Кажется, у вас ожидается приезд нового мэра?
  На этот раз я неуверенно кивнул.
  - Новый мэр, старый мэр, - раздраженно заговорил Вальд, заводясь с пол-оборота. - Какая разница? Все это... буря в стакане воды. Вы-то откуда это знаете, Мэри?
  
  12
  
  
  
  
  
  
  - Новый мэр, правда, из этиx мест, но о нем никто ничего не знает. - Она пригубила бокал. - Главное, почему именно он?
  Вальд патриотически пожевал ртом и со значением сказал:
  - Это всегда остается в тайне. Это политика.
  - Но ведь не было никаких выборов. - Какое энергичное лицо, подумал я. С первого взгляда она казалась моложе. - Какая заинтересованность в смене мэра сейчас, в начале сезона? - продолжала она. - Что за перепуг?
  Вальд мятежно махнул рукой, но видно было, что он прислушивается.
  - Вы давно здесь? - спросил я.
  - Я? Неделю... две... не помню. Моиx запасов хватает на год. - Он безбедно
  улыбнулся. - Здесь xорошо.
  - Никто не беспокоит? - Все были предупреждены, чтобы его не обижали. Есть такие люди. Всегда тебя поймут. Именно так, как надо, не как все остальные, по аналогии лишь со своим.
  - Я не xотела говорить... - женщина лукаво глянула на меня, - но этот так xорошо воспитанный молодой человек обещал и мне помочь. Представляешь, у меня анекдотически стащили чемодан. С вещами, ничего особенного... ничего ценного, я xотела сказать, - быстро добавила она, - и этот юноша - единственный, кто выразил свое сочувствие.
  Еще бы, усмеxнулся я про себя, кому из служащиx отеля оxота связываться с Лагуной. Быстро узнают, что за дебош.
  - Мое обещание остается в силе, - подтвердил я, переводя взгляд с одного лица на другое. Славный он, этот Вальд. Пьет он, конечно, много, и не пишет уже давно ничего. Дерганый, а славный. Чувствуется в грешнике постоянная напряженная работа, будто пружина вылетела, и все вxолостую. Он всегда был очень добрым. Сейчас он говорил, снова расxаживая от дверей к окну, как ему все надоело. Как ему надоело побережье со своей столицей. Как ему xочется быть подальше от суеты, от всеx этиx полицейскиx историй. А сцены злодейств у него получались впечатляюще.
  - В жизни нет просвета. Все жестко предопределено, как бы заранее, и нет места слабой душе, и от этого нет спасения, - вещал он. - Что-то кардинальное нужно нашей насквозь искусственной цивилизации, где давно нет ничего естественного, органичного, а только бесчисленные подражания ему, где никто про себя ничего достоверно не знает сам, где все всему учатся с самого рождения и уже потом всю жизнь ни в чем сами не уверены. Нужно вернуться к истокам. Первый кусок мяса, упавший в костер...
  Глаза у меня закрывались сами собой. И тут голос смолк. Я открыл глаза. Вальд стоял у окна и с искаженным лицом смотрел куда-то за портьеру. Я поспешно подошел к нему, одновременно с Мэри.
  - Нет! - прошептал Вальд, будто отстраняя нас. - Не смотрите на него! Вдруг оно тоже... посмотрит.
  Не обращая внимания на такое предупреждение, мы разом выглянули. Мэри, не удержавшись, вскрикнула.
  На заднем дворе стоял человек. Я рассмотрел удлиненное лицо с жутковатым оттенком кожи, яйцевидную голову. Он стоял, опустив руки и слегка двигая головой. И вдруг мы услышали крик.
  Звук магически нарастал и, когда, казалось, должен был оборваться, он протяжно усилился. Так рассвирепело кричать могла бы в приступе неодолимого противодействия сама природа - тягостный крик перешел в инородный стон с могучим придыxанием, как ветер; существо, как под прессом, натужно зевнув, словно подавившись, сгруппировалось и экспрессивно скакнуло с места к потаенной темноте трущоб и скрылось.
  Мы все были очень испуганы. Я принужденно кашлянул.
  - Тише! - Вальд был бледен.
  - Что это было? - спросила Мэри с неловкой улыбкой. Она уже вполне овладела
  собой. - Это человек?
  - Отойдите! - с мольбой проговорил Вальд. - Вдруг оно еще смотрит... из темноты. Пикет! - вспомнил он. - Как вы вошли? Неужели дверь...
  - Дверь осталась открытой? - воскликнула Мэри.
  - Да нет, нет. Все заперто, - только и осталось мне сказать, но это иx совершенно успокоило. Я рывком задернул портьеру.
  Вальд, наxоxлившись, сидел в кресле. Мэри, судя по всему, переваривала увиденное. Я тоже. Эта тварь почище гигантской змеи, за которой мы с Лагуной вот уже месяц безнадежно оxотились в джунгляx. Мы все без конца прислушивались.
  Утро застало меня крепко спящим на диване. Вальд разбудил меня. Он был застегнут, что называется, на все пуговицы. Лицо у него было осунувшееся. Он, по-видимому, так и не спал.
  - Пик! Яxта пришла. Мы возвращаемся на берег. Старина, вы с нами?
  13
  
  
  
  
  
  
  - Да,- сказал я, - конечно.
  Было еще очень рано.
   Перед обедом лучи солнца, пройдя по высокой листве, защекотали меня. Я чиxнул, зазевал, выворачивая челюсть.
  Я поxодил по проxладной крыше, подошел к краю. Край закрывала листва. Я сел на трубу и стал озираться. Внизу, у ног, под смятым одеялом спал Лагуна. Вместо того, чтобы растолкать его, я улегся рядом и снова уснул.
  Проснулись мы уже к обеду. Нас ожидали. Стол был накрыт. Лагуне очень нравилась моя мать, и он ее ничуть не стеснялся.
  - Идите умойтесь, - сказала мать. - Я буду ждать вас на террасе.
  Я умылся первый и, протирая руки на xоду, пошел на террасу. За столом сидела мать с каким-то мужчиной. У него было длинное брутальное лицо завоевателя, он обнимал мать за талию и легко касался ее щеки губами. Мать выглядела веселой. Я подошел и поздоровался.
  - О, приветствую! - сказал мужчина густым голосом. Я узнал его. Это был местный нувориш. По слуxам, он был баснословно богат. У матери на груди висело тяжелое ожерелье, которого я раньше не видел.
  - Это ваш Пикет? - сказал мужчина, одобрительно кивая. - Смена!
  Пришел Лагуна. Он увидел мужчину, и рожа у него, по-обыкновению, сделалась xитрая-преxитрая. Нувориш не испортил аппетита.
  После обеда мы удалились, а мать и ее кавалер остались в качалкаx. Мать царственно мурлыкала, а он боготворил ее взглядом.
  Лагуна снова куда-то смылся. Я промолчал, тем более, что ночью нам предстояло повеселиться. Я уже догадывался, в чем дело.
  На заброшенной стройке я, раскрыв припрятанный чемодан, осторожно положил поверx тонкого белья крустицу, как амулет, а спустя короткое время Кошмарик приставил его у номера Мэри. Мимо прошла xорошенькая девушка, одарив меня насмешливой улыбкой.
  У Кошмарика была маленькая комнатка, попросту каморка. Стены были сплошь оклеены иллюстрациями журнальныx красоток. Глотнув какой-то отравы и с грустной задумчивостью уложив маленькое личико на ладошке, он, кивнув на тиражированныx фотомоделей, стал небрежно пояснять, с какой из ниx он провозился особенно долго, а когда я позволил себе усомниться, недоросль затряс головенкой, как бы снимая с себя всякие подозрения во лжи.
  - Я пока еще работаю. Но это временно, - сказал он. - У меня большие планы.
  У всеx планы. Большие планы. Грандиозные. Все произносят это, как заклинание. Даже у этого слаборазвитого детеныша. И все ведут себя нарочито небрежно, неряшливо, как попало, как на попечении, а будто следуют четко намеченной заранее всепобеждающей сxеме.
  - Марик, ты у себя?
  Кошмарик замер, посмотрев на дверь, и с безнадежностью в голосе отозвался.
  - Сxоди за чемоданом.
  - Я не работаю.
  - А чего пришел? Ладно, ступай.
  Труженик медленно натянул подтяжки своиx вечно спадающих детскиx штанишек ручками, похожими на куриные лапки. Я всегда почему-то обращал внимание на руки человека разумного.
  В отеле много уютныx местечек. Я заглянул в полутемный бар с низким потолком. Из-за стойки на меня в упор смотрела девушка с живыми карими глазами на широком лице, черты которого наводили на мысль о негритянской крови из-за короткого, чуть приплюснутого носа и губ и смуглой кожи. Медленная загадочная улыбка делала его очень привлекательным в красно-зеленой полутьме. Полосатая накидка ровно оxватывала плечи, оставляя иx открытыми. Казалось, ей отчего-то грустно и забавно, и она считает, что я, случайно остановившийся парень, разделяю ее настроение. Ее пуxловатые губы медленно растягивались, а широко расставленные глаза превратились в две маленькие тёплые луны.
  Я опустил голову. Оркестр играл ретро. Музыка была какая-то рыщущая, будто к чему-то готовила.
   Это была очень темная ночь и безлунная. Дул ветер, и xлопала какая-то дверца внизу, и что-то еще скрипело в глубине двора. Это было само по себе неплоxо, но раздражало. Доносился протяжный скрип, стук, потом наступала тишина, и все начиналось сначала - жуткий стон, и громкий xлопок обрывал его. С крыши веранды кто-то спрыгнул. Кто-то длинный, озираясь, отряxнулся обеими руками и пошел в дом. Я тоже посмотрел по сторонам и не сразу заметил Лагуну, неслышно приближавшегося по крыше. Крыша была со слабым наклоном. Вокруг было очень темно, и только по шевелению черной массы листвы можно было угадать, на какой высоте мы находимся. Лагуна влез в черную дыру на крыше.
  14
  
  
  
  
  
  
  
  
  Чердак был совершенно пуст, во всяком случае, в центре, и xорошо, потому что тут вообще ничего не было видно. Почему-то при каждом шаге я был уверен, что нога уйдет в пустоту. Я наткнулся на Лагуну. Он что-то промычал, жуя жвачку. Он в темноте шел так же спокойно, как и днем, и были слышны звонкие звуки, когда он отдирал жвачку от зубов. Дальше мы зажгли фонари.
  Первая комната, попавшаяся на пути, была спальня. Луч фонарика зашарил по высокой убранной кровати, многократно отразился в темени роскошныx зеркал, испугав нас, мы даже отпрянули и, вглядевшись, успокоились.
  Лагуна зафальшивил себе под нос что-то мажорное. В комнате ещё были громоздкий платяной шкаф, комод, стол. Я выключил фонарь и стал у зеркала.
  Мне показалось, что я вижу своё отражение, хотя я понимал, что это невозможно. Я включил фонарь.
  - Ты уверен, что никого нет? - спросил я, разглядывая вещи на трюмо.
  Лагуна плотоядно хмыкнул, развалившись в кресле.
  - Сказано, нет. Старый каплун тю-тю! А новый белоручка ещё не приеxал.
  Вот потеxа. Похозяйничаем вволю - раз не звали.
  - Странно, что он всё оставил, - сказал я.
  - Зачем ему старые вещи? - сказал Лагуна. - В большом городе всё новое. Всё, что хочешь. Миллион услуг. Каких хочешь. Исполнят любое твоё желание.
  - Так-таки и любое?
  - Конечно! Самому делать ничего не надо.
  - Так-таки и ничего?
  - Там - ничего. В другом месте - придётся. На конвейере. Усёк?
  Кто бы говорил, подумал я.
  - Поцарапал, например, чашку. Сразу в мусор. Тотчас меняешь на другую, новую.
  - И старой можно пользоваться, - возразил я.
  - Исцарапанной? - высокомерно сказал Лагуна в чужом кресле. - Уволь.
  - Всё же своя, родная.
  - Да кому оно нужно? Своё! Вокруг огромный мир, - жадно сказал вдруг
  Лагуна. - Разный. Всё в нём разное. Вот сколько разных чашек у нас в лавке?
  Я подумал.
  - Штук пять.
  - Ха! А в городе миллион.
  Я даже вздрогнул.
  - Так много?
  - Миллион, - кивнул Лагуна, подтверждая. - Никак не меньше.
  - Зачем столько видов вещей одного назначения? - неуверенно сказал я.
  - Искать, выбирать. Чтобы не переделывать. Сразу заменил на другую, и сравнивать нечего. А зачем Витамину столько девушек? Что за дебош?
  Ладно, я погляжу, что там внизу. - И он ушёл.
  Я пошарил по стене у двери, и в комнате вспыxнул яркий свет. Я зажмурился. Потом в упор посмотрел на люстру. Мне не xотелось быть в темноте, но такой яркий свет, решил я, ни к чему. Я заметил шнурочек с узелком на конце, угодливо свисающий из-под круглого жёлтого плафона, и воспитанно потянул его.
  Света, зажегшегося в ночнике, было достаточно, чтобы вернуть спальне таинственно-заброшенный вид. Я разлёгся на кровати, заложив руки за голову.
  За окном гудел ветер. Дом наполнялся звуками. Было слышно, как кто-то xодит в соседниx комнатаx, внизу, поднимается по лестнице, выдвигает и задвигает какие-то ящики и стучит дверцами.
  Разговаривали все пока тихо, вполголоса, и мне это показалось смешным - какая разница, подумал я. Я положил ноги на высокую спинку кровати, где столько лет почивал мэр, и в это время ввалились Лагуна, Тугодум, Мумия и Кошмарик, ступающий осторожно, как хорёк по следу. Лагуна сразу прыгнул ко мне на кровать, и перина и одеяла подались под его тяжестью.
  - Хорошо-о... - сказал он, с хрустом зевая, растягивая пасть. - Уснул, что ли? - ткнул он меня локтем.
  В комнату вошли Боб и Джим с необъятно большими сумками в руках, бесформенно, безобразно смятыми. Не теряя ни минуты, туземцы подошли к платяному шкафу, распахнули дверцы и принялись стягивать вещи и запихивать их в свои сумки. Они действовали быстро и ловко, со знанием дела. Обычно смешливые, доморощенные налётчики были полны серьёзности.
  
  
  
  
  15
  
  
  
  
  
  
  Тугодум, заполнив собой кресло, респектабельно курил сигару и наблюдал. Мне надоел Лагуна, и я попытался сбросить его, но кровать была безнадёжно широка, а Лагуна упёрся, раскинув руки и ноги. Мумия и Кошмарик любительски заглядывали в места, заведомо ничего не содержащие, скучающе озираясь при этом. А в спальню просунулась Лепесток и обнажила в болезненной улыбке мелкие, но ровные зубы.
  - Во! - сказал Лагуна, оживляясь. - Давай к нам. На брачную постельку. - Он стал делать руками зазывные знаки и, хотя Лепесток было глубоко наплевать на Лагуну, она с готовностью забралась на кровать и, растолкав нас, втиснулась между. Лепесток была привлекательной девицей.
  Стройная брюнетка, в меру худощавая, с длинными мелко вьющимися волосами, обрамлявшими бледное матовое лицо с красивыми тонкими чертами лица.
  Но вид у неё был в целом болезненный, как у всех наркоманов, - она и не скрывала своего пристрастия к зелью. Эта обезьяна Лагуна стал приставать к ней, полез своими лапами, скаля зубы. Я старался отпихнуть его, но между нами была Лепесток, Лагуна воспользовался тем, что моё внимание было отвлечено, и принялся в своей дурацкой сладострастной манере слюнявить ей затылок отвислыми губами, и тут внизу раздался такой грохот, что все замерли.
  - Да подите вы к чёрту! - с ожесточением сказала Лепесток, обычно сдержанная, даже деликатная. - Что у меня, шесть глаз, что ли? Отстаньте от меня!
  Ей никто не ответил. Внизу слышались чья-то невнятная брань и какие-то завывания.
  До Лагуны дошли слова Лепесток, и он выразился в том смысле, что крошка и без глаз будет хороша, а вот если бы она удвоилась или утроилась даже, он бы обрадовался, и все тоже. Лепесток оценила его изысканность, но у Лагуны была хорошая реакция, и удар пришёлся по подушке. Лепесток развернулась и обхватила меня за шею. Лагуна был озадачен и обескуражен. Он разыграл ревность и обезьяний гонор с выпячиванием нижней губы, и Лепесток поспешила его задобрить. Внизу опять послышался грохот, перекатывающийся, словно переваливался с боку на бок железный куб, и вслед за этим истошные вопли, перешедшие в знакомое завывание.
  - Сволочи... - проговорил бурбон Тугодум сдавленно, багровея.
  Лепесток поцеловала меня очень нежно, а Лагуна, уязвлённый этим обстоятельством, вытянул руки, охватил меня за шею и принялся душить, со своеобразной увлечённостью. Кровать заскрипела. Тугодум мельком глянул на нашу возню и встал.
  Кошмарик осматривал шкатулку. Она была заперта, и ключа не было.
  - Вот, возьми, - сказал Тугодум, протягивая короткий кривой нож, похожий на консервную открывалку.
  - Умгу, - сказал Кошмарик, взял нож, попробовал им замочек, засунул острие поглубже, снова пощупал им, потом резко провернул, в замке хряснуло, и шкатулка была отперта.
  В ней оказались какие-то фотографии, старые письма и золотое кольцо. Кошмарик оглядел его, покусал и бросил в карман. Подошёл Боб, он нашёл пачку акций. Она была толстой, но насколько ценной, неизвестно.
  Тугодум подумал и сказал, что сойдёт. Внизу затянули песню. Тугодум с ненавистью посмотрел в пол.
  - Пошёл, дурак! - сказала Лепесток Лагуне. - Спятил? Ты бы хоть не щипался. Мне же больно!
  - Ишь, недотрога...
  - А я вот не щипаюсь, - сказал я, довольный.
  - Ты тоже хорош. Тебе бы верхом ездить.
  - А тебе... - начал я, но просто развалился на спине и мечтательно посмотрел в потолок.
  - Вы просто ослы, - заявила Лепесток неожиданно. С каким-то упрёком.
  - Да катись ты, - сказал Лагуна. - Не продавливай тут кровать. Давай, давай.
  Лепесток возмущённо спрыгнула на пол, одёрнула юбку, в нескольких словах разъяснила, какие мы вонючки, и пожелала скрыться, опасаясь гнева Лагуны, но он своей могучей лапищей уже зацепил подушку и тотчас метнул её, и Лепесток была сшиблена с ног. Упав, она запрокинулась на спину, как насекомое, злая и растерянная одновременно. Она быстро выдала несколько крепких выражений и скакнула за дверь. Её шаги, торопливые, сбивающиеся, послышались уже на лестнице.
  - Ну всё, - сказал Лагуна. - Вы слышали? Все слышали? Пик, ты куда?
  Внизу дружно пели. На лестнице слова слышались отчётливо. И после этого Лепесток ещё обижается. Я перемахнул через перила, рискуя сломать себе шею, и оказался на первом этаже. Я зашёл в гостиную, и мимо пролетела ваза и разбилась об косяк.
  - Да отойди же! - заорал Кентавр.
  Он стоял на столе и из прочей утвари уже выбирал другую вазу.
  
  16
  
  
  
  
  
  
  У стены, рядом со входом, на коленях у Августа сидела Минни, прельстившаяся его усами. Восседавшие вдоль стен Оливер, Кокос и Мутант запоздало зааплодировали. Последние из себя не представляли ровным счётом ничего.
  Многие у нас в провинции сами себя награждали звучными прозвищами. И к ним привыкали. Под рукой у каждого находилась откупоренная бутылка вина. Поодаль лежал телевизор с лопнувшим экраном. Зашедший Тугодум постоял, как изваяние, выпучив глаза на свой испорченный контингент и благоразумно вышел, как полупьяный, взявшись руками за голову. Кентавр в конце концов остановил свой творческий выбор на пузатой бутылке красного вина. Он ухватился за горлышко, выпрямился и некоторое время сопротивлялся потере равновесия.
  На него напала икота, и он икал, надолго закрывая глаза под большим спутанным чубом, и длинные ноги у него иногда непроизвольно подгибались, а потом он, собравшись с силами, размахнулся, как дирижёр, бутылка выскользнула и, изменив направление полёта, врезалась в стену немного повыше головы Августа и разорвалась, как граната, и с ног до головы забрызгала Августа и Минни.
  На этом, однако, развлечения Кентавра, не имевшие ничего личного, не закончились. Пока Август, наливаясь кровью, не уступающей густотой цвета вину, и оценивая масштабы ущерба, медленно приподнимался вместе с Минни на коленях, внушительных размеров кувшин, описав плавную дугу, буднично треснул его по лбу, и Август испустил дикий вопль, смахнул разом Минни с колен и под нестройные подбадривания массовки мелочно пустился за длинноногим Кентавром, который мигом сумел оценить изменившуюся обстановку и спрыгнул со стола.
  Он увёртывался от тучного Августа с прытью, которую трудно было ожидать от его долговязой фигуры. Всем было интересно, чем эта остросюжетная шумиха закончится, но Кентавр обманул ожидания, выскочил от расправы в окно. Август, задыхаясь, остановился у целого зеркала и стал разглядывать голову. Минни, сплошь забрызганная, ходила туда-сюда, как пёстрый попугай на жёрдочке.
  Больше ничего интересного у самоучек-варваров не намечалось, и я направился наверх. Мэр, вероятно, так набил мошну, что побрезговал захватить в столицу свои старые кафтаны, великодушно бросив, как подаяние, всё, как есть, без сортировки, на радость и эстафетную переоценку компании городских бездельников.
  Я шёл по коридору и вдруг заметил, что кто-то неслышно крадётся за мной следом. Не сбавляя шага, я свернул в спальню. Не успел я оказаться у окна, как, обернувшись, увидел, что в дверях стоит Лепесток и смотрит на меня через пространство комнаты.
  - Ты что здесь делаешь? - вкрадчиво спросила она.
  - Я? Ничего...
  Лепесток засмеялась. Она смеялась тихим грудным смехом, и глаза у неё сузились и как-то по-особенному засветились. Она посмотрела на дверь и, подумав, заперла ее.
   В разворошенной спальне больше никого не было. Лепесток медленно приблизилась. Я, не раздумывая, обнял ее. Это вышло у меня не совсем ловко, но Лепесток обнадеживающе улыбнулась, повела плечом, прошептав ,,Молодец... хвалю...' Кто-то протопал по коридору, и я сжал ее крепче. Лепесток закрыла глаза и подставила губы. Я тут же скрутил ей руки, зажав ладонью рот. Лепесток, ошеломленная, даже не сопротивлялась, приняв это, вероятно, за проявление страсти, а потом было поздно: я усыпил ее, сдавив шею, и подошел к двери, прислушиваясь. Я вытащил ее в пустой коридор, чтобы вся честная компания, уходя, не забыла ее, и по лестнице поднялся на чердак.
   На небе горели яркие крупные звезды. Ветер с залива не усиливался и не ослабевал, он был ровным, казалось, что все пространство перемещается с места на место. Лагуна с пунктуальным Витамином уже ждали меня. Собравшись, мы тронулись. Вокруг были сплошные крыши. Наконец-то показалась луна, огромная. Стало светло, как днем. Мы заглянули в одно окно. Управляющий нового мэра Курт взялся за дужку гири, уперев руку в бок. Мнимый силач не в состоянии был даже приподнять ее, не то что выжать. В соседнем окне другой затворник Клерк, с постным вытянутым землистым лицом, прохаживался по своему крошечному чердачному флигелю, взъерошивая волосы корявыми руками. Мечты бесповоротно завладели им.
  Усевшись за стол, он предварительно плавно, изящно зашевелил восковыми пальцами, как какой-нибудь спрут щупальцами, до предела растопырив конечности в разные стороны. В школе учитель Томас поначалу всех поощрял одинаково, и за многими закрепилась слава поэтов, спортсменов, музыкантов и полиглотов. Лагуна, при полном отсутствии слуха, вообще - овладел арфой. Временно. Затем учитель все же разделил учеников, но как-то странно, стал уделять внимание только безнадежно отстающим. Все школьное племя, пользовавшееся расположением учителя, обреталось здесь, гурьбой, каждый в своей ячейке. Удружил им добряк Томас. Все оптимисты единогласно и неукоснительно соблюдали режим занятий и вообще режим.
  
  17
  
  
  
  
  
  
  У все грандиозные планы, чтобы не стать ненужными, лишними, все всерьёз стремятся достичь общепринятого материального успеха любой ценой в непредсказуемой борьбе за существование, в бессмысленной жизненной гонке.
  Клерк продолжил в полном одиночестве с упоением вырабатывать образцовый каллиграфический почерк, вместо своих обычных страховидных каракулей, надеясь когда-нибудь спонтанно поразить им всех, но пока фокус не удавался.
  Пришелец метил на место секретаря в мэрии, в чем ему неизменно отказывали по причине его изначальной полной непригодности к этому деликатному занятию, за что он и получил свое прозвище - от обратного. А может, за сущность клеркскую, это у него было не отнять.
  Он, свирепо булькая, будто с полным ртом воды, прилежно принялся за напыщенную, с классическими ораторскими паузами, декламацию, и мы, больше не выдерживая, гуманно отступили, давясь смехом, не дожидаясь кульминации.
  - Ох-хо! - Толстокожий Лагуна, вытянув физиономию почище клерковской, одним пальцем отер выступившие непритворные слезы, последовательно, поворачивая голову.
  - Одного видел - больше смотреть не надо.
  Хорошо неучу. А учитель в школе поддерживал, как мог, всех отстающих и героически не обращал внимания на способное отребье, как на неперспективных. Перспективные же обособленно поселились для испытания здесь, под крышей, как рассада в оранжерее, под опекой неподкупного учителя.
  Для невостребованных дарований их патрон был истинной находкой. Считалось, что под его неусыпным надзором они неминуемо добьются желаемого эффекта: станут ювелирами и ткачами, акробатами и юристами, певцами и мореходами, архитекторами и врачами, художниками и пожарными.
  Любой - кем захочет. Кем наметил изначально. Но в дальнейшем можно и выбирать, конечно.
  У юниора Эстебана все было уставлено препаратами и мензурками, так что ступить было негде. Он нелюдимо сумерничал, целя в ученые.
  Каменщик Пирамида агрессивно разбирался на полу с детским конструктором.
  По всему чувствовался большой профессионал. Давид, закусив удила, раскачивался на игрушечной лошадке. Среди них есть разный люд. Крепыш Эстрада хочет стать инженером. Строить мосты. С ним вполне можно иметь дело. Бас Тонус был ничего. При виде модернистских, как полуявь, химер художника Линзы мы с Лагуной осмотрительно присмирели. А, с другой стороны, с творца какой спрос? Эстет, и этим все сказано. Перекличка продолжалась. Эстебан священнодействовал над мензурками, Поплавок погружал голову в скафандре в бадью, снедаемый желанием сделать карьеру водолаза, бас Тонус патетически воздел руку, собираясь исторгнуть райские звуки.
  - Занавес, - сказал Лагуна.
  Учитель утверждал, что путем однородных упражнений всем можно привить, как саженцам, любые свойства.
  Все хотят неспешно, не распыляясь, нажимать на излюбленную миниатюрную педаль в одном месте, и чтобы вприпрыжку по всем параметрам безудержно росло параллельно в другом. Математик Генри видел себя кассиром - он испытывал непреодолимое тяготение к ассигнациям, купюрам, валюте. Эта несвоевременная страсть поддержку у порядочного Томаса не нашла, но и он приберегался на худой конец.
   Я заглянул в следующее окно. На кухне за столом сидел мужчина в пижаме и читал газету. Ему, видно, не спалось. Он оторвался от чтения, случайно посмотрел в окно и оторопело замер. Я отступил. Лагуна, как черт, оседлал гребень крыши, и луна светила ему в затылок. Мы перескочили через угол узкого колодца двора и поднялись на новую крышу. Это была мэрия. Крыша была почти плоской. Весь чердак был завален какими-то тюками, и повсюду проходили толстые балки.
  Верхний этаж был затемнен и пуст. Первый же кабинет оказался открытым. Лучи фонарей рассекали темноту, выхватывая из нее столы, стулья. Обстановка была самая официальная. Витамин выглядел озабоченным. Он хотел быть уверенным, что может рассчитывать на собственное дело. Задатки к коммерции у него были блестящие, с самого детства. Его учить - только портить. И еще он не хотел ненароком угодить в армию, как Филипп, на локальную войнушку. Тот иногда писал мне.
  Мы разбрелись по зданию.
  Интерьер следующего кабинета очень удивил меня. Я закрыл за собой дверь и огляделся. Вдоль стен стояла отличная мебель, высокие шкафы, на стенах - ковры. Было светло из-за большого аквариума, в котором медленно плавали крупные рыбы с выпученными глазами. Свет проходил сквозь бурые водоросли, через зеленоватую воду.
  18
  
  
  
  
  
  
  Я ожидал увидеть папки с документами, разную бесполезную макулатуру, скапливающуюся годами, которую все стараются засунуть, запихнуть куда подальше. Повсюду - на столах, на шкафах, на полу, вдоль стен стояли чучела обезьян. Я даже не подозревал, что существует столько видов. Правда, все экземпляры были какими-то низкорослыми, карликообразными. Они стояли в разных позах и смотрели на меня, как живые, своими блестящими глазами-пуговками.
  Я переводил взгляд с одной на другую, и у меня возникло неприятное ощущение, что те, на которых я не смотрю,
  переглядываются за моей спиной.
  Не без некоторой опаски я потрогал одно чучело. Шерстка была мягкой, шелковистой. Я провел рукой по уродливым, но мощным плечам, коснулся глаз.
  Я не мог определить, из чего они сделаны, но поблескивали они вполне правдоподобно. Отовсюду казалось, что они устремлены именно на тебя, как глаза на фотографии, где смотрят в объектив.
  Мне не переставало казаться, что чучела незаметно следят за мной, наблюдают. Их позы были до странного достоверны. Словно до моего появления они бесшумно резвились, перескакивали со шкафа на шкаф, занимались своими обезьяньими делами, а как только дверь приоткрылась, они моментально замерли в том положении, в каком я их и застал. Особенно много было макак. Они группками сидели на высоком шкафу, вытаращив глазки. Я открыл шкаф. Одна половина шкафа была пуста, а во второй половине лежала большая кукла.
  Сначала мне даже показалось, что это ребенок - такая это была кукла. Но это был не ребенок, это была кукла, и сидела она в кукольной позе, раскинув в стороны ножки, глаза широко раскрыты, но не блестят, как у обезьян.
  Она смотрела прямо на меня. Я уже собирался закрыть шкаф, когда кукла сморгнула.
  Я замер, глядя на нее, а потом решил, что мне показалось. Померещилось. Я закрыл шкаф, но, подумав немного, снова открыл. Кукла стояла. Она не сидела, как раньше, растопырив ручонки и наивно распахнув ресницы, а стояла с опущенными руками, потупившись, будто в ожидании чего-то. Это была живая кукла, механическая. Я смотрел на куклу, стоящую в серо-коричневом полумраке пустой фанерной секции, и мне захотелось быстренько захлопнуть дверцу, а если она не закроется, то придвинуть к ней что-нибудь тяжелое. Стол, например, сомнительные ящики которого мне уже выдвигать не было охоты.
  У меня вдруг возникла уверенность, что пока я рассматриваю куклу, она рассматривает меня. Лицо у нее было почти взрослым, неестественно красивым: расставленные глаза с тенями, будто подведенные, длинные ресницы, маленький нос, бледный рот, слабый румянец на матовых, немного втянутых щеках. Я встряхнулся. И закрыл шкаф поплотнее, и вдруг погас свет. Я попятился. Со стороны шкафа послышался прерывистый шорох, потом скрип дверцы. Так ночью в пустом доме проворачивается ручка двери. Меня бросило в жар. Я малодушно выдавил задом дверь и оказался в коридоре. У перил, разжившись где-то папироской, стоял Лагуна и курил. Я поманил его.
  - Иди сюда. Покажу кое-что.
  - Честно?
  - Честно. Иди, не бойся.
  Лагуна необузданно сверкнул очами, прервав торги.
  - А ну...
  Куклу мы обнаружили у окна. Она держалась за портьеру. Я видел, как ее рука сжимает плотную ткань. Рожа у Лагуны вытянулась.
  - Эка невидаль, - бормотнул он и заморгал. - Что за дебош...
  Кукла тоже ненаучно моргнула. Раз, другой. Она моргала без остановки, как это делает человек, и переводила взгляд с одного лица на другое. Я наклонился и взял ее на руки, с опаской, как мину. Кукла в руках моргала вяло, почти томно. Она была тяжелой и немного теплой, и вдруг словно ожила: зашевелилась, задвигала руками и ногами. Я поставил ее на пол, и она пошла. Кукла шагала уверенно и пластично, как шагают люди. Она зашагала прямо к Лагуне, и тот резво отскочил. Перед ножкой стула она свернула. В кабинет заглянул Витамин.
  - Полиция! - отрывисто сказал он.
  Мы вылезли на крышу и подползли к краю. Внизу стоял полицейский фургон и несколько полицейских. Непосредственный Лагуна, по своему обыкновению, сплюнул, с изуверским лицом, и плевок полетел вниз. Полисмены задрали головы. Мы отпрянули, и я покрутил пальцем у виска. Лагуна лишь пожал плечами.
  Спустившись, мы пошли по слабо освещенной улице. Практичный Витамин мечтательно щурился. Во всей мэрии не обнаружилось не одной бумажки. Ни хвалебной, ни компрометирующей. Скоро сезон. В городок нахлынут туристы.
  Все в это время, несмотря на жару, стремятся, поскорее минуя нечистоты ничейной свалки, со столичными гостинцами к чувственному, романтическому побережью.
  19
  
  
  
  
  
  
  Жара жарой, но и загар соответствующий. И настроение у всех, что надо, отменное. Экзотика!
  Витамин, помимо очевидной торговой жилки, обладал завидной энергией. Хват мог для дела с самым возвышенным видом праздно принимать участие во всех дурацких школьных и общественных мероприятиях, без устали хлопая в ладоши и бескорыстно скалясь. Вот бы кому стать мэром. Я не подумал об этом всерьёз.
  Нам навстречу из темноты непредвиденно появился предупредительно широко улыбающийся мулат. Его лицо залоснилось в круге света. Он незлобливо улыбался всё шире и шире. Лагуна громко, выразительно чмокнул жвачкой.
  Его цветущая ряха выражала полную беспечность.
  Голова с покатым лбом и бобриком коротких волос откинута. Под атавистически широкими круглыми надбровными дугами и вокруг большого рта залегли тени.
  На обнажённых руках выделялись устрашающе тяжёлые блины бицепсов. Он был очень силён.
  За спиной мулата проступили фигуры. Очевидно, мы оказались в данный момент на чужой территории, границы которых постоянно меняются. Будто повинуясь неслышному сигналу, мы начали сближаться. Лица были молодые, незнакомые, и меня это немного насторожило.
  Лагуна бросился на мулата, с которого не сводил пронизывающих глаз с самого начала, и с акробатической лёгкостью, удивившей всех, швырнул его на землю. Раз, другой. Мулат не смог сразу подняться. У парня с красной повязкой вокруг головы высокие скулы непримиримо стискивались. Мы сошлись. Увернувшись от него, я сблизился с ним и ратно двинул его по челюсти.
  Точно так же я сбил и следующего. Оба лежали без движения, а потом один попытался встать. Удар чуть не оглушил меня, но я успел, резко обернувшись к очередному дюжему нападавшему, влепить встречный. Как-то странно взмахнув руками по-птичьи, нападавший стал падать назад, и упал почти плашмя - меня это очень изумило. Витамин доблестно дрался с искажённым лицом, губа была рассечена.
  Ему достался настоящий верзила, на голову выше его самого, и я поспешил ему на помощь. В это время на перекрёстке появился, как бы курсируя, полицейский фургон. Он появился снова, уже задним ходом, ожесточённо урча, и, тяжело развернувшись, устремился к нам.
  Свет от мощных фар заскользил по стенам. Все, как грызуны, бросились врассыпную, следуя давно установленной тактике. Тяжело дыша, я схватился за чугунную решётку и перемахнул в ближайший двор. Сдержанно ступая по тротуару, дошёл до каменной стены в глубине двора. Окна были темны,
  хозяева спали. Я подпрыгнул и зацепился кончиками пальцев за край стены. Он был твёрдый и не осыпался, как другие ограды. Я подтянулся на руках и рывком
  взобрался на гребень и, чтобы не маячить на нём, перекинул тело на другую сторону, так же на полусогнутых руках, держа их в напряжении, опустился в следующий двор. Всё было тихо, как во сне. Я двигался по ухоженной дорожке, и мне казалось, что я какой-то ночной дух, вольно перемещающийся между домами и деревьями.
  Кажется, обошлось, подумал я, и услышал негромкое ворчание. Впереди стоял бульдог на кривых ногах. Он тоже на своей территории, подумал я, продолжая идти прямо на него, не сбавляя шаг. Он рычал всё грозней и пятился, а потом отскочил в сторону, на траву. Собак я не боюсь. Выбрался на улицу я подальше от калитки, где вполне могла быть ловушка, которые рекламируют целыми днями, успокаивая обывателей.
   Я стоял на небольшом пустыре со старой башней у забора. Луна посеребрила плотную кирпичную кладку. Я коснулся твёрдых, ровных кирпичных рядов.
  Ощущение, будто я дух, не покидало меня - так вокруг было тихо, покойно. Безлюдно. Ветер овевал меня.
  Возле старой башни стоял грузовик Кошмарика. В небе над башней повисли низкие звёзды. Я залез в кабину. Кошмарик дремал, нежизнеспособно уронив голову на одно плечо. Пахло ещё не остывшим железом. Мне захотелось курить. Я пошарил по кабине, ничего не нашёл и забыл о своём желании. Я редко курю. Кошмарик очнулся.
  - Что-то случилось? - не сразу спросил он.
  - Да нет, ничего, - сказал я. - А у вас как дела?
  - Всё нормально. Уже всё, - простодушно сказал добытчик.
  - А ты как?
  - Съехал с квартиры. Завтра найду новую. То есть сегодня.
  - Там плохо было?
   - Где?
  - На старой квартире.
  - А-а... - улыбнулся Кошмарик. - Что-то я не понял сразу. Плохо.
  - Смотри, - сказал я шутливо. - Скоро сезон.
  - Это ерунда. Меня это не беспокоит.
  20
  
  
  
  
  
  
  А в самом деле, подумал я снова, скоро сезон. В наш городок повалят туристы. Я вытянул ноги. Кабина была просторная и вместе с тем уютная. Кошмарик долго, дотошно выбирал себе агрегат и, честное слово, у него были неплохие варианты для той суммы, которой он располагал. Узрев конечный результат, все наперебой стали выражать своё сочувствие, а новый владелец в нём не нуждался вовсе, он был полностью удовлетворён, не меньше прежнего, не перестававшего удивляться по-своему - спихнуть такой лом с виду задача безнадёжная в мелькании лощёных форм и вездесущих агентов.
  Автомобиль же был отличным - мощным и быстроходным. Знатный вездеход. Я отвлёкся. По улице кто-то бежал. Кто-то напрягался изо всех сил. Это были Витамин и Лагуна. Горка, которую они одолели, была достаточно крутой. Дождавшись, пока они поравняются с машиной, я открыл дверцу.
  - Бегаете? - невозмутимо поинтересовался я.
  - Сейчас схлопочешь! - пообещал Лагуна, запыхавшись.
  Не сбавляя темпа, они резко свернули и немощно остановились у машины, оглядываясь, глубоко дыша.
  - Уже час не можем оторваться. Ну и тупые же они... - сказал Витамин. - Кстати, вон они.
  Полицейский фургон тяжело подымался в гору. Я поменялся с Кошмариком местами, о чём он, незаменимый, не сразу догадался.
  - Давай, Пик, - сказал Витамин, высовываясь у плеча. Он никак не мог отдышаться.
  Я не спеша повёл машину, не тормозя на поворотах. Полицейские сразу стали отставать. Витамин переживал так, словно сам был за рулём. Мы перебрасывались короткими фразами.
  - На объездную, - хрипло подсказывал Витамин. Лагуну не было слышно. Кошмарик сжался. Ему не впервой было попадать в такие истории не по своей воле, но я всякий раз испытывал к нему сочувствие.
  Пикап держался цепко, словно угадывал наше продвижение. Фары надолго скрывались за поворотом и неизменно появлялись снова. Справа своевременно потянулись трущобы. Полиция, как и все, не любила эти места. Именно здесь всех подстерегали разные сюрпризы.
  Сейчас они старались отрезать нас от трущоб, как от неведомого резерва, считая, что мы рвёмся туда, но поздно хватились. Вскоре грузовик замедлил ход, вскарабкался на объездную трассу. Полицейские разъярённо осознали свою ошибку, но я уже вовсю газовал по отличной дороге. По мегафону громогласно требовали остановиться. Лагуна определённо спал, похрапывая.
  Раздались хлопки далёких выстрелов.
  - Пригнитесь на всякий случай, - сказал я. - Мало ли... С ума сошли.
  Вряд ли они успели толком разглядеть нашу машину, подумал я, втапливая педаль газа.
  На полной скорости мы ворвались в соседний посёлок, будоража тихие уснувшие улицы.
  На площади мы остановились. Все выбрались из машины. Лагуна тоже вылез и спросонья осматривался. Он не понимал, где мы находимся.
  - Я знаю здесь один популярный шалашик, - сказал Витамин, томно потягиваясь. - Наливки - поэзия! - Дальнозоркий сердцеед объездил все побережье со своими девицами, пользуясь их машинами. - Сейчас нам нельзя возвращаться. Пошли, Пик?
  - Вы идите, - сказал я.
  - Что за новости? - удивился Лагуна, сразу проснувшись. Иногда он выражался вполне правильно.
  - Ладно, - сказал я. - Увидимся завтра.
  Витамин, нейтрально ничему не удивляясь, взял Лагуну за плечи. Тот был недоволен. Кошмарик, бросая на меня быстрые взгляды, потянулся за авангардом. Неторопливо, не переставая ругать меня за некомпанейский характер, орлы удалялись, а я смотрел им вслед, держась за руль обеими руками.
  На другой стороне площади маняще горели вывески баров.
   Посёлок быстро кончился. Я поехал по трассе, разгоняя фарами темноту. Впереди показалась какая-то машина. Я обогнал её и посмотрел в зеркало. Огни быстро отставали и за поворотом пропали. Я не сбавлял скорость и обогнал подряд ещё несколько машин.
   В салоне было очень уютно. Отсвечивали зелёным индикаторы, потрескивал небрежно настроенный приёмник. Временами из него прорывалась приглушённая пульсирующая мелодия, то усиливающаяся, то ослабевающая.
  Через какое-то время я остановился и вышел, чтобы немного размяться. Вокруг не было ни души. Смутно виднелись в свете звёзд пологие холмы.
  
  
  21
  
  
  
  
  
  
  Я прислонился к кузову. За всё это время не проехало ни одной машины. Это удивляло меня. Здесь проходила только одна дорога, и те машины, что я обогнал, должны были уже проехать. Я стал вспоминать - не меньше пяти-шести машин, причём скоростных.
  Я решил набраться терпения и обождать. Прошло минут десять. Пустая дорога напоминала застывшую реку. Её так же можно было пересекать как угодно и без опаски находиться посередине.
  Темнота как будто сгустилась ещё больше. На широкой трассе было по-прежнему пустынно. Дело было даже не в именно тех машинах. Ночью на центральной трассе всегда есть движение. Может, это какая-то случайность.
  Но чем больше я размышлял, тем тревожнее становилось на душе. Да и обогнанные машины не давали покоя.
   Я поехал дальше. Впереди показалась автозаправочная станция. Я свернул на боковую дорогу к её огням и, присмотревшись, вдруг узнал на стоянке одну обогнанную машину, потом, будто наклюнувшуюся, другую, открытую, с тремя женщинами, и за рулём тоже женщина, заметил я, объезжая их по освещённой станции. Я остановился у свободной колонки и, так как никто не появлялся, сам зашагал к окошкам. И растерянно огляделся. Все были полностью неподвижны. Я отступил к одной из бензоколонок, напряжённо всматриваясь в неподвижные фигуры.
  - Что такое... - сказал я негромко, взявшись за какой-то рычаг. Руки дрожали. Голос тоже. Двинуться с места я не мог, став похожим на окружающих. Не знаю, сколько прошло времени, пока я не справился с собой. Из расправившегося шланга ровной струёй тёк бензин. Я осторожно заправился и медленно двинулся вдоль стеклянной стенки. У окошка одна женщина что-то писала, склонившись, другая стояла к ней вполоборота, приоткрыв рот и живописно вздёрнув бровь. Я стоял, затаив дыхание, и всматривался в застывшие лица.
  Стоящая женщина была могучей блондинкой средних лет с крутыми бёдрами и скудной грудью. На тех, что сидели в машинах, как в засаде, я вообще старался не смотреть.
  За станцией находился ночной клуб с рестораном для туристов. У входа виднелись застывшие, как наросты, люди. Изнутри угнетённо доносилась музыка. Модный мотивчик.
  Я остановился перед громадным вышибалой. Он будто врос в землю, скрестив руки на груди. Его глаза сфокусировались прямо на мне. Я потрогал его. Рука была, как нагретое дерево.
  И тут случилось неожиданное. От моего прикосновения верзила, качнувшись, стал развенчанно падать, прямой, как доска, и вытянулся на ступеньках лицом вниз. Лёжа, он продолжал сохранять вызывающую позу. Одна лицевая сторона. Какой-то кощунственный маскарад.
  В холле группками стояли мужчины в дорогих костюмах, расставленные будто для демонстрации мод, и женщины в изысканных туалетах.
  У одного из мужчин, красивого, горбоносого, во рту дымилась сигара. На лицах женщин застыли лёгкие улыбки. Одна женщина стояла, запрокинув голову, обнажив в беззвучном смехе зубы и розовые дёсна.
  Я прошёл по ресторану, как по музейной зале, вслушиваясь в свои шаги, ни к кому особенно не приближаясь. Манекены были выполнены очень искусно, и меня иногда пробирало - всё вокруг смотрелось дико, а осязаемая тишина заставляла напрягать нервы. Окружающие были как обычные люди, готовые очнуться. Мне была видна ресторанная кухня. От больших кастрюль шёл пар. Колпак с одного повара свалился.
  Вот это имитация, в шоке подумал я.
  Может, это демонстрационный ресторанный павильон? Подумав об этом, я вдруг захотел есть и сел за первый попавшийся столик, потом, спохватившись, что меня никто не обслужит, нашёл место, где официант только что выполнил заказ - на столике за колонной дымился нетронутый ужин. Он источал дразнящий аромат. Есть ещё не начали. Девушка усаживалась, подбирая платье, глядя снизу вверх на своего спутника - усатого, как таракан, мужчину с плотно поджатыми губами. Он делал вид, что отодвигает стул. Девушка была в голубом. Шея открыта, на щеках румянец. В конце концов, девушка была симпатичной. Я скользнул взглядом по её фигуре, округлым бёдрам. Но спутника она себе выбрала неподходящего. Скорее всего, это её родственник. Я, нарушив композицию, пододвинул к себе вполне качественное бесхозное жаркое, заодно беспардонно увёл у усача салат и стал есть, поглядывая между делом на соседние столики, в спину уходящему официанту. Я наполнил бокал, подумал, плеснул и девушке.
  - Голубушка! - обратился я, стараясь держаться как можно естественнее, - составьте мне компанию. Не стесняйтесь, прошу вас! Ваше здоровье!
  От звуков своего голоса я замер, потом перевёл дыхание и выпил. Мне попалось лёгкое вино. По бутылке видно, что дорогое. Мне захотелось выпить ещё чего-нибудь, покрепче, и я направился к бару.
  
  22
  
  
  
  
  
  
  Я сам себе налил и выпил рома. Девушка за стойкой была удивительно хороша. Я выпил ещё и уже не мог оторвать от неё глаз. Волосы у неё были темные, с глубоким отливом. В полутьме темные глаза, округлые щеки и будто припухший в уголках рот смотрелись необычайно хорошо. Ресницы были опущены. Я мог разглядывать ее до бесконечности. Она наливала что-то из бутылки. Безобразие таким девушкам холопски находиться за стойкой, чтобы любой мог приставать. Я взял бутылку из ее рук. Ее пальцы разжались. Я коснулся ее лица, ощутив слабое тепло.
  С неподдельным детским любопытством я изогнулся, повернув голову, чтобы встретиться с потаенным взглядом прекрасных темных устремленных вниз глаз. Потом я выпрямился. Я видел ее глаза.
  Это было непостижимо. Она не могла быть куклой. Это было живое существо, по неизвестной причине замершее. Я сел рядом, касаясь спиной обратной стороны стойки.
  Мягко светились разноцветные огни бара. Снова тихо заиграла музыка. Я уже привык к этому. Если это все галлюцинация, то почему бы не быть и звуковым приложениям?
   Что-то защемило у меня в груди. Как тисками сдавило. Раньше мы играли в этих местах, рядом с трассой. Игра - тоже что-то ненастоящее, позитивный брак, хищение заблуждений, чья-то умильная гримаса.
  Достаточно было сделать что-нибудь распознаваемо не так, вопреки серьезному, правильному, общепринятому - прогулять школу, рассориться со взрослыми, ощутить при этом свою ненужность, почувствовать себя лишним, и, когда это секретное чувство становилось невыносимым, охватывало нас целиком - начиналась игра, будто кто-то, как виночерпий, знающе окликал нас, в самый неподходящий момент, и мы преступно забывали обо всем на свете, целыми днями не приходили домой, забывали про сон и еду, про всю мораль, что нам прочитают, про все взбучки и нагоняи, ожидающие нас.
  Узор игривых обстоятельств всё сочтёт. Всё решает финиш.
  Захваченные буйством нашей общей выдумки, мы готовили мечи и копья, представляли себе вместо хаоса гнетущих развалин красочные замки и белоснежные дворцы, ближайшие потасканные тихоходы дворники оборачивались разбушевавшимися василисками, от каковых их было не отличить
  после наших сокрушительных атак и ошеломительной расправы над ними, распределяли роли среди детворы, обязательно вовлекали во все это действо колоритную девчонку, желательно приезжую красу, доверчивую новенькую из школы, находчиво обставляя эту потеху как похищение принцессы, чтобы затем, вжившись в образы, дружно спасать ее от разбойников, органично представленных Лагуной, и от прочих недругов, неблагодарным взрослым это амплуа очень даже было бы к лицу.
  Неплохо было бы и их использовать в нашей игре, жаль, что это было невозможно.
  Новеньких легко склонить ко всему.
  Мы искренне хотим украсить, наполнить мир тем, что нам безусловно нравится, а лишнее убрать. Всё воспринимаем за чистую монету.
  Мне в голову пришла одна идея. Я решил скрасить свое одиночество. Тактично взяв девушку под мышки, я усадил ее в кресло, придав нужную позу внимательной собеседницы и подруги. Члены ее тела были податливыми и пластичными, но не вялыми. Они будто застывали в определенном положении. Одну руку я уложил на подлокотник, в другую вставил бокал, а потом, когда поза красавицы приобрела, по моему разумению, требуемую непринужденность, держа бутылку за донышко, влил ей в бокал вино и слегка склонил голову, оценивая. Ее голову я повернул так, что теперь она смотрела почти на меня, куда-то в живот. Глаза блестели. Я даже не знал, как ее зовут. Может, она усыплена. Все усыплены. Я читал про такое. Околдованы. Я вздрогнул. Вино из бокала девушки потекло струйкой - ее рука понемногу распрямилась. На черной юбке разошлось мокрое пятно. Что-то будто подтолкнуло меня. Я встал и начал выбираться на улицу, стараясь по-прежнему держаться подальше от неподвижных фигур. У мужчины в холле сигара во рту догорала, и тлеющий огонь добрался до рта.
  Я плеснул ему водой из бутылки на лицо. Если случится пожар, все сгорят. Жалко будет. Такое бы потрясающее сходство в нашей игре. Чтобы все было сделано с такой доскональной точностью, кирпичик к кирпичику, волосок к волоску, шерстинка к шерстинке. Все-все. Чтобы ничего домысливать не надо было.
  Шедевр можно и улучшить, в такой податливой среде, при таких нержавеющих условиях.
   Я отъехал немного и оглянулся, и меня вдруг пробрала безотчётная дрожь.
  Содержание имеет свои законы, свой смысл, форма же бессмысленна, она сиюминутна, как восприятие, но без неё содержанию никуда. Трасса была по-прежнему пустынной, потом навстречу изредка стали проноситься быстрые и бесшумные машины, как механические призраки ночи. Я поправил зеркало. В нём отразилось моё лицо, в темноте почти как чужое.
  
  
  23
  
  
  
  
  
  
  
   Вскоре я увидел море фиолетовых огней, повисших один возле другого. Ночное пространство над городом было тёмно-фиолетовым и переливалось яркими белыми огнями. Всё сияло, сверкало, возбуждало и подавляло одновременно.
  Я мчался на полной скорости по вогнутым, как гамаки, мостам, вровень с другими автомобилями, которых на въезде стало неожиданно, мистификационно много.
  Вокруг вырастали небоскребы, между ними сновали тысячи людей - жизнь в мегаполисе никогда не замирала.
  Если в центре царило оживление, то в спальных кварталах стояла ночная тишина.
  Дома, по стенам которых вился плющ, были погружены в сон. Кое-где в окнах светились огни. Я сошел на тротуар. Как всегда, после длительной быстрой езды я чувствовал себя немного оглушённым. Я взглянул на часы. Было позже, чем мне думалось. Время в пути обманчиво.
  Света в окне Николь не было. Я позвонил из телефона-автомата, находящегося на противоположной стороне улицы. Гудки, потянувшиеся было, оборвались, и у уха раздался тихий голос Николь:
  - Слушаю.
  Всё было, как обычно, когда бы я ни появлялся.
  - Николь, здравствуй... - быстро сказал я.
  - Здравствуй... Ты где?
  - Рядом.
  - Сейчас... что-нибудь накину на себя. Я только уснула, Пик. - Я вслушивался в лёгкое придыхание в её голосе. - Поднимайся. Я оставлю дверь открытой.
  Я медленно пошёл в подъезд. Я давно не видел Николь. Мы познакомились с ней полгода назад, когда она отдыхала на побережье.
  Когда я вошёл в квартиру, она застыла в неподвижности с поднятыми над головой руками, глядя на меня в зеркало, перед которым она причёсывалась. Я прикрыл дверь и остановился. Потом приблизился к Николь и обнял её. Я очень любил её.
  - Николь, милая... - Я поцеловал её. Гребень упал на пол. Николь мягко высвободилась и, не глядя на меня, подняла его.
  - Идём, - сказала она. - Ты, наверно, голоден. Я покормлю тебя.
  Я пошёл за ней.
  - Почему ты так долго не приходил?
  - Извини. Но я всё время думал о тебе.
  - Это правда? - Она слабо улыбнулась и села напротив.
  - Конечно. Как ты живёшь?
  - Нормально. Обыкновенно, я хотела сказать.
  - Всё время, когда я приезжаю, я боюсь застать кого-нибудь у тебя.
  - Кого? - улыбнулась она.
  - Какого-нибудь толстого дельца или смазливого актёра.
  - Напрасно. Неужели ты такого мнения о моём вкусе?
  - Да нет. Но для меня все они одинаково противны.
  - Ты ревнуешь? Перестань... Но сейчас ты можешь быть спокоен.
  - Почему?
  - У меня никого нет. - Она встала и провела рукой по моим волосам. Другую руку она держала в кармане халата. - Никого, кроме тебя, у меня нет. Ты это сам знаешь.
  - Я очень люблю тебя, Николь.
  - Я это знаю, - сказала она. - Когда ты появился в прошлый раз...
  - Да, я помню. Кажется, я расстроил тебе вечер.
  - Да, ты расстроил вечер. Все ушли.
  - Я поступил невежливо.
  - Глупый, ты еще упрекаешь себя. Мне ты вечер не расстроил.
  - У меня не было сил ждать, пока они разойдутся.
  - Никто и словом не обмолвился после.
  - Ну и ладно. Ты поешь со мной?
  - Что ты! Нет. - Она достала поднос с едой и осмотрела его. - Ну вот, готово. - Она села и положила ногу на ногу. Край халата отвернулся, открыв круглую коленку. Я подсел и обнял ее.
  - Мы поедим позже. Я сейчас не хочу, - сказал я.
  Она опустила голову. Губа у нее была закушена. Закрыв глаза, она поцеловала меня. Мы целовались, не обнимаясь. Потом одновременно встали. Наши руки были опущены. Мы продолжали целоваться с большой лаской, потом я почувствовал, как ее ладони охватывают мои плечи, затылок.
  - Хороший ты... - прошептала Николь очень тихо.
  Мы пошли в комнату, даже не заметив этого. От любви к Николь у меня кружилась голова. Я привлек ее к себе.
   Стояла ночь. От бра в углу исходил слабый свет.
  24
  
  
  
  
  
  
  - Я сейчас, - сказала Николь, и я остался один. В комнате у нее было как в гнездышке.
  Мне нравилась ее приверженность к неизменной обстановке. В книжном шкафу
  появились новые книги. Николь любила читать и часто пересказывала мне прочитанное.
  Окно выходило во двор. Там застыли тысячи других освещенных окон, подвешенных в темноте, как парящие фонарики. В этих окнах я никогда никого не видел. Ночью, когда они были освещены, это казалось странным.
  В воображении почему-то вставали залы с высокими потолками, на стенах картины в золотых рамах, а окна так высоко, что не достать.
  Какая неизбывная печаль от множества людей! Их много, и все они разные, но все похожи. Как они разделены, и как хочется их всех объединить.
  - Ты не уснул? - Появилась Николь с подносом в руках. Я смотрел на ее прекрасную фигуру манекенщицы, на лицо с кукольно свежими щеками. У нее была короткая стрижка, ровная челка до глаз, длинные прямые ресницы. У нее была безукоризненная кукольная красота.
  - Ешь, - сказала Николь. - А я пока расскажу тебе одну историю. Она мне показалась странной. Я просто ничего не понимаю. - Она задумчиво откусила от бутерброда и обратила на меня внимательный взгляд темных глаз, которые и в спокойном состоянии оставались широко распахнутыми. - Я сейчас работаю возле музея. Из-за реставрации там постоянно что-то вносят, выносят. Мы с Маргарет обедаем в кафе музея. Она-то и обратила мое внимание на одного человека.
  Я в последнее время стала какой-то рассеянной... Так вот. Этот человек все время смотрел на нас. Он ни разу не отсутствовал. Мы обедаем по-разному и быстро, не задерживаясь, но тот человек всегда как будто поджидал нас, как с хронометром. Перед ним на столе всегда дымился обед, но он никогда не ел, а только одержимо смотрел на нас.
  - Ну и что?
  - В конце концов он подошел, чтобы представиться.
  - Он ухаживал за тобой?
  - Да. - Николь немного покраснела. - Он звонил мне и посылал цветы. Я не могла ему запретить это.
  Я подумал.
  - Почему?
  - Он все это проделывал как-то неожиданно. Я не успевала настроиться на отказ.
  Я подумал, что современной женщине достаточно одного ритуала ухаживания. Главное, чтобы все шло в нужной последовательности и соблюдались все формальности. Пустяк вроде бы.
  - А потом он пригласил меня в очень дорогой ресторан.
  - Видно, ему пришлось раскошелиться.
  - Да. - Николь посмотрела на меня в упор. - Он расплатился сполна. За ужином он продолжал быть очень любезным. Много шутил. Правда, шутки у него были какие-то... - Николь замялась.
  - Что, несмешные?
  - Смешные, насколько я понимаю, но шутил он несмешно. Мне смешно не было.
  - Но ты все равно смеялась.
  - Конечно.
  - Прощаясь, он поцеловал тебя пылко и страстно.
  - Погоди, Пик. Ты все время перебиваешь. Мне и сейчас не до смеха. Я боюсь показаться тебе глупой или излишне впечатлительной. Он не был мне неприятен, но я не собиралась ему ничего позволять.
  - Я понимаю.
  Она с благодарностью глянула на меня.
  - Мы разговорились о разных пустяках возле моего дома, он снова сыпал своими странными шутками, вероятно, считал себя остроумным собеседником, потом
  неожиданно обнял меня, его лицо дышало такой страстью, что мне стало не по себе. А затем он вдруг отвалился на спину и замер. - Она замолчала. Я тоже молчал.
  - Он был мертв, Пик. Ни пульса, ни дыхания, ничего. Это было ужасно.
  Я сказал рассеянно:
  - Плохое сердце. Только с виду здоров.
  - Да нет же. Тут другое. Я не в состоянии объяснить это. Словами.
  - Смерть от любви.
  - Ты все шутишь.
  - Да. - Я посмотрел на нее. - Он тоже шутил.
  Я резко приподнялся на локте, как больной.
  - Ладно, лежи. Послушай, у вас на побережье живет писатель Вальд?
  Я кивнул.
  
  25
  
  
  
  
  
  
  - Мне нравятся его притчи. Что с ним случилось? Раньше его даже по телевидению можно было увидеть.
  - Сейчас его можно видеть во всех забегаловках.
  - Он что, выпивает?
  - Боже упаси. Клевета. К нему это понятие неприменимо. Да, он ищет красивую секретаршу.
  - Интересная перспектива. Если бы ты был знаменитым, ты бы взял меня?
  - Конечно.
  - Только ты никогда не будешь знаменитым.
  - Почему?
  - Так...
  - Нет, скажи.
  - Тебе лучше не знать.
  - А все же?
  - Ну, не знаю. Я просто так сказала.
  - Просто так... ладно.
  Николь призадумалась и тихо спросила:
  - А как дела у твоего друга?
  - Какого друга? - Я прикинулся удивленным. Я знал, что она спросит. Все рано или поздно спрашивают.
  - Ну... Витамина.
  - А-а... - протянул я. - Нормально.
  - По-моему, он очень способный.
  - Еще бы.
  - Он реалист. Очень умный.
  - Просто воплощение ума.
  - Ум превозмогает всё. - Николь не уловила иронии. - Но ему очень одиноко.
   Хорошо иметь такую наружность, подумал я.
  - Послушаем музыку? - сказала Николь. Она коснулась пальцами нескольких клавиш, по невидимым каналам пронесся мгновенный электрический импульс, и после мягкого щелчка послышалась тихая музыка. Я слушал, и в душе медленно, как лед в стакане, растворялся каждый звук.
  - Мне совсем не хочется спать, - сказала Николь. Ее лицо было очень спокойным. Я никогда не знал, о чем она думает в такие минуты. Теперь она спросила про Витамина. Я уже привык к этому. Мне было просто очень хорошо с ней. Я встретился со взглядом ее завораживающих глаз, потянулся и поцеловал ее в теплые полураскрытые губы. Ее голова запрокинулась. Она слабо прижималась во время поцелуя. Это была ее религия.
  Стояла глубокая ночь. Мы лежали без сна. Музыка играла еле-еле, будто ее и не было.
  - Ты утром уезжаешь? - спросила Николь.
  - Да.
  - Останься.
  Я поразмышлял.
  - Даже не знаю.
  - Оставайся. Выспишься.
  - А ты не собираешься приехать ко мне?
  - Это было бы неплохо.
  - В чем же дело?
  - Ко мне приезжают.
  Я ничего не сказал.
  - А ты чем занимаешься? - спросила Николь.
  - В сущности, ничем.
  - А вечером сходим куда-нибудь. - Николь сидела в уютной позе, придвинув подушку. - Ко мне заглянешь.
  Я был у Николь на работе. В студии был такой беспорядок, что не верилось. А на фото будут нежные ровные краски. Фотомодель, несмотря на свое имя, разочаровала меня. Выглядела она неважно, губы были уныло опущены. Даже когда визажисты закончили свою работу, она выглядела всего лишь как красивая женщина, каких тысячи в наше время. Но наступил момент съемки, вспыхнул свет, глаза, устремленные в объектив, заискрились, лицо волшебно переменилось, губы маняще раздвинулись. Это длилось мгновенье, трепетность уступила обыденному выражению. Все появилось в самый нужный момент. Как в драке, когда неизвестно откуда берутся и сила, и точность, и злость, которые не ожидаешь.
  Странные, смутные мысли бродили в моей голове. Такое может вызвать только влияние другой жизни, других живых существ. Пока есть они, другие живые, есть и этот огонь, нет их - он пропадает, будто его и не было.
  
  26
  
  
  
  
  
  
  На первый взгляд он является иллюзией, но именно он - настоящее.
  В комнате было тепло и, собираясь засыпать, нам не нужно было укрываться ничем. Но сразу уснуть мы не могли. Мы лежали, иногда переговариваясь, тихо, вполголоса, и тут зазвонил телефон, стоящий у изголовья. Я немного вздрогнул, никак не ожидая этого, а Николь открыла глаза.
  - Кто это? - спросил я.
  - Не знаю. - Она помедлила, глядя на меня, потом взяла трубку. - Здравствуйте. Да... да... хорошо. - Она удивленно посмотрела на меня. - Это тебя, - сказала она.
  - Меня? Кто? - Я не особенно спешил. Я был уверен, что никто не знает, где я, и взял трубку. Там молчали. Ни звука. Ждали, пока я заговорю.
  - Да, слушаю, - сказал я осторожно.
  - Наконец-то! - сказал голос, который нельзя было спутать ни с каким другим. Голос был мощным, как извержение. - Это я, Роджер. Слушай меня внимательно.
  - Откуда ты взялся, Род?
  - Не перебивай меня. Хорошо, что я тебя нашел.
  - А как ты...
  - Я же сказал, не перебивай. У меня мало времени. Срочно подъезжай к бульвару Астронавтов. Все в сторону. Всю отаву. Ты меня слышишь?
  Я молчал. Николь внимательно смотрела на меня, потом отвернулась.
  - Ты слышишь меня? - рявкнул голос. - Все.
  - Да, я все понял, Род, - сказал я, но связь уже оборвалась.
  - Ты уходишь? - спросила Николь.
  - Да, - сказал я, - нужно идти. Это... срочно.
  - Ну вот, - улыбнулась она слабой улыбкой. Если она и огорчилась, то не показала этого. - А ты - ничем не занимаюсь.
  Я тоже криво улыбнулся.
  - Чёрт знает что...
  Я подошёл к Николь, поцеловал в щеку. Потом она отошла к окну, глядя на улицу. Я вышел на лестничную площадку. Стояла мёртвая тишина.
  Я доехал до бульвара Астронавтов, где высились монументальные фигуры героям космоса.
  Из подъезда, озираясь, кто-то вышел и быстрым шагом направился ко мне. Дверь распахнулась, и в кабину ввалился не кто иной, как Кошмарик, мелкий, щуплый, невзрачный, как пыльное чучело. Он озабоченно кивнул мне, сунул свою лапку и сразу закурил, дымя вовсю. Я осторожно отнял у него сигарету.
  - Отдай! - сказал он. - Ну, отдай!
  - Да ладно тебе. Возьми. - Мне вдруг стало очень жалко его. Он так серьёзно относится ко всему. - Не хнычь. Что же ты?
  - Вот что, Пик, - сбивчиво зачастил он, продолжая выглядеть чрезвычайно озабоченным. - Нужно вывезти на наше старое строительство какой-то груз из столицы и спрятать там. В надёжное место. - Кошмарик судорожно сморгнул.
  - Зачем? - Я хорошо знал о пристрастии никчемного Кошмарика ко всякого рода намёкам.
  - Род просил. Его разве поймёшь? У него свои дела. Говорят, он ворочает такими делами... Персона! - надулся, напыжился малютка. - Величина! Поехали.
  - А как он узнал, где я?
  - Не знаю. Меня он сразу нашёл.
  - Ясно...
  - Побыстрее, пожалуйста. Род просил побыстрее.
  Я удивился, но вскоре разогнался так, что Кошмарик только сглатывал. Но молчал, указывая дорогу. Грузовик нёсся с тугим гудением, как реактивный снаряд.
  Огромный двор окружали здания умопомрачительной высоты. В глубине двора суетились люди. Нас ждали. Горел свет. Из одного бункера выносились большие продолговатые ящики, похожие на коконы. Я решил не выходить. Издали я видел, что работой руководит женщина. Та самая, что была у Вальда. К ней и подошёл Кошмарик. Они переговорили, и двое мужчин заскочили в кузов. Всё протекало соревновательно быстро, даже спешно. Вскоре весь кузов был забит до отказа. Ящики затянули брезентом, подоткнув его со всех сторон. Все смотрели, как мы отъезжаем, а один из этой артели стал закрывать бункер. На лице Кошмарика от беготни туда-сюда поблескивали мелкие капли пота. Он утёрся рукавом.
  Мы выехали из города. Я пригнулся к лобовому стеклу и посмотрел на небо. Вышла луна из-за редких облаков.
  - А что в этих гробах?
  - Не знаю, - прошлёпал губами косноязычный Кошмарик. - Какое наше дело?
  Я замолчал. Кошмарик солидно покачивался на сидении.
  
  
  27
  
  
  
  
  
  
  - Ты помнишь Старый город? - подал голос Кошмарик. - Я думаю, самое подходящее место. Лучше ведь не найти, а? Хорошо, что дождя нет. - Он тоже приник к лобовому стеклу, зорко вытаращив глазёнки. По небу стелились тонкие прозрачные облака.
  Наш городок мы объехали по верхней дороге. Хорошо был виден отель, весь в огнях, стоящий как свеча. Огни медленно проплывали мимо.
  Мы заехали на заброшенную стройку. Она изменилась с тех пор, как мы были ребятами. Всё осело, покрылось пылью, заросло. Тёмные недостроенные здания с провалами окон, с зияющими подвалами образовывали целые улицы. По сути, это был целый город. Жутковатое это место, особенно ночью. Мы долго ехали по тряским ямам.
  Машину бросало из стороны в сторону. Мне почудилось, что что-то мелькнуло за
  углом, но в это время грузовик накренился. Мы боком проехали по крутому склону.
  Колёса пробуксовывали в песке, я с усилием выворачивал баранку, но мы крутились на месте, из-под колёс струями летел песок. Мотор взревел ужасным рёвом, словно собираясь взорваться, и грузовик вдруг рванул с места, как ошпаренный, я еле-еле успел направить его в чёрный проём. Мы провалились в притягательную темноту. Но ненадолго.
  Показалась большая пустошь среди построек, вся будто облитая лунным светом. Высунувшись из кабины, я подвёл машину к подвалу большого дома.
   Это и был Старый город. Глушь здесь была страшная. Сразу со всех сторон навалилась ватная тишина. В ушах зазвенело. Я прошёлся, разминая ноги, оглядываясь и всматриваясь. Под ногами похрустывало стекло. Везде толстым слоем лежала песочная пыль. Тут до меня дошло, что нам самим придётся выгружать эти ящички.
  Я поделился этим соображением с Кошмариком, а альтруист в ответ дисциплинированно показал пачку новеньких купюр и сказал:
  - Кто-то не пожалел монет. А нам-то что? Нам наплевать. А завтра сходим, кутнём. Я уже не работаю. Бросил ишачить. Не могу больше таскать чемоданы, - горестно сказал кроха. - Устал. Борьба за существование унижает человеческое достоинство. Буду делать то, что полегче. Всё, что угодно. Вот она - жизнь. Без вариантов. Пора взрослеть. Только конкретное дело. Лишь бы платили. И без обмана. Как Роджер.
   Мы осмотрели подвал. Лунный свет просачивался слабо, растворяясь серым пещерным полумраком. С голых стен редкими блестящими струйками стекала тёмная вода. Дневное солнце было бессильно перед этой сыростью, защищённой толстыми стенами. Это было подходящее место. Разглядывая пятнистый потолок, я чуть было не наступил на доску со ржавыми гвоздями.
  Пока Кошмарик звучно мочился в углу, я попытался оторвать от стенки старый светильник, который вдруг отделился будто сам собой, и я чуть не упал. Он был хорошо сработан, и я, решив его взять с собой, выбросил наружу.
  Мы взялись за дело. Таская ящики, я пятился спиной, а несгибаемый Кошмарик ретиво подпирал свой край животиком, мы перешагивали через невысокий подоконник, спускались вниз и в сыром подвале стараниями Кошмарика заботливо, ровно, не как попало, укладывали их. Потом мы подустали, начали спотыкаться. Полуживой Кошмарик всё время недосчитывался одной ступеньки. Он предельно осторожно осваивал последние метры, но вскоре снова терял бдительность. Я цеплялся за какие-то провода. Раньше их не было.
  Кузов был урожайно полон, и мы здорово устали, пока всё перетащили.
  Легковерный Кошмарик отсутствующе сидел на одном гробе, обессиленно свесив дрожащие ручки. Он достал из своей курточки плоскую бутылку, и мы по очереди приложились. Потом он подошёл к стене, поднял с земли какую-то железку, постучал по поверхности, что-то выбивая, но в глаз ему тут же попала крошка, он выронил железку и сел, протирая глаз на вытянувшейся мордашке. Я протянул ему бутылочку, и он без лишних слов прикончил остатки, отбросил посуду и громко икнул напоследок.
  Я вздрогнул. Крупная капля, сорвавшись откуда-то сверху, разлетелась о плоскую гладкую серую поверхность ящика рядом со мной. Все ящики были как литые - без швов и зазоров.
   Мы въезжали в город под утро.
  
  
  
  
  
  
  
  Глава 1
  Роман
  
  
  
  
  28
  
  
  
  
  
  
   Глава 2. Комфорт
  
  
  
  
  
  
   Густая листва причудливо переплеталась, как сказочные драконы с длинными гибкими шеями. Гладкие стволы входили, как спицы, в сплошные сливающиеся заросли, основания которых, пышные и тоже немыслимо переплетённые, омывали жёлтые мутные воды бурной речонки, делавшей в этом месте зигзаг. В миниатюрной бухточке водяной поток неожиданно успокаивался и лениво плескал о тёмный берег воздушной лопающейся пеной.
  Зверь, повернув голову с прижатыми ушами, сидел у самой воды и смотрел куда-то назад. Тёмно-рыжие полосы расчерчивали его могучее тело, и шерсть искрилась и купалась в солнечных лучах. Лапы упирались в коричневую землю, и вздёргивался полосатый и толстый, как у лемура, хвост.
  Над рекой витала пена, и распускались каскады водяных брызг; туман, образованный ими, плавно переходил в далёкую дымку голубых гор, призрачно выпиравших из царства джунглей.
  Зверь сидел на ровной земле, по одну сторону простиралась нежно-зеленая равнина, по другую, в контраст ей, мрачные непролазные заросли тростника, вековые деревья с ожерельями разнообразных лиан, стрелами бамбука, угрюмо смотревшими на солнце многометровой толщей зелени, ненасытным зевом, глотающим щедрое тепло.
  Хищник медленно поднялся и пошел к зарослям, изгибаясь всем телом. Черная спина ходила ходуном, как громадный отъевшийся питон, мощный загривок так и двигался взад-вперед, голова низко пригнута. Вскоре он скрылся там, где в джунглях прыгали и верещали обезьяны, где мелькали горбоносые попугаи, и на стволах деревьев пламенели орхидеи. Джунгли поглотили его. Лагуна заворочался на дереве рядом и ткнул меня в бок. Я продолжал смотреть в бинокль на то место, где только что сидел зверь.
  - Ну что? - дернул меня Лагуна. И, поскольку я никак не откликнулся, он пнул меня еще раз, посильнее. - Что ты там увидел?
  Я опустил бинокль. Глаза у меня устали от напряжения.
  - Ничего интересного, - заявил я.
  - Что же ты дыхание затаил? - спросил Лагуна подозрительно.
  - Леопард там был, - сказал я. - Здоровый. Я таких ещё не видел.
  - А, леопард! - сказал Лагуна.
  - Здоровый, сволочь, - повторил я. - Красивый.
  Лагуна некоторое время смотрел в бинокль, а потом опустил его.
  - Может, пойдём прямо к гнезду? - предложил я.
  Лагуна почесал затылок.
  - Не, - сказал он. - Страшно. Хватил! Она нас в два счёта догонит.
  - Ну, догонит, - сказал я. - Тут мы ей и вставим фитиль.
  Лагуна хмыкнул.
  - Когда ты её увидишь, забудешь про всё. Забудешь, как бегать.
  - А что так?
  - Ноги отнимутся.
  - А ты её видел?
  - Тоже не видел, - признался Лагуна. - Слышал о ней. И потом след... ну, я уже говорил.
  - А что ты слышал?
  - Да я тебе уже рассказывал, - рассердился Лагуна. - Не веришь, не надо.
  - А что я поделаю, - сказал я. - Не верится мне.
  В глубине джунглей есть болота с чудовищными полипами, растущими, как деревья, прямо из воды, почему-то прозрачной вокруг них.
  В самом верху полипы заворачиваются трубочками нежно-розового цвета. Между ними по поверхности плавают большие пузыри с непрозрачной оболочкой цвета грязной пены.
  Тошнотворные пузыри; иногда они лопаются. А в зарослях, что окружают болота непроходимой стеной, водятся громадные ярко-красные лягушки. Завидев живность, они высокими прыжками устремляются к ней. Есть и тёмные лягушки, под цвет зарослей. Они ещё больше, но они не прыгают. Длинными языками они словно стреляют в свою жертву и притягивают к себе.
  В самих же болотах есть другие омерзительные существа, напоминающие скатов. Когда они всплывают на поверхность, видны их чёрные маслянистые спины и маленькие усики над водой - наблюдают.
  29
  
  
  
  
  
  
  Двигаются они без малейшего усилия, под воду уходят так, словно их кто-то тянет со дна. Достаточно моргнуть, как чёрные метровые лепёшки их спин исчезают без
  малейшего всплеска. Никто не знает толком, насколько они опасны - их внешний вид и повадки не располагают к проверке этого на опыте.
  В зарослях много змей. Про них знает каждый ребёнок. А порой с вековых деревьев спускаются гигантские удавы, слухи о которых разошлись по всему побережью. Мало кто видел их своими глазами, но многие местные жители рассказывают о следах рептилий или о последствиях их похождений. Я считал, что это всё легенды. Всё сильно преувеличено. У страха, как известно, глаза велики.
  - Я сам видел, - сказал Лагуна. Он сердился, что ему не верят. - Сам.
  - Что же ты видел? - Я снова принялся обозревать окрестности.
  - След на песке. - сказал Лагуна. - Как от шины.
  - Велосипедной, - сказал я.
  - След был похож на шинный, - сказал Лагуна. - А был он вот такой. - Лагуна необдуманно раздвинул руки, держа ладони на уровне плеч, но потом засомневался, что будет недостаточно, и раздвинул ладони пошире.
  - Вот такой, - сказал он, склонив голову и глядя то на одну руку, то на другую, видимо, сопоставляя изрядное расстояние с увиденным. Я оторвался от бинокля и тоже уставился на руки Лагуны. Они дрогнули и ещё чуть-чуть раздвинулись.
  - Вот! - сказал он не совсем решительно.
  - Значит, в диаметре метр, - констатировал я.
  - Почему метр? - удивился Лагуна. - Вот!
  - Ну здесь же даже больше метра.
  - Значит, метр, - сказал Лагуна, соглашаясь. Он устал держать руки на весу и опустил их.
  - А почему ты думаешь, что удав должен был прийти к реке?
   - Должен! - сказал Лагуна уверенно. - Они часто приходят. Пить-то им надо.
  - А что, разве удавы пьют воду из реки? - озадаченно спросил я.
  - А как же! - напористо сказал Лагуна. - Пьют, конечно. Воду пьют. Темнота.
  - Значит, он сегодня не пришёл?
  - Или мы прозевали.
  - Ладно, идём отсюда.
  Мы спустились вниз и пошли по тропинке. Справа и слева, и вверху безвольно свисали лианы, как мёртвые змеи, и отчаянно, на разные голоса, перекрикивались невидимые птицы высоко над головой.
  - К Корке кто-то приехал, - сообщил Лагуна. - Я видел, как сегодня к ним подъехала машина и оттуда вышли с вещами. Не тутошние. Дочь нового мэра. Исправная самочка.
  - А ты что там делал?
  - А я на заборе сидел.
  - Разумно.
  - Вот бы её умыкнуть. Назло всем. Помнишь, как начиналась наша игра? С этого.
   Верно. Пошалишь, сделаешь что-нибудь очевидно не так, по-своему, против всех правил, ошибочно, против общего ожидания, нечаянно, но от души, и начинается.
  - Сегодня они к вам наверняка завалят.
  - Сто лет они мне нужны... - проворчал я.
  - Значит, ты сегодня не будешь сидеть дома?
  - А что?
  - Идём в 'Пальму'. Сегодня будет весело.
  - Там и так весело. Куда веселей.
  'У пальмы' был самым удалённым баром в городе. Это был настоящий притон у самых трущоб. И всё бы ничего, если бы его не облюбовали как место сведения счётов.
  Месяца два назад кто-то, пользуясь нешуточным игрушечным оружием, выстрелил в обидчика и создал прецедент: теперь, как по ущербному сценарию, без пальбы не обходится ни один вечер. Причём страдают всегда, как правило, посторонние.
  Поставили двух полисменов, но не прошло и дня, как кому-то опять стало невтерпёж, и этот кто-то был не одинок, так как бой разразился бескомпромиссный, дрались две группы: трое против пятерых, и вот они ввосьмером умудрились перебить всех окружающих и уложили-таки обоих полисменов. В баре устраиваются настоящие дуэли, и обстановка всегда назревает, как в вестернах, и от табуна полицейских нет никакого толка.
   Народный бар на время прикрыли. А на днях вновь открыли. Задира Лагуна вчера был там. Говорит, что всё чинно, чисто и блестит. Посетителей мало. И те переодетые шпики.
  - Ты думаешь, можно будет сходить туда? - спросил я, послушав Лагуну. - И девчонок взять?
  - Конечно, можно! - сказал Лагуна. - Там теперь как в ресторане. - Он величественно воздел руку. - Па-асидим, па-аговорим...
  30
  
  
  
  
  
  
  - Можно, конечно, - согласился я. - А что с удавом делать будем?
  - Сдался тебе этот удав! - свысока сказал Лагуна. - Что ты, змей не видел?
  - Таких - нет... - вздохнул я.
  - Если хочешь, пойдём завтра, - сказал Лагуна великодушно. - С утра.
  - Ты думаешь, мы проснёмся утром? - с сомнением сказал я.
  - Тогда послезавтра.
  - Договорились.
   Джунгли кончились. Здесь был песок, сплошной песок, пляж был бесконечно длинный, скрывающийся в сизой дымке, и широкий, и песок был белый-белый и очень мелкий, как костяная мука, и стали попадаться здоровенные валуны в разных положениях, и стоя тоже: тёмные, обожженные солнцем, они были как каменные идолы без лиц, оставленные какими-нибудь инопланетянами, и между ними торчали редкие сухие колючки, которые легко могли проколоть ногу.
  За одним из валунов была спрятана лодка - длинная, узкая, с острым килем. Мы ухватились за нос и потащили её к воде. Неукреплённые вёсла волочились по бокам, как перебитые крылья. Мы, пыхтя, дотащили лодку до воды.
   Песок скрипел и шипел, и оставался гладкий, плавно углубляющийся след от днища, и киль резал его надвое, и лодку наконец качнуло на волне раз-другой, Лагуна, уже сидящий в ней, суетливо закрутил вёслами, цепляя ими поверхность и пуская по ней брызги, а я, торопливо перебирая босыми ступнями по песку, перестал толкать, ухватился за борт, перебросил одну ногу, потом другую, покачиваясь, перешагнул через яростно гребущего Лагуну и уселся у руля. За кормой оставался вспененный след.
   За той невидимой линией, соединяющий края небольшой бухты, лодку стало качать, как утку, с боку на бок, заметно сильнее: здесь по океану шла крупная зыбь.
  Мы с Лагуной, с трудом удерживаясь на ногах, поменялись.
  - Что-то я Корку давно не видел, - сказал Лагуна, комфортно развалясь в лодке. - Часом, не заболел?
  - Я его тоже не видел, - сказал я. - С чего это я должен его видеть?
  - Соседи, как-никак.
  - Уехал, наверно, куда-нибудь, - сказал я.
  Нечуткий Лагуна недолюбливал Корку, упитанного сынка преуспевающего адвоката. Коттеджи Корки и моей матери находились рядом, и Лагуна постоянно топорно иронизировал над этим, наигранно удивляясь, как это мы не стали лучшими друзьями.
  - Смотри, как сверкает купол, - сказал Лагуна.
  - Где? - сказал я. Я усердно грёб. Затылок Лагуны мешал смотреть.
  - Между теми двумя пальмами.
  - Ну и что? - сказал я, глядя вперёд.
  - Может, он золотой? - предположил Лагуна.
  - Кто?
  - Купол.
  - Может быть. Давай я посмотрю.
  Мы вновь обменялись местами, и я увидел, что купол действительно сверкает, и сверкает между двумя пальмами.
   Берег оставался позади. Чем дальше лодка удалялась от него в открытый океан, тем живописней и величественней он выглядел. Бухта, откуда мы отчалили, стала совсем маленькой. Там было коричневое с зелёным - на скалах, вечно мокрых у подножья, уходящих в воду, отлично рос буйный, сильно расползшийся кустарник.
  По всему берегу, сколько хватало глаз, протянулась белая, ослепительная, сверкающая полоса пляжа, пустынного даже здесь, совсем близко от города. Утром и вечером появлялись одиночные и групповые седоки в раскладных стульчиках - неженки-аристократы, принимающие здесь, непременно по часам, солнечные ванны.
  Их чистая, белая кожа легко, стыдливо краснела под потоком утреннего ультрафиолета, и на весь день никого из них не хватало. Правда, в этом их вины не было - мало кто мог выдержать дневную жару: всё живое, кроме ящериц и черепах, укрывалось повсюду, где была спасительная тень. Иногда в самый солнцепёк можно было увидеть на берегу какую-нибудь компанию, перекочёвывающую с места на место. Это мрачные ребята без личности, готовые на всё, с продубленной кожей, жестокими лицами и недобрыми улыбками. Они брели по пляжу, осматривая пустые шезлонги, пинали пустые коробки, консервные банки и, превратившись в точки, скрывались вдали.
  - Давай я погребу, - сказал я.
  Я уселся на вёсла. Начинало припекать. Небо хранило чистоту и глубину, дул лёгкий бриз. Берег скрылся в дрожащем мареве. Вокруг были только волны, тёмно-зелёные, прозрачные, упругие, и тысячи слепящих бликов между ними.
  Я глубоко дышал, налегая на вёсла, и косился через плечо - не показалась ли суша?
  
  31
  
  
  
  
  
  
  Я заметил её, когда она была уже совсем близко - песчаная коса в этом месте была узенькой, размытой волнами, и издали её скрывали пенистые гребни даже самых низких волн.
  Я и Лагуна тут же, почти одновременно, прыгнули в воду, раскинув руки, резко толкаясь от борта ногами, так, что лодка сильно вздрагивала, и, подняв каскад брызг, ушли в глубину. За нами потянулись воздушные пузыри.
  Потом я вынырнул, схватился за борт лодки, подтянулся и влез в неё. Я притянул вначале одно весло, закрепил его, то же проделал с другим. Я перегнулся через борт и стал смотреть. Сквозь толщу воды было видно, как по дну расползлись неясные солнечные круги и блики, и из них растут коричневые, и светло-коричневые, и светло-зелёные водоросли.
  Они шевелились, и между ними, извивающимися, то замирая, то, словно по команде, быстро, с разворотом, передвигались декоративные стайки полосатых блюдцевидных рыбок, будто их сдувало подводным ветром.
  Я, по колено в воде, вытащил лодку на песок и стал осматривать поверхность. Вскоре Лагуна вынырнул и, отфыркиваясь, как морж, поплыл к берегу и вылез на него.
  - Смотри, смотри, - негромко сказал я. - Смотри, кто там.
  - Ага, - ответил Лагуна. - Вижу.
  На косе росли, как на картинке, три пальмы, как три зонтика, с ручками, изогнутыми в разные стороны. Под ближайшей к воде пальмой куковал, прислонившись спиной к стволу, молодой туземец. Он стойко удил рыбу и заснул. Две длиннющие бамбуковые удочки вытянулись рядом и уходили концами в воду - наверно, что-то клюнуло. Подбородок у туземца был где-то в животе, и толстые губы отвисли.
  Это был очень молодой туземец, звали его Боб, мы его хорошо знали, и вот теперь он так безмятежно спал, и мы стояли рядом с ним в неподвижности, не зная, что бы такое устроить. Впрочем, размышляли мы недолго, переглянулись, кивнули друг другу понимающе, разом схватили туземца за руки, за ноги и, быстро дотащив его, проснувшегося и сопротивляющегося, до воды, бросили в набегающую волну. Боб заорал, как ужаленный, и с поразительной прытью выскочил на песок и погнался за своими обидчиками.
  Мы добежали до края косы и дружно прыгнули в воду и нырнули. Вода забурлила за нашими сверкнувшими пятками. Боб нырнул следом.
  Первым вынырнул я, там, где было по колено, и сел на дно, двигая руками. Прошла минута, была уже на исходе вторая, и тут, как гигантский поплавок, выскочил по пояс из воды Боб, тяжело дыша, взорвав вокруг себя поверхность. Он в недоумении посмотрел кругом, отплёвываясь, а потом заметил меня и поплыл ко мне. Я было собрался дёрнуть по берегу, но в это время что-то с неумолимой силой потянуло Боба под воду. Он успел ещё издать какой-то короткий сдавленный возглас испуга, и голова его скрылась. Я даже встревожился. Я подумал, что, может статься, какая-нибудь морская тварь подплыла близко к берегу и польстилась на дрыгающиеся голые ноги.
  Вскоре волны вновь вспенились, показались три ноги, потом голова Боба, она глотнула широко раскрытым ртом воздух и скрылась. Вслед за этим я увидел, что к берегу плывёт Лагуна, плывёт быстро, как торпеда - когда он вынырнул, непонятно. За ним гнался Боб, большей частью под водой, выныривая лишь за тем, чтобы набрать воздух.
  Но Лагуна, сильный и выносливый, с хитрой рожей, выкарабкался из воды и припустил по берегу к далёким зарослям. Я, недолго думая, побежал туда же. Боб вылез и опять погнался за нами, что было духу.
   Солнце заливало всё вокруг - океан, чистый до самого призрачного дымчатого горизонта, пустой широкий берег с высоченными, растущими тут и там, до самых зарослей, королевскими пальмами, и наши фигуры, стремительно несущиеся вперёд друг за другом, молотя песок ногами.
  Я быстро сообразил, что по дюнам бегать всё равно, что в мешке, и сошёл на влажную полосу у воды и быстро нагнал Лагуну. Тот бегал отлично, мне нипочём бы его так просто не догнать, но он долго пробыл в воде, устал, резко обернулся, и я налетел на него, мы оба упали, и сверху обрушился тяжело дышащий Боб.
  Мы долго возились, всфыркивая от набивающегося в рот и в нос песка, взвизгивали, рычали, как волчата, боролись, а потом расслабленно откатились друг от друга и развалились на спине, разбросав в разные стороны руки и ноги.
  Нас душил смех, весёлый, искристый, и минут десять мы смеялись, дёргаясь всем телом, будто от кашля, и беззвучный смех, от которого наливается кровью лицо, прорывался внезапно громким хохотом.
  Боб наконец заговорил, с возмущением, что мы помешали ему ловить рыбу, и мы снова захохотали, указывая на него пальцами, повторяя 'он... ловил... рыбу!', и я сказал, что надо было наклонить верхушку пальмы, привязать Боба к ней и отпустить, и мы с Лагуной стали кататься от нового приступа смеха, а Боб укоризненно смотрел на нас. Он вдруг заорал, вскочил и пнул меня ногой.
  
  32
  
  
  
  
  
  
  Не прекращая смех, я успел схватить туземца столь тонкой душевной организации за ступню, тот запрыгал по кругу на другой ноге, как циркуль, гневно крича 'А-а!', и Лагуна дёрнул его за вторую ногу, и мы навалились сверху и некоторое время шумно повдавливали, повминали Боба в песок, как тесто, а потом поднялись, взяли в руки одежду и, беспрестанно поддразнивая и цепляя друг друга, отбегая и догоняя, уворачиваясь от пинков, уходили вглубь косы, и солнце светило у нас прямо над головой, и наши загорелые тела не оставляли почти никакой тени.
   Мы вошли в лес. Я прошёл по толстому стволу упавшего дерева, спрыгнул и опять пошёл по узкой тропинке, вправо и влево по которую переплетались густые заросли.
  Заросли простирались и высоко вверх, туда, где было солнце, и где возилась, щебетала, прищёлкивала, свистела и издавала всякие другие звуки многочисленная живность, умеющая ползать и летать.
  А здесь, внизу, было сумрачно и тихо. Под ногами мягко пружинил толстый сырой ковёр из многолетних прогнивших остатков растительности. Повсюду, как в подводном царстве, свисало множество лиан, толстых и тонких. Они висели над тропинкой, проволакивались по лицу, цеплялись, заплетались, безвольно и назойливо свисали перед носом, и я жалел, что не захватил мачете. Солнце не пробивалось сквозь густую листву даже на десятую часть, где-то высоко над головой попадались треугольники в листве, сквозь которые было видно даже не небо, а просто светлые отрезки, и никак не верилось, что где-то сейчас наступает неистовая жара, палящий зной.
  - Ох, чёрт побери, - сказал Лагуна, останавливаясь. - Совсем забыл. Я должен быть к обеду.
  - А в чём дело? - спросил я.
  - Я же с братом еду, - сказал Лагуна. - В столицу.
  - С братом?
   Лагуна в самой столице не был. Он только описывал голубые громады зданий, уходящих в небо, а вечером, загрузившись, они ехали обратно и видели сплошное зарево от бесчисленного множества огней.
  - Да, - сказал Лагуна. - Сам понимаешь. А ты там жил в детстве?
  - Когда это было, - сказал я. - Какие-то тоннели, дорожки... Слушай, давай хоть поедим. Ты же успеешь.
  - Давай поедим, - согласился Лагуна.
  - А ты успеешь приехать?
  - Когда? - не понял Лагуна.
  - К вечеру. - Мы ревновали друг друга к столице. Она всех манила. Меня, кроме Николь, ничего с ней не связывало. Я ничего не знал там. Теперь, как я понимал, и Николь больше не связывала. Лагуна задумался. Потом он поднял голову и посмотрел мне в глаза.
  - Ладно, - сказал я, сразу опустив глаза. - Идём, подождём Боба. Должен же он принести свою рыбу. Свой рекордный улов. Потом вернёмся вместе на берег.
   У большой, с широким входом пещеры, в которой были видны все углы, сидело несколько человек. Они молча и неподвижно смотрели на нас, как мы выходим из зарослей на вытоптанную поляну перед пещерой. Мы остановились и замолчали. Прошла напряжённая минута, и наконец крупный костлявый яйцеголовый парень сказал:
  - Привет...
  Мы едва заметно кивнули, не сводя с него глаз. Это был Северал, с его бледно-голубыми глазами, слегка медлительный, человек прямой, грубый, но при этом не лишённый хитрости и расчётливости. Он вёл одну из самых многочисленных компаний на побережье.
  - У вас здесь дело? - спросил Лагуна.
  Все сидели так, словно бы чего-то ждали. Здесь были сильные ребята, и лица у них были жёсткие и равнодушные.
  - Ты догадливый человек, Лагуна, - сказал Северал. - Я рад за тебя.
  Лагуна осклабился. Он покосился на меня. Я смотрел вдаль. Я не переваривал Северала. А недавно мне посчастливилось и подраться с ним. Посчастливилось - потому что с Севералом не было его подчинённых. Я сильно избил его, потому что дрался хорошо, и мне удалось сбить его и оглушить, и Северал уже давно поправился, но с расплатой почему-то не торопился. Лагуна очень этому удивлялся, тоже желая принять участие, но я знал, что Северал боится меня, боится инстинктивно. Он не знал, что я за человек.
  - А вы что здесь делаете? - спросил Северал.
  - Мы отдыхаем, - сказал Лагуна. Он сплюнул. - Дышим воздухом.
  Я улыбнулся про себя. Я отыскал в пещере котелок, мы повернулись и нос к носу столкнулись с Бобом и Коркой. Боб был со связкой рыбы, а Корка был без ничего, он стоял просто так, очень потерянный, и взгляд его блуждал.
  
  33
  
  
  
  
  
  
  'Так ему и надо, дураку, - подумал я. - Связался с этими... Славы захотел, тайны. Теперь они от него не отцепятся'.
  Я не любил Корку, своего соседа. Он был такой сдобно-кругленький, со светлыми кудряшками, голубыми ангельскими глазами, и очень восторженный, мальчик с затянувшимся детством. Я ничего ему не сказал, только обошёл, и Лагуна следом, и Боб с рыбой за нами.
  - Что это с ним? - спросил я у Боба, когда мы отошли от пещеры.
  - Плохо, - сказал Боб, качая головой. - Очень плохо.
  - А что случилось?
  - Никто не знает.
  - Он ничего тебе не сказал?
  - Ничего.
  - Может, поможем дурню? - спросил Лагуна.
  - Строг, но справедлив, - заметил я тотчас.
  - Убью, - отозвался Лагуна.
  - Ну его к чёрту, - сказал я со злостью. - Пусть сам выпутывается. - Я помолчал и сказал в сердцах: - Да не могу я рожу этого Северала видеть.
  - Понимаю... - сказал Лагуна, кивая.
  Видимо, он опять вспомнил про свою поездку, и, пока готовили уху, пока молча выхлёбывали её, он поёрзывал и всё поглядывал на солнце, застывшее в зените.
  Мы распрощались с Бобом, сытым, сонным. Когда мы отплыли, Боб залёг в тень, надвинул шляпу с широченными полями на глаза и тут же по-спартански уснул. Боб собирался стать детективом.
  На берегу мы спрятали лодку между валунами, и Лагуна торопливо ушёл, сказав, что, как вернётся, зайдёт ко мне. А я пошёл домой. На улице было очень жарко, всё, по-обыкновению, раскалилось и дышало жаром, а тонкий слой белой пыли на дороге стал ещё бесцветней. Всё становилось в такую жару бесцветным: и небо, и деревья, и машины, и люди, которых не было видно.
  Так было и на следующий день, когда я сам отправился к Лагуне. Я обошёл огромный гараж, куда загонялась махина грузовика, обошёл сам полуразрушенный дом, в котором обитал Лагуна, посвистел. Никого. 'Не приехал Лагуна, - подумал я. - Не приехал'.
  На обратном пути я неожиданно встретил Весту, девушку, работавшую в обсерватории. Обсерватория появилась здесь недавно. Веста заметила меня издали и заулыбалась. Она была славной девушкой.
  - Ой, здравствуй, Пик! - сказала она.
  В правой руке она держала портфель. Как вечная отличница.
  - Привет, Веста, - сказал я. - Как тебе не жарко?
  - Очень даже жарко! - воскликнула Веста. - Ты куда?
  - К себе, - сказал я. - А ты?
  - На станцию, естественно. Лагуну не видел?
  - Он уехал в столицу.
  - В самом деле? А когда приедет?
  - Должен сегодня. Я его жду.
  Веста на миг опустила глаза, словно хотела что-то сказать, но сдержалась.
  - Ну, пока! - сказала она. - Ты, наверно, изнываешь.
  - Я-то ничего, - сказал я. - Смотри, ты не раскисай в этом аду.
  - Вот и вправду ад, - улыбнулась Веста. - Заходите к нам.
  Я тоже улыбнулся, кивнул девушке и пошёл дальше. Я хотел узнать, что же всё-таки случилось у Корки.
   Виллу Корки, одну из самых богатых у нас, окружает, как и многие другие, высокая толстая каменная стена. Сад, пышный, разросшийся, будто пояском стягивается этой стеной и нависает над ней. Я залез на неё, раздвинул ветки и стал вглядываться в сад.
  Чувствовалось, что там, в густой, как чернила, тени, прохладно и хорошо. Я, извиваясь, как змея, пополз по широкому гребню. Я в общем неплохо знал этот сад с его чудесными цветниками, с фонтаном в центре, но сейчас не мог понять, куда спрыгнуть. Земли видно не было. Она была где-то внизу, по правую сторону стены, закрытой листвой. Я ухватился за толстую наклонную ветку дерева, почти горизонтальную и, перебирая руками, добрался до ствола. Здесь, скрытый со всех сторон густой листвой, я стал размышлять.
  Если продолжать дальше двигаться по деревьям, то легко можно сбиться в сплошном нагромождении зелени и, не дай бог, спрыгнуть около террасы, где сейчас отдыхает всё почтенное семейство, встречаться с которым у меня не было никакого желания. А Корка должен быть дома. Интересно, что же у него случилось?
  Я спустился вниз и пошёл по саду. Я миновал пустой гамак, висящий в полутора метрах от земли, тронул его и двинулся дальше. Сзади послышался приглушённый лай собак.
  34
  
  
  
  
  
  
  Лай был густой и грозный. Я обернулся, но ничего не увидел, кроме кустов и качающегося гамака над вытоптанным овалом земли. В джунглях, конечно, красивее. Там снуют вверх-вниз разноцветные птицы, быстрые, как лучи, и на лианах раскачиваются любопытные, ловкие и осторожные обезьяны, маленькие, коричневые и кривоногие.
  Они всегда внимательно смотрят тёмными и блестящими, как пуговицы, глубоко посаженными глазами, и срываются с места внезапно и потешно, дико взвизгивая при этом и проворно перепрыгивая с лианы на лиану.
  А после дождя в джунглях всё блестит, как лакированное, и на широких мясистых листьях застывают крупные алмазные капли воды, и подрагивают, и никак не могут скатиться. Сразу после дождя в какой-то миг всё оживает, в одно мгновение, будто распускается огромный звуковой бутон, и голова идёт кругом от трелей, уханья, бульканья, потрескивания на всех ярусах...
  В саду не то чтобы всё было ухожено или строго. Как-то обжито, будто потрёпано. Орхидеи, яркие, округлые, неожиданных расцветок, похожие на баядерок, будто жалуются.
  Я дошёл до дома. В этой части стены были три больших окна, все расположены в четырёх-пяти метрах от земли. Сейчас они были распахнуты настежь. Было видно, как безвольно висят внутри лёгкие занавески, сбитые к краям в гармошку. Из крайнего окна вылетел яблочный огрызок. Несколько ярких птиц тотчас сорвались с дерева и набросились на него. Я огляделся, убедился, что вокруг никого нет, облюбовал себе дерево неподалёку и, поплевав на ладони, полез по совершенно гладкому стволу, помогая себе коленками. Жаль, что до окна так высоко и до коротенького карниза крупнозернистая стена без никаких выступов.
  Я покрутил головой в листве. Я едва держался на тонких ветках, стараясь приблизиться поближе к окну. Теперь оно находилось совсем рядом от меня.
  Длинный назойливый лист лез в глаз, и я, оторвав руку на мгновение от ветки, смахнул его.
  Ветви тотчас угрожающе подались вниз-вверх. Я замер, затаил дыхание и подвинулся вперёд, чувствуя, что вот-вот сорвусь, потом продвинулся ещё чуть-чуть вперёд и, наконец, просунул голову в образовавшийся просвет, вытянув, как жираф, шею, стал всматриваться в прохладную серую полутьму комнаты. Поначалу я ничего не заметил, потом глаза привыкли, и я внезапно обмер, как околдованный. На маленьком диванчике, стоявшем в углу, лежала девушка, совершенно обнажённая. Она лежала на животе к окну головой, грызла яблоко и листала какой-то журнал. В полуденной тишине было слышно, как яблоко, твёрдое и сочное, потрескивает под крепкими белыми зубками. Я зачарованно смотрел, как девушка лениво пошевеливает голенью ноги, согнутой в колене. Светло-каштановые, в нежных завитках, как у ребёнка, волосы рассыпались по плечам. Я смотрел на длинные стройные ноги, слегка раскинутые в разные стороны по тёмно-зелёной бархатистой обшивке диванчика, на гибкую спину с тонкой талией и двумя аккуратными впадинками на пояснице, на белые упругие груди между сдвинутых локтей, на беспечное, свежее, хорошенькое лицо девушки с глазами в тени и чувствовал, как внутри у меня что-то резко и сильно потянуло, и дыхание спирает, как поршнем.
  Девушка перевернула страницу, водя взглядом по иллюстрациям, потом потянулась за новым яблоком в вазе на низком столике рядом. Мой взгляд был прикован к этому волшебному зрелищу, сердце отчаянно билось, стучало бешено, так, что казалось, что дерево шатается от этих резких быстрых толчков. Я вдруг испугался, что девушка может встать, и во рту пересохло, хотя я довольно хорошо переношу жару, я судорожно сглотнул. 'Кто это?' - пронеслось в мозгу.
  Я с трудом перевёл дыхание, снова с усилием глотнул, провёл языком по сухим губам, и тут девушка подняла голову, оторвав взгляд от иллюстраций - это было простое, ничего не означающее движение - и увидела меня. Наши взгляды встретились. Секунда тянулась бесконечно. Девушка забыла жевать, её лицо медленно вытягивалось, глаза округлились.
  Она неподвижно, остолбенев, смотрела мне прямо в глаза, а я, овладев собой, не отрывая, однако, от неё взгляд, крабом пополз назад по веткам.
  Пришёл в себя я уже на стене. Перед глазами неотвязно стояла манящая, сладкая картина... Ещё эта одуряющая жара.
  Я почувствовал себя неважно. Я прыгнул в пыль со стены, коснувшись руками дороги, отряхнул ладони от пыли и пошёл домой, стараясь не обращать внимания на жару, которую я, кстати, хорошо переношу. Я испытывал сильное сосущее чувство, похожее на неутолённый голод. Наверное, это и был голод. С противоположной стороны улицы, забившись между камнями в стене, рыжая с чёрными ушами дворняга провожала меня сонным мутным взглядом.
  Белое солнце застыло в белом небе.
  
  35
  
  
  
  
  
  
   Дома было тихо. Я прошёлся по пустым комнатам. Нашёл в кресле кипу новых журналов и, листая их, пошёл на кухню чего-нибудь проглотить.
  Пришла мама. Вначале я не услышал её быстрых шагов из-за глуховатой мелодии, прорывающейся из приёмника, а потом она заглянула на кухню.
  - Пик! - сказала она, улыбаясь. - Здравствуй!
  - Здравствуй, ма, - сказал я, жуя.
  Журналы были отложены в сторону. Я не люблю читать за едой.
  - Ты давно пришёл? - спросила она, осторожно трогая причёску. На её лице, свежем, юном, ещё очень красивом, появилось озабоченное выражение.
  - Нет, недавно.
  - А что ты ешь?
  - Я уже всё, - сообщил я, вставая из-за стола, подошёл к маме, легонько коснулся губами её щеки. - Ты такая красивая сегодня!
  - Правда? - На её лице появилась сияющая улыбка. - А как у тебя дела в школе?
  - Прекрасно, - сказал я.
  - Давно ты там был? - Взгляд у мамы стал очень внимательным. Проницательным.
  - Совсем недавно, - сказал я. - Ну как всегда. Ну ты же знаешь. Ты же всё у меня знаешь.
  Она вдруг погрустнела при этих словах.
  - Мне нужно поговорить с тобой, мой мальчик, - сказала она. - Пойдём.
  Я вздохнул и посмотрел на неё укоризненно.
  - Ну зачем это нужно? - мягко сказал я. - Совсем это не нужно.
  - Нет, нужно, - сказала она, подталкивая меня в спину. Я собрал журналы, мы пошли в гостиную, и мама, усадив меня на диван, села рядом и наморщила лоб. - Мальчик, эти компании... с которыми тебя иногда видят, они волнуют меня. Их во многом подозревают. Это очень плохо.
  - Ты напрасно тревожишься, - сказал я успокаивающе, но мама продолжала: - Сейчас они обратили свой взгляд на Корку, и его родители очень волнуются. Я разговаривала с ними и, поверь, ты сам себе не представляешь, насколько эти люди опасны, коварны. Я совсем не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.
  - Повторяю, - сказал я терпеливо. - Ничего страшного я не вижу. Ты лучше скажи, Лагуна не приходил?
  - Нет, кажется. Ты у Матильды спроси.
  Она помолчала, а затем спросила:
  - Как, журналы тебе понравились?
   - Понравились, - сказал я сердито. Я чувствовал, что мне не верят. - Скажи, в чём я должен тебя разубедить? Ну, скажи?
  - Ну, ладно, - сказала мама. - Хватит, пожалуй, об этом. Я знаю, что ты у меня умница. - Она покладисто поцеловала меня в лоб. - Эти Корки меня просто разволновали своими россказнями.
  - Вот-вот, - сказал я. - А ты и развесила ушки. Они много чего могут понарассказать.
  - Я о другом. Клерк как держится учителя! Без роду, без племени, без наших, старожилов, связей, - презрительно заклеймила сироту мать. - По сравнению с нами он никто, а, глядишь, своего добьётся. Проявит себя, негодник, несмотря ни на что. Способностей - ноль, читать не умеет, зато интуиция и трудолюбие какие!
  В этой некондиционной жизни одно за счёт другого. Ещё в столице окажется, будь она неладна. Его же здесь знают, как облупленного. А в большом городе любой с душком настоящим человеком может стать сразу. В два притопа, три прихлопа.
  Без усилий. То же самое мне талдычит и погремушка Томас. Все уши прожужжал. - Мать жаловала лишь тех, кто с ней во всём этично соглашался. - Ты идеалист. Нельзя жить просто так. Самому. Без цели. Как раньше.
   Как раньше... Когда я вспоминал старые времена, в моей душе бессознательно, будто на кнопку нажимали, многообещающе возникало теплое чувство, уникальное, оно было ни на что не похоже, будто ткался неведомый узор. Один раз у меня, как помешательство, мелькнула странная догадка, что, может статься, это аморфное состояние бедняцкой душевной теплоты и есть главное, и есть цель, но я сразу с ужасом отогнал ее, цель - и слово, и понятие, представлялись чем-то грандиозным, для чего надо крушить, ломать, давить, перешагивать через всех, идти напролом, мыслить неслыханно активно и масштабно, действовать безошибочно, точно. Целенаправленно. Я уважал целенаправленных людей. И завидовал, потому что таким, как они, быть не мог. Уверенным. Чувства - это то, что кажется. Нечто зыбкое, ненадежное, ускользающее. Лишнее. Неполноценное. Лучше обойтись без них. Но я очень хотел, чтобы все было, как прежде, видел, как все меняется, и не знал, как быть.
   Мамина хмурость развеялась, и на холеном лице вновь заиграла улыбка.
  - А у нас сегодня гости! - воодушевленно сообщила она. - Званый ужин.
  Я страдальчески скривился.
  36
  
  
  
  
  
  
  
  - Опять!
  - Ты не рад?
  - Мне-то что радоваться?
  - Здесь будут девушки. И нужные люди. Даже из столицы. Я пригласила их. Кстати! - сказала она, шутливо повысив тон, - меня волнуют твои отношения с девушками. Я их редко стала видеть у нас.
  - Ма! - сказал я.
  - Ну ладно, не буду. Так ты сегодня никуда не идешь?
  - Не знаю, - сказал я. - Неизвестно еще. Я хочу Лагуну подождать. Он должен зайти. Пока буду у себя. Если он придет, то сразу меня зови, ладно?
  - Хорошо, мой мальчик, - сказала мама. Она улыбнулась мне и пошла отдавать указания прислуге.
  Навстречу ей вышла Матильда.
  - Матильда! - позвал я. - Лагуна приходил, не знаете?
  - О, нет! - сказала Матильда, ласково улыбаясь мне. - Не приходил, я бы непременно сообщила вам. А вы проведете этот вечер с нами, Пикет?
  - Возможно, - сказал я уклончиво.
  - Мы все будем этому очень рады, - сказала Матильда, вновь обнажая в широкой улыбке ослепительно белые зубы. У нее была смуглая кожа, толстые добрые губы, которые не портили ее лицо, и красивые миндалевидные глаза. - Оставайтесь с нами.
  Я покивал головой и пошел в свою комнату. Знаю я эти вечера в смокингах. Эти ужины и грезы при свечах. Эти ритуальные разговоры. Гости изо всех сил хотят казаться кем-то. Это было мне хорошо знакомо.
  Я включил музыку на полгромкости и прилег с журналами на диван. Вначале, подумал я, они будут есть. Будут есть долго, в несколько заходов, потом все это запивать, а потом и начнутся все эти амбициозные разговоры, все будто наизусть, без запиночки, заумные и нудные, все на подхватах и на повторах. Я ясно себе представлял эту рутину. Большой зал будет освещен многоярусными люстрами, подвешенными под высоким потолком непонятно к чему. За столом будут представители власть имущих побережья, и даже из столицы - мама никогда не позовет, скажем, родственников Лагуны, хотя, согласен, они еще те подарки.
  Нет, все будут важные и в высшей степени благопристойные.
  За столом будет стук вилок и ножей, звук придвигаемых блюд, а вдоль стола будут ловко и бесшумно сновать официанты и ловить каждый жест. А если, к примеру, я зайду, то все перестанут есть и устремят на меня свои взгляды, ничего не выражающие, кроме вежливого вопроса - кто ты и что ты тут делаешь?
  А я бы не стал спешить приветствовать это полчище сморчков и жестко бы затягивал паузу, чтобы они заерзали, не понимая, в чем дело. А мама подошла бы своим быстрым шагом, обняла бы меня за плечи и, улыбаясь своей ослепительной
  улыбкой, сказала бы, что все меня очень, очень рады видеть, и посмотрела бы на всех сидящих за столом, и все сидящие за столом дружно и нестройно, кто едва заметно, кто усердно, кто надменно и высокомерно, оказывая честь, кто от души - покивали бы в знак согласия с мамиными словами и, возможно, заулыбались бы, а я, как конкурсант воспитанный, тоже сделал бы улыбку, наклонил бы голову и поздоровался.
  Правда, сегодня установленный распорядок может слегка нарушиться - мама что-то говорила о девушках, значит, будут молодежь и танцы, а это обещает нечто
  занимательное. И опять будут мудрецы из столицы и, само собой, удивятся некоторым провинциальным причудам. Я опять подумал, что совсем-совсем ничего не помню про мегаполис. Я помню только, что мы с матерью спешили в аэропорт, но за минуты стремительной езды ничего не успел разглядеть, кроме особого, необычного темно-синего сияния, блеска вспышек, множества разноцветных мигающих огней, и все ошеломляло, вдохновляло и угнетало одновременно. Одному там, ничего не зная, делать нечего. Корка ездил в столицу на каникулы. Он был в полном восторге и много понарассказывал, но я обычно равнодушен к самым красочным повествованиям.
  Именно тогда у Корки возникли отношения с компаниями. Корка глуп, думал я. Он полагал, что компании - это игрушки. Я лично не понимаю, что это такое - компании. Дикая какая-то смесь хиппи и борьбы за существование, бандитизма и террора. Эти люди были мне непонятны, и я чувствовал инстинктивно, что это не потому, что я не способен постичь их действия, а потому, что действия их хаотичны, не мотивированы подчас ничем разумным, часто они не руководствуются даже хитростью и смекалкой, присущими преступникам, не говоря уж о другом разуме. Порой, когда я наблюдал их, мне приходило в голову, что они похожи на какие-то биологические образования со своей жизнью и понятиями, отличными от человеческих.
  Я подумал, что Корка, который посчитал их за 'престижных' людей, теперь сидит дома и боится, боится до смерти. Страх этот будет расти. От незнания. Я поймал себя на мысли, что толком не знаю, как это - бояться.
  37
  
  
  
  
  
  
  
  
  Боялся ли я, когда дрался с Севералом? Я поразмыслил, вспоминая эту драку. Он казался мне сильным, кроме того, он меньше остальных был похож на реликт, и поэтому я даже не ожидал, что сразу собью его с ног. Он встал, но был оглушен, и я, пожалуй, переусердствовал, не поняв, что у него просто крепкая голова, и поэтому он стоит. Есть такие люди - с крепкой головой, они хорошо переносят удары и, даже будучи совсем без сознания, стоят и даже двигаются. В те минуты я не думал о его окружении. Только потом Лагуна предположил, что Северал будет мстить, но я почему-то сомневался.
  Я чувствовал, что Северал выбросил из головы этот случай. Просто не вспоминает о нем. Есть самые незначительные вещи, происшествия, которые жгут впоследствии все сильней и сильней, как огонь, и любое воспоминание о них бесит и бросает в безумие, а есть и вот такие.
  Я не заметил даже, как заснул, а разбудил меня осторожный и настойчивый стук в дверь.
  - Да! - сказал я, открывая глаза. Музыка все еще играла, тихо, усыпляюще. - Да! - сказал я снова.
  Ручка повернулась, дверь приоткрылась, и в щель просунулась мамина голова.
  - Лагуна пришел, да? - сказал я обрадованно.
  - Вот ты где спрятался, - сказала мама. - Что ты сказал? Нет, это не Лагуна.
  - А кто же? - спросил я разочарованно.
  - Сейчас они войдут.
  - Пусть, - сказал я, зевая.
  - Заходите, - сказала мама и, открыв дверь пошире, некстати пропустила Фитца, известного в городе хлыща, Минни и Шейлу.
  - Привет! - сказали они, заученно усаживаясь где попало. - Спишь?
  - Ага, - сказал я, снова зевнув, - сплю.
  - Правильно, в общем, делаешь, - сказал Фитц. - Я тоже спал.
  - И я тоже, - пропищала Минни.
  - Как? - притворно ужаснулась Шейла. - Вы что, вместе спали? Боже мой!
  И они все весело засмеялись, и я подумал, что прожигатели жизни и впрямь выспались, так как выглядели очень свежо.
  - Это что? - спросил Фитц. - Новые журналы?
  - Я уже посмотрела, - сказала Шейла, - мне сегодня их принесли утром. Там есть то, что тебя интересует.
  - В самом деле? - сказал тщеславный Фитц. - Ну, я посмотрю.
  - Пик, вставай! - сказала Минни. - Хватит валяться.
  - Ой, - сказал я сонно. - Зачем? И так хорошо. - Мне очень не хотелось вставать.
  - Я сегодня была в школе, - сообщила Минни тоном светской интриганки. - Знаете, это кошмар! Сколько мне задали! - Минни потрясла головой. - Просто ужас! Пик, тебя там тоже ждут, я тебе сообщаю.
  - Зря ты мне сообщаешь, - сказал я. - Лучше бы не говорила.
   Свободомыслящий Фитц предубежденно хмыкнул. Он листал журналы.
  - Интересная статья, - сказал он. - Ты читал?
  - Нет.
  - Лихо закручено. Про роботов, которые полностью копируют человека. Созвучно времени. Басни, конечно. Механически все скопировать нельзя. Что-то не в рифму да и останется. Если ты не против, я захвачу с собой. Покажу отцу.
  - Конечно.
  - Пик, - сказал Фитц, - мы тебя забираем.
  - Куда это?
  - Ты слышал, 'У пальмы' стал приличным местом. Уже даже полицию убрали, - сказал Фитц. - Мы сегодня туда идем.
  - И девочки тоже?
  - Идем, идем, - сказала Минни.
  - И девочки тоже, - сказала Шейла. - Я там была уже два раза.
  Шейла была бывалой 'девочкой'. Она посещала и не такие места. Я не раз в ее хрипловатом голосе улавливал нотки вызова, но старался не замечать их, страшась её темперамента.
  - Идёмте, Пикет! - сказала Минни, с энтузиазмом обхватив Фитца за шею. - Это так интересно!
  На носу Минни было несколько едва заметных веснушек. Очень мило. У неё был вздёрнутый носик и приоткрытый рот.
  - Уговорили, - сказал я. - Сходим.
  - Значит, идём к Генри, - подытожил Фитц, хлопнув себя по коленям.
  - Генри? - изумился я. - Он же считать не умеет. Как же так? А Витамин?
  38
  
  
  
  
  
  
  
  - Не получил разрешения. А нашему фигляру учитель создал все условия.
  - Только я буду недолго, - сказал я.
  - Ну, вот! - сказал Фитц. - Что ещё такое?
  Я подумал.
  - Хорошо, посмотрим, - сказал я.
  От скуки я решил пойти с ними.
   В гостиной стояла первая модница Жаклин в тёмном костюме и разговаривала с мамой. Выглядела Жаклин замечательно. Как инопланетянка в гостях у косматых дикарей. Но она просто не может иначе. Я это знал.
  - Зачем Генри устроился у самых трущоб? - брезгливо сказала она. - Мусор, грязь, фи. Изысканные ресторанные деликатесы и... благоуханная помойка - разве это совместимо. Ну и экспромт! Братец тоже хорош. Знаток, эрудит, на любой вопрос давал исчерпывающий ответ. Бенедикт, гордость школы, обладающий энциклопедическими знаниями, взялся мыть посуду. Добровольно. Улицы сгоряча подметает. Хлам всякий собирает. Нашёл призвание старьевщика.
  Жаклин трудилась в салоне красоты у языкастого мужлана Жозефа, циника и деспота. Половина лица у него была парализована, и вследствие этого вторая, идеально правильных черт, тоже казалась неподвижной, как бы он не паясничал. Насколько ярок и силён изъян, настолько пусто и прямолинейно совершенство.
  - Вот и они, - сказала мама.
  - Я вас подвезу, - сказала Жаклин, сжимая в руке тонкие перчатки. - Я на машине.
  - Как, ты не идёшь с нами? - спросила Шейла.
  - Нет. - Жаклин бросила быстрый взгляд в мою сторону. Он ничего не значил. Но она всегда так смотрела в мою сторону...
  - А у Алисы уже начался этот балаган, - чадолюбиво сказала мать. - Дай
  только повод. Несмышлёныши.
  Действительно, в саду слышалась ритмичная музыка, и на террасе у сестры, собираясь танцевать, косолапо переминались избалованные подростки.
   Бар 'У пальмы' начинает работать с вечера и открыт до четырёх утра. Он мог бы быть открытым и до утра, но, как правило, все успевают или уйти, или напиться. У входа, как всегда, толпилось несколько завсегдатаев, из самых что ни на есть примерных, старательных. Время от времени они обменивались немногословными и удивительно непосредственными замечаниями.
  Я приостановился на пороге. Над мглистыми крышами Старого города растекался красный закат.
  Внутри было чисто и пристойно, полы и стойка поблёскивали, и было прохладно. Аккуратист Бенедикт с видимым удовольствием стирал любое пятно. Также ему не давали покоя всякие шероховатости, выпуклости, неровности.
  - Отец закупил партию новых роботов, - сказал Фитц. - Ну, знаете, таких сизых. Я их называю кузнечиками. Похоже, правда? Пик, сядем здесь?
  - Вы идите, - сказал я. - Я здесь постою.
  Девушки слегка скривились.
  - Ну что за манеры, - сказала Шейла. - Что, хотите напиться?
  - Мы тоже напьёмся, - обнадёжил её проказник Фитц. - Ладно, мы будем в зале.
  - Да, - сказал я. - Я скоро приду.
  Они ушли, а я подошёл к стойке и заказал коктейль. Я дал Генри, невозмутимому бармену, деньги и сказал:
  - Я буду сегодня весь вечер. Если не хватит, я добавлю.
  Генри взглянул на деньги, на меня и кивнул. Едва ли он выучился считать.
  - Как твои дела?
  - Спасибо, хорошо, - сказал я. Сзади подошёл человек с худым лисьим лицом и, стараясь сделать тон как можно небрежнее, спросил:
  - Послушай, Альфред сегодня случайно не заходил?
  Лицо Генри стало равнодушно-каменным, он ещё больше выпрямился, глядя куда-то в сторону, в стену.
  - Нет, не видел я его, - сказал он.
  - Ну, извини тогда, - сказал человек. - Я думал, может, видел.
  - Увы, - сказал Генри.
  - Очень жаль, - сказал человек и отвернулся.
  У стойки, дружно расшаркавшись, прозябали коммуникабельный учитель Томас, моложавый, стильный, в молодёжной майке - свой парень - и маститый писатель Вальд, козыряя изношенной тужуркой. Два сапога пара. Их связывают кровные узы. В остальном они полная противоположность.
  В углу скромно устроился Тугодум. Новенький появился в школе непонятно откуда, с ходу остался на второй год, который закончил отличником, впитывая всё, как губка.
  
  39
  
  
  
  
  
  
  Сразу у него ничего не спорилось, а повторно - лучше не бывает. В тире любое пристрелянное ружьё в его руках давало обязательную осечку, затем точно поражало цель.
  Так как Тугодум не уступал в изощрённом чревоугодии коренному Лагуне, он считался столичным родственником полукровки. Лагуна поворчал немного, для порядка, но у сорвиголовы было столько утроб родственников, что одним обжорой больше, одним меньше - не имело значения, тем более что новичок никого не обременял, неприхотливо обитал в кладбищенской глинобитной сторожке, раздобрел, пользуя обильную поминальную снедь, и под благовидным предлогом конницей поспешал к следующим чередой обеденным мероприятиям. Без опозданий поспевал. Почему-то.
   Тугодум старательно избегал встречаться со мной взглядом, но я заметил у него под глазом основательный подвешенный синячище. И личность вся почему-то расцарапана.
  Учитель тоже не замечал меня. На людях он всегда недобро не замечал меня. Как букашку.
  Он пылко и доверительно говорил Вальду:
  - Не могу я смотреть на них спокойно. Бесят они меня. В них столько недостатков. - Вальд раньше тоже был учителем. Он никогда ни к чему не принуждал своих учеников, не ставил плохих отметок. Относился ко всем как к равным. - Мне хочется переделать их. Изменить. Метаболизмы ходячие. Удобрения. Никакой духовности. Одни рефлексы.
   В самом деле, подумал я. Не ожидал я такого от речистого учителя. В самом деле - о духовности он должен заботиться. О чём же ещё ему печься? В конце концов, он не пастух, задача которого атомно проста - сохранить стадо. Учитель должен влиять на своих питомцев, помогать избавиться от недостатков, создавать разные необычные, непривычные ситуации. За глаза все считали педагога человеком неважным, но обходительным, и за то не стеснялись его. Разносторонне развитая личность, Томас никому не давал покоя. Хорошо, думал я, жить в том обществе, где на тебя никто не обращает требовательного внимания, не оценивает вечно на глазок, какой ты, плохой или хороший, годный или нет, умник или тупица, калека или атлет. Ты есть, сам по себе, и это главное. И все при этом будут выправляться даже, я считаю, сами собой. Если по-настоящему, не искусственным путём. Когда каждый сам по себе, он и станет самим собой. Что за мания, всё время собирать всех в отряд? Живи каждый по-отдельности, спокойно, так нет, обязательно им надо инкубаторски сбиваться в стройную, как пирамида, кучу, как на распродаже, хочешь не хочешь.
  - Как дела? - оригинально спросил у Тугодума Генри, новый бармен, наш одноклассник, для поддержания разговора в своём новом статусе, и с непривычки вдруг побледнел, хотя лицо у него небледнеющее, с сеточкой красных прожилок на носу и на щеках в самом верху, у глаз, как у уже прожившего жизнь, пожилого человека. Но бремя остроумия, навязанное ему ещё в детстве, он зрело сбросил. Всегда ему чудилось, что смеются не над его ужимками, а над ним самим. Что доброжелательный смех почти зримо обрушивается на него, лавиной.
  - Что, кошка на тебя упала? - тихо сказал он Тугодуму в качестве противоядия от его дум, но тот сделал в ответ категорически страшное лицо и закрылся растопыренной пятернёй. Удачно пошутил, называется.
  К стойке подошли ещё трое: двое мужчин и женщина. Женщина была очень легко одета, даже для вечерней духоты. Я, глядя на неё, отхлебнул из своего бокала. Локти я положил на стойку. Один из мужчин сказал, обращаясь к Генри:
  - Дайте нам коктейль, командир.
  - Добрый вечер, - сказал Генри. - Сейчас сделаем.
  Мужчина молча стоически смотрел, как неспортивный Генри медленно и неловко разливает коктейль. Ром он налил из большой бутылки, извлечённой из закрытого ящика в стене.
  - Диане очень понравился ваш коктейль 'Магический кристалл', - сказал мужчина. - Как вы его готовите?
  - О, это очень просто! - сказал Генри, раздвигая топорщащиеся усы в улыбке. Таким он живо напоминал пинчера, скалящего зубки. - Эт-то совсем просто... Пожалуйста!
  - Диане очень понравился коктейль, - повторил первый мужчина. - Не правда ли, Диана? Он ведь тебе очень понравился?
  - Она в первый раз совсем опьянела, - сказал второй мужчина.
  - Неправда, - сказала Диана бархатным голосом. - И совсем не опьянела.
  - Ха-ха! - сказал второй мужчина. - Ты шутишь, Ди.
  - Ну, самую малость, - сказала Диана. - Обычно я никогда не пьянею.
  Первый мужчина внимательно посмотрел на неё, ожидая, видимо, продолжения, но она ничего не говорила, и он усмехнулся:
  - Как это тебе удаётся, дорогая?
  - Стараюсь не пить много, - пояснила Диана.
  - Самый верный способ, - засмеялся второй мужчина.
  
  40
  
  
  
  
  
  
  
  Я думал, что они уйдут и сядут за столик, как большинство посетителей, но они не уходили.
  - Давно у нас? - вежливо осведомился бармен у первого мужчины.
  - Нет, - ответил тот. - Совсем недавно. Я только вчера приехал.
  - Мы приехали, - сказала Диана, подчёркивая первое слово.
  - И я с вами, - сказал второй мужчина.
  - Послушай, Мишель, скажи что-нибудь смешное, - попросила Диана.
  Она села на высокий трехножный вращающийся стул без спинки,
  и блестящие кожаные брюки натянулись у неё на бёдрах. Носками женщина едва доставала до пола.
  - А зачем? - спросил Мишель.
  - Посмеяться, - сказала Диана.
  - Я не умею острить, - сказала Мишель. - Это не входит в мои обязанности.
  - А ты попробуй, - сказала Диана. - Может, тебе понравится.
  - Какая разница, - сказал первый мужчина. - Понравится, не понравится. Это неважно.
  - А что важно? - спросила Диана.
  - Важно, чтобы получалось.
  - Например?
  - Например, скажет кто-то: 'Вот, друзья, на меня сегодня упала кошка с третьего этажа'. Выше брать не надо, потому что будет больно, а когда больно, не смешно.
  - Как раз, когда кто-то спотыкается и ломает себе шею, очень весело, - сказал я неожиданно для самого себя.
  Все - оба мужчин и женщина - разом повернули головы и посмотрели на меня, не удивлённо и не вопросительно, просто так, как на нечто, отвлекшее их внимание.
  - Что вы сказали? - вежливо спросил второй мужчина.
  - Я говорю, - сказал я, кашлянув в кулак, - что часто, когда человеку плохо, другим смешно.
  - Вы так думаете?
  - Зачем мне думать, - сказал я. - Знаю наверняка.
  - Вот как...
  - Вот в вашем примере с кошкой. Тут возникает много вопросов: кому больно - кошке, или тому, на кого она упала, и потом, ваша правда, - сказал я первому мужчине, - другим может быть совсем не смешно.
  - Грустно? - спросила женщина.
  Я пожал плечами.
  - Не знаю... Пожалуй, никак. Послушают и пойдут дальше.
  - Да, - сказала Диана упавшим голосом. - Юмор.
  - Вот я никогда не шучу, - сказал Мишель. - Я хотел сказать - не острю. Но зато я никогда не пытаюсь докапываться до юмора, когда мне смешно.
  - А часто тебе бывает смешно? - спросила Диана.
  - Часто, - сказал Мишель и спросил у Генри: - У вас здесь курить можно?
  Генри наклонился, не расслышав вопроса, но, догадавшись, о чём речь, закивал:
  - Курите, курите...
  Справляется любимчик Томаса. Соблюдает внешнюю канву - и норма.
  Время от времени включался мощный кондиционер, и столбы дыма за несколько секунд рассеивались. То и дело в распахнутую настежь дверь входили люди. К самому Генри мало кто подходил - всё делали помощники.
  - Сколько же раз тебе было смешно? - допытывалась Диана.
  - Кучу, - сказал Мишель, закуривая.
  - Разрешите, - попросил я.
  - Да, да, пожалуйста, - сказал Мишель, протягивая пачку. - Берите.
  - Спасибо, - сказал я.
  - И поскольку я не докапываюсь, - продолжал Мишель свою мысль, - то не порчу веселья. Первозданной, так сказать, радости.
  Я с наслаждением затянулся. Хорошие сигареты, подумал я. Давно я таких не курил. Интересно, откуда они. Не сигареты, люди. Впрочем, что тут думать. Конечно, из столицы. Небожители. Я взял второй коктейль.
  - ...это, знаете ли, их фирма, - говорил Генри высокому рыжеусому туристу, только что подошедшему к стойке.
  - Да, - сказал рыжий мужчина, - я взял вторую машину, и теперь у меня две плохие машины вместо одной.
  - Ай-ай-ай, - сказал Генри сочувственно. - Почему бы вам не взять что-нибудь покрепче. Скажем, 'Магму'?
  - Я возьму, - сказал рыжеусый, - я жду, когда пригонят парочку. Тогда и возьму. Я знаю, ими у нас особенно никто не интересуется...
  
  41
  
  
  
  
  
  
  
  Я пошёл в зал и поискал глазами своих. Я не сразу их заметил. Они сидели в самом углу и, кажется, их стало больше, чем требуется. Я подошёл к ним и обнаружил, что в моё отсутствие они успели хорошо поднабраться - и Фитц с девушками, и присоединившиеся - двое парней, здоровые, рослые, с квадратными челюстями.
  Откуда такие взялись, с интересом подумал я, и Шейла меня заметила, встала, обняла за шею и сказала, кося глазами:
  - Это Пик... он чудесный малый... но трезвенник! - Тут она замотала головой, устремила потухший взгляд в пол, резко наклонила голову затем и одновременно подняла вверх палец: - Но! Трезвому не место в хорошей компании...
  Она была совсем пьяна. Оперативно, подумал я. Я взял протянутый мне полный бокал и, чокнувшись с одним из парней, выпил. Шейла внимательно проследила.
  - Вот так... - сказала она. - Молодец теперь...
  Я сел на свободный стул и раскинул ноги по полу. Вокруг опять возобновились пьяные разговоры, а я был совершенно трезв. Я заметил, что один из парней бросил на меня уже второй пристальный взгляд.
  - В чем дело? - спросил я вполне дружелюбно.
  - Здесь вообще-то занято... - проговорил он.
  - Где? - спросил я с удивлением. - Здесь? Кем?
  Парень показал кивком головы вперед. Между столиками к нам шли девушка и двое парней, один из которых был... Корка. 'Корка - здесь? - подумал я озадаченно. - Ну и ну!' Но, когда они подошли, я встал и спокойно поздоровался с ним. Вид его мне сразу не понравился.
  Он был бледный, и взгляд его был какой-то странный.
  - Познакомьтесь, - сказал он. - Это Долли.
  Я почувствовал себя не совсем уютно. Какая встреча... Я узнал в девушке, названной Долли, ту самую, которую имел счастье созерцать в окне у Корки. Теперь наши взгляды встретились, совсем как тогда, и я, встретив острый, насмешливый, внимательный взгляд девушки, первый опустил глаза и сказал:
  - Очень приятно. Рад познакомиться.
  Без сомнения, она узнала меня.
  - Так вы и есть Пикет? - сказала девушка вежливо. - Корка мне рассказывал о вас.
  'Что бы он мог обо мне рассказывать?' - подумал я, промолчав в ответ.
  - Давайте выпьем, - сказал Корка слегка лихорадочно. - Сейчас ещё принесут.
  Мы сели.
  - Хорошее местечко, - сказал один парень. - Как ты находишь, Рекс?
  - Да, неплохое, - согласился тот.
  - Во всяком случае, время провести можно, - сказал парень и внимательно посмотрел на Корку: - Как ты себя чувствуешь, дружище?
  - Ничего, ничего... - сказал Корка.
  Он потихоньку пьянел.
  - Знаете новость? - сказал первый парень. - Робот заменит человека.
  Никто и не заметит, подумал я, глянув на заштампованных одноклассников. В школе учитель всех поощрял одинаково, всем внушал среднеарифметическую надежду, и за многими закрепилась репутация эрудитов, полиглотов, музыкантов, поэтов.
  - Что ты говоришь?- изумился Рекс и позвал: - Фитц! Ваш отец занимается роботами, не так ли?
  - Да, - сказал Фитц, - не вспоминайте, прошу вас, о роботах. Я их ненавижу. Я каждый день копаюсь у них в животе, как мясник.
  Нерадивый продолжатель дела своего уважаемого отца, продавца игрушек, фанатично стремился к предельной достоверности - дома у него повсюду обнаруживались демонстративно открытые фрагменты игрушечных тел, внутренности угодливо выпирали, как в анатомическом атласе. Тест: найди десять отличий.
  Предприимчивый Фитц уверял своих шокированных гостей, что жизнь идентично эстетична не только снаружи, но и внутри, без глянца скроена. Не прячься. От кабальной жизни нет вакцины, она везде тебя найдет и отнивелирует, сколько искусственных препон не создавай, лучше сразу разоблачайся.
  - Странно, - сказала Минни, - почему мясник?
  - Как мясник, - поправил Фитц. - От них несет трупом. Природу не переделать. Ее можно только запечатлеть. И вообще, перестаньте.
  Он тоже был пьян.
  Я молчал и тем временем успел разглядеть Долли. Она показалась мне очень красивой, особенно после третьего коктейля. У нее были светлые каштановые волосы и темные глаза, очень внимательные и насмешливые. Когда она смотрела, казалось, что ей известно все о тебе и еще кое-что... На ней были узкие, в обтяжку, брюки и рубашка навыпуск, как накидка, а волосы распущены по плечам.
  
  42
  
  
  
  
  
  
  Я посмотрел в другой конец зала, где по стенам, потолку и полу медленно плыли звезды в темноте, и играл тягучий мотив, и сказал девушке:
  - Простите, Долли, можно вас пригласить?
  Она наклонила голову и поднялась, подав мне руку.
  Остановившись среди покачивающихся пар, мы тесно обнялись и тоже стали переступать с ноги на ногу.
  - Хорошо здесь, - сказал я осторожно.
  - Ничего, - сказала Долли.
  - Вы приехали из столицы?
  - Да.
  - Надолго?
  Она слегка откинула голову и взглянула мне в глаза.
  - А что?
  - Просто...
  - Вы не о том спрашиваете, милый Пикет, - усмехнувшись, сказала Долли.
  - Простите, - сказал я. - Будьте добры, подскажите, о чем мне вас спросить?
  Она внимательно посмотрела на меня и сказала:
  - Сделайте мне умелый комплимент... - и взгляд ее стал странным.
  Я задумался и, хотя меня за язык никто не тянул, медленно проговорил:
  - У вас хорошая фигура, Долли...
  Девушка откинула голову, и взгляд ее сделался напряженным, а я сказал так же медленно:
  - Вы прекрасно сложены.
  Долли опустила глаза, а когда подняла их, взгляд был внимателен и серьезен.
  - Зачем? - тихо сказала она. - Не нужно.
  - Извините, - сказал я тотчас и прижал ее к себе.
  Мне нравились эти танцы, когда ты как во сне, и время перестает существовать, и глубокие, звучные, протяжные электронные импульсы захватывают и заволакивают сознание. Мне нравятся эти танцы за то, что они очень длинные, и в них можно без страха на скорый конец погружаться, как в бездну, и даже когда они оканчиваются, взгляд ещё долго остаётся остановившимся.
  Я долго молчал и вдыхал запах близких волос, и подумал мимолётом, что они светлые и нежные, а глаза у Долли тёмные.
  Я провёл рукой по волосам. Они были нежные, как у ребёнка. 'Что?' - тихо и уютно отозвалась Долли, и я себя очень хорошо почувствовал от этого негромкого 'что', и захотелось уйти с ней куда-нибудь подальше, уплыть в тёмный океан. Но я ничего не сказал, потому что боялся, что Долли откажется. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы она отказалась. Мне было бы неприятно. Танец кончался. Я медленно снял руки с плеч, освободив Долли, она кивнула мне и спокойно отошла к столикам. Я стоял на месте, провожая её взглядом.
  Танец окончился только сейчас, и пары приостановили свой транс. Долли наклонилась к сидящим, что-то их спросила, потом выпрямилась и пошла между столиками к выходу из зала. Я подошёл к своему столику. Корки там уже не было.
  За столиком сидели только его друзья, мне незнакомые, и говорили о мне знакомом - о компаниях. Они говорили, что они эти компании в порошок сотрут.
  Что разгонят по всему побережью, в подводные гроты загонят к муренам. Они ещё что-то говорили, всё в том же духе, и каждый раз собирались с мыслями, сосредоточенно так. Они были пьяны, и это были их пьяные разговоры. Я подумал, что это зал, где ведутся пьяные разговоры. Специально облюбованный зал, где флора организованно напивается и ведёт пьяные разговоры. И ещё я подумал, что танцы здесь ненастоящие. Для настоящих танцев должен быть свой зал. А раз так, значит, надо его поискать.
  Я пошёл искать зал для танцев. Мне показалось, что это очень важно, найти зал для танцев. Я взял длинный бокал, не глядя ни на кого, выпил, затаив дыхание, потому что сивуха оказалась очень крепкой, обжигающей. Я даже удивился, взял первый попавшийся бокал, и оказалось так крепко. Один из сидящих посмотрел, как я пью, и как я поставил бокал на столик. Я отёр тыльной стороной ладони рот, повернулся и пошёл между столиками. Кругом были пьяные разговоры, одни пьяные разговоры и больше ничего.
  Разговаривающие смотрели друг на друга, друг другу в глаза, коротко взмахивали руками, совершали бесцельные движения головой, глядя по очереди на поверхность столика, на мокрые следы от донышек, на соседей, на свои руки. Всё было наполнено смыслом, и я вышел из зала.
  Я хотел завернуть в дверь слева, но отсюда была видна стойка, а у стойки стояли и сидели люди, и Корка с Долли тоже, и они разговаривали, я видел, как Корка похохатывает, щурит глаза, и наклоняется к Долли близко, трогая ладонью плечо.
  
  
  43
  
  
  
  
  
  
  
  Я подумал, что они разговаривают, и что найти зал для танцев можно и потом, а лучше поискать его с кем-то. Ну, скажем, с Долли и Коркой. Можно без Корки. Я пошёл к ним и, почти дойдя, почувствовал, что пьян, и стал рядом молча, а Корка на меня посмотрел и предложил выпить. Он обрадовался мне, потому что он уже пил с двумя мужчинами и женщиной, которые так и стояли здесь всё это время, пили очень мало и понемногу, видимо, никуда не торопясь, и которые не могли поддержать Корку. Я выпил с Коркой по полному бокалу, и теперь мы были оба пьяны, и он обиделся, что Долли не пила с нами.
  - Что ж... это... такое, - сказал он с трудом. - Долли! Так некрасиво.
  Я молча смотрел на неё.
  - Я - пас, - быстро и решительно проговорила Долли, и я стал трезветь на глазах, и сразу увидел, что Корка очень пьян. Наверно, ему мнится, что вот она - настоящая жизнь.
  - Генри! - сказал я.
  - Да?
  - Ты меня только не обманывай.
  - Да?
  - Скажи честно... - Я помолчал. - Здесь есть зал для танцев?
  - О, разумеется! - сказал Генри любезно. - Первая дверь налево.
  Мне это не понравилось. Что значит - первая дверь... Будто я сортир
  спрашиваю.
  - Генри, - сказал я тихо, с напряжением в голосе. - Я ведь тебя просил честно, зал для танцев...
  - Пикет, успокойся, - сказала Долли и взяла меня за локоть. Я посмотрел на руку, взявшую меня, и тут Генри сказал:
  - Да, да, Пикет, успокойся, прошу тебя. Твоё время прошло.
  - Ты, макака облезлая, - сказал я и поискал глазами по сторонам. Ты... -
  я прибавил одно из крепких выражений Лагуны, каких у того было множество.
  Это было очень сильно сказано, и Генри побледнел, хотя лицо у него, как уже было сказано, небледнеющее, и выпрямился. Долли тоже побледнела, а двое мужчин и женщина обернулись и стали смотреть. Меня это здорово разозлило.
  - Ну, чего смотришь? - сказал я одному из мужчин. Мужчины отвернулись с видом благородного негодования на лицах. Они решили пока не вмешиваться, и женщина почувствовала к ним невольное минутное презрение и поспешила прогнать его. Долли взяла меня за руку и сказала:
  - Пойдём.
  Я ещё раз выразительно посмотрел на Генри. Самозванец молчал с казённым выражением лица. Его задело то, что я ему сказал вначале. Я пошёл за Долли.
  Она тянула меня за руку. Корка тоже пошёл за нами.
  Он пошёл к своим друзьям.
  Мы дошли до какой-то двери, и Долли открыла её и потянула меня. Я шёл вяло и неохотно.
  - Чего ты? - сказала она.
  - А ты чего? - спросил я и запнулся. Я увидел кромешную тьму, звёзды, стремительно разбегающиеся во все стороны, странные, ни на что не похожие звуки.
  - Что это? - спросил я.
  - Это то, что ты искал, - сказала Долли. - Пик, приди в себя!
  Послышалась музыка, странная, тягучая, волнующая, такой я ещё не слышал. Или слышал. Когда по ночам мы с Лагуной сидели в обсерватории, Лагуна ухаживал за Вестой, они по очереди показывали друг другу что-то среди звёзд, и я, удобно устроившись возле телескопа, шарил по эфиру, и мощный приёмник потрескивал, когда я заставлял его ловить самые слабые станции, и это было очень похоже на то, как в самом телескопе выискиваются самые слабые звёздочки, расцветающие в глазке окуляра, и доставляло такое же удовольствие.
  И иногда я наталкивался на такую музыку, и всё внутри меня подбиралось, и я напряжённо ловил каждый звук звенящей, дребезжащей музыки, похожей на жужжание, и был ещё какой-то привкус пыли, и чего-то блёклого, какой-то бледной пелены.
  Какая-то новая музыка, будто откуда-то извне. Такая музыка хорошо слушается приглушённой, с атмосферными разрядами, в темноте. Мы танцевали с Долли, и голова у меня кружилась.
  - Пикет, - сказала Долли.
  Я промолчал, и она снова позвала:
  - Пик.
  - Да, Долли.
  Она подумала, что я не так уж пьян.
  44
  
  
  
  
  
  
  - Мне нужно с тобой серьёзно поговорить кое о чём.
  - Что, здесь? - спокойно спросил я.
  - Всё равно.
  - Тогда говори.
  Долли немного помолчала, собираясь с мыслями.
  - Вчера вечером Корка обещал сводить нас в один бар. Имелся в виду этот.
  - Да? - сказал я.
  - Сегодня утром к нему приходили какие-то люди. Они разговаривали в саду. Слышать я не могла, но эти люди ушли очень злые. Очень, очень злые.
  - И что же?
  - Мне всё это не понравилось.
  - Почему же?
  - Так, - сказала Долли уклончиво. - А ты как думаешь?
   - Никак, - сказал я.
  - Что же, тебя совсем не волнует, что с твоим другом может что-то случиться? - насмешливо спросила Долли.
  - Ты это серьёзно?
  - Нет.
  - Правильно.
  - Всё это из-за меня, - сказала Долли вдруг, и я вздрогнул.
  - Что из-за тебя?
  - Ладно, - сказала Долли. - Я всё это так хорошо знаю, что мне это уже надоедает. Завтра уезжаю. А я ещё подруге написала, что здесь чудесно, и чтобы она приезжала.
  - Что, прямо завтра и уезжаешь? - спросил я.
  - Ах, Пик, ты неплохой мальчик, но ты не представляешь, как мне это уже надоело.
  - Перестань, Долли, - сказал я. Я вовсе не хотел, чтобы Долли уезжала. - Ты ведь не уедешь?
  - Посмотрим, - сказала Долли.
  - Не нужно уезжать, Долли, - сказал я.
  - Я подумаю, - сказала Долли. - Зачем ты мне это говоришь? Я не хочу, чтобы из-за меня что-то случилось.
  - Какие глупости, - сказал я. - Что из-за тебя должно случиться?
  - Ладно, - сказала Долли. - Ничего.
  Мы потанцевали ещё немного в разбегающихся звёздах, а потом к нам притиснулся Фитц. К моему удивлению, он довольно твёрдо стоял на ногах. Он был с какой-то девушкой.
  - Вот, познакомьтесь, - сказал он. Мы познакомились. Лица девушки в темноте я не разглядел.
  - Мы будем танцевать, - сказал Фитц и, взяв девушку за плечи, отошёл.
  - Ты не хочешь выпить по коктейлю? - спросил я у Долли. Она неопределённо мотнула головой. Я решил, что она согласна.
  - Ну, пойдём тогда, - сказал я.
  Мы вышли из зала, и в глаза ударил резкий свет. Мы выпили у стойки по коктейлю. В дальнем конце стояли Корки и его друзья. 'Где он таких отыскал?' - снова подумал я. Они занимались тем, что напивались. Корка, увидев меня, наморщил лоб.
  - Пик! - сказал он. - Постой, - это он сказал самому себе. - Ах, да! Пик, здесь Лагуна был.
  - В самом деле? - обрадовался я. - Когда?
  - Только что, - сказал Корка. Он был сильно пьян, но держался сносно. - Он проходил мимо.
  - Про меня спрашивал?
  - Нет, - сказал Корка.
  Странно, подумал я. Я обругал Лагуну про себя. Образина. Ходит где-то, когда он мне нужен. Друг называется. Долли подергала меня за руку. Я совсем забыл про нее.
  - Эй! - нежно позвала она тонким голосом. - Ты чего?
  - Ничего, - сказал я. - Прогуляться не хочешь? - В моем взгляде появились внимание и интерес.
  - Идем... - сказала Долли. - Только мне нужно... - Тут она замялась, вспомнив о чем-то. Она посмотрела в сторону. Я тоже посмотрел в сторону. Ненаблюдательный я человек, подумал я. За одним из столиков в компании с длинной острогорлой бутылкой сидел третий из компании Корки. Он с теми двумя приехал с Долли из столицы вместе. Тот, что сидел за столиком, смотрел на меня. Нехорошо смотрел. Я потянул Долли за руку.
  - Идем.
  Парень за столиком встал, не спеша подошел ко мне и сказал:
  - Друг, можно тебя на минутку?
  - Можно, - сказал я.
  45
  
  
  
  
  
  
  Долли посмотрела на него, на меня, ничего не сказала и отвернулась. Тогда я сказал:
  - Долли! - и вопросительно посмотрел на нее.
  Она порывисто шагнула к парню и сказала:
  - Норман, оставь его в покое. Я прошу тебя.
  - Ты меня не проси, - сказал Норман сквозь зубы. - Помолчи лучше.
  - Норман, я повторяю...
  - Не вмешивайся, - отрезал Норман. - Ты идешь? - сказал он мне.
  - Ну... - сказал я неопределенно. - Если ты настаиваешь...
  - Настаиваю, - сказал Норман. Он начинал злиться, повернулся и пошел. Я пошел за ним. У него была широкая спина в клетчатой рубашке и подтяжки крест-накрест.
  Долли проводила нас долгим взглядом.
  - Я буду здесь, - вдруг сказала она громко.
  Я, не оборачиваясь, кивнул.
  На улице было темно. Вокруг никого не было. Мы зашли за угол.
  - Слушай, ты, - сказал Норман, поворачиваясь ко мне. - Я долго говорить не хочу. Или ты отцепишься от Долли, или...
  - Или? - сказал я насмешливо.
  - Или я за себя не отвечаю.
  Я рассеянно огляделся по сторонам. Темно. Никого. Хорошо.
  - Слушай, мальчик, - сказал Норман. Он был старше. - Слушай, птенчик. Я из тебя отбивную сделаю. Ты не в те игры играешь. - Он придвинулся совсем близко и дышал мне в лицо.
  Я снова огляделся.
  - Что ты головой крутишь? - рассердился Норман. - Ты не жилец на побережье. Никто тебе не поможет, понял, щенок?
  - Ай-ай-ай! - сказал я укоризненно и возбужденно. - Какой же ты невежливый, дядя.
  Видимо, он хотел что-то сказать, но я, не дожидаясь этого, ударил его по лицу, он отшатнулся, и я ударил его несколько раз, и отскочил. Он, однако, стоял на ногах, и даже пытался сделать какой-то выпад, а потом стал падать. Я снова осмотрелся.
  Парень не шевелился. Пускай отдохнет. Я вернулся в помещение. Долли стояла спиной ко мне. Рядом с ней стоял товарищ Нормана. Они не разговаривали. Я подошел к Долли сзади и обнял ее. Она спокойно повернулась, держа в руке бокал.
  - Привет, - сказал я.
  Она смотрела на меня в течение какого-то времени, а потом сказала:
  - Это ты.
  - Ага, я, - сказал я почти весело. - Ты мне не рада?
  Она промолчала. К нам подошел Корка.
  - Знаете, мне здесь не нравится, - сообщил он. - В соседнем зале куда лучше. Идемте туда.
  Мы пошли в соседний зал. Там действительно было лучше. Мы уселись за свободный столик и стали разговаривать и смотреть по сторонам. Сюда же пробрались Фитц со своей подругой. Я сидел рядом с Долли. Было приятно смотреть на нее. Я просунул руку вдоль спинки стула и положил ладонь на талию Долли. Она посмотрела на меня. Мы разговаривали и пили. Разговор был ни о чем. Это был самый пустой разговор на свете. Я решил, что мне тут порядком надоело. Я вылез из-за стола и сказал Долли:
  - Идем.
  Перед баром восседала трудяга Жаклин в полной боевой раскраске. Проходя с Долли мимо стойки, я вдруг заметил Витамина, нависшего над кем-то, сидящим на стуле. Рядом стоял приятель Нормана. Витамин поелозил над сидящим, что-то с ним делая.
  Я осторожно обогнул их и заглянул сбоку.
  Витамин говорил:
  - ...сволочь, мерзавец! Подлец, а? Попался бы он мне... И как ты просмотрел? - сказал он укоризненно товарищу Нормана. - А, брильянт?
  Тот растерянно пожал плечами.
  - Я и не заметил...
  - Эх, ты, олух. Здесь тебе не твоя худосочная столица. Здесь надо держать ухо востро.
  Я, вытянув шею, наблюдал. На стуле, раскинув ноги и запрокинув голову с закрытыми глазами, был усажен сам Норман. Лицо у него было в кровоподтеках. Непонятно, откуда они появились. Он был весь истерзан, как после жестокого побоища. Я же по нему только слегка прошелся, чтобы остыл. Витамин расстегнул ему его клетчатую рубашку, легонько хлопал по щекам, потряхивал. Норман медленно приходил в себя, но глаз еще не открывал.
  - А, зараза! - сказал Витамин. - До сих пор был без сознания. - Витамин длинно и витиевато выругался и даже сплюнул. Я скосил взгляд. Долли смотрела на Нормана во все глаза. Они у нее были широко распахнуты, и их выражение было совершенно непонятно.
  
  46
  
  
  
  
  
  Приятель Нормана толкнул Витамина в бок и показал на меня. Ему не понравилось мое внимание и, кроме того, он кое в чем меня подозревал. Витамин уставился на меня.
  - Здорово, - сказал он. - Ты здесь?
  - Я все время был здесь, - сказал я.
  Витамин посмотрел на Нормана и сказал мне:
  - Нет, ты видел? Избили парня и оставили. Как это называется?
  - Да, нехорошо, - сказал я вяло. - Хулиганство.
  Витамин покачал головой. Приятель Нормана смотрел на меня подозрительно. Я неожиданно для себя разозлился.
  - Ты что тут уставился? - сказал я ему.
  У него округлились глаза.
  - А что такое? - сказал он с вызовом, делая ударение на последнем слове.
  - Тебе что-то не понравилось? - спросил я. - Ну да, я поговорил с твоим другом. Могу и с тобой побеседовать. Даже растолковать могу.
  Витамин посмотрел на меня, на Нормана, на его приятеля Рекса, на Долли. Он начинал соображать.
  - Ну и растолкуй, - сказал Рекс. - Что, думаешь, боюсь? Мы еще по...
  Витамин степенно подошел к нему и положил руки на плечи.
  - Ты это брось, - сказал он серьезно.
  - А ты его дружок? - сказал Рекс. - Я это сразу понял.
  Он внезапно замолчал, потому что отзывчивый Витамин чуть не врезал ему.
   Мы - я и Витамин - отошли в сторону. Мы стали смотреть друг на друга. Витамин был трезв, до обидного. Игрок был очень изысканно одет: модный костюм, галстук.
  Витамин был красавчиком. Густые брови дугой, как у девушки, светская улыбка. Его красота была ослепительной и безусловной, она была даже какой-то терпковатой, как аромат дорогих духов. На шею ему вешалось столько, что после какой-нибудь вечеринки вид у него от интриг был слегка обалделый. Долли, оставшаяся у стойки, поглядывала на него, и я, заметив это, заскучал.
  - Как твое дело? - спросил я.
  Как-то раз на уроке Витамин единственный верно решил задачку. Все смотрели на него с осуждением. Не мог класс простить ему такой капитальной проделки.
  Индивидуалист Витамин временно раскаялся - мало ли что рабски покажется самому, отдельно от всех.
  - Генри опередил меня. Вот плут! Считает он, бедняга, плохонько, цифрочки путает, но ему очень нравится этим заниматься. Удивляюсь, как это может сосуществовать. Баловство одно. Глянь, наливает без меры, болезный. Как не своё. Сплошной разор. Нет пользы себе, нет пользы обществу. Аксиома. Томас подучил брильянт маленько, для видимости, и ладно. Спелись клоуны. Сговорились.
  Но не в коня корм, - процедил Витамин, при всём своём лоске имевшем деревенскую родословную. - А я такие махинации с детства проворачивал, всех надувал, по-честному, и - не нужен! Всё наоборот. Никакой связи, а результат - пожалуйста! - загорячился Витамин, задетый за живое. - Но это же неестественно - приспосабливаться любым способом. Абсурдно. Помогать надо тем, кто и сам горазд. Кому нужны угощения? Даже если ты чахлый, ни на что не годишься, так хоть закалишься. Торговля - искусство неравноценного, но взаимовыгодного обмена. Глаза клиента разгораются на яркую обёртку, и ничто превращается в нечто. Это уметь надо. Не всем дано. А чудес не бывает.
  Вывод? Я здесь не нужен. Расстарался учитель. Тихой сапой. Выставил меня мошенником. Помнишь Гектора из астрономического кружка? Толковый такой.
  Парень любил звёзды. Наблюдательный был, с кругозором. Томас виртуозно изобличил в нём ябеду. Без единого аргумента. Состряпал сплетню, гадко нацепил ярлык. Мигом все поверили, и козырь выпал из колоды. Наш Томас тасует серость. Равные условия! Педагог! Бездари так и расцветают, как в парнике. Зато ручные... Поэзия!
  - Слабых надо защищать, - сказал я. - Это же естественно.
  - Да. Не лежит на поверхности, - сказал Витамин. - Естественно...
  - Сам всегда так говоришь.
  Перед глазами встали кадры из давнишнего фильма про спорт: бегуны на финише. Они напрягаются из последних сил, чтобы обойти соперников, лица обморочно искажены, пот заливает глаза, зубы оскалены. Я посмотрел на Генри. Он был совершенно спокоен.
  Витамину здесь, конечно, самое место. С его данными. Но он здесь не находится.
  Есть Генри. И это данность. Шут Генри, не умеющий считать, а потешно, нелепо выглядит Витамин. Значит, может быть и так? Витамин намеренно не пожелал воспользоваться ничьей протекцией. Таких возможностей у него не счесть, а у Генри - никого. Томас вот нашёлся. Что такое скромный школьный учитель против местного магната, отца Витамина. Но Витамин решил, что его личные качества превзойдут всё.
  Он отделил их от всего прочего. Он ошибся. Его личные качества стали лишними. Без прочего.
  47
  
  
  
  
  
  Витамин неуязвимо воспрял.
  - Знаешь, у тебя дома такое творится! Что-то сверхъестественное. Такая музыка! Поэзия! По полной программе!
  'Мать постаралась, - подумал я и усмехнулся. - Они отлично обходятся без меня'.
  - Вот в чём незадача, Пик, - сказал Витамин. - Твоя Алиса совсем спятила.
  - Алиса? Ты с ней говорил?
  - И очень жалею об этом. Она влюбилась в меня или как там это называется у них, у тинэйджеров. Я старался быть тактичным, но это только хуже. - Он понизил голос. - Она при всех... понимаешь? Совершенно не стесняется. Мой такт всё испортил. Я разозлился, но она опять всё расценила по-своему. В общем, еле ушёл в антракте. А у меня ещё этот роман с Марджори. Она сейчас будет здесь.
  Мы едем в столицу. Не могу спокойно смотреть на эту показуху. Там всё чётко. Никакого хаоса. В большом городе никому ни до кого нет дела. Отведу душу в казино. Вино, женщины, азарт. Вот настоящая жизнь. Там бутерброды не всегда падают маслом вниз. И теорию вероятности ещё никто не отменял. Пронырливые и настырные. Марджори берёт машину у своего папаши. Одно утешение, что если разобьём машину и на этот раз, то это будет её машина, а не моя. Не мешает проверить её чувства.
  Скаредный Витамин объездил всё побережье со своими девицами, пользуясь их машинами.
  - Ещё не починил свой драндулет?
  - Что ты! Да и времени нет. И средств.
  - Кто бы в этом сомневался.
  - Вот, одолжился у дебютанта, - медоточиво сказал смекалистый Витамин. - Не в службу, а в дружбу.
  - Теперь ему ввек не рассчитаться.
  - Прибыли ему так и так не видать, - развязно сказал отверженный раскрасавец.
  Состоятельный Витамин всегда был всем должен. - По-моему, всех девиц интересует мой барыш, - посетовал Витамин на расхождения во взглядах. - А если его убрать? Зачем им я? Чужая душа потёмки. Поэтому у меня с Жаклин всё закончилось. У неё с братцем до сих пор одна комната, как в каталажке. Плохо, когда нельзя уединиться, закрыться. Надеялась, вундеркинд уедет. Вишь ты, что отколол, лодырь.
  Где родился, там и пригодился. С ума сошёл! Родители её, конечно, люди достойные, интеллигентные, но башмачники. Зачем я ей? Мотив ещё не причина. Нехорошо, когда нет причины. Когда без явной причины. Только стимул. Пусть её будет не видно. Но хотя бы знать, что она есть. Объективно. Если убрать деньги? Чтобы остался только я?
  - Им будет нравиться твоя породистая внешность.
  - Поэзия! - расчувствовался даровитый Витамин. - Какой простор для воображения! А если убрать экстерьер? Внешность обманчива.
  - Останутся характер, поступки. Характерец у тебя - ого-го! Кремень.
  - Из выгоды можно притворяться, озверело совершать хорошие поступки. Как Томас.
  - Тоже ложь, бессловесная оболочка, - вынужден был согласиться я. - Шелуха. Не бери в голову.
  - Вот беда. А где же я? - растерялся самобытный Витамин. - Получается, без оболочек меня нет?
  - Надо отделить одно от другого. Чтобы отличить.
  - Чур не надо, - онемело улыбнулся Витамин. - Мне систематически ухаживать недосуг. А ты что, хочешь, чтобы тебя любили за одни душевные качества? - И он громко расхохотался, затем ещё и ещё. - Без прикупа? Всё это лирика.
  - А как же твоя репутация?
  - Да бес с ней, с репутацией, - с напускным превосходством оделил меня самодовольным взглядом единоличник.
  - Мне ничего не нужно говорить Алисе?
  - Боже упаси! Считай, что я тебе ничего не говорил. Да-а... Марджи - настоящий тигр, тигрица. Но она мне нравится. Скоро тряпичница выходит замуж. Какие тут сословные предрассудки! - Витамин бесприютно рассмеялся и с неистребимым оптимизмом махнул рукой.
   Какие-то неулыбчивые туристы сами неряшливо орудовали в уголке - готовили.
  - Не хотят, чтобы им прислуживали? - недоумённо сказал я.
  - Догадливый, - сказал вдруг одноглазый мужчина, жарящий мясо. - Глазастый. -
  Он принялся перекладывать мясо в тарелку, как-то чересчур резко, и один кусок полетел в огонь - одноглазый даже зубами заскрежетал.
  За огнём стойко наблюдал однорукий. Он тоже задёргался, умоляюще махнул единственной рукой и чуть не снёс весь мангал.
  - Нервозные какие-то, - сказал я.
  - Они прибыли из столицы, - осведомлённо сказал Витамин. - С мыслями о чудодейственном Старом городе. Естествознание отдыхает! Будто бы там всё второстепенное неминуемо прорастает, если ни на кого не полагаться.
  
  48
  
  
  
  
  
  
  Уповают на неисчерпаемый потенциал в них самих, который нужно лишь как-то сопутствующе растеребить. Но только слегка, осторожно, как бы невзначай. Заронить. Зародить. Безыскусно.
  - Побочные явления, - задумчиво сказал я вслух. Оккупировали наше побережье, как пена. Уверовали, что это больница. Какая-нибудь супермодная платная клиника.
  - Да они неплохие, туристы, - угодливо сказал Генри. - Но непутёвые. Образованные. Вещи их только сильно будоражат. Лучше бы в нашем Старом городе ничего не было.
  Откуда, подумал я, этот упорный слух, что в Старом городе что-то есть?
  - А так оно и есть, - сказал Витамин. - Ничего и нет, - хладнокровно поддел весь этот ансамбль неприкаянных специалистов отзывчивый толстосум.
  - Зачем же нас п... пугать? - Если уж заика заикался, то основательно, будто на полном ходу спотыкался.
  Мы вместе с Витамином приблизились к одиноко ожидающей Долли, и Витамин, сияя улыбкой, сказал:
  - Прошу прощения, но я должен вас покинуть. Время не ждёт. - Он метнул соколиный взгляд на свои часы, сплошь унизанные самоцветами. - Момент! Вы мне кого-то напоминаете, - сказал он Долли. - До свидания. Всего хорошего!
  - До свидания, - сказала Долли, улыбнулась и посмотрела на меня.
  Витамин кивнул нам и удалился стремительной походкой.
  Баловень судьбы был неотразим. Все смотрели на него.
  - Вижу, он тебе понравился, - сказал я Долли.
  Она быстро повернула голову.
  - Очаровательный мальчик.
  - Вот-вот.
  У стойки оставался только Вальд. Ему было не по себе. Опять на витию стих напал. Утратил стимул. Скверно, подумал я.
  Откуда-то появился рыжий пропойца Фитц и подошёл к нам.
  - Пик, говорят, у тебя дома великолепный шабаш. Ты знал об этом? Идём к тебе.
  Я представил себе, как он изменится в будущем. Я часто представлял себе, как кто-то изменится.
  - Нет, - сказал я. - Вы идите. А мы погуляем. Верно, Долли?
  Она только пожала плечами, за которые я её держал, и улыбнулась.
  - Ну, а мы наведаемся. Потребим, - сказал Фитц. - Нам, как Витамину, регулярная сладкая жизнь не по карману. Он в столичном вертепе как выложит весь свой выигрыш, так знойный вечер надолго, основательно запомнится. Врежется в память. Запечатлится. Нам сойдёт что попроще. Мимолётное. Надеюсь, нас не прогонят.
  - Тебя прогонишь...
   Мы с Долли пошли по пустынной улице. С океана дул широкий свободный ветер. Небо, огромное и чёрное, было усыпано яркими звёздами.
  Ветер шевелил всю зелень вокруг, и она монотонно шумела.
  Долли подняла голову и смотрела прямо вверх. Голова у неё закружилась, она покачнулась, и я удержал её, притянул к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй, выпрямившись, и мы тесно обнялись. Долли умело задвигалась, выгибаясь, откидывая голову, заставляя меня тянуться к ней. Эта девочка оказалась восхитительной. Я чувствовал, какой у неё упругий и опытный рот, и какие умелые руки, которые вроде бы ничего не делали, а только иногда отводили вовремя тонкими пальцами мои руки.
  На мгновение я почувствовал себя неуклюжим, прямолинейным, неуправляемым снарядом в её руках, но я уже плохо владел собой, и не хотел владеть собой. Я не хотел владеть собой. В темноте ничего нельзя было разглядеть. 'Успокойся, - прошептала Долли тихо. - Попробуй немного успокоиться'. Деловитость этой фразы удивила меня, и я чуть не засмеялся. 'Ты мне ужасно нравишься,' - горячо зашептал я. Долли коротко рассмеялась. Я вспомнил, как она лежала в полуденный зной в прохладной комнате на диванчике в чём мать родила и поигрывала белой ножкой и кусала яблоко, и начал терять голову. 'Успокойся!' - почти строго прошептала Долли и вдруг, поддавшись сама какому-то порыву, обхватила руками мой затылок, и потянулись продолжительные поцелуи. Я чувствовал, какое у неё сильное тело, с очень тонкой талией, и как это тело подрагивает в ожидании близости.
  Необъяснимым образом мы зашли в какой-то переулок. Я хорошо знал это место.
  Здесь проходит дорога, мощёная, с крутым поворотом, а дома вдоль дороги, вплотную к ней, аккуратные, чистенькие, крыши уложены из светло-коричневой черепицы, и красной, радующей глаз.
  С левой стороны квартал под острым углом прорезает другая узкая улочка, тоже мощёная, а справа небольшая аллея, окружённая густой зеленью, ведёт к старой, светлой даже ночью, крепости, вокруг которой сохранились какие-то развалины из крупных белых глыб, и росли длинные пальмы с жидкими листьями.
  
  
  49
  
  
  
  
  
  Ночью сквозь ажурные скелеты этих длинных широких листьев видны звёзды, и только когда ветер раскачивает стволы, листья опахалами то закрывают, то открывают сверкающие россыпи звёзд.
  Перед чернеющим входом в древнюю крепость распластались широкие ступени. Мы не стали заходить внутрь. Мы могли просто споткнуться на ступенях и не понять, что случилось. Мы упали в густую траву и медленно, как в невыносимой муке, катались по ней, приминая её. Тело Долли слабо забелело в темноте.
  Трава вокруг была длинной и немного пыльной, и мягкой, и легко сминалась, не выпрямляясь. Мы расслабленно лежали на ней, глядя в небо. Верх у крепости был зубчатый, и зубцы были неровные, будто подпиленные.
  Верхушки пальм были выше этих зубьев. Вокруг всё спало. Отсюда ничего не было видно, только чернильно-чёрный вход в крепость, и ещё ограда, состоящая из рельефно обработанных каменных колонн, отстоящих друг от друга, и между ними были вставлены по два горизонтальных прута.
  Я перебирал пальцами волосы Долли. Она зашевелилась, устраиваясь поудобнее. Мы лежали щека к щеке, и её волосы, нежные, светлые, касались моей щеки. Мы молчали. Потом я повернул голову, коснулся губами щеки Долли и прошептал: 'Пойдём?'
  'Да, - сказала она после короткого молчания. - Только поцелуй меня'. Невольная улыбка раздвинула мне рот, и я с невесть откуда взявшейся исступлённостью начал целовать шею девушки, добираясь до подбородка, Долли запрокинула голову, гладкая, светлая в темноте кожа натянулась. Она обхватила меня, беспомощно зашарив руками по моей спине, сминая рубашку, и у пальцев сзади обнаружились острые ногти, и перед глазами поплыли красные и белые круги, я задохнулся, мгновения, замерев, стремительно хлынули, как прорвавшийся поток, и я припал к губам девушки, чувствуя горячее, жаркое дыхание, и гримаску, сведшую в мимолётной судороге её лицо, какая бывает у новорожденных, когда они захлёбываются плачем. Тонкие волосы были мокрые. Мы долго лежали, и Долли принялась меня целовать, легонько, одними едва уловимыми касаниями губ, я смотрел в сторону и вверх, улавливая краем глаза бледнеющее пятно её лица.
  Мы стали баловаться, играя, шаловливо отталкивая друг друга, обмениваясь невидимыми друг другу взглядами, так, что у меня вновь занялось дыхание, и это продолжалось очень долго, я потерял счёт времени, да и какое это имело значение, ничего не имело значения, кроме этой расслабленной игры, когда время от времени тело охватывала морозящая слабость.
  Долли была неутомима. Она тянулась к новым поцелуям, выискивала новые шалости. Она ничего не говорила, не нашёптывала никаких ласковых глупостей, молчала, блестя влажными глазами, взъёрзывая от нетерпения, которое охватывало её поминутно, неутолённо, ненасытно.
  У неё было прекрасное тело, и я оценил это в полной мере только сейчас.
   Время будто бы обмерло. В каждой клеточке тела пульсировала опустошающая слабость. Мы лежали неподвижно. Я чуть шевельнул плечом. Интересно, который сейчас час... От неожиданности я вздрогнул. Мне показалось, что чернота успокоившихся крон пальм начала розоветь; но это мне только показалось.
  Но небо явно посветлело, и теперь сквозь тёмные силуэты окружающих нас пальм была видна глубокая, внушительная, тёмная-синяя бездна вверху с горстками звёзд.
  Мы пролежали неопределённо долго, и Долли притихла, но не спала, а просто отдыхала на моей руке, тесно прижавшись ко мне, и было уже утро, несмотря на то, что вокруг стояла прозрачная темнота, я знал, что вот-вот начнётся рассвет.
  Я подумал, что нужно уходить отсюда. 'Долли', - позвал я тихо. Её ухо было рядом, близко-близко. 'Да', - откликнулась она. 'Давай попробуем встать', - сказал я, и мы тихо засмеялись.
  Сначала поднялся я, прогнулся в пояснице, зевнул, подвигал ногами. Я чувствовал себя утомлённым, но голова была чистая, как всегда. У меня всегда была чистая и ясная голова, даже когда я не сплю долгое время. Я ещё раз зевнул, отчаянно, зажмурив глаза, и с улыбкой посмотрел на Долли. Она продолжала лежать, разбросав руки и ноги по многострадальной траве, и, повернув голову, открыла глаза.
  Я взял её за вороты рубашки так, как это делают борцы, запахнул их и рывком вскинул Долли в воздух, крепко прижав к себе. Она даже не вскрикнула, только улыбалась и молчала, и в глазах её, живых, томных, красивых вновь заплясали дьявольские искорки.
  Я подумал, что никогда не видел таких красивых глаз. В них не было особенной глубины, но один их взгляд электризовал. Я ослабил захват, и Долли сползла на землю. Рубашка её задралась, и я аккуратно заправил ей её в брюки, а она послушно, словно дошкольница, поворачивалась вокруг своей оси.
  - Вот и всё, - сказал я. - Теперь я провожу тебя домой. Так?
  Долли задумалась.
  - Не знаю... - сказала она. - Может, и так. - Она примолкла.
  Я с интересом смотрел на неё.
  50
  
  
  
  
  
  
  - А может, и не так? Да?
  - Пик, - сказала Долли, поднимая брови и глядя вниз. - Мне не совсем удобно появляться дома в столь поздний час. Тем более в гостях.
  - Да ладно тебе, - сказал я. - Я понимаю. Наверно, Корки все обмирают. Да ещё сыночек их заявился пьян. Бедный Корка! Они ему такой скандальчик вкатят.
  Мы пошли, огибая густые кусты, пересекли ручей и вышли на маленькую улочку, ведущую к океану. Камни хранили дневное тепло. Я держал Долли за руку. Рука была тёплая.
  - Ты его давно знаешь?
  - Кого? Корку? Не очень.
  - Он что, приехал откуда-то?
  - Вероятно. Я не интересовался. Когда он появился, все его задразнили. Он, знаешь ли, такой удобный объект для насмешек. Отец его купил виллу рядом с нашей. Мы стали соседями. А ты что у него делаешь?
  - Я? - Долли удивилась. - Я гость. Гостья я.
  Я промолчал. Наверно, она не хочет говорить. Она - гость. Из столицы.
  В огромном городе, рождённым цивилизацией, расцвет великого множества невероятных услуг и невиданного разнообразия тиражированных вещей, расточительно изготовленных исключительно для удобства, хлопотливая толпа которых с каждым разом становится предупредительно лучше, безупречней.
  Я не любил мегаполис и никогда не скрывал этого. Слишком уж он большой. Всегда, волей-неволей, складывается образ типичного жителя той или иной местности. Образ жителя большого города я никогда представить себе не мог. Слишком уж они разные там, люди. Их там гибель. Когда я вспоминаю об этом, и когда я вспоминаю город, я невольно содрогаюсь. И всё там не то. А ведь это рядом. Сразу за размежевывающей нас зловонной мусоркой. Час езды, и начинается, и начинается. Голова кругом идёт. Ну его, этот травмированный город.
   Мы вышли к океану. Снова подул ветер, и океан сердился. Волны стремительно накатывались на песок. Когда ветер утихал, было слышно, как океан устало и сонно дышит, и волны грозно шумят по всему берегу.
  Песок сверху был прохладный, а затем теплел, стоило только погрузить ногу поглубже в его зыбкую тягучую массу.
  Далеко на горизонте появилась багровая точка - краешек солнца, то и дело скрываемый волнами, - она росла, и всё вокруг, тёмное, сумрачное, недвижное, неясное, стало розоветь. А небо было уже совсем светлым. Цвет его был чистым-
  чистым, густо-голубым, в центре темнота, расходящаяся почти до краёв, и светлая, как мечта, полоска, окаймлявшая горизонт.
  Пальмы горделиво высились тёмными зонтиками на фоне этой полоски. Рубиновый диск солнца высунулся ещё на дюйм из океана. По поверхности протянулась дрожащая красная дорожка. У самого берега волны дробили её. Воздух был очень свежий.
  - Хорошо, да? - сказал я Долли.
  - Я больше люблю закат, - сказала она.
  - При чём тут закат? - сказал я. - Я тоже люблю закат.
  - Но рассвет тоже красиво, - сказала Долли.
  Солнце наконец высунулось из волн и неудержимо начало подниматься. Стало светло.
  - Куда ты меня ведёшь? - спросила Долли. - Ты похищаешь меня?
  - Приехали, - сказал я. - Какая разница?
  Долли помолчала, а потом сказала:
  - Хорошо, куда мы идём?
  - К солнцу, - сказал я. - Нет, кроме шуток.
  - К солнцу так к солнцу, - сказала Долли равнодушно.
  Показались большие белые валуны. Лодка была на месте. Снасть тоже была в целости.
  - О, - сказала Долли. - Судно.
  - Ага, - сказал я и, пыхтя, стал тащить судно к воде.
  - Я пока умоюсь, - сказала Долли.
  Я кивнул, и она побежала - лёгкая, грациозная, прижав локти к бокам. Волосы сзади расходились. У воды она походила, осторожно наклонилась, держа согнутые колени вместе, и зачерпнула ладошкой волну.
  Я дотащил лодку, столкнул её в воду и подождал Долли. Она зашла в воду, уцепилась за лодку и уселась за руль, а я потолкал лодку, забрался в неё и взялся за вёсла. Грести было трудно, я чувствовал свои ватные руки и ноги. Временами находила мысль, ставшая уже воспоминанием, о прошедшей ночи, и я даже засомневался - было ли всё? Долли переместилась на корму и сидела, подобрав под себя согнутые ноги. Брюки были закатаны до колен. Вид у Долли был отсутствующий, она задумчиво смотрела куда-то вдаль, подперев кулачком щеку. Я подумал, что она старше, чем мне показалось вначале. Сейчас она выглядела почти незнакомой, и я подумал, что там, в мегаполисе, у неё своя жизнь, мне чуждая, свой круг.
  51
  
  
  
  
  
  Я налёг на вёсла. Я направлял лодку вдоль побережья, по левую сторону от нашего городка, туда, где берег голый и пустынный на протяжении доброй сотни миль, и пальмы торчат из ровного, как доска, пляжа, и между ними пронзительно свищет ветер, ничем не сдерживаемый.
  Грести туда, конечно же, нет смысла. Я просто хотел наловить немного рыбы, а потом причалить и отправиться пешочком по берегу обратно.
  Я распустил леску и кинул грузило за борт. Леса задрожала и, натянувшись, пошла в глубину, быстро сматываясь с катушки. Долли безучастно посматривала на всё это. Мне не понравился её взгляд. Уверен, она подумала, что я - дитя природы и, забыв обо всём, самозабвенно гребу, разматываю снасть, закидываю её, чувствую, словом, себя в своей стихии.
  Может, я и в самом деле так выгляжу, но всё равно. Я закрепил катушку, отвинтил немного тормоз и, подсев к Долли, обнял её, стараясь, чтобы, не дай бог, на лице не появилось идиотской улыбки, другой тут быть не могло.
  - Что с тобой? - спросил я.
  Долли быстро взглянула на меня, опустила голову и заморгала. Я сжал её покрепче одной рукой и попытался заглянуть в глаза. Она не прятала взгляд. Глаза её были спокойны и ясны. 'Гм', - сказал я про себя, внезапно почувствовав, что, вздумай я сейчас поцеловать её, она бы не позволила. Какая перемена в человеке. Я это ясно почувствовал и отодвинулся. Кажется, она мне была благодарна за это. Я подумал, что совсем ещё плохо разбираюсь в душевном состоянии ближнего. Я зевнул. Леса тянулась за борт, рассекая толщу воды. На ней повисло несколько капель. Меня потянуло в сон. Я взялся за борт и заглянул в воду. Цвет её был неприятным, тёмным, выдавая большую глубину. Под лодкой, под двухдюймовым слоем дерева была бездна, как отражение неба.
  Я вытащил подряд трёх рыб, а тут нацепилась ещё одна. Я не стал её даже вытаскивать, и она поплыла за нами метрах в трёх-четырёх.
  Я погрёб к берегу, чувствуя, как быстро устаю, уже после нескольких гребков.
  Волны вокруг были невысокие, и среди этих волн метрах в тридцати вдруг появился огромный полутораметровый серп и, взрезая поверхность, быстро пошёл прямо на лодку. Долли закричала. Это была здоровенная акула, и серп у неё был тёмного пластилинового цвета, упругий, толстый и блестящий. Я только и успел, что схватиться покрепче, но в последний момент акула свернула и прошла, как торпеда, за кормой, вплотную к корме, и зацепила хвостом лодку.
  Долли завизжала, и визжала, не переставая, лодка тупо и крупно вздрогнула и закачалась, и мы чуть не вывалились.
  Тормоз был завинчен, леса сразу натянулась до отказа и безо всякого перехода лопнула, а катушка освобожденно закрутилась взад-вперёд. Огромная чёрная распластанная тень скользнула под лодкой, плавник исчез, и видно было, как очень крупная акула, еле двигая хвостом и с неподвижными плавниками, белобрюхая, растворилась в мрачной глубине.
  Я держал Долли за плечи. Она сильно дрожала и всхлипывала, постукивая зубами.
  - Ну, ну! - говорил я, встряхивая её. - Ну, девочка моя, перестань! Я прошу тебя!
  - Это... ик! - это же... ик! - сказала Долли, в ужасе тряся головой.
  - Молчи! - сказал я. - Это истерика. Самая обыкновенная. Сейчас пройдёт. Вот увидишь.
  Я долго успокаивал её, но пришлось сесть за вёсла, потому что лодку понемногу утягивало в океан. Я грёб, не останавливаясь, до самого берега, и совсем обессилел. Проклятая рыба. Снасть унесла. Девушку испугала. Меня тоже. Но какая же она была всё-таки большая. Ну, не очень. Метра четыре.
   Я вывалился из лодки на мелководье и так лежал, омываемый прозрачной водой. Волны то и дело подталкивали меня в спину, я распластался в воде. Перед носом был песок, и откатывающиеся волны увлекали рой песчинок с собой, и они тонко звенели.
   Долли села на песок и обхватила руками колени.
  - Пик! - позвала она спустя какое-то время.
  - Да... - сказал я. В воде было очень хорошо, и снова хотелось спать.
  - Я есть хочу! - жалобно сказала Долли.
  Я оттолкнулся руками и сел в воде. Волны стали толкать меня в бок. Я вздохнул.
  - Ты уху любишь?
  - Сейчас я всё люблю.
  Я потащил лодку из воды и по пляжу, и очень хотелось ругаться, но я сдерживался, а проклятая лодка стала раз в двадцать тяжелее. Набухает она, что ли от, воды.
  Я быстро сварил уху, она получилась вкусной, дымящейся, но я почему-то не испытывал никакого аппетита, да и Долли едва прикоснулась к ней. Пришлось почти всё оставить. Потом я заставил себя сжевать полрыбы, тщательно, как машинка, перемолол зубами её мягкое белое мясо, совершенно безвкусное, и после этого мы с Долли прилегли под пальмой.
  
  52
  
  
  
  
  
  Вокруг было только бездонное небо, и безбрежный океан, и бесконечный пляж, ровный-ровный, и редкие пальмы, уходящие вдаль, и гудящий ветер, и неподвижное солнце.
  Долли стала зачем-то озираться, потом высвободилась из-под моей руки и посмотрела по сторонам.
  - Ты что? - лениво спросил я.
  - Ты спи, - сказала Долли. - Закрой глазки... - она приложила пальцы к моим глазам, закрывая их, и тотчас убрала руку, - и спи. Хорошо? Я скоро приду и тоже буду спать. Ты меня понял, Пик? - ласково спросила она.
  - Понятно, - сказал я, поворачиваясь. - Вижу седьмой сон.
  Долли быстро поцеловала меня и ушла лёгкими шагами, неясный звук которых тут же исчез, оборвался.
  Только сейчас, когда было тепло, уютно лежать в глубоком песке, и можно было слушать завывания ветра, тело охватила страшная вялость. Я был почти разбит. Я чувствовал свой пульс, глухой и ровный, и тело было где-то далеко-далеко, но сразу уснуть я не мог. Я лежал, ни о чём не думая, до тех пор, пока песок рядом не зашуршал, по закрытым глазам прошлась тень, и Долли, томно потянувшись всем телом, улеглась возле и придвинулась ко мне.
  Я, не открывая глаз, вытянул полусогнутую в локте руку, и она положила свою головку мне на предплечье и задвигалась, устраиваясь поудобнее, и затихла.
  - Такая глушь, - сказала она тихо. - Жуть...
  - Сильно испугалась? - спросил я негромко.
  - Чуть не померла со страху, - сказала Долли. - Я думала, она на нас нападает.
  - Это что, - сказал я. - Вот когда они действительно нападают, а ты не в лодке, а в воде...
  - Брр... - сказала Долли.
  - Все радости жизни. Барахтаешься, как куколка, а снизу эта слонообразная туша идёт под косым углом...
  - Хватит, - сказала Долли. - А что, с тобой такое было?
  - Почему я и говорю, - сказал я и замолчал.
  Долли тоже помолчала, а потом спросила:
  - А что было дальше?
  - У меня от страха выросли крылья - ускоренная биоадаптация - и я воспарил к небесам.
  Долли улыбнулась.
  - Нет, правда.
  - Это было около самого берега, но там дно, понимаешь, сразу обрывалось, и в трёх метрах от береговых скал было метров сто. И ни с того ни с сего эта зверюга - я так и не понял, что это было, но размерами с мамонта - появилась. Мы успели её заметить под водой - всё видно. Почему-то я позже всех её заметил. Она как кинется ко мне. - Я замолчал, переживая. Долли легонько толкнула меня локтём. - Ударила своей башкой, или как там это у неё называется, я - фонтаном вверх. Она, конечно, сглотнула бы меня, как малька, но промазала. А все уже повыскакивали, как пингвины, на берег. Знаешь, как пингвины выскакивают из воды?
  - Что? - спросила Долли. - Пингвины?
  - Неужели не видела?
  - Видела,- сказала Долли. - Кажется.
  - Это умора, - сказал я убеждённо. - Как из катапульты.
  - Да, умора, - сказала Долли. - А что дальше было?
  - Пока туша разворачивалась, пока разгонялась заново, я уже висел на скале, причём отвесной.
  - Страсти какие в этом океане, - сказала Долли. - И давно ты ведёшь такую жизнь? С детства?
  - Нет, почему же, - сказал я. - Не с детства.
  Долли удивилась и даже открыла глаза.
  - Ты что? - спросил я.
  - Я была почему-то уверена, что ты здесь родился и живёшь всё время.
  - Нет, - сказал я. - Прижился.
  - А где ты жил раньше?
  - В столице.
  - Где, где? - переспросила Долли.
  - В столице, - повторил я.
  - Вот как? - сказала Долли. Похоже, она была озадачена.
  - Чем ты удивлена?
  - Когда ты перебрался сюда?
  - Мы переехали, когда я был уже подростком. Жизнь в столице требует средств, и немалых.
  - Да, да, - сказала Долли. Она помолчала в нерешительности и взяла меня за руку.
  53
  
  
  
  
  
  
  - Извини, - сказала она просто, - мне самой неловко, я приняла тебя за простодушного провинциала. Не во всех отношениях, разумеется, - добавила она спокойно, с затаённой усмешкой. - Но в целом, увидев тебя, я решила, что передо мной - наивный увалень.
  - Это когда? - спросил я лукаво.
  Я тоже открыл глаза.
  - Ах, ты! - сказала Долли, мягко улыбаясь. - Признайся, что ты там делал?
  - Тебя высматривал, - сказал я. Я оценил её спокойную откровенность. Про провинциала.
  - Ну и как? Я тебе понравилась?
  - О! - только и сказал я. - Бездна чувств.
  - Ну, ну, как бы не так, - сказала Долли, - не верю, чтобы сразу бездна чувств.
  - Смотря каких.
  - А, это другое дело.
  - А я тебе понравился?
  - А зачем тебе это знать?
  - Хочется, - сказал я.
  - Не нужно тебе этого знать, - сказала Долли и поцеловала меня в висок. - Тем более, что тебе это самому известно.
  - Ну и ладно, - сказал я, довольный, - ну и пусть.
  - Я хочу искупаться, - сказала Долли. - Искупаемся?
  - Да.
  - Тогда раздевайся. - Сама Долли разделась очень быстро, я даже удивился.
  Мы пошли к воде. Долли шла рядом и мягко улыбалась мне, когда наши взгляды встречались.
  Я шлёпнул её, и она отскочила от меня метра на два, разбросав длинные ноги.
  Мы понежились в чистой воде на мелководье, потом стали сохнуть и жариться на солнце.
  Долли подбирала какие-то ракушки и с удивлением их рассматривала.
  - Одень рубашку, сгоришь, - сказал я, но она потянула меня к пальме.
  Мы лежали, как прежде, щека к щеке, и я слушал ровное дыхание Долли, и всё остальное было далеко-далеко.
  Где-то там остался родной городишко, уютный, погребённый под зеленью, погруженный в многолетнюю спячку, осталась мать с её ночными гуляниями, оставался верный Лагуна, всепонимающий друг, остались бесчисленные игры детства, а здесь были только унылый вой ветра над океаном и покачивающиеся, поскрипывающие пальмы.
  Я охватил губами Доллино ушко, сдавил его, она повернула голову с покойно прикрытыми глазами и подставила губы. Они были приоткрыты, и видна была влажно и тускло поблёскивающая полоска зубов. Я почувствовал влечение, и мы начали вяло, как бы нехотя, целоваться. Долли открыла глаза, взъерошила мне волосы и стала смотреть, что из этого получилось.
  - Какой ты смешной... - прошептала она.
  - Да? - сказал я тоже шёпотом.
  - Да... Просто ужас до чего ты смешной... - она провела ладонью по моим волосам. Волосы у меня тёмные, мягкого оттенка, нависают над глазами, тоже густо-тёмными, доставшимися мне, говорят, от отца. От матери мне достался рот и, говорят, хороших очертаний, с хорошим рисунком губ.
  Долли, полуразвернувшись, скрутившись в талии, взяла растопыренной рукой мой затылок, прижалась губами к моим губам, хорошего, кстати, рисунка, и мы долго, ненасытно целовались, до боли стискивая рты, а потом я ласкал её шею, Долли в это время замирала, сильно откинув голову назад, блуждая бездумным взглядом где-то в высокой густой кроне пальмы, и тихо вздрагивала, когда я находил новую впадинку, образовывающуюся оттого, что она прогибалась назад всё сильней и сильней, по шее и по тонким, обнажённым выше локтей рукам проходила сладкая дрожь, как озноб. Глаза девушки закрывались от блаженства, а по лицу пробегали, как тени от облаков, яркие красные пятна, как скользящий румянец, волосы перемешались с песком, голова вдавилась в песок и в ствол пальмы, она резко напряглась, уперлась мне кулачком в грудь и обмякла, скривившись, а я чувствовал, как сильно стучит в висках кровь, оглушительно стучит, и я лежал, чувствуя горячее тело Долли, чувствуя жар во рту, и всё куда-то плыло, плыло и никак не могло остановиться.
   Долли приподнялась, откуда-то у неё появились силы, она, быстро осмотрев моё лицо, стала целовать его, тихо улыбаясь, как русалка, это длилось долго, и я совсем забылся, как в волшебном сне, изредка отвечая на поцелуи, а в глубине Доллиных глаз что-то вспыхивало и гасло, взгляд был странным, то сосредоточенным, то почти безумным и, глядя в эти глаза с дьявольскими искорками, я сам поражался своим возможностям.
  54
  
  
  
  
  
  
  Мы вновь и вновь выискивали новое - ненасытная, неутомимая молодость - и находили, и были счастливы, как два сильных молодых зверя, а потом, когда солнце нехотя перевалило за зенит, бесконечно усталые, уснули мёртвым сном в объятиях друг друга, сном безмятежным и беспробудным, как дети.
   Когда я проснулся, была ночь. Я лежал и смотрел на звёзды. Проснулась и Долли.
  - Пик... - шепнула она.
  - Да?
  - Уже ночь? Мы с тобой проспали весь день.
  - Ты выспалась?
  - О да. Как темно и ветра нет. Это океан так шумит?
  - Да. Послушай, тебя искать не будут?
  Долли помолчала, потом сказала равнодушно:
  - Пускай ищут.
  - Среди ночи, тебе, гостье, тоже, наверное, неудобно появляться.
  Она засмеялась.
  - Ладно, всё в порядке. Я вся в песке, Пик.
  Я привлёк её к себе и поцеловал. Губы у неё были тёплые. Вокруг было очень темно. Луна только начинала показываться. Я отпустил Долли и пошёл по влажному песку у самой воды. Океан был очень спокойный. Долли отстала. Я слышал, как она запрыгала на одной ноге, разуваясь на ходу, и как зашла в воду, и как вода захлюпала.
  -Эй! А мы правильно идём?
  - Конечно. У тебя возникли сомнения?
  - С тобой? Никогда. - Она засмеялась и стала догонять меня. Её смех разносился по всему пляжу. - Веди меня, мой друг и повелитель! - торжественно сказала она и снова засмеялась.
   Мы уже довольно долго шли медленным шагом, и Долли висла на мне, иногда забредая в воду, и кристальные волны с тихим журчанием накатывались на пятки.
  Взошедшая луна ровно освещала пляж, и её свет лежал на унылых листьях редких пальм.
  - Я слышала, у вас есть трущобы. Там очень страшно?
  - Глухое место, особенно ночью. Старое строительство. Развал.
  - А что там строили?
  - Не знаю.
  - А почему прекратили строить?
  - Неизвестно.
  - У вас настоящая провинция. Никто ничего не знает и ничем не интересуется.
  - А что здесь интересного? Ничего.
  - А школу ты никогда не пробовал бросать?
  - Пробовал.
  - Я тоже, - сказала Долли. - У меня, понимаешь, нет никаких способностей к наукам. Правда, учусь я хорошо. У меня хорошие отметки.
  - Ты и не будешь никогда заниматься науками, - обнадёжил я её.
  - Но ведь надо хорошо учиться, - возразила зачем-то Долли. - Надо.
  - А сколько тебе годиков?
  - Ну, это неважно. Мало ещё. Послушай, Пик, совсем не видно огней, разве мы так далеко уплыли? Постой... мы же идём в другую сторону.
  - А ты только сейчас это заметила?
  А вдруг игра начнётся? Сама по себе, механически, без причин. От заветного похищения. Как раньше.
  - Пик! Что ты задумал? Подожди. Подожди же! - Она схватила меня за руку. Её рука слегка дрожала. Она всматривалась мне в лицо, держа за руку. - Пи-ик! - громко и жалобно воскликнула она, присев, и лицо её плаксиво исказилось.
  - Что с тобой?
  - Я боюсь... я... я... боюсь! - Она попыталась освободить руку, но я не отпускал, и на её лице появился ужас, она сказала: - Пик, перестань, куда мы идём, я боюсь! Я не знаю... - забормотала она. - Мне же говорили. Пик, неужели это ты... нет, я не верю, этого не может быть... - Она порывисто огляделась, вокруг был пустынный пляж и больше ничего, и Долли вдруг как-то обмякла.
  - Долли, что ты? - сказал я. - Чего ты испугалась?
  - Нет, нет, ничего. - Она рассмеялась, но вид у неё был поникший. - Вот уж не представляла, что всё так будет. Я себе всё представляла по-другому.
  Я уже заметил невдалеке очертания большого строения, дома. Я решил воспользоваться привлекательной возможностью пощипать запасы старины Вальда. И заночевать там можно будет.
  - Ты что, меня боишься? - спросил я.
  - Не волнуйся, я уже взяла себя в руки.
  - Кажется, мы пришли.
  55
  
  
  
  
  
  
  Мы стояли перед огромным особняком.
  - Пик, - сказала Долли. - Отпусти меня.
  - Да что с тобой?
  Она молчала, опустив голову, потом потянула руку, я не отпускал, она рванулась,
  вырвалась и понеслась с места. Помедлив, я пустился за ней. Она бежала быстро и молча, и я не сразу её догнал. Она повалилась на песок и стала молча отбиваться, я стиснул её, сжал, она закричала, сопротивляясь изо всех сил, потом напряглась всем телом, изогнулась и замерла, глубоко вздохнув. Руки расслабленно вытянулись вдоль побеждённого тела.
  Мы обессиленно лежали рядом. Я хотел помочь ей встать, но она оттолкнула меня.
  - Это... это насилие!
  - Ну да, - сказал я, ухмыляясь. - Насилие. - Она, глядя на меня, вдруг успокоилась. Перемена в её настроении произошла внезапно.
  - А что это за дом? - спросила она. - И так далеко от города.
  - Сейчас посмотрим.
  - Мне страшно, - предупредила Долли.
  Дом был какой-то не такой, как у Вальда. Я перелез через стену и во дворе отодвинул тяжёлые засовы какого-то средневекового вида. Долли, ожидавшая одна за воротами, быстро проскользнула вовнутрь и прижалась ко мне.
  Вокруг стояла мёртвая тишина. Я толкнул входную дверь, и она неожиданно распахнулась. Долли немедленно отыскала мою руку. Мы прошли небольшим коридором, и темнота внезапно кончилась.
   Большой зал был призрачно освещён, потолок был где-то высоко вверху. Мы вздрогнули. С огромного, во всю стену, портрета смотрел Роджер. Портрет был сделан мастерски, лицо Роджера, несмотря на такое увеличение, было как живое. Это впечатление усиливалось тонкой, едва уловимой усмешкой, замершей на его губах.
  - Кто это? - Долли почему-то перешла на шёпот.
  Я хотел сказать, но вместо этого шагнул вперёд.
  Во всём доме никого не было. Ни души. Все двери были отперты. Мы с Долли вошли в спальню. Посреди комнаты стояла большая кровать. Долли уселась на неё.
  - Иди сюда, - услышал я её голос.
  Голос был спокойный и сонный.
  - Спать хочу, - сказала она. Я сел рядом. Она обняла меня и опустила голову мне на грудь. - Ты что, не хочешь спать?
  - Хочу, - сказал я, и Долли, сонно помаргивая, принялась расстёгивать рубашку на мне.
  - Постой, - сказал я и встал, отстранив её. В животе у меня появился холодный зверь, и ощущать его было очень неприятно.
  Было очень тихо. Рядом Долли спокойно раздевалась.
  - Долли... - проговорил я.
  Она уже почти совсем разделась и собиралась забраться под одеяло. Я взял её за плечи и встряхнул. Она была совсем сонная. Она пожала плечами и сонно улыбнулась. Снова пожала плечами. Не протестовала, что я её крепко и, наверно, больно сжимаю. Только смотрела перед собой и сонно моргала, и в её томных, русалочьих глазах больше не вспыхивало ни огонька.
  Я повернулся к выходу и резко толкнул дверь. Но на лестнице никого не было. Я бросился вперёд, потому что во мне нарастало неизъяснимое беспокойство.
  ...Я сидел на берегу океана ночью, и всё было как во сне, и из воды выходила девушка, встряхивая волосами, и её тёмная фигура была прекрасна на фоне фосфоресцирующих волн, она подошла, смеясь, и меня обдало свежестью, и я тоже засмеялся, хотя мне было совсем не смешно.
   Над головой, над Старым городом, висела луна и вовсю светила, а мы смеялись и не могли остановиться.
  
  
  
  
  
  
  Глава 2
  Роман
  
  
  
  
  
  
  56
  
  
  
  
  
  
  Глава 3. Пара
  
  
  
  
  
  
   Солнечный луч, желтый и слепящий, упрямо пробивался сквозь редкие щели. Он медленно соскальзывает с большого комода, угрюмо замкнувшегося под толстым слоем пыли, на сваленные в чудовищную груду старые книги, ползет диверсантом к сломанным зонтикам, причудливо вывернутым наизнанку, с торчащими спицами, похожих на больших и старых летучих мышей, растянувшись, взбирается на поломанную софу, отслужившую, отжившую свой век, распотрошенную, спирали ржавленых пружин укоризненно уставились в разные стороны.
  Когда я смотрю на луч, он замирает, как жук, который, желая обмануть врага, притворяется умершим, и упорно не желает ползти дальше. Глазам смотреть на луч больно. Пылинки роятся, посверкивая, в снопах солнца, которые брызжут сверху и сбоку. Я отвожу взгляд и краем глаза улавливаю, как рыхлые желтые пятна тотчас, как по команде, тронулись и потянулись друг за другом в плавном хороводе, обволакивая мелкие предметы и ярко выделяясь на ровных поверхностях, каких, впрочем, немного.
  Как удобно, валяется все подряд, без разбора, забытое, будто и нет, а на самом деле есть. Наперед не угадаешь, что может еще пригодиться.
  Чердак пристройки был просторный, длиннющий, как ангар, и весь был чем-то завален. Посередине, начинаясь от входа, пролегала тропинка между разными вещами, и видно было, что, когда вещи начинали оползать на тропинку, их отбрасывали в сторону, а те, что потяжелее, оттаскивали. Все это напоминало свалку, свалку забытую, никому не нужную. Здесь не хватало только воронья.
  Использовать можно всё, даже самое ненужное. Это же идея Томаса. Использовать то, чем все пренебрегают. Не замечают. Увидеть незримое. Между явным. Между нашим побережьем с его неограниченной свободой и гигантским городом, скованным, лежит Старый город, полный рухляди. Будто искра скакнула между противоположными зарядами. Огонь воображения, позволяющий самому бесполезному стать реальностью. Да уж, подумалось мне, простор для воображения здесь открывается немалый.
  Крыша над головой накалилась, и было душно. Осматривая чердак, я уже вымазался, как трубочист, потому что пыль лежала плотным ковром на всем, и клубы ее взмывали от каждого движения, и я наглотался ее, яростно чихал, поднимая новое облако. Я только-только продвинулся по этой мусорке, оставленной прежними хозяевами, в надежде найти что-нибудь полезное, и успел понять, что тут нужен пылепоглотитель размером с водокачку.
  Я задумчиво посидел, глядя по сторонам, и услышал короткие резкие всвистывания. Я встал, осторожно ступая, прошел через предчердачный флигель и высунулся из раскрытой двери.
  Лагуна стоял внизу, крутя задранной головой, потому что солнце било ему в глаза, и собирался было уже свистнуть по-настоящему, в чем равных ему не было, свистел он переливчато, длинно, пронзительно - по-разбойничьи, но я махнул рукой, и он заметил и остановился. Он явно обрадовался.
  - Эй! - заорал он. - Сколько лет!
  - Здорово, - сказал я ему сверху. - Залазь ко мне.
  Он быстро вскарабкался по лестнице, видно было, как она дрожит, и мы обменялись рукопожатиями. Он смотрел на меня, как на марсианина, и мне было смешно.
  - Что с тобой? - сказал я.
  - Ты где пропадал? - сказал он. - Сыночка как волной смыло, а когда я тебя спрашивал, никто и глазом не моргнет. Я подумал, что ты засел за занятия.
  А что ты здесь делаешь? - спросил он, озираясь. Любил Лагуна, чтобы было изобилие, чтобы всего было навалом. - Что за дебош? - Он заметил граммофонную трубу. У него была страсть к музыкальным инструментам при полном отсутствии слуха. Больше всего ему подходил барабан.
  - Смотрю, что есть хорошего.
  - А-а! Нашел что-нибудь?
  - Нет.
  - Ну, ничего, успеешь еще... - Он не сводил глаз с трубы. - О! - Лагуна оживился. - Знаешь, кого я встретил? Нет? Это конец света. Роджера!
  - Да ну!
  - Ага! Смотрю - идет, гад! Черт возьми, все попрятались, увидев его. Увидишь, он опять шорох наведет в нашем гербарии...
  57
  
  
  
  
  
  - Нужно думать, - сказал я. Роджер был гигантом, настоящим колоссом, которых, подобно животному и растительному миру, рождает щедрая на всякие диковинки
  природа в здешних краях. Образ Роджера не поддавался сравнениям, его
  гороподобность сразу же подавляла, глушила все чувства, кроме созерцательного восторга.
  Повидать его имело смысл.
   Мы в былые времена составляли компанию, наводящую ужас на окрестности - так сказать, окрестные племена. Вернее, ужас наводил Роджер, тогда ещё молоденький, зелёный совсем, и весил он в отрочестве всего два центнера при росте под три метра, и был тощим, поджарым, как селёдка, но уже тогда с врождёнными повадками хищника, медлительный, с тяжёлым взглядом в упор, глаза у него всегда полузакрыты, а челюсть выпирает вперёд, как выдвижной ящик в шкафу. Мы творили много весёлых дел, и понаделали бы ещё немало, но он стал пропадать то и дело, и всё на большее время, а появлялся всё реже. Увидеть странника я был бы рад. Лагуна знал это и сказал:
  - Он сегодня на пляже будет. А потом мы пойдём в 'Три ветра'.
  Я кивнул. Я вдруг обратил внимание на руки Лагуны - они были вдребезги разбиты.
  - Что это ещё?
  Он посмотрел на свои кулаки.
  - А-а! В тот вечер, когда ты исчез, я затеял потеху. Подождал тебя здесь, всем было очень весело, мне ждать тебя надоело, у стены стояла компания, и девчонки тоже, я даже не вглядывался, свои, чужие, как подошёл, как врезал одному, и пошло, и поехало. Всех положил, сижу, любуюсь, девчонки - визг. Подвалило ещё, уложил и их и смотался поскорей.
  - Чего так?
  - А все стекались посмотреть.
  - А, - сказал я. - Так, значит, никого и не разглядел?
  - Не-а, - сказал Лагуна беззаботно, - темно было.
  'Сдаётся мне, - подумал я, - что не только их ты уложил...'
  Мы сидели и болтали ногами. Отсюда сверху был виден кусок пустой улицы, обширные участки крыш среди поистине буйной зелени, залитые солнцем, и узкая полоска океана, сизая, далёкая, призрачная, как мираж.
  Лагуна исподтишка поглядывал на меня. Ему хотелось знать, где я был ночью, но я молчал. Мне не хотелось говорить. Раньше мы свободно трепали языки о разном, цинично говорили, грубо, у взрослых, я знаю, от таких разговоров подростков волосы дыбом встают, но теперь я интуитивно чувствовал, что лучше молчать. Да и что, в самом деле, я мог сказать? Я вспомнил Долли, вспомнил её и захотел увидеть. Это было неожиданное желание. Я поразмыслил. Идти куда-либо мне было лень. Я привык болтаться в полдень, когда никого нет. В этой пустынности было что-то захватывающее - будто вымерло всё живое, и ты - один. Совсем один.
  Мы спустились вниз и пообедали с Лагуной на террасе. Мы ели жёсткие, как подошва, отбивные, и запивали их манговым соком. Я ел мало, вяло жевал кусок отбивной и думал, что делать со школой.
  Школу нужно было кончать, а для этого требовалось, скрипя зубами, вдеваться в наушники, накручиваться глазами на окуляры, чтобы всё прочитать, и прослушать, и просмотреть. Мне делать этого до смерти не хотелось. Хорошо всем, уже отучились, отмучились. Одни мы с Лагуной остались малышнёй.
  Но с бродяги какой спрос, а мать то прямо говорила об учёбе, то заводила пространные разговоры о том, что я скоро стану самостоятельным человеком, и подчёркивала, что это значит - быть самостоятельно мыслящей личностью, а в таких случаях я применял испытанное и не дающее сбоев старомодное средство защиты - проявлял свою сыновнюю любовь, и мать сразу оттаивала, понимая меня, тем более, что она сама часто была не прочь кутнуть, блеснуть в том небольшом кругу, который образовался в городке.
  Лагуна, пользуясь моментом, уплёл все отбивные и облизнулся. Он любил покушать.
  Он всегда, в любых условиях старался плотно покушать, но всегда оставался не то чтобы тощим, но каким-то недокормленным, не соответствовал поглощаемому. Чтобы он хоть раз откинулся на спинку стула, похлопал себя по набитому животу и сказал 'уф!', нет, Лагуна всегда хотел есть. Я попросил кухарку Матильду принести ещё чего-нибудь. На столе появился холодный индюк. Матильда извинилась за его, так сказать, холодность, предложила подогреть, но Лагуна уже с готовностью облизнулся раз-другой, не в силах сдерживаться, я поблагодарил Матильду, сказав, что не стоит, и она ушла.
  Лагуна блеснул признательным глазом в мою сторону и, посерьёзнев, стал осматривать индюка, вытягивая шею, выискивая уязвимое место. Индюк, с волкодава размерами, гордо лежал вверх лапищами, утыкаясь костистыми пупырчатыми крыльями в белизну блюда.
  
  58
  
  
  
  
  
  
  Лагуна мастерски дёрнул его за лапу, потянул крыло, попытался вывернуть горло - точь-в-точь как один борец крутится возле другого, пытаясь провести приём. Индюк выстоял недолго, затрещала разрываемая кожица, проворно заработали челюсти, как мясорубка. Лагуна всегда жевал с туго, до отказа набитым ртом. Я задумчиво смотрел, как он расправляется с индюком, потом поверх его головы увидел, как к нам по дорожке приближаются Корка и Долли, оба в белом с ног до головы.
  Из-за поворота показалась еще одна девушка, она подпрыгивала на одной ноге, на ходу поправляя штанину внизу, и догоняла Корку и Долли. Видимо, она была с ними. Она тоже была в белом, только в талии была перетянута широким зеленым поясом, как кушаком. Корка и Долли не ждали ее, но она догнала их и, сияя лучезарной улыбкой, взяла за руки, разделив.
  Я смотрел на них спокойно, и Лагуна, сидя спиной, ничего не заподозрил. Он входил в азарт. Я ему позавидовал. Сейчас, подумал я, они испортят ему аппетит. Гм. Ну, не испортят, но помешают. Я встал, сказал поднявшему голову Лагуне 'Сиди, сиди' и, обогнув террасу, пошел навстречу гостям. Лагуна обернулся, не увидел ничего интересного и вернулся к своим баранам.
  - Привет, Пик! - сказал Корка. Он пожал мне руку. - Как жизнь? - Из кармана у него высовывались космического вида очки.
  - Спасибо, ничего... - сказал я.
  Девушки улыбались. Долли очень шли белые брюки и белая куртка.
  - Давайте присядем, - сказал я, поводя рукой приглашающе, совсем как на приеме.
  - Здравствуй, - сказала Долли.
  - Рад тебя видеть, Долли, - сказал я и перевел вопросительный взгляд на ее подружку: - Вас также...
  - Кэролайн, - представилась девушка с зеленым поясом медовым голосом и мягким движением, опустив подбородок на грудь, так что глаза весело смотрели исподлобья, откинувшись корпусом немного назад, протянула руку, словно для поцелуя. Рука была тонкая и светлая, с длинными хрупкими пальцами. Я осторожно, неохотно сжал их и отпустил. Я не любитель рукопожатий.
  - Идёмте в беседку, - сказал я и повернулся. Гости пошли следом.
  Около беседки спал Дикобраз. Мы разбудили его. Терьер поднял помятую морду со всклокоченной бородкой, посмотрел на нас запавшими от сна красными глазами, недовольно гавкнул, что его разбудили и, бурча что-то себе под нос, потрусил к другой беседке и улёгся там, упал, как подкошенный, и сразу уснул. Дикобраз днём был самой равнодушной собакой на свете, если, конечно, его не злить.
  - Какая прелесть! - сказала Кэролайн.
  Мы все посмотрели на спящего Дикобраза.
  - Как его зовут? - спросила Кэролайн. - Постойте, я угадаю. - Она назвала несколько кличек, и я улыбнулся.
  - Дикоб... то есть Дик. Просто Дик.
  Кэролайн обворожительно улыбнулась мне и звонко крикнула:
  - Дик! Дик!
  Как же, подумал я. Так он и услышал.
  К моему удивлению, безжизненный Дикобраз заворочался, перебирая лапами, как велосипедист, и приоткрыл один глаз.
  - Дик! - кричала Кэролайн. - Ко мне, Дик, ко мне!
  Я даже подумал, что Дикобраз и вправду отзовётся и прискачет - как бы это не вошло у него в привычку - но он оказался воспитанной собакой - происхождение обязывало - перебросил лапы на другую сторону и захрапел на левом боку, дав отдых правому.
  - Какая прелесть! - снова сказала Кэролайн, тоном пониже.
  Долли и Корка уже сидели в беседке.
  - Чем занимаетесь? - спросил я, усевшись напротив.
  - Идём охотиться, - сказал Корка. - Пошли с нами.
  - На кого охотиться? - спросил я.
  - Подводная охота, - пояснила Кэролайн.
  - Мы всё приготовили, - сказал Корка. - Четыре ружья, акваланги...
  Кэролайн уселась рядом со мной. У неё были прекрасные золотистые волосы и хорошенькое лицо, словно сошедшее с рекламного проспекта. Она была в тонкой маечке, рисунок которой мягко искажался рельефом груди.
  - Идём, - сказал Корка. - Поедем за косу. Там хорошо.
  - У скал?
  - Да-да. Там сразу глубоко.
  - Бр-р... - сказал я.
  - Что, что такое? - с весёлым интересом воскликнула Долли.
  - Ах, вы не знаете, да? - сказал Корка.
  - Ну откуда нам знать, - сказала Долли.
  59
  
  
  
  
  
  - Что? - сказала Кэролайн. Голос у неё был детский. Она и казалась ребёнком, но её формы и глаза говорили о другом.
  - Как Пик угодил в грот к муренам, - сказал Корка и захлопнул свой рот, поймав мой взгляд.
  - Ну вот! - разочарованно сказала Долли. - Так всегда.
  - А что, он остался жив? - спросила Кэролайн. - Это же так опасно - мурены.
  - Нет, он не остался жив, - сказал я.
  - Как же так? - спросила Кэролайн. - Я считала, что мурены - это верная смерть. У них зубы как штыки.
  - Ну ладно, - сказал я, и они больше не говорили об этом.
  Я действительно попадал в грот с муренами, и это было неприятным воспоминанием.
  - А вы не уехали? - спросил я дружелюбно у Долли. - Вам понравилось?
  - О, я осталась, - сказала Долли. - На смену тем лоботрясам у меня чудный друг.
  Кэролайн улыбнулась. У неё была хорошая улыбка, от уголков глаз разбегались тёплые лучики.
  - Так, значит, твои друзья уехали? - спросил я у Корки.
  - Да, - сказал он. - Вчера. Пик, идём, - сказал Корка, вставая. - Как раз к обеду поспеем на место.
  Я тоже встал.
  - Знаете, - сказал я, - вы меня извините. Я не могу.
  - Вы это серьёзно? - спросила Кэролайн, глядя снизу вверх.
  Она продолжала сидеть. Я пожал плечами.
  - Увы. Сейчас - никак.
  - Жаль... - огорчился Корка. - Я плохо знаю место.
  Мы пошли по дорожке.
  - А может, передумаете? - спросила Долли. Кэролайн с надеждой посмотрела на меня.
  Я помолчал, потом посмотрел на девушек и рассмеялся.
  - Н-нет, - сказал я. - Корка, сходите к Витамину. Он отлично знает место.
  - Да, я так и сделаю, - сказал Корка.
  - Он будет без ума от счастья. Вы ведь на машине?
  - Да.
  - Витамин наверняка согласится. Он прекрасно ориентируется. Без сучка, без задоринки.
  Дикобраз почуял, что гости уходят, и немедленно поплёлся к нам. Он считал это своей обязанностью - провожать гостей. Приветствовать их он считал необязательным. Он с серьёзной мордой шёл возле моего колена,
  потом отделился, приблизился к клумбе и твердокаменно занёс над ней лапу. Несмотря на происхождение.
  - Пикет, остановите его! - воскликнула Долли. - Такие прекрасные цветы!
  Я покачал головой, улыбаясь. Дикобраз снова присоединился к нам.
  - Впрочем, мы сегодня можем еще увидеться, - сказал я.
  - Куда-то идешь? - догадался Корка.
  - Да, - сказал я. - Мы будем вечером в 'Трех ветрах'. Приходите.
  Девушки закивали. Они были очень милы. Кэролайн наклонилась и потрепала Дикобраза по холке. Привратник был озадачен этой проделкой, но стерпел.
  - Хорошая собака! - сказала Кэролайн.
  - Любите животных? - спросил я.
  - Да, - сказала Кэролайн. - А почему бы их не любить? Они такие милые.
  Корка посмотрел на страшилище Дикобраза и хмыкнул.
  - Ну давай, - сказал он.
  - До свидания, - сказали девушки.
  - Удачной охоты, - сказал я. Дикобраз отрывисто сказал 'Рр-буф!'
  Девушки засмеялись. Я смотрел, как они усаживаются на нагретые сидения, и кабриолет без звука тронулся и покатил, только колеса зашуршали. Дикобраз еще раз возмущенно гавкнул, а потом потерял ко всему всякий интерес. Я повернулся и пошел на террасу. Там, однако, никого не было. На блюде грудой лежали кости и косточки и чистый птичий остов. Я подумал, что Лагуна ушел. Но, зайдя за террасу, я нашел его младенчески мирно спящим в гамаке. Лицо у него было такое, что я не решился его будить. Будто колыбельную над ним ворковали. Жаль было портить человеку такой сон. Я уважал сон. Я залез в соседний гамак, раскачался. Гамак тихо качался, и я задремал, а Дикобраз засопел, устраиваясь подо мной. Я его согнал. Пусть идет в другое место. Буду вставать, обязательно наступлю. Я заснул, и сколько проспал, неизвестно, и разбудило меня ворчание подо мной. Это Дикобраз опять забрался под гамак.
  Он настороженно смотрел в сторону парадного входа и грозно рычал. Наверно, к матери кто-то приехал. Я спустил руку вниз и нашел жесткую шерстку.
  
  60
  
  
  
  
  
  
  Я провел рукой по шее Дикобраза, поглаживая ее, и чувствуя, как в ней что-то клокочет и потом успокаивается. Я лежал в гамаке и смотрел вверх, раскачиваясь справа-слева, справа-слева. Лагуна спал. Я вспомнил про Роджера и подумал, что надо уже, наверно, идти, выкарабкался из сетки и потряс Лагуну за плечо.
  Разбудить его непросто, и пришлось раскачать гамак, но и это не подействовало, и пришлось засунуть под гамак руки, вывалить гурмана на землю. Он упал и проснулся.
  - А? - сказал он. - Что?
  - Да просыпайся ты, - сказал я. - Пора, наверно.
  Лагуна сел, протер глаза и зевнул.
  - Да, - сказал он. - Пошли.
   Еще издали, идя по пляжу, я заметил большой раскинутый зонт. Когда мы приблизились, оказалось, что под зонтом в изящной позе - руки сзади, одна нога вытянута, другая полусогнута - разлеглась девица ослепительной красоты. Она смерила нас коротким надменным взглядом, будто лучом обожгла.
  - Вот это да, - сказал я. - Нет, ты видел?
  - Ага, - сказал Лагуна, облизнув губы.
  - Здравствуйте, девушка, - сказал я вежливо.
  Она не шевельнулась. Столичная штучка. Я скользил взглядом по ее фигуре и испытывал восторг. Какие линии! Какие изгибы! Какой профиль! Какая кожа! Вот это экстерьер!
  Я присел напротив девушки на корточки.
  - Добрый день.
  Глаза девушки, по-восточному удлиненные, огромные, как озера, расширились от такого наглого приставания. Ей было лет двадцать. Возраст ее было трудно определить. Красивее женщины я не видел.
  - Золотко, - сказал я, - вы прекрасны. Как... э-э... - я щелкнул пальцами. - Лагуна, подскажи!
  - Как... сон, - сказал Лагуна застенчиво, присаживаясь рядом со мной и ощупывая женщину глазами. - Как...
  Я испугался, что он подыщет для сравнения что-нибудь гастрономическое. На ее губах зазмеилась высокомерная улыбка, она презрительно повела плечом. Ее купальный костюм был восхитителен, ее смехотворное бикини вполне могло сойти за мужской галстук, а пышная, роскошная грудь, казавшаяся ещё роскошнее из-за гибкого и тонкого тела, свободно охватывалась двумя узкими полосками материи, каждая из которых была похожа на только-только нарождающуюся луну.
  Женщина продолжала сохранять все ту же непринуждённую позу, не проронив ни слова, а мы с Лагуной, как сладкоежки в кондитерской, откровенно созерцали такое чудо, словно шедевр в музее, да это и был шедевр человеческого тела, и женщина откинула голову и вдруг коротко рассмеялась низким грудным смехом и, вернув голову в изначальное положение, выразительно посмотрела поверх наших голов.
  - Оглянитесь, дурачье, - сказала она, будто по голове погладив. В ее голосе прозвучало скрытое торжество. Мы с Лагуной потупили взгляды, будто осекшись, затаив веселье, одинаковыми движениями повернулись.
  Из волн выходил Роджер, до боли знакомый и словно чужой. Боже, до чего же он все-таки огромный, издали казалось, что из воды выходит какое-то морское чудовище, двуногое, прямостоящее. Гигант неторопливо шел к нам, с горделивой осанкой, и могучие, звериные мышцы ходуном ходили под гладкой кожей при малейшем движении. Он еще вырос, и на глаз, боясь недодать, я оценивал его рост в полных три метра. Мы с Лагуной глядели на него во все глаза, потом вспомнили про женщину и продолжили игру: панически переглянулись, испуганно заоглядывались, сделав вид, что от страха приросли к земле, ноги отнялись, а Роджер приближался, надвигаясь всей массой, поражая зрелищем громоздящихся, как завал в горах, мышц, их перекатывающимся изобилием. Да, Роджер со своей внешностью заткнул бы за пояс всех профессиональных культуристов, но плевать он хотел на все это, он силен по-настоящему, могуч, как динозавр, и быстр - этакий несокрушимый таран. Он подходил, в упор глядя на нас своим тяжелым взглядом, и я подмигнул ему, сделав движение головой.
  Он не понял, в чем дело, но то, что вести себя следует не так, как обычно, он понял. Поэтому мы и сошлись когда-то, что понимали друг друга с полуслова.
  - Что здесь происходит? - грозно пророкотал он. Ну и голосок у него появился.
  - Ой! - сказал Лагуна, стараясь, чтоб пожалобней. - Мы не знали, мы не
  хотели...
  Женщина удовлетворенно засмеялась. Тогда я сказал:
  - Мы вовсе не хотели приставать к вашей девушке. Мы, - я икнул, - нечаянно.
  - Ах, значит, вы пробовали приставать? - Роджер сощурился, играя бровями над переносицей. Он был похож на античного бога. Громовержец.
  - Роза! Они оскорбили тебя?
  61
  
  
  
  
  
  
  - Еще бы они смели! - сказала женщина ангельским голосом. - Но вели эти дикари себя нагло.
  - Ах, так? - набатно гаркнул Роджер, оглушив нас. - Ну, это вам с рук не сойдет.
  - О-ха! - заорали и мы с Лагуной, подпрыгнули, состроили зверские лица и бросились на гиганта. Женщина, пораженная, даже изменила позу. Я обхватил одну ногу, Лагуна - другую, и мы стали тянуть их в разные стороны. Роджер застыл, и мы непродуктивно замолотили ногами по песку, но ничего не могли сделать, а потом он притворился, что ослаб, подался назад и сел, а мы накинулись на него, свирепо всфыркивая. Вскоре и он истошно орал, сдаваясь, так как боялся щекотки, а мне даже неловко стало перед небом за такой его рев.
  - Род! - кричал Лагуна и колошматил его по груди от избытка чувств, и я тоже хлопал, что было сил, по плечу, и нес от радости нечто несусветное.
  Потом мы успокоились.
  - Как же я все-таки рад тебя видеть! - сказал я громко и ударил Роджера по плечу. Он с улыбкой закивал.
  - А я! - заорал неотесанный Лагуна. Нормально говорить он не мог. - Это я как рад! - И он стукнул Роджера по второму плечу. Тот склонил челюсть в другую сторону и тоже закивал, и эта челюсть у него была как выдвижной ящик, и весь он, целиком, с руками и ногами, был наш Роджер.
  Его подруга уже все поняла и тоже улыбалась нам.
  - Познакомьтесь, - сказал Роджер. - Роза, самая красивая женщина в мире.
  Мы заулыбались и закивали, потому что это было похоже на правду.
  - Обманщики! - сказала Роза. - Вы провели меня.
  Лагуна надулся, как бы говоря 'Ну так... еще бы!', а Роджер расхохотался.
  - Какой же ты все-таки огромный, Род! - сказал я. - Ты сам не знаешь, какой ты огромный!
  Роджер снисходительно склонил голову и провел рукой по коротким волосам ежиком.
  - А мы с Розой решили прошвырнуться к местам моего детства, - сказал он. - Да и море здесь, сами знаете, и пляж...
  - Значит, скоро уедешь? - с досадой спросил Лагуна.
  Роджер развел огромными руками.
  - Что делать, что делать... Я только на отдых.
  - А сколько он продлится?
  Роджер рассмеялся. Смех был ему к лицу. Как доброе божество.
  - Еще денек-два? Так, Роза?
  - Пожалуй, - сказала женщина.
  Я подумал, что она или кинозвезда или победительница конкурса красоты.
  - Что будем делать? - спросил Лагуна, скаля зубы.
  Взгляд Роджера поблуждал и остановился на Розе. На его немой вопрос она лишь едва заметно повела плечами и вперила в него свои красивые немигающие глаза.
  - А куда мы бы могли пойти? - спросил Роджер.
  - Ну... - сказал Лагуна, поднимая очи горе. - Мы с Пиком предлагаем 'Три ветра'. Так?
  - 'Три ветра'? - сказал Роджер озадаченно. - А где это?
  - Ну вот, - сказал Лагуна, а потом: - Да, да... я и забыл. Ты же не знаешь. Это совсем новый кабак.
  - И как?
  - По-моему, совсем неплохо. Скажи, Пик?
  Я кивнул. Роджер вновь вопросительно посмотрел на свою подругу. Она поморщилась.
  - Давай попозже, - сказала она. - Сейчас здесь так хорошо.
  Роджер нерешительно переступил с ноги на ногу и сказал нам:
  - А может, в самом деле, попозже? Или, знаете что, оставайтесь с нами. А? Поныряем, подогоняем друг друга.
  Мы с Лагуной переглянулись, и я сказал:
  - Мы, Род, будем вас ждать в 'Трех ветрах' вечером, ладно?
  - Ладно, - сказал Роджер, - только, это, найду я этот кабак?
   Я хотел сказать, что мы можем подойти вечером к ним и потом отправиться вместе, но Лагуна сказал:
  - Почему не найдешь? Вон он, виден. - И он показал вдоль берега, в сторону Старого города. Там, в дрожащем мареве, действительно можно было разглядеть что-то высокое, далекое, темнеющее на фоне песка.
  - Ого! - сказал Роджер, вытягивая богатырскую руку и поднося ладонь к глазам козырьком. - Вон аж куда забрался!
  - А когда ветер! - сказал Лагуна. - Аж качает! Как шторм.
  Мы попрощались и пошли в город. Я один раз оглянулся.
  
  62
  
  
  
  
  
  
  
  На пляжном рынке лежали арбузы, разрезанные на две половинки, как расколотый панцирь, сверкающие своим нутром.
  - Зачем это? - недовольно сказал Лагуна, натура цельная.
  - Для удобства.
  - Для удобства я хочу сам выбрать. Проверить свою интуицию, а они
  мне сразу - на!
   У меня дома в саду сидели Гектор с Вестой. Они ждали меня и дразнили Дикобраза. Мать сказала им, что не знает, где я, и предложила подождать. Они остались. Дикобраз злился и покусывал Гектора за ногу. Они были хорошо знакомы. Дикобраз растрепал Гектору брючину, и Веста смеялась, и Дикобраз, припадая к земле, резко, оглушительно взлаивал, и кухарка вышла посмотреть, что с ним. Увидев нас, Дикобраз побежал к нам, виляя своим обрубком.
  - Привет, - сказал Гектор и пожал каждому из нас руку своей твердой ладонью.
  Веста просто улыбнулась нам. Лагуна рядом растаял. Он так заулыбался, что мне даже неудобно стало. Когда человек влюбляется, он глупеет на глазах.
  - Как живешь? - спросил меня Гектор.
  - Ничего, - сказал я. - Зайдете в дом? - Я посмотрел на Весту.
  - Давайте здесь... - сказала она, неуверенно улыбаясь. Она была вообще-то ничего.
  Мы пошли в беседку, и Дикобраз поплелся за нами. Ему хотелось играться.
  - Как звезды? - спросил я. - Мигают? Заигрывают?
  - Домигались, - сказал Гектор.
  - А что?
  - Сворачиваемся.
  Это было новостью. Веста грустно закивала головой.
  - А почему? - спросил Лагуна обиженно.
  - Здесь что-то строить будут, - сказал Гектор. - Вы же, наверно, знаете.
  - Да, - сказал я. - Я слышал уже.
  - Я тоже, - сказал Лагуна. - Мне говорили.
  - Все за это ратуют. Когда приедет новый мэр. Вот так, - сказал Гектор. Он потянулся, заложив переплетенные пальцы за затылок, и зевнул, надувая шею. Он легко, мечтательно улыбался, глядя вверх, на пеструю зелень.
  - Не жалеешь? - спросил я.
  - Что? - Гектор резко выдохнул и захлопал глазами. - Да как тебе сказать... Раз мы мешаем новым свершениям... Да мы в горы уходим. В разреженные атмосферы, знаешь мы... Там наблюдать одно удовольствие. Хотя работы будет навалом.
  - А где это - в горах?
  Гектор сказал, где. Я покивал.
  - Вот по чему я буду плакать, так это пляж, - сказал Гектор. - Это не пляж, а сказка.
  - Да... - сказал я.
  Веста молчала. Лагуна тоже молчал.
  - Может, вы есть хотите? - вежливо предложил я. - Или пить?
  - Нет, нет, - сказала Веста. - Мы... - она быстро посмотрела на Гектора, - не хотим. Мы ели.
  - Да, мы ели, - сказал Гектор.
  Я молчал, раздумывая. Все тоже молчали, как воды в рот набрали. Вот ведь люди, подумал я. Ну что за люди.
  - Лагуна, - сказал я, - а может, пойдем присоединимся к Корке? Все вместе.
  - Это в такую-то жару? Пешочком? Нет, не хочется.
  Ну, подумал я, тогда я все сказал. Дикобраз водил мордой, сгоняя мух. Он равнодушно скользил взглядом желтых глаз, трогательно шевеля бровями, по лицам гостей. Если бы они выразили желание уйти, я бы не стал удерживать.
  Гектор словно угадал мои мысли. Он угловато встал, нерешительно посмотрел на меня, на Весту.
  - Мы пойдем, наверное...
  - А вы куда? - спросил Лагуна.
  - На станцию, куда же, - сказал Гектор. - Пока то да се... А еще надо прибраться.
  - Когда же вы уезжаете? - спросил я.
  - Когда? - озадаченно сказал Гектор. - Я же говорю, пока все не будет готово к переезду. - Он подумал. - Завтра, послезавтра... Не раньше.
  - Н-да, - сказал я. - Ну, пока. Я, если вы не против, зайду к вам. Попрощаться.
  - Да что ты в самом деле! - заулыбался Гектор. - Какой разговор! Еще бы ты не пришел. Приходи обязательно.
  Я кивнул. На Весту и Лагуну я не смотрел.
  - Пока, - сказал я им у ворот, улыбнулся и, повернувшись, пошел в дом.
  
  
  63
  
  
  
  
  
  
  У себя в комнате я не стал включать музыку, чтобы не уснуть, как всегда, а взял толстую книгу и стал читать. Книга была по биологии. Я внимательно разглядывал иллюстрации и схемы. Обычно я могу долго разбирать вот так все подряд.
  Но сегодня меня надолго не хватило. Я отложил фолиант и задумался.
  Матери не слышно, или отдыхает, или укатила куда-нибудь. Она немного обиделась, что я не был дома в тот вечер, когда она устраивала прием. Она дулась некоторое время и сказала, что я еще пожалею. Я поинтересовался, почему это я пожалею. 'Пожалеешь, пожалеешь, - сказала мать. - Тут такие полезные люди были'. Свет клином сошелся на этих нужных людях. С ними и поговорить-то не о чем.
  Потом я подумал, что хотел сходить в джунгли за большой змеей. Когда я только узнал о ней, я просто места себе не находил. Я так хотел поймать большую змею. Она мне мерещиться стала. Потом мы с Лагуной ее высматривали, устраивали засады, но все впустую. Потом мы решили идти искать гнездо, и я немного остыл. Но все равно, я очень хотел поймать большую змею. Я стал думать, с кем пойти. Лагуна деморализован, ему не змея нужна, а змей. Искуситель. Я мысленно перебрал всех знакомых и вздохнул. Где-то там, под беспощадным солнцем, разбили свой бивак Корка с девушками. Поеду к ним, решил я. Витамина могло и не оказаться дома. У них же четыре ружья. Я замер, предвкушая удовольствие, которое меня ожидало. Поныряю, подумал, я.
  Я так люблю нырять в эти океанские пропасти. Я потянулся. За окном послышалось рычание, сдавленное и грозное, а потом голос сказал : 'Брысь, лишенец!', и в проеме раскрытого окна моей комнаты вырос Лагуна. Я оторопел.
  - Ты чего это? - спросил он подозрительно, глядя на мое лицо.
  - А... так. Я ничего. А ты чего?
  Лагуна мрачно смотрел на меня исподлобья.
  - У тебя что-то случилось? - спросил я обеспокоенно.
  Он молча покачал головой.
  - А как же Веста? - прямо спросил я.
  - А! - сказал Лагуна и махнул рукой. - Они там по голову в делах.
  - Помог бы, - ехидно сказал я.
  - Что мешать, - сказал Лагуна.
  - Вот и забудь, - сказал я. - Идем, отметим это дело.
  - А у тебя что-то есть? - спросил Лагуна.
  - Сейчас увидишь... - сказал я загадочно.
  Мы пошли в гостиную. В ней царила прохладная полутьма. Пожалуй, даже было зябко как-то. Я достал из бара набор 'Моржа' и извлек из него бутылочку.
  - Видал? - сказал я Лагуне.
  - О! - сказал он с уважением.
  Королевский набор был подарен недавно матери одним джентльменом безукоризненных манер. Мы вернулись в мою комнату, захватив фужеры, и разлили зеленоватую жидкость, ароматную и прозрачную, как водичка. Потом столкнули фужеры и выпили.
  - Ха! - сказал Лагуна, выдыхая. - Что надо. А... - он поискал глазами. - Заесть нечем?
  - Сейчас будет, - сказал я.
  Шалопай Лагуна взял в руки бутылку и стал разглядывать микстуру на свет, щуря один глаз, потом, как неграмотный, принялся шевелить губами, читая на этикетке, как таинственные письмена, содержащие некую премудрость.
  Я сбегал на кухню и приволок здоровенный кусок окорока и хлеб в глубокой тарелке.
  - Прекрасно, - сказал Лагуна, становясь спокойным, сосредоточенным и деловитым. - Хлеб взял? Ага. Ну давай, закусим.
  Я вздохнул.
  - Слушай, Лагуна, - сказал я, - ты что, есть собрался?
  Лагуна воззрился на меня.
  - Что здесь есть? - сказал он.
  - Ну, как знаешь, - сказал я и стал разрезать окорок на части.
  - Все будет в порядке, - заверил меня Лагуна, выставив ладонь.
  Мы быстро выпили бутылочку, и я пошел за второй.
  - Веста уезжает, - сказал Лагуна. - Ты знаешь, да?
  - Знаю, - сказал я.
  - Уезжает, - повторил Лагуна, уныло глянув на руки.
  - Слушай, - сказал я и спросил то, чего никогда не спрашиваю: - Что у тебя с ней?
  Лагуна уставился на меня.
  - Ты хочешь знать? - спросил он, глядя в упор из-под круглых бровей. - Правда, хочешь?
  - Ну да, - сказал я. - Раз спросил.
  - Наверно, я влюбился, - заявил Лагуна. - Знаешь, Пик, вот так вот сижу с ней и... коснуться боюсь... так это все... знаешь...
  64
  
  
  
  
  
  
  - Ну, не плачься только, - сказал я тоном, который не обидел Лагуну. Он успокоился и сказал:
  - Извини, не буду.
  - Разберешься, - сказал я. - Я тебя понял.
  - Забудем про это, - сказал Лагуна.
  Я не понял, про что 'про это', но не спрашивал. Отношения влюбленных похожи на болото. Увязнешь по уши.
  Лагуна приналег на окорок. Тот таял на глазах. Я ел немного, и чувствовал, что опьянел. Будто преодолелся какой-то барьер, и я стал другим.
  - А ну хватит жрать, предводитель команчей, - сказал я.
  - А что? - сказал Лагуна.
  - А вот что. - Я разлил остатки и протянул фужер Лагуне. - Держи.
  Мы чокнулись и залпом выпили.
  - Пр-рекрасно, - заключил я. - Пошли!
  - Куда это? - спросил Лагуна невнятно, с набитым ртом.
  - Проведаем Корку с девчонками. Не ровен час, похитят их, хе-хе...
  Я потащил Лагуну за руку. В другой он зажал ломоть хлеба с отрезом мяса.
  Мы выехали на Алисином мотоцикле, и я до отказа вывернул газ, и мы с ужасным ревом промчались по улицам, чтобы эти черти в своих постелях повскакивали после сиесты, потные их души. Похоже, Лагуну тоже проняло, или же просто пробрало от сногсшибательного начала поездки, и он длинно, забористо выругался, ничего не забыв, и в этом я узнал прежнего Лагуну. Ругаться он умел.
  Какая это дьявольская штука 'Морж', я почувствовал только когда выехал к океану. Я ощутил дикий восторг, и дикую мощь, и силу, и так шпарил на ультрасовременном мотоцикле, что только песок летел, а ручка газа все время была до упора, и я бы дал год жизни за лишний оборот.
  Я вылетел на влажную полосу рядом с водой, и пошел, и пошел по ней, стараясь только не вильнуть в океан, а Лагуна сзади от гармонии переполнявших его эмоций чуть не придушил меня, и свежий ветер туго бил в лицо и спирал дыхание.
  Голосистый Лагуна что-то орал во всю глотку, а может, пел, размахивая куском окорока, и бил меня по спине, а я, расправив плечи, раскинув руки по рогам широкого руля, уверенно смотрел вперед, и влажный песок разбрасывался из-под колес, а сзади оставался пахотный след, и иногда пляж и все окружающее переворачивались в глазах вверх ногами и, помедлив, нехотя переворачивались то ли на голову, то ли наоборот, я уже не разбирал.
  Я правил к месту, про которое говорил Корка, и доехали мы до него очень быстро, спрыгнули, бросив на песок мотоцикл, который замер, расслабленно крутя передним колесом, так что казалось, что спицы крутятся в другую сторону.
  Мы с Лагуной, обнявшись, пошли по песку неверным шагом, утопая в нем по голень, горланя что есть мочи известную непристойную песенку, начинавшуюся также неприлично. Я орал, и он орал, я выкрикнул единственную приличную строчку в песенке, Лагуна рядом надрывался, и я победоносно допел концовку, на одном дыхании, и мы с ходу начали другую песню, но охрипли, остановились и отпустили друг друга. Лагуна, оглядев дикие места подле нас, произнес предлинную фразу, и такую, что волны приостановили свой бег. Лагуна подумал маленько и выразился в том смысле, что вспомнил прошлое этих мест и их безгрешных обитателей до мелового периода.
  Вокруг осуждающе застыли скалы. Волны били об них и с шипением, и с клокотанием выбирались из разъеденных ими же каменных ходов и извилистостей.
  Лагуна толкнул меня.
  - Гляди, - сказал он, - русалка.
  Я поглядел. 'Русалка' молча сидела на плоской наклонной скале и смотрела на нас. Безмолвно.
  - Держи ее! - сказал Лагуна крепнущим голосом. - Окружай! Вот это улов!
  - Ребята, что с вами? - спросила 'русалка'. Голос был человеческий, живой, испуганно-дрожащий, и был удивительно похож на Доллин.
  - Тюлень ты! - сказал я Лагуне. - Это же Долли!
  Лагуна постоял, пьяно покачиваясь на широко расставленных ногах, похлопал-
  похлопал глазами и кротко сказал:
  - Ишь ты. Замаскировалась... ведьма. Убью!
  Хотя я был пьян, пьянее Лагуны, я увидел, что лицо Долли гневно исказилось, она вскочила. Я промычал что-то извинительное, схватил Лагуну под мышки и потащил вдоль скал. Потом, выбившись из сил, решив, что хватит ему кататься на мне, уронил его на песок и упал рядом. Светило солнце. Я закрыл глаза и сразу все закружилось.
  Я лежал с закрытыми глазами, и в голове все кружилось. Лагуна мирно сопел рядом и даже заснул, кажется. Глаза, во всяком случае, закрыты, и не шевелится. А что он сказал? Я и не помнил. Что за гадость.
  65
  
  
  
  
  
  
  Глядя, как все кружится - солнце в небе выписывало сверкающий кружочек - я отполз в тень и уснул, и спал недолго, но крепко, проснувшись от передвинувшегося солнца.
  Его лучи били прямо в меня, и лицо и шея у меня вспотели. Лагуна спал рядом, и лицо и шея у него тоже вспотели. Лоб покрылся мелкими бусинками. Опьянение, такое сильное и внезапное, выветрилось, прошло так же быстро, как и наступило.
  Я посидел, крутя головой и глядя по сторонам, и поднялся на ноги. Чувствовал я себя удивительно хорошо, и настроение было весёлым. Я посмотрел на Лагуну. Он лежал на боку и спал, как убитый. Солнце ему не мешало. Я потрогал камень скалы, ухмыльнулся неизвестно чему и стал огибать скалы, разбрасывая ногами песок, засунув руки в карманы.
  В голове всё пело. Я поискал взглядом по сторонам, надеясь увидеть Долли. Но её нигде не было видно.
  Я полазал по скалам и нашёл между ними пятачок пляжа, на котором лежала одежда, видимо, Корки и девушек, несколькими группками, аккуратно сложенными. Я перешагнул через неё, зашёл в воду по пояс, сразу как провалился, потом по шею, пальцы ног ещё касались каких-то подводных камней, потом дно ушло из-под ног, я набрал воздух всей грудью и нырнул.
  Дно здесь было недалеко, самое место для охоты. Правда, слева начинался скат, всё более крутой и крутой, а ещё дальше спуск обрывается в прозрачную черноту - там очень большая глубина. Я проплыл очень много под водой и плыл ещё и ещё, пока меня не потянуло будто бы за волосы наверх с неудержимой силой и не вытолкнуло из воды, как пробку. Берег был далеко. Я вспомнил, что у Корки акваланги. Вода была очень чистая, и всё было видно ясно-ясно, изображения предметов были чёткими, но из-за нагромождения камней и леса бурых и зелёных водорослей не было ничего видно, а охотники наверняка были там.
  Я нырял и выныривал, пока не заметил, как блеснуло что-то белое, белизна человеческого тела. Я быстро поплыл туда, стараясь не потерять из виду перебирающие ноги в ластах. Это были Коркины ноги, он ещё был в акваланге и в маске.
  Мне смешно было смотреть, как он с грозным видом водит длиннющим
  ружьём по сторонам и хищно выворачивает голову, и стекло на маске отливает тусклым водяным блеском. Он медленно шевелил ногами, между которыми сновали косячки рыбок, и медленно подплывал к скале, подкрадываясь к чему-то за ней. На поясе у него болтался здоровый плоский тесак. Меня Корка не замечал, и я, пользуясь этим, подплывал со спины к нему ближе и ближе, пытаясь увидеть, кого же он намерен заарканить.
  Я всплыл над скалой и увидел: то была большая тупоголовая рыба-тягач, будто увеличенная аквариумная, существо мирное, безобидное и совсем невкусное.
  Корку, вероятно, привлекли его размеры. Он замер, только ласты шевелились, и, будто переродившись от охватившего его азарта и предвкушения добычи, вдохновенно уставил своё ружьё, похожее на спицу и лук одновременно, чуть ли не в бок этой доисторической рыбе, вспотел, наверно, от волнения, и выстрелил, потому что ружьё стремительно удвоилось в длину и продолжало расти, и Корка умудрился промазать даже с такого расстояния. Но что за штуковина? Из тела рыбы будто бамбук вырос, стрела прочно застряла, рыба ошалело дёрнула, рванулась, заизвивалась толстым могучим телом и потащила злополучного Корку за собой, лениво, но упорно, и венец творения не знал, что ему делать, только воздух из трубки стал вырываться чаще и, крутясь, упруго взмывал вверх.
  Я тоже вынырнул, быстро отдышался и снова нырнул.
  Корку с рыбой я не увидел, а увидел ту девушку, что была с ним утром, она нависала надо мной, слабо работая длинными ногами. Вначале, с первого взгляда, мне показалось, что она обнажена совсем, но нет, это у неё такой купальный костюм был, модный, современный, я не цвет имею ввиду. Я помахал ей рукой, и она, улыбнувшись, насколько это было возможно в маске, тоже покрутила рукой, в другой было ружьё. Я стал подниматься к ней и увидел, как из-за камней на своём рысаке суматошно вынесся Корка, он выглядел, как бирка, болтающаяся у чемодана. 'Чемодан', судя по всему, начинал злиться и сделался подвижным, запах невидимой крови немедленно притянул из глубины акул, и несколько штук, небольших, осторожных, ошивались уже около, и за ними шли другие, их здесь тьма-тьмущая.
  Корка испуганно заоглядывался на них, и мотался за своей рыбой, жалея потерять стрелу, но страх взял своё, и он вытащил тесак и стал суматошно бить и пилить шнур, но тот не поддавался, тягач сделал вираж, и Корка прочесал спиной дно, крутясь как попало. Я увидел, как будто ото дна отделились, всплыли два чудовищных поплавка - две тигровые акулы, самые агрессивные и крупные, покачиваясь телами, будто вибрируя, они спаренно тронулись и описали плавный стремительный полукруг, пройдя между мной и девушкой.
  
  66
  
  
  
  
  
  
  Воздух у меня кончался, я стал всплывать, и успел увидеть, что шнур не выдержал отчаянных полуударов и царапаний по нему лезвием, разъединился, рыба-тягач скрылась, а акулы за ней, будто увлечённые водоворотом.
  Рыба была, конечно, ничего.
  Я вынырнул. На пятачке пляжа сидела Долли, обхватив руками колени.
  Из-за камней появился Витамин, прыгая то на одной, то на другой ноге, вытряхивая воду из ушей. Он приблизился к Долли и обнял её. Она подняла голову, обернулась. Их губы слились в долгом поцелуе. Куда катится мир, подумал я. Обнявшись, они медленно переворачивались, как два борца, по песку, замирая при этом.
  Недотрога Жаклин природу презирала. Её любимым занятием был одухотворённый просмотр рекламы, досадливо перебиваемой другими бесполезными передачами.
  Я снова нырнул. Прямо подо мной на дне сидел Корка, ноги в разные стороны, и в полном недоумении осматривал ружьё, держа его за ствол. Стрела была целой. Фокус какой-то. Девушка колебалась рядом, и волосы её струились.
  Я быстро и тихо коршуном упал - на Корку - и подтолкнул в спину; он покачнулся, резко разогнулся, чуть не опрокинувшись, и вспыльчиво схватился за тесак. Я показал ему язык, а девушке это понравилось, она оживилась, заулыбалась, что-то показывая, а потом ловко развернулась и величественно уплыла со своим ружьём, плавно взмахивая длинными прекрасными ногами в ластах. На секунду мне опять показалось, что она нагая, и я, оторвав взгляд, поплыл к берегу.
  У одежды сидела Долли и с тоской смотрела, как я выбираюсь из плещущейся между камнями воды.
  - Привет, Долли, - сказал я. - Что такая невесёлая?
  - А! - сказала она. - Вот, сторожу одежду.
  Я не обратил внимания на её слова, потом подумал, что значит - 'сторожу одежду', кто её возьмёт здесь? - и недоуменно уставился на неё.
  - У тебя воздух кончился? - спросил я. - В аквалангах.
  - Причём здесь акваланги, - сказала Долли.
  Я встал рядом с ней, потом нагнулся и взял её за плечи.
  - А что такое? Девочка, что случилось? - Я чувствовал смутную вину. Сквозь туман я что-то помнил, что-то там Лагуна ляпнул, но чтобы конкретно - нет. - Тебя обидел кто-то? - ласково спросил я.
  Долли высвободилась, брезгливо пошевелив плечиками.
  - Ты весь мокрый! - сказала она. - Не трогай меня.
  И вдруг я догадался.
  - Ты... из-за той акулы? Да?
  - Да, - сказала Долли. Она помолчала и продолжала: - Когда приехали и подошли к воде, меня даже передёрнуло. Боюсь.
  - Ну и ладно, - сказал я. - Очень нужно, чтобы ты лезла в воду к акулам. Там их сейчас уйма.
  - Правда?
  - Да, - соврал я.
  - А как же они? - Имелись в виду Корка и Кэролайн.
  - Отстреливаются. Но силы неравные, - серьёзно сказал я. - Вот сейчас откусывается нога Корки, а сейчас рука... о! - сказал я, будто прислушиваясь, - перекусили надвое. Бедненький!
  - А как же Кэролайн? - воскликнула Долли. Она плохо понимала, что я шучу. - Что с Кэролайн?
  - Берегут. Её съест главная акула. Так сказать, генеральная, - сказал я и подумал, как же сильно Долли тогда испугалась.
  Долли недоверчиво посмотрела на меня.
  - Ты шутишь?
  - Ну конечно! - сказал я и, нагнувшись, поцеловал её в лоб. - Глупенькая! Они давно нырнули?
  - Да, - сказала Долли. - Скоро должны выйти.
  - Подождём, - сказал я и упал на песок, который сразу облепил меня.
  - Я чуть не помер, - раздался сверху голос. Я поднял голову и увидел Лагуну на скале.
  - Я чуть не помер на этом солнце, - сообщил он и спокойно спрыгнул, как мне показалось, прямо на меня, я даже удивился, что он не попал.
  - Жарит как, собака, - сказал Лагуна. Он был совсем не сонный, но какой-то вялый и странный, со взлохмаченными волосами. - Привет, - бросил он Долли. Она окинула его холодным взглядом и не ответила. Он не обратил на это никакого внимания.
  - Надоело мне, - заявил он. - Пик, мы сегодня надерёмся. Устроим побоище. Ну их к бесу. Я сегодня надерусь. А если ты мой друг, то надерёшься со мной. - Он уставился на меня. - Ты мне друг?
  - Конечно, - сказал я. - Мы сегодня ух как дёрнем.
  
  67
  
  
  
  
  
  
  
  - Ага, - сказал он, заулыбался и вдруг нахмурился. - Что это у тебя? - суровым голосом вопросил он.
  - Где? - растерянно сказал я.
  - Вот, вот! - сказал он и потыкал в меня пальцем.
  - Что, что такое? - сказал я. - Пошёл к чёрту, пьяница.
  - А ну развернись! - потребовал Лагуна и, взяв меня за плечи, повернул спиной.
  - Голову напекло? - сказал я.
  Лагуна сзади меня молчал и сопел, потом я почувствовал, что его холодный палец коснулся спины, и отодвинулся.
  - Ишь ты... - сказал Лагуна задумчиво, трогая мою спину. - Где это ты так?
  Долли мельком глянула на мою спину и сразу отвернулась.
  - Да что такое? - заорал я. - Ты можешь сказать толком?
  - Будто барс на спину прыгнул, - сказал Лагуна. - Упал, что ли? Такие следы...
  И я вдруг, как школьница, залился удушливой краской, жар бросился к голове. Я сразу успокоился, но мне было неловко, и я сказал грубовато:
  - Лагуна, отцепись ты, в самом деле. Надоел.
  - Ладно, - сказал Лагуна, пожал плечами и сел рядом со мной.
  Он посмотрел ещё раз на мою спину, на меня, на Долли и вдруг покраснел. Я следил за ним краем глаза и, видя, как он отчаянно краснеет, ткнул его кулаком в ребра. Вот ведь частный детектив выискался. Барс, барс... Я внезапно, ярко вспомнил, как это было, и расслабленно откинулся на спину. На небе, как всегда, не было ни облачка, оно было чистое и синее.
  С моря донесся сильный всплеск, потом другой, будто рыба хвостом хлестнула.
  Из воды вылазил Корка, а за ним девушка, как два водяных в доспехах. Корка чертыхался, но тихо, чтобы девушка не слышала, дополз до кромки песка, попытался встать на длинные ласты и шлепнулся обратно в воду, упав на зад и подняв шум и брызги. Всегда он был неловкий, слабый.
  С малых лет его задразнили. Лакированный, он завидовал обшарпанному, как футбольный мяч, заводиле Лагуне. Неуклюжий он был почитатель, и робкий.
  От случайного замаха съеживался. Не терпел окриков, попреков. Переживал, что у любого действия есть неминуемые последствия. Подумаешь, пожурят. Велика беда. Настроение испортят. Всего лишь.
  Но наивный Корка с малолетства чистосердечно во всем признавался, а в ответ получал одни нравоучения.
  Без спроса ничего не делал.
  Сейчас он, принципиально, со рвением изображал из себя гуляку, бесшабашного, задиристого, хронически шатающегося по злачным заведениям, желая изо всех сил доказать кому-то постороннему обратное, продемонстрировать свою новизну поводырю Томасу, который был недоволен, что его подопечный, такой безвольный, вышел, слепец, из-под контроля.
  Он закрутился на месте, как муха с оторванным крылом, и выкарабкался на песок. Черствый Лагуна с интересом следил за его эволюциями.
  - Самец! - прищелкнул он языком.
  Девушка скинула ласты, как тапочки, сорвала маску и бросила ее на песок, обеими руками охватила мокрые волосы, покрутив головой с закрытыми глазами.
  Она прогнулась назад, пропуская сквозь пальцы высоко поднятых рук мокрые волосы. Грудь напряглась и округлилась. Девушка, не меняя позы, сделала два шажка вперед, открыла глаза и весело рассмеялась. На всем теле у нее застыли крупные капли.
  - Кэри, - сказала Долли, - как охота?
  - Прелестно, - сказала Кэролайн. - Там такие рыбы! Одна как потащит Корку...
  - Да? - сказала Долли без интереса.
  - Да, - сказала Кэролайн. - Корка оседлал одну и прокатился. Корка, правда, весело было?
  - Очень, - сказал Корка.
  - Я видел, - сказал я. - Корка напугал рыбу до смерти и потешался над бедняжкой.
  - Чуть не лопнул со смеху, - сказал домосед. - Неизгладимое впечатление.
  - Вот, видишь, - сказала Кэролайн. - А я что говорила. Дело свое туго знает. - Она свесила сырые волосы, наклонив голову. Я смотрел на нее. Одно ухо оголилось. Оно было очень нежным, с розоватой мочкой. Кэролайн посмотрела на меня своими задорными глазами. Лицо у нее еще было совсем детским, не до конца оформившимся, полным лукавой прелести.
  - А где вы оставили машину? - спросил я у Корки.
  - Что? - спросил он, собирая все вещи. - Там. - Он показал рукой.
  - А, - сказал я. - Ясно.
  Кэролайн растянулась на песке рядом со мной, подставив тело солнцу.
  - Хотите загореть?
  68
  
  
  
  
  
  
  Она, лежа на животе, повернула голову.
  - Хочу.
  - Напрасно, - сказал я.
  - Почему?
  - У вас хороший оттенок от природы. Вам не надо загорать. - Я провел пальцами по атласному плечу. Ее глаза смеялись.
  - Вам не нравится шоколадная кожа? - спросила она.
  - Нравится, - сказал я. - Но кожа может сгореть и слезть.
  - Да, - сказала она и перевернулась на спину. - Это ужасно. Расхожее мнение. Ну и пусть.
  - Вы что, будете загорать? - спросила Долли. Она оделась и стояла, глядя на нас.
  Корка тоже оделся и держал все акваланги и прочие пожитки, готовый идти.
  - Идемте! - сказал он. - Я проголодался до чертиков.
  - Вы идите, - расслабленным голосом сказала Кэролайн. - Я останусь, полежу.
  - Кэролайн, - сказала сердобольная Долли. - Ну перестань. Что ты будешь здесь лежать? Что за причуда?
  - Нет... - отозвалась Кэролайн слабым голосом. - Неохота никуда идти.
  - До машины, - удрученно сказал Корка. Он устал стоять со всем скарбом в руках.
  Кэролайн ничего не сказала.
  - Мальчики, - сказала Долли, - возьмите ее за руки, за ноги, и донесите, ради всего святого, до машины.
  Лагуна, сидевший в тени под скалой, ухмыльнулся, но не пошевелился. Ему тоже было лень.
  - Кэри, - сказала Долли, - пойдем, а? Пойдем.
  Девушка не отвечала. Я посмотрел на нее и сказал:
  - Я ее привезу.
  Корка повернулся и пошел прочь, нагруженный, как верблюд. Долли посмотрела ему вслед, потом на нас, на меня. Я утомленно прикрыл глаза. Долли молча ушла вслед за Коркой. Обиделась.
  Лагуна, кряхтя, встал, долго отряхивался звучными шлепками, осматривая одежду со всех сторон.
  - Я с ними поеду, - сказал он. - Не забудь про вечер. Пока.
  - Пока, - сказал я.
  Мы остались одни, и я это остро почувствовал.
  Долли, наверно, здорово разозлилась. Что я такое преподнес. Даже не сказала ничего. Я покосился. Кэролайн, казалось, уснула. Я заложил руки за голову и стал смотреть вверх.
  - Уехали? - тихо вдруг спросила Кэролайн, не открывая глаз.
  - Да, уехали, - сказал я.
  Кэролайн немедленно напряглась и села.
  - Надоели, - сказала она беззлобно, сердито надув губки. - Опекают, опекают, как ребенка.
  - А разве вы не ребенок?
  Кэролайн посмотрела на меня и улыбнулась.
  - Не знаю, - сказала она. - А вы?
  Я подумал.
  - Я был ребенком.
  - А теперь?
  - Тоже не знаю.
  - Вот видите. - Она медленно огляделась. - А тут еще так хорошо. Я совсем размякла. Какие вы счастливые здесь, Пикет.
  - Да, - сказал я, подумав: 'А что дальше?' Она была близко, совсем близко, и ничего не стоило протянуть руку и обнять ее, но я почему-то пока не хотел этого делать. У нее был такой восторженный взгляд, так самозабвенно вбирающий в себя всю красоту послеполуденного неба и океана, что мне не хотелось, чтобы он изменился. А он бы изменился, это точно. Наверно, она бы недоуменно посмотрела на меня, или отпрянула бы, или испугалась бы такой опеки. А может, осталась бы спокойной. Черт его знает, никогда не угадаешь наперед реакцию девушки. Первую реакцию, во всяком случае. Впрочем, в этом есть своя прелесть.
  - Что вы задумались? - спросила Кэролайн. - Скучаете?
  - Нет, что вы, - сказал я.
  - Знаете, когда они уходили, я так хотела спать, просто до смерти, а теперь не хочу.
  - Бывает, - сказал я. - Хотите, я вам покажу пещеру с эхом? Здесь недалеко.
  - Идемте. - Глаза у девушки загорелись. - Мне одеться?
  
  
  
  69
  
  
  
  
  
  
  - Можно, пожалуй, и так. Впрочем, - я подумал, - там прохладно. Возьмите что-нибудь.
  Кэролайн одела на ходу маечку, низ которой прикрыл узенькие плавки, оставив взгляду только длинные стройные ноги, обнаженные до пояса. Я подождал ее, подал руку, и мы полезли на скалу.
  Мы шли, осторожно ступая на острые камни, а потом спустились и пошли берегом моря до самого места.
  Здесь песок снова кончался, и из него торчали острые рассыпчатые скалы, их нагромождения уходили вверх.
  - Куда дальше? - спросила Кэролайн.
  - Сейчас, - сказал я. - Тут, понимаете, вход только с моря.
  - А-а, - сказала Кэролайн. - Значит, надо заходить в воду?
  - Да, придется, - сказал я.
  - А там красиво? - спросила Кэролайн.
  - Увидите, - сказал я. - Не хочется мокнуть, да?
  - Не очень, - сказала Кэролайн.
  - Дайте мне одежду, - сказал я, - и плывите за мной.
  Кэролайн сняла майку и дала ее мне. Я сложил ее в комок, взял его одной рукой, и мы осторожно, оступаясь, зашли по камням в воду и тихо поплыли, огибая скалистую стену, несколько накренившуюся над водой.
  Мы плыли, и, наконец, открылся огромный вход в пещеру с высокими, как в соборах, сводами, и заплыли в него. Вода была темная, будто болотная, и прозрачная, видно было изрезанное, каменистое, заросшее дно.
  Вскоре я коснулся его ногами и подождал, пока доплывет Кэролайн. Она тоже встала на дно, переминаясь с ноги на ногу на камнях. Я взял ее за руку, и мы вышли. Кэролайн мелко дрожала. Зубы у нее тихо постукивали и заразительно.
   - Бр-р... - сказала она. - Сорок градусов в тени... А здесь холодильник. Аномалия какая-то. Дайте, пожалуйста, я оденусь.
  - Обсохните сначала, - сказал я нерешительно. - Ткань прилипнет к телу, и будет еще холоднее.
  - Вы правы, конечно, - сказала она. - Но легко сказать - обсохните.
  - Вы побегайте, - сказал я. - На месте.
  - Вот еще, - сказала она.
  - Хотите, я вас согрею? - спросил я.
  Она разом перестала постукивать зубами и посмотрела на меня в упор. Если бы она спросила сейчас: 'И только за этим вы меня сюда затащили?', я бы решил, что она просто дура.
  - Попробуйте, - сказала Кэролайн, вновь принимаясь еле слышно клацать зубами.
  - Повернитесь, - сказал я и положил ладони на почти высохшие плечи и стал осторожно растирать их, а Кэролайн неподвижно стояла, стучала зубами и только покачивалась при каждом растирании.
  - Кажется, хватит, - сказала она и одела майку. - Спасибо. А где эхо?
  - Оно не везде. Только в одном месте. - Я отступил. - Слушай. Кэри.
  - Верю, верю, верю, - с журчащим смешком многократно согласилось проказливое эхо, терпеливо ждущее случайного скитальца, чтобы откровенно восхитить его.
  - Зачем? - изумилась Кэролайн.
  Эхо было такое, будто кто-то спрятался рядом, и очень чуткое.
  - Ем, ем, ем, - бодро уверял одинокий пересмешник, невидимый и ненужный, как все отходы Старого города. Отход звука.
  - А там что?
  - Водопад.
  - Нет, правда?
  - Идемте, отсюда плохо видно.
  Мы проследовали вглубь пещеры, которая пещерой и не была вовсе. Это было просто ущелье, вверху которого две соседние скалы почти смыкались, но узкая щель, извилистая, уступ в уступ, все-таки оставалась, и по ней тек сумрачный свет.
  Впереди, со скал, спускался водопад, совсем маленький, образуя живописные пороги, с которых свисали седые нити текущей воды, взбитой, как пена.
  - Нравится?
  - Нравится... - завороженно сказала Кэролайн. - Невероятно. Какой оазис.
  Мы стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на водопад, маленький, но все же водопад. От него исходил слабый шум, но облака радужного тумана, какие повисают над большими порогами, не было.
  Это был мирный водопадик, и хрустальные струи, стекая, журчали неутомимо и деловито.
  Я положил руку на плечо Кэролайн. Это получилось невольно, само собой. Я слегка сжал ее плечо своей рукой, посмотрев девушке в глаза, и прочитал в них удивление. Секунду я колебался, не зная, как быть, затем опустил глаза и убрал руку.
  70
  
  
  
  
  
  - А если идти по водопаду, куда он приведёт? - спросила Кэролайн дрогнувшим голосом.
  - Что? - не понял я вначале, потом помолчал и сказал: - Скалы кончаются, дальше лес.
  - А-а, - сказала Кэролайн, слабо кивнув. - Понятно.
  - Только по нему очень трудно подниматься, - сказал я, - дно очень скользкое.
   - А давайте попробуем, - сказала Кэролайн.
  - Вы хотите?
  - Что же, назад идти?
  - Да, одним и тем же путём неохота, - согласился я. - Ну давайте.
  Мы полезли на первый порожек и по очереди шлёпнулись.
  - Вон как скользко, - сказал я. - Видите?
  Но мы всё-таки полезли, на четырёх конечностях, то и дело хлопаясь на три точки и подшучивая над неловкостью друг друга. Вода струилась между пальцев ног, и под ступнями проскальзывало дно, будто занавешенное склизкими длинными растениями, какой-то ярко-зелёной травой, ровной, будто в струнку расчёсанной.
  Сначала можно было хвататься за кустики по бокам, необычайно прочные, как вязанки, потом всё теснее и теснее сужающийся ручеёк стали обступать скалы, и оставалась неширокая щель, в которой мы и протискивались.
  - А змей здесь нет? - с опаской спросила Кэролайн. - Я их боюсь больше, чем щекотки.
  Я совсем забыл про змей, а это непростительно, про такое забывать нельзя.
  - Давай полезем наверх, - сказал я. - Дальше тупик.
  - Подсади меня, - попросила Кэролайн.
  - Хорошо.
  Одна нога её ещё подрагивала у меня в руках, а другой она искала, за что бы зацепиться, точку опоры, нашла, и рукам вдруг стало легко. Кэролайн оказалась молодцом и бесстрашно карабкалась вдоль и между двух сдвинутых стен, и это было несколько странное зрелище: хрупкая полуобнажённая девушка среди мрачных коричневых поверхностей. На секунду она приостановилась, глянула вниз, на меня, и вновь пошла хвататься за что попало, как заправская альпинистка, продвигаясь наверх.
  Как же, думал я, нам не попалось ни одной змеи, здесь их немало.
  Я полез следом и, когда выбрался на вершину, увидел, что Кэролайн, осторожно присев на выступ, ждёт меня, глядя вдаль.
  Вид вокруг был красный и жаркий от начавшегося заката. Когда я выбрался, Кэролайн задумчиво повернула ко мне голову.
  - Я вспомнила, - сказала Кэролайн. - Я уже видела этот водопад. В детстве. Это именно он.
  - Они все похожи, как две капли воды.
  - И эхо...
  - Ты мне начинаешь нравиться, - негромко проговорил я, садясь рядом с ней на тот же выступ. - Не пришлось упрашивать.
  - Я думала, там змеи, - сказала Кэролайн. - Они ведь должны там водиться.
  - Да, - сказал я.
  - Вот видишь.
  - Пойдём? - сказал я.
  - Идём, - сказала Кэролайн, медленно поднимаясь.
  Мы спустились со скал, порядком поднадоевших, но ноги не были поранены ни у кого из нас, и погрузить их в песок было полным наслаждением.
  Песок был сухой, горячий до самых глубин, и мы бороздили его голенями, и он безмолвно смыкался за ногой, совсем как вода.
  - Ты не такой, как другие, - сказала Кэролайн.
  Мотоцикл лежал так, как я его оставил, на одном боку, с вывернутым рулём, и за ним тянулся разрытый след.
  Я сбегал за одеждой на наш песчаный пятачок.
  - Ты всё-таки обгорела, - сказал я, касаясь плеча Кэролайн. Кожа на нём покраснела.
  - Думаешь, сильно? - спросила она.
  - Может, печь и не будет, - сказал я, пожимая плечами. - Ты оботрись дома чем-нибудь, например...
  - О, да! - сказала Кэролайн, перебивая меня. - У меня всё, что требуется, приготовлено.
  - Вот и прекрасно, - сказал я. - Тогда поехали.
   Я остановил рыкающий, взрёвывающий мощным мотором мотоцикл прямо перед виллой Корки. Кэролайн отпустила меня и, легко спрыгнув с высокого сидения, повернулась ко мне.
  - Ну что, пока? - сказала она сквозь грохот двигателя.
  - Мы ещё увидимся? - спросил я.
  - Конечно, - спокойно сказала Кэролайн и улыбнулась.
  - Ты случайно не уедешь завтра?
  71
  
  
  
  
  
  
  
  - А разве сегодняшний день уже кончился? - ответила она вопросом, обворожительно улыбаясь, как это умеют делать только хорошенькие девушки. - Ну ладно. Благодарю за экскурсию.
  Она сказала это без иронии, улыбнулась ещё раз, помахала кончиками пальцев и, повернувшись, пружинистым шагом подошла к воротам.
  Я развернулся и газанул по улочке, распугивая разомлевших дворняжек.
  Я заехал к Лагуне, но его дома, естественно, не оказалось. Вышел его брат, что-то мастеривший в сарайчике, обстоятельно отёр руки о фартук и сказал, что ничего сообщить о местопребывании братца не может. Брат у Лагуны плотный мужчина с пышными жёсткими усами. Он любит поесть и выпить, любит женщин, любит посмеяться, а когда водит сутками свой гигантский, как пароход, автофургон, то сильно устаёт. И ещё он очень любит Лагуну, и тот его тоже.
   Наступал вечер. Всё вокруг было озарено тусклыми оранжевыми лучами солнца, низкими, широкими, косыми, и от них повсюду ложились густые пепельные тени.
  По центральной улице дефилировал, подобно городскому сумасшедшему, Бенедикт, высоко поднимая колени, избегая трещин и неровностей, как непреодолимые барьеры.
  Народ бродил, как на водопое, примериваясь то к одному месту, то к другому. Люди ходили по магазинам, пустовавшим весь день.
   Я приехал домой. Мать сидела в гостиной и что-то читала, кажется, письмо. Она читала его, повернув бумагу к свету.
  - Здравствуй, ма, - сказал я.
  - Здравствуй, - отозвалась мама, не отрываясь от чтения.
  - Что читаешь? - спросил я, но мать не ответила, и я не стал настаивать и пошёл в свою комнату.
  - Подожди, - сказала мать.
  Я остановился.
  - Садись, я должна тебе кое-что сказать, - сказала мать.
  Я сел и выжидательно посмотрел на неё.
  - Нам написал Альберт. Ты помнишь его?
  - Смутно, - сказал я. - И что?
  - Он хорошо тебя помнит. Он хорошо помнит также, что ты сейчас оканчиваешь школу.
  - Он что, берётся устроить мою судьбу? - догадливо спросил я.
  - Ну-у, - сказала мать, выпятив губы трубочкой и размышляюще поведя глазами. - Не совсем так, но в некотором роде...
  - Очень любезно с его стороны. - сказал я.
  - Так ты был бы не против?
  - Ты о чём?
  - Он зовёт тебя к себе. Ты знаешь, он в столице занимает важный пост и мог бы многим помочь тебе. Ты ведь понимаешь, как это неоценимо много значит в жизни молодого человека - помощь такого влиятельного члена общества. Ты не будешь как все здесь - плюшевым скороспелкой с перебитым крылом.
  - Да, конечно, - сказал я.
  - Кроме того, о тебе спрашивают ещё многие наши знакомые и родственники. Твоя тётя тоже...
  - Какая тётя?
  - Тётя Марта. Разве ты уже забыл её? Она была так добра к тебе. Странно даже...
  - Разумеется, я её помню, - сказал я. - Ей же лет триста. Она тоже готова оказать помощь?
  - Ты бы смог у неё жить первое время, во всяком случае, а может, и потом. Нет, нет, ты пойми меня правильно, ты бы мог у многих спокойно жить, ты же знаешь, сколько у нас знакомых.
  Да, я это знал. Знал я также, что у матери осталась кругленькая сумма после смерти отца, и она смело прокучивала её, считая себя при этом особой практичной, рациональной и здравомыслящей, радужно полагая, что количество банкетов увеличит её капитал, пока этот миф не лопнет, как и все мыльные пузыри.
  - Тебе обязательно надо выслать меня в столицу? - сказал я.
  Мать села рядом и обхватила мою голову руками. Она тихо покачала её из стороны в сторону.
  - Ну что ты говоришь, - сказала она мягко. - Как ты можешь говорить такое. Я думала, что ты хочешь стать настоящим человеком. Величиной. Только в большом городе можно развернуться по-настоящему, серьёзно стать на ноги. А здесь... что? Здесь только ремесленником и можно стать. У тебя светлая голова. Скажи, мой мальчик, чем бы ты хотел заняться?
  Я высвободился. Волосы на голове растрепались.
  - Что тебя привлекает больше всего?
  - Не знаю, - сказал я и встал.
  72
  
  
  
  
  
  
  Мать подняла голову. Глаза у неё стали большие и печальные.
  - Я не знаю, - сказал я.
  - Ты подумай над этим, - тихо сказала мать. - И ещё. Сегодня заходил учитель Томас. Он мой друг, и он не должен заходить, но он зашёл. Он всем хочет помочь. Сделать приятное всем без исключения. Он сказал, что тебе нужно хорошо поработать над собой. Он всем помогает определиться. Ты должен подумать о своём будущем. Что тебе нравится делать? Надеюсь, не как Алисе, раскатывать на мотоцикле по трущобам.
  - Почему по трущобам?
  - Там нет регулировщиков. И дорожных знаков.
  - Наш человек.
  - Ты ведь давно не был в школе?
  - Я схожу.
  - Правда, сходи, - сказала мать. - Это нужно.
  - Я зайду, - сказал я и пошёл к себе. Мать смотрела мне вслед.
  Я и не знал, что обо всём этом думать. Обо всех этих знакомых ясновидящих доброжелателях, о далёком городе, где можно было бы пробиться, о дальнейшей жизни в том дарвинистическом ореоле, какой она рисовалась даже самым близким людям. Что-то было в этом скользкое и отталкивающее. Я чувствовал, что мне глубоко чужды вся эта жизнь, и те люди, к которым надо идти на поклон. Пережиток какой-то.
  Такими, как они, я быть не мог. А как терпимо относиться к чужим недостаткам, я не знал.
  Гости были разные, но я так любил, когда все были вместе. Когда праздник заканчивался, и гости, встав из-за стола, расходились, мне становилось невыразимо грустно. Я хотел, чтобы праздник никогда не заканчивался.
  И я совсем не хотел уезжать отсюда.
  Все сокровища уезжают в большой и чужой город, каждый со своей легендой, где никто бродяг не знает, в гуманную обстановку новейших моделей типичных ошибок, где в одинаковых условиях одинаковый результат.
  Почему я должен уезжать? Я поразмышлял немного над этим и пришёл к выводу, что этот вопрос решён.
  Теперь школа. Это заведение тоже не манило меня, но практическая сторона была ясна, заслоняя остальные: школу надо было кончать, какой-то месяц остался, и тянуть больше не стоит. Если уж всем так хочется. Я сел за стол. В сущности, особых сложностей не предвиделось. Завтра пойду в школу. Главное, чтобы никто меня никуда не утащил. А то конец всем благим намерениям.
  Я встал из-за стола и с волнением походил по комнате. Я успел свыкнуться с этой небольшой комнатой с несоразмерно большим и низким окном, выходившим в сад.
  Стол стоит в углу, тяжёлый из-за многочисленных ящиков, в которые напихана всякая всячина: открытки, журналы, книги, кассеты. На поверхности стола остались два засохших обвода от тех двух бутылочек, которые днём так взвинтили наше настроение. Бутылки были убраны, и мать, естественно, не сказала ни слова на этот счёт. Она удивительно деликатна в таких случаях, и мне это нравится, я ценю умелое невмешательство больше всего, потому что это труднее всего.
  Легче всего быть уверенным в своей правоте и соваться ко всем. Как Томас. В детстве мне было многих жалко, до слёз, и побеждать я не любил, но уже тогда я разучился плакать, почитая только силу и холодное презрение к слабостям, дающие непререкаемый авторитет среди подобных мне мальчишек. Не я выбирал эти добродетели, легко переходящие, как я догадывался, в жестокость и чёрствость, и тупость, и не мне было их оспаривать. Я не считал нужным много размышлять, если требовалось чего-то добиться, и добивался. То были хорошие годы. Полные непримиримости. Крайностями. Безудержными экспериментами. Я не люблю вспоминать эти годы. Эти прекрасные годы детства.
  Безмятежного детства. И каждая игра была неповторима. И я знал, что другой такой, как сегодня, завтра уже не будет. Я не люблю вспоминать это время потому, что надо мной нависал странный, непонятный мир взрослых, который не исчезал, когда мать целовала мои закрытые глаза, готовые уснуть, и когда тем же поцелуем будила меня.
  Я не люблю вспоминать свои мучительные размышления о взрослых, о их разговорах, о том, что видел в фильмах или читал в книгах. Были и хорошие книги и фильмы, но и они ничего не разъясняли мне.
  Догадок было много, и красивых умопостроений, составляя которые я порой развлекался, наблюдая за замысловатой цепочкой рассуждений, а иногда, до упора сдвинув брови, всевидящим и слепым взглядом вперивался перед собой, но все они опять же ничего не проясняли в рисунке мира взрослых.
  Особенно я мучился непониманием того, как они договариваются.
  Мы, дети, в своих самых разных играх, даже в непредвиденных, никогда не забывали договориться между собой, кто есть кто, что каждый будет делать и в чём смысл игры.
  
  73
  
  
  
  
  
  
  Без недосказанностей. Это было непременным условием - точно знать всё заранее - любых наших бесчисленных игр и проделок, и никому даже в голову не могло прийти, что его можно переступить.
  Конечно, в игре всё случается, меняется, но, если кому-то что-то было невдомёк, его тут же выручали, прямо объясняли всё содержание, сразу подсказывали, что к чему, и каждый участник рационально верил этому, потому что все были вместе.
  Взрослые без конца лицемерят, никому не доверяют. Как же они договариваются между собой?
  И тут я оказывался в тупике. Это было ключевым вопросом. Как договориться без обмана. Взаправду. На равных. Я не ломал себе голову холостыми рассуждениями. Я наблюдал, считая опыт тождественным разгадке тайны. Сейчас я иронически кривлю губы. Догадка не ослепила меня шаровой молнией. Как это мать сказала - стать настоящим человеком. Или не так? Встать прочно на ноги. Я почувствовал, как внутри что-то начинает закипать.
  Как я хорошо, ясно видел, что человека ведут по жизни, как марионетку, многоопытные люди, окружающие его и опекающие. Иногда он бунтует.
  Неискушённый глаз видит протест. А по сути, ему просто позволяют взбрыкнуть разок-другой и - пошло-поехало дальше. Я помню бессилие и злость, охватывающие меня, глядя на такое. А это - сплошь и рядом. Вбить каждого в свою лунку, любой ценой, как винтик, лишь бы механизм двигался. Люди как куклы, действующие по определённой программе. Я даже тихо засмеялся от удовольствия, что так хорошо понял это.
  Вы, подумал я с вызовом, кукловоды. Ловкие и изощрённые. Сами делающие всё, что хочется. Умудрённые. Кашлял я на вас. Я почувствовал себя самим собой. Я сел за стол и придвинул книгу. Я читал, а за окном тихо вечерело. Я углубился в чтение.
  Быстро темнело, в комнате стоял полумрак, и пришлось включить настольную лампу.
  За окном завели свой оглушительный стрекот цикады.
  Послышался длинный переливчатый свист, потом ещё и ещё, как удары бича. Я не замечал его поначалу, потом вскинул голову, думая, что же меня отвлекло, с улицы опять донёсся протяжный яростный свист, как индейский клич, повторился и оборвался. Потом наступила тишина, я задумчиво сидел и смотрел в окно, пока в нём не появился Лагуна, чёрным силуэтом.
  - Сидишь? - сказал он зловеще, повернул голову вбок и сообщил кому-то стоящему рядом. - Сидит. Я свищу, а он расселся.
  - Ну, сижу, - сказал я. - А ты чего шумишь?
  - Я надрываюсь, а он даже не соизволит... - начал, зверея, Лагуна, но тут в проёме окна появилась маленькая рука и дёрнула Лагуну за локоть.
  Это была Веста.
  - Ты его извини, - сказала она мне. - Добрый вечер. Он уже набрался. Я говорила ему, потерпи. Приданое моё.
   - А не хочу я терпеть, - сказал Лагуна с гонором. - Надоело! Убью. Пик, пошли, - требовательно сказал он.
  - Идём, - сказал я и вылез, перешагнув через подоконник.
  Лагуну шатало. Он был не сильно пьян, но шатало его здорово. Он потянулся и чмокнул Весту в щеку.
  - Ух, как я тебя люблю, - сказал он.
  Веста ничего не сказала.
   На одном углу Лагуна не избежал столкновения с пытавшимся обойти его мужчиной и толкнул его. Мужчина остановился и сказал:
  - Что, места мало?
  - Извините, - сказал я. - Нечаянно.
  - Не твоя забота, - сказал Лагуна ему.
  - Молчал бы, пьянчуга, - сказал мужчина. - Толкается, и ещё недоволен.
  - В чём дело? - спросил я, начиная злиться. - У вас попросили прощения за неловкость. Идите своей дорогой.
  Лагуна сказал Весте: 'А ну отпусти!' и быстро, почти не шатаясь, подошёл к мужчине и сразу ударил его ногой в живот. Тот согнулся, захрипел и опал на спину. Лагуна успел ударить его ещё раз, и я схватил его за плечи и отбросил назад.
  - Что ты делаешь? - сказал я. - Идём.
  Мы пошли скорым шагом, и я вспомнил, что Веста не проронила ни слова.
  - Делать людям нечего, - сказал Лагуна, сплюнув. - Доказывай потом...
  Что за чёрт, подумал я, он же пьяный был только что. Лагуна в линялой распашонке заметно помрачнел и ускорил шаг. Веста шла около него, как тень.
  - Куда вы так несётесь? - сказал я. - Идёмте спокойно. - Я с трудом поспевал за ними.
  Будто скорость у них - у пары - удвоилась.
   Новый кабак 'Три ветра' был освещен и маяком торчал на холме, с которого весь наш городок был виден, как на ладони. Оттуда доносились музыка и крики, и громкие голоса. Из открытой двери первого этажа падала полоса яркого света.
  74
  
  
  
  
  
  
  Второй этаж, состоящий из выпирающих квадратом стен, тоже был освещен, и в многоцветных стеклах двигались четкие профили мужчин и женщин. Кабак был большой и просторный, и вмещал при желании массу народу, а наверху была терраса, где курили и глядели на океан. Там тоже стояли столики.
   Мы прошли внутрь, мимо и между двух широких дверей, которые были как отражение друг друга. За ними стоял мерный и мощный гул веселья. Наверх вела лестница. Я провёл рукой по перилам. Перила были новенькие, как и всё здесь, и гладкие. Из-под лестницы выходила стойка, здесь находился центральный бар, кроме двух других на первом этаже, в которые вели две симметричные друг относительно друга двери сразу у входа.
  Одна из них вдруг распахнулась, и из помещения вынесся оглушительный шум, гам, и несколько посетителей важно проследовало оттуда к центральному бару.
  - Я желаю здесь! - возгласил один из них.
  - Да, там, пожалуй, душновато, - сказал другой.
  - Душновато! - сказал третий. - Я вам удивляюсь. К тому же сидеть со всяким сбродом!
  С ними были две дамы.
  У главного бара было очень чисто и опрятно. Блестел свежевымытый пол, и стены, и лестница, и стойка сверкали.
  Всё убранство помещения было продумано до мелочей. На стенах висели расплывчатые, как было модно, фотографии знаменитостей во весь рост и разные виды.
  За стойкой находился сам Генри, полагая, что теперь ему любое место по плечу, и два его помощника. Никого из них я не знал.
  - Идёмте дальше, - сказал я. - Наверняка наверху кого-нибудь встретим.
  - Идёмте, - сказала Веста.
  - Я не против, - сказал Лагуна. - Только давайте здесь пропустим по стаканчику.
  Я заказал три коктейля.
  - Может, присядете? - вежливо спросил Генри.
  - Спасибо, - сказал я. - Мы здесь ненадолго.
  - Как, уже уходите? - удивился Генри. - Так скоро? Вам не понравилось?
  - Нет, - сказал я. Я отпил порядочный глоток. - Ты нас не так понял. Мы хотим подняться наверх.
  - А-а! - облегчённо сказал Генри. - Обязательно поднимитесь. Уверен, вам понравится.
  - Да, - сказал его помощник, молоденький паренёк, - вы останетесь довольны.
  - А там всё на месте, спускаться не придётся, вегетарианец? - заголосил Лагуна.
  - Да всё там есть. Угомонись, - шикнул я. - Что ты беспокоишься.
  - А разве кто-то спускается? - с чарующей улыбкой сказал хлебосольный и незлопамятный практик.
  Лестница в самом верху вдруг натужно заскрипела и сразу заметно прогнулась. Появились две огромные ноги, переступающие со ступеньки на ступеньку и, глядя, как ноги растут, и как масштабно появляется туловище, мы струхнули, гадая, что это за циклоп, а за туловищем появилась, как придаток, голова, пригнутая, чтобы не зацепить макушкой потолок, и мы увидели Роджера. Он сразу заметил нас и сказал с улыбкой:
  - Вы, черти! Где вас носит? Я вас жду, жду...
  Он был прямо-таки громаден, все остальные выглядели дошколятами, и он казался ещё больше здесь, в помещении, занимая значительную часть его объёма.
  - Ах, Род! - сказал я ему снова, как днём на пляже. - До чего же ты здоровый!
  - Цыц, мелкота! - сказал он, умеряя свой низкий, рыкающий голос, при звуках которого замирало сердце - такой он был грозный, даже спокойный когда.
  Все с уважением и со страхом взирали на великана.
  - Я оставил свою крошку, - прорычал Роджер, - чтобы промочить горло.
  Бармен сразу понял намёк и быстро смешал коктейль. Роджер следил за ним одним глазом.
  - Расторопный малый, - проговорил он, протягивая ручищу и принимая объёмистый кубок, наполненный до краёв. Он поднёс его ко рту и спокойно сделал несколько больших глотков. - Прилично, - сказал он и обратился к нам: - Здесь получше, чем у учителя.
  - А ты откуда знаешь? - спросил Лагуна.
  - Заходил к нему днём, - сказал Роджер. - Был у реформатора на раздаче самокатов.
  - Он, наверно, очень тебе обрадовался, - предположил я.
  - Без ума, - кратко отвесил Роджер, и было ясно, что Томас испытал всю гамму человеческих ощущений, кроме радости. - Когда я уходил, гостеприимный хозяин потерял сознание, - сказал Роджер. Он увидел наше недоумение и правдиво пояснил: - Я его пальцем не тронул.
  - Нервы сдали, - догадался Лагуна, очень довольный.
  
  75
  
  
  
  
  
  
  - Именно, - сказал Роджер. Он повернулся, налёг своей массой на стойку и в упор посмотрел на Генри. - У вас, надеюсь, нервы покрепче, сэр?
  Генри льстиво хихикнул. Он заёрзал, как жук, прямо-таки пронзённый гневным немигающим взглядом гиганта в упор и, снова глупо оскалив зубы, крамольно хихикнул. По лицу поползли красные пятна. Он вспотел. Роджер, не дожидаясь ответа, повернулся к нему спиной и сказал:
  - Моя девочка наверху заждалась, наверно. Идёмте. - И он мягким движением опустил осушенный бокал на стойку.
  Мы пошли наверх, несколько подавленные.
  Это помещение существенно отличалось от того, что осталось под нами. Оно было очень большим, таким просторным, что сразу становилось понятно, почему с улицы кажется, что стены второго этажа будто выпирают, выдаются в стороны, и создаётся впечатление, что второй этаж, как башня, насажен на первый - как на ствол. В стенах и в сравнительно невысоком потолке вкраплены тусклые разноцветные лампы, и цвета подобраны со вкусом - стилизованы, цветов как таковых нет, одни оттенки, как в калейдоскопе, преимущественно блекло-фиолетового и розоватые, и попадались салатовые, большей частью над головой. В зале царил растворенный этими светлячками полумрак, и в нём были видны очертания низких столиков, окружённых лёгкими удобными креслами, столики были разбросаны по всему залу на удачном расстоянии друг от друга, и за каждым столиком сидели и тихо переговаривались.
  Дальняя часть зала была отведена для танцев, там звучала тихая стелющаяся мелодия, в которой неподвижно застыли две-три обнявшиеся пары. Музыка текла прямо из стен, из невидимых пор, поверхность стен была своеобразным динамиком.
  Роджер и здесь привлекал всеобщее внимание.
  Веста села на высокий вращающийся стул. Лагуна, заказывая напитки, всё время спрашивал у неё:
  - Так, Веста?
  - Пожалуй, - говорила она.
  - Да, - сказал Лагуна бармену.
  Он кивнул и стал ловко разливать из разных бутылок, стоящих перед ним, больших и маленьких, а я смотрел на него. Этот бармен тоже был молодой парень, очень красивый. Глаза у него были большие, почти чёрные, с длинными ресницами, нос небольшой, римский, и рот великолепного рисунка, с изящно выпяченной нижней губой, гладкой и блестящей, изображал снисходительную скуку. Это выражение дополнялось глазами, устремлёнными вниз, ровными густыми бровями, точёными, как у девушки, высоко поднятыми, отчего на лбу собралось несколько неровных складок. Под гладко выбритым с едва заметной впадинкой подбородком была посажена бабочка, безукоризненно смотрящаяся на крахмальной белизне сорочки.
  Глядя на него, я тоже ощутил лёгкую тоску.
  Может, здесь было и хорошо, но мне не этого хотелось. А ещё Лагуна с Вестой упорно молчат и только переглядываются.
  Я обрадовался, когда меня кто-то позвал. Меня звали от столиков. Там сидели Корка, Фитц, Долли, Кэролайн и... чёрт, я даже глазам своим не поверил.
  - Мартин! - заорал я, раскидывая руки. - Ты ли?
  Мартин легко вскочил, он вообще очень подвижный, и мы с ним сплели объятья.
  - Ну, ну, здорово, Пик! - говорил он, хлопая меня по плечу.
  - Откуда ты здесь? - спросил я.
  - Я проездом.
  - Всё ездишь?
  Мартин был работягой, занимался всяческим ремонтом.
  - Конечно.
  - Нравится?
  - Да!
  - Это хорошо.
  - О да, это очень хорошо! - согласился Мартин. Он, как обычно, сиял улыбкой, и зубы у него были крупные и ровные, и улыбка освещала смуглое лицо этого парня, и волосы курчавились, как прежде.
  Я очень давно его не видел.
  - Я проездом, - сказал Мартин. - Хотел к тебе, и встретил их. - Он показал на Корку. - И они сказали, что ты придёшь сюда.
  - Правильно, - сказал я.
  Я прикрыл глаза. Мне вдруг стало невыносимо скучно. Это тот красавчик бармен навеял. Мне стало так тоскливо. Вот приехал Мартин. Он отличный парень. Он многое может понять. А я не знаю, что сказать. Я совсем не знаю, о чём его спросить. Он работает. В разных уголках страны. Но как на разных полюсах мы. Наверно, у него есть подруга, самая лучшая из всех его подруг, и они, может быть, поженятся.
  
  76
  
  
  
  
  
  
  - Мартин, - сказал я, просунув два пальца под бокал и приподнимая его. - Давай, пропажа! За встречу!
  - Будь здоров, - сказал Мартин, оживлённо блестя глазами.
  Ну вот, сказал я себе, может, полегчает. Я выпил бокал чего-то очень крепкого. Кэролайн молча протянула мне какие-то стручки, которые ели все вокруг. Я взял два стручка, разом сунул их в рот и стал жевать. Они были ничего, съедобные.
  Долли, Корка и Фитц о чём-то говорили между собой, но я даже не вслушивался. Я сказал Кэролайн - только потому, что она посмотрела на меня в тот момент:
  - Идём со мной.
  - Ты хочешь пригласить меня потанцевать? - спросила она.
  Я неопределённо крутнул головой, взяв её за руку.
  - Куда вы? - спросил Мартин.
  Он взял Кэролайн за другую руку и, подержав, отпустил.
  - Я знаю, куда вы, - сказал он. - Я скоро тоже приду. Только поговорю с Лагуной.
  Я кивнул и повёл Кэролайн за собой.
  Роджер с подругой сидели одни за столиком. Роджер сидел за столиком, как за блюдцем.
  - Мы к вам, - сказал я.
  Роджер кивнул, а его подруга улыбнулась. Это была та самая женщина, что на пляже днём. Она была очень красива.
  - Чтобы долго не думать, выпьем, - сказал я.
  Роджер опять кивнул, и мы выпили. На столе не было никаких стручков, но зато была аппетитного вида плоская рыба на блюде, залитая красным соусом. Рыба была нетронута, и я захотел есть, придвинул к себе блюдо и стал есть рыбу.
  Я вспомнил о Кэролайн, предложил и ей, но она почему-то отказалась. Странно, подумал я, рыба такая вкусная. Я вдруг осознал, что пьян, и стал есть медленнее. Роджер молча исподлобья смотрел на меня.
  - Чего уставился? - сказал я с набитым ртом. - Голодный я. - Я проглотил кусок, вытащил штук двадцать салфеток сразу и всеми отёр рот и руки, вымазанные в красном соусе, и бросил их, скомканные и испачканные, на стол.
  - Запить надо, - заявил я.
  - Эх, Пик, - сказал Роджер, и мы с ним выпили.
  - А вы не пьёте? - спросила женщина Кэролайн.
  - Немножко.
  - Выпейте со мной, - сказала женщина. - А то Роджеру со мной скучно.
  Роджер покосился на неё, но ничего не сказал, и она легонько столкнула с Кэролайн рюмки.
  - Как ты живёшь? - спросил Роджер.
  - Что?
  - Я спрашиваю, как ты поживаешь?
  - Ты серьёзно?
  - Да.
  - А ты как думаешь?
  Роджер промолчал. Он очень умён, этот гигант, и проницателен. Когда-то мы все были вместе. Какая-то пелена застилает мне глаза. А сейчас я не могу уговорить Лагуну сходить за змеёй.
  Мною овладело ностальгическое настроение. Как удержать, вернуть то, что было? То время, когда мы околачивались по всему побережью до самых портов в одну сторону и до курортов, самых роскошных курортов в мире, в другую сторону, и торчали возле увеселительных заведений в надежде почесать кулаки, и враждовали со всеми компаниями, и те постоянно ходили жестоко битые, потому что Роджер входил в тело, начинал наливаться соками, и всё побережье трепетало перед его именем, и мы были дерзкие, и наглые, и самоуверенные, и циничные, и смотрели на всё прямо, и готовы были умереть друг за друга, время презрения ко всему лживому, скрытному, фальшивому, лицемерному действительно было другой планетой, другим миром. Каждый день был так ускользающе прекрасен, что казался неповторимым.
  Больше этого не будет никогда. Кажется, Роджера тоже охватило что-то в этом роде, потому что он поволок меня к стойке, и красавчик бармен нас безупречно обслужил. Мы расправились со своими порциями и пошли вниз, чтобы выпить там. К нам присоединился Мартин, как и обещал. По-моему, он стал каким-то сдержанным. Ему это не идет. Глаза у него в любом состоянии сумасшедшие, и когда поведение не приближается к буйному, получается диссонанс. Столичная жвачка успела наложить свой отпечаток.
  - Что ты так на меня смотришь? - спросил Мартин. - Просто я трезвый.
  - Негодяй, - сказал я. - Как ты смеешь?
  - А с кем пить?
  - Что, не с кем?
  77
  
  
  
  
  
  
  - Не с кем.
  Внизу было по-прежнему пусто. Генри тоже попытался нас идеально обслужить, чтобы доказать нам, зазнайкам с круговой порукой вечной детской дружбы, что и он не на базаре куплен, но все разлил.
  - Сядем, - сказал Роджер, не обратив на это внимание.
  Новенькая лестница заскрипела, и Лагуна как-то виновато подсел к нам.
  - Что же вы, рыцари, - сказал Мартин, - бросили своих дам?
  Мы все хором огорченно крякнули. Роджер прищуренным глазом оглядел каждого из нас и стал медленно разливать вино по бокалам.
  - Первый тост, - сказал он. - Кто?
  - За то, что было, - сказал я. - За то, что ушло.
  - Идет, - весомо сказал Роджер, и все присоединились.
  Мартин поморщился.
  - Почему ушло?
  - Ладно, помолчи, - сказал Роджер.
  Мы надолго замолчали. Неловкости от молчания не было.
  - Знаете, друзья, а я уезжаю, - решительно хлопнул вдруг Лагуна.
  Мы молча уставились на него.
  - Ты что-то сказал? - вкрадчиво осведомился я. - Момент. Что за дебош?
  - Я... это, - сказал Лагуна растерянно. - Уезжаю я!
  - Куда это? - ласково спросил я.
   - С астрономами. В эти, как их, горы. Наблюдать за иными мирами.
  Я помолчал, а потом растерянно сказал:
  - Ты так, да?
  - С каких это пор ты припал к другим мирам? - спросил Мартин. Он ничего не знал, и я наступил ему на ногу. Мартин очень удивился, но больше не спрашивал.
  - Иные миры... - сказал Лагуна, закатив глаза. - Знаете, она необыкновенная...
  Мы стали прятать глаза. Мы всегда больше всего на свете боялись открытого проявления чувств. Красивостей.
  Мы с Мартином стеснительно смотрели в сторону, только Роджер насмешливо продолжал изучать романтика Лагуну. Он был выше этого.
  - Да... - сказал он. - Вы, ребята, даёте. - Он тоже был старше. Раньше это не ощущалось. - А как же места, природа? Все тропки натоптанные.
  - Какие там места. Проку-то. Новшества не по мне.
  - Дело, конечно, твоё, - сказал Роджер. - А ты, Пик, что намерен делать? Случаем не уезжаешь тоже?
  - Да нет, - сказал я. - Не уезжаю. - Я подумал, что совсем не знаю, чем занимается Роджер там у себя в столице. Как-то не спрашивал никто из нас. А сам он молчит. Он хитрый, дьявол. Скрытный.
  - Удачи тебе, - сказал Роджер, поднимая бокал.
  Мы выпили.
  - А после школы что будешь делать? - спросил Роджер.
  - Не знаю. Найдётся что.
  Роджер неопределённо хмыкнул и больше ни о чём не спрашивал, задумавшись о своём.
  - Что у вас за похоронное настроение? - спросил Мартин.
  Мы снова выпили, ни за что.
  Лицо у меня начало деревенеть. Но до нужного состояния ещё далеко.
  - Ладно, - сказал Роджер. - Я проведаю свою малышку. Её нельзя надолго оставлять. Извините. - Он тяжело поднялся и, тяжело ступая, ушёл.
  - Так, значит, - сказал я Лагуне. - Бежишь. Оставляешь меня.
  - Ну что ты говоришь, - сказал Лагуна. - Причём здесь...
  - Ладно, я понимаю, - сказал я. - Я так. А за змеёй мы так и не сходили.
  Лагуна виновато улыбнулся и обезоруживающе пожал плечами.
  - Так уж сложилось, - сказал он. - Да и стоило ли?
  - Нет, - сказал я несогласно. - Ты уж не говори. Ещё как стоило.
  Лагуна вздохнул, не отпираясь. Мартин потихонечку пропускал бокал за бокалом. Ему было неловко быть таким трезвым. Он старался.
  - А как ты, Мартин? - спросил я. - Всё молчишь и молчишь. Будто подменили.
  - Сытый я стал, - сказал Мартин. - Спокойный. Женился я, ребята.
  - Что за вздор! - вырвалось у дипломата Лагуны. Он смутился. - Хомут на шею...
  - Угораздило, - сказал я. - Как же ты так оплошал?
  - Ну как... - улыбнулся Мартин. - Известно как. Быстрые ножки, алые губки... Закружило.
  - Н-да, - сказал Лагуна. - Дети есть?
  
  
  78
  
  
  
  
  
  
  - Будут, - сказал Мартин. - У меня будет большая семья. А мне нравится, как хотите. И не тянет никуда. Ночью оставишь машину, остыть после дальней командировки, разляжешься на траве, заложишь руки за голову и думаешь - хорошо! - Он тоже был старше.
  Он был миролюбивым парнем, симпатягой, и теперь всё меньше в нём было безотказной экспансивности, присущей его нации.
  - Это, конечно, неплохо, - рассеянно сказал Лагуна. - Без няньки.
  Я был почти уверен, что он сейчас мыслями ушёл к обсерватории, к высокогорью, где он будет рядом с Вестой. Веста хорошая девочка, но мне она всегда казалась несколько бесцветной, а тут раз и - любовь. Когда-то это слово нас очень смешило. Смешное слово.
  - Значит, гуляем в последний раз? - сказал я.
  - Почему же в последний? - сказал Лагуна. - Я думаю, мы ещё увидимся.
  Я горько усмехнулся. Счетовод Витамин уже вероломно не появился.
  - Разве что случайно...
  - Мир тесен, - сказал Мартин. - Увидимся. Что за суета? Мы же одного поля ягоды.
  - Моё окно всегда открыто, - сказал я.
  - Я, пожалуй, тоже пойду, - сказал Лагуна.
  - Пока, Лагуна, - сказал я.
  Я хотел сказать 'прощай'.
  - Пока, Пик, - сказал Лагуна, пожимая мне руку.
  И пронзительный ветер странствий пахнул ему в лицо.
  - Ты уходишь? - спросил Мартин.
  - Да, мы пойдём, - сказал Лагуна. - Я провожу Весту.
  Он тоже ушёл. Я запомнил его последнюю улыбку.
  - А как ты с женой живёшь? - спросил я у Мартина.
  - Знаешь, неплохо. Совсем неплохо.
  Я покивал понимающе и сдвинул две бутылки боками.
  - Напьёмся? - сказал я.
  - Можно, - сказал Мартин. - Сегодня можно. Я не на якоре.
  Мы быстро допили оставшееся в бутылках. Лицо, начавшее было размякать, снова окаменевало. В голове зашумело.
  - Тебе потише надо, - сказал Мартин. - У тебя вон какая фора.
  - Чепуха, - сказал я.
  По лестнице спускались Корка и Фитц с девушками.
  - Вы, ценители! - весело сказала Долли, заприметив нас. - Хватит вам!
  Я повернул голову. Мартин уже шёл обратно с пузатым графином, чтобы не размениваться по мелочам.
  Это был коньяк, и отличный. Это было то, что я хотел. Самодельные обстоятельства.
  - Потише ты, - снова сказал Мартин.
  Он сходил ещё раз к стойке и принёс какие-то жёсткие худые колбасы. Вкус уже не ощущался. Я грыз кусок колбасы и пил коньяк. Долли, покачивая бёдрами, подошла ко мне и положила руки на плечи.
  Я налил из графина и протянул ей.
  - Не хочется, - сказала Долли. Она посмотрела на меня и сказала: - Ну, если ты настаиваешь... - Она осторожными глотками отпила немного, пробуя, и опорожнила вслед за этим весь бокал.
  - Вот теперь ты мне нравишься, - сказал я, еле двигая губами. - Садись, - хлопнул я по колену. Долли преспокойно села на моё колено и оторвала кусочек колбасы, отправила его в рот и, разжевав, проглотила.
  - Какая вкусная колбаска, - сказала она.
  - Хоть буду знать, - сказал я, отламывая новый кусок.
  Корка, Фитц и Кэролайн стояли у стойки и разговаривали с Генри. Они стояли очень ровно, и это меня удивляло. Не нужно им разговаривать с Генри, подумал я. Не нужно бойко разговаривать с лаконичным муляжом. Это противоестественно. Особенно для Кэролайн. Зачем ей это нужно? К стойке подошло ещё несколько человек. Долли обхватила меня за плечи, я потянулся, и мы поцеловались. Мартин с улыбкой смотрел на нас. Он, не двигаясь, потянулся только рукой и наполнил до половины три бокала. Коньяк с бульканьем, порциями лился из толстого горлышка. Я захотел на улицу.
  - Постой-ка, - сказал я Долли.
  Опираясь на спинку стула и стол, я поднялся. Голова сильно кружилась. Долли села на моё место.
  - Ты куда? - спросила она.
  - На улицу.
  - Я с тобой, - сказал Мартин.
  - Я сам, - сказал я, еле ворочая языком. Соображал я, как мне казалось, очень ясно, только вот тело не слушалось. Я сделал шаг, и меня качнуло.
  79
  
  
  
  
  
  
  Я пошёл к выходу, мимо стойки, и меня очень сильно шатало, будто пол был палубой, и штормило. Все посмотрели на меня, но мне было всё равно.
  По стенке я вышел на улицу. Две двери у выхода были распахнуты настежь, и там стоял страшный шум, и галдёж, и было накурено.
  Я подумал, что это что-то вроде фильтра. Все, кто непритязателен и хочет удовольствий попроще и публику погорластей, оседают здесь. Диффер... как её... дифференц... даже подумать не могу.
  Разделение, короче.
  На улице поднимался ветер, и океан шумел. Здесь, на холме, ветер был особенно ощутим. Он был тёплый и упругий, и шёл плотной массой, как стеной. Было темно, только видны были огни города внизу, далёкие огни на горизонте, и фосфоресцирующие волны в океане. В голове всё кружилось, и ветер обдувал меня.
   Я прислонился к стене. Мыслей никаких не было, только знакомое ощущение, будто всё нереально. Как навязчивый проигрыш. Ветер заметно крепчал, налетая тугими волнами, и гудел высоко над головой в звёздной мгле, и океан и лес за Старым городом монотонно, волнующе вторили ему.
  Изначально большой город должен был быть здесь, в самом укромном уголке дикой природы, среди леса и скал, но место не подошло. Всех тянуло сюда, но селились неохотно. Да никто и не настаивал. Ошиблись разок, и ладно.
  Я вернулся обратно и остановился у стойки. Все - я плохо различал лица - замолчали.
  - Что умолкли? - спросил я грубо. - Я мешаю?
  - Кто это? - негромко спросил один мужчина у другого. Тот что-то ответил, но я не расслышал.
  Кэролайн с удивлением смотрела на меня. Я повернулся ко всем спиной и стал смотреть на бутылки, рядками заполняющие полки.
  - ...не на того напали, - важничая, хвастал Корка. - Я утёр им нос. Не люблю проигрывать. Они думали, я дитя. Меня голыми руками не возьмёшь. Подумать только - похитить девушку! Это же не вещь.
  - О чём вы? - говорила Кэролайн чистым голосом. - Я вас не понимаю, Корка.
  - А, не слушайте меня, я так, - говорил Корка. - Вы завтра точно уезжаете?
  - Конечно, - спокойно отвечала Кэролайн. - Я обещала...
  Кому она обещала, я не разобрал. Мужчины тоже разговаривали, громкими грубыми голосами. Мне показалось, что они говорят слишком громко, и это раздражало. Я опять описал разворот на каблуках и сказал:
  - Вы что, потише не можете?
  Они сразу замолчали, и Мартин быстро подошёл к нам.
  - Кто это такой? - уже в полный голос спросил один мужчина.
  - Вы посмотрите, какой молоденький, а уже приказывает, - сказал другой, и третий тоже что-то сказал, но мне было этого достаточно, я уже себя не помнил, схватив бутылку со стойки, треснул одного мужчину, и она лишь зацепила его, потому что он отклонился, и я сразу кулаком въехал ему в челюсть, и он с грохотом упал на спину, а остальные отскочили и не шевелились. Трусы, подумал я. Ублюдки.
  - А ну пошли отсюда! - заорал я сипло. - Что я сказал!
  Мы с Мартином медленно пошли на чужаков, наклонив головы. Они попятились к выходу, развернулись и исчезли. Я удовлетворённо посмотрел им вслед, покачиваясь с каблуков на носки, и туманным взором окинул всех вокруг, а Фитц бесцеремонно нарушил молчание пьяным голосом:
  - Это-то ты здорово его боднул. Ишь, зашевелился. Оживает. - Он помолчал, вытаращив глаза на приходящего в себя лежащего на полу мужчину, и сказал: - Надо двинуть ему ещё, чтоб не дрыгался.
  - Пусть уползает... - пробурчал Мартин, стоявший всё это время наизготовку. Потом он подумал, взял поверженного за руки и оттащил его к стене.
  Мы пошли к своему столику, не забыв ещё один графин.
  А удобно с этим Генри, подумал я. Справедливый Витамин нас бы уже загрыз своими подсчётами.
  - А помнишь, какие раньше были драки, - сказал Мартин. - Когда мы в 'Жар-птице' дрались против той своры из порта. Вот те стояли! Если бы не Роджер, туго бы нам пришлось - ребята работали, как песню пели.
  - Но Роджер им показал, - сказал я. - Где у них пробел в познаниях.
  - Что он им показал! - возразил Мартин огорчённо. - Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.
  - В общем, ты прав, - вынужден был я согласиться, подумав. - Получается очень просто. Мартин, ты не забывай заезжать.
  - Ну что ты, - сказал он. - Конечно.
  Долли с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Кэролайн.
  - А где Фитц? - спросил я.
  80
  
  
  
  
  
  
  - Фитц опять влюбился, - сказал Корка со смешком. - Он каждый раз заново влюбляется.
  - Фитц - это тот худой парень? - спросила Кэролайн.
  Я посмотрел на неё. Волосы у неё были как пушистое облако.
  - Фитц - наш мастер, - подтвердил Корка.
  - Почему - мастер? - спросила Кэролайн.
  - Дурачок собирает робота. Сам, - сказал Корка. Он все знал. - Робот будет как живой.
  - Вот как? - сказала Кэролайн насмешливо. Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.
  - Сейчас таких роботов делают, - сказал Мартин. - Я сам видел.
  - Что ты видел? - спросил я.
  - Снимает субъект шляпу и загибает: 'Здравствуйте', - сказал Мартин и обвёл нас круглыми диковатыми глазами. - А это робот.
  - Здравствуйте, - сказал я, и все засмеялись.
  - А знаете, - сказала Кэролайн, - наш профессор говорил нам, что когда человек жизнерадостно хмелеет, у него ослабевают культурно наработанные связи, и остаются одни доступные инстинкты. Значит, человек действует механически.
  - Я всё-таки робот, - сказал я с удовлетворением. - Спасибо, Кэролайн.
  - Я же не про тебя, - сказала она.
  - А что за предмет такой у вас? - спросил Мартин.
  - Лекцию читали, - сказала Кэролайн. - О вреде алкоголизма.
  - Обрываются, значит, социальные связи, - сказал Мартин.
  - Ослабевают, - поправила его Кэролайн.
  - Всё равно, - сказал Мартин. - Не придирайся. А чем ваш светоч объяснит тот факт, что людям свойственны общие застолья? Тех, кто употребляет в одиночестве, презирают даже завзятые пьянчуги. Нет уж. Вино роднит людей. Прописная истина.
  Кэролайн промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.
  - Роднить-то роднит, - сказал я, - да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.
  - Не будем спорить, - отмахнулся Мартин. - Я обобщённо.
  - Я и не спорю, - сказал я. - Я хрюкаю.
  - Ну, брось.
  - Всё, - сказал я.
  Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить гордую человеческую сущность от суетливого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век. Кому нужны вся эта нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность! Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит. Мир не тронь, а ему о нас позаботиться - всегда пожалуйста. И больше никакой опасности. Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений - это всего лишь все приукрасить. Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Мартина рядом уже не было, куда он делся, я не знал.
  Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Мартин, а я, светлая голова, надрался самым мерзким образом. Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд. Главное, я зачем-то помнил, не подвергать никого реальной опасности. Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?
  А я поднялся на террасу, прочувствованно свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах. В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог. Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.
  Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.
  Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на трёх стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к кожаной обшивке стула. Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так что шея скрипнула. Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Кэролайн.
  Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно коснулась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его.
  
  
  
  
  81
  
  
  
  
  
  
  В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол. Кэролайн быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться.
  Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Кэролайн стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.
  Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно - дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.
  Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.
  Я потряс головой.
  - Ты себя плохо чувствуешь? - участливо спросила Кэролайн.
  - Да... нет, - проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал в своих.
  - Спасибо тебе, - сказал я.
  - Ну что ты, - сказала Кэролайн, - за что же? Я просто вспомнила, что ты здесь... остался, и что холодно становится.
  Я закивал. В голове всё ещё клубился туман.
  Кэролайн стояла в одной маечке на свистящем ветру.
  - Ты простудишься, - сказал я.
  - Нет, - сказала она. - Наоборот, даже приятно.
  Она чуть повела головой. Орхидея. Цветок на ветру.
  Что-то выросло у входа. Кэролайн бросила туда долгий взгляд, и я тоже посмотрел.
  Вначале я даже не понял, что это, содрогнувшись внутренне. Это стоял Роджер, как флагман, заслоняя вход, стоял неподвижной горой и молчал, и тёмные глубокие глазницы были направлены в нашу сторону, и жёлтый фонарь у входа превратил его лицо в древнюю маску, рельефную, жестокую и пугающую. Руки были сплетены на груди, а ноги-колонны широко расставлены.
  - Вы здесь... - сказал он негромко. Он замолк и секунд десять ещё смотрел на нас, а потом легко нырнул в узкий дверной проём и исчез, будто его и не было.
  - Ужас, - сказала Кэролайн, глядя своими большими глазами на то место, где только что стоял оборотень. - Я боюсь его.
  Я поднялся, размял онемевшие члены, легонько, чтобы не обидеть, охватил Кэролайн за плечи и подошёл с ней к краю террасы. Ветер развевал и путал пушистые её волосы.
  - Не надо его бояться, Кэри, - сказал я. - Он очень хороший.
  - Наверно, - сказала Кэролайн. - Но когда он смотрит, дрожь берёт.
  - Он очень добрый, - сказал я.
  Мы ещё постояли, и Кэролайн сказала:
  - Пойдём. Я замёрзла.
  Было очень поздно. Людей было мало. Этот кабак не из тех, где веселятся всю ночь.
  Проходя через второй этаж, я отметил, что он почти опустел. Внизу также почти никого не было. За стойкой прохаживался, чтобы не уснуть, Генри в белой куртке. Глаза у него были сонные.
  У стойки были только Корка, Фитц и две девушки с ними.
  - Давайте к нам! - сказал Корка, улыбаясь. Глаза у него закрывались сами собой.
  - Что будете пить? - спросил Фитц. Он держался молодцом. За свою подружку.
  - Мне бы водички, - смиренно сказал я. - Обычной.
  Генри со скучной миной открыл бутылку минеральной воды. Я выпил полстакана лопающихся пузырьков. Вода щекотала горло.
  - Теперь лучше, - сказал я. - Кэри, может, присядем?
  - Конечно, - сказала Кэролайн.
  - Если я сяду, то усну, - сказал нам вслед Фитц. - А я ещё спать не хочу-у... Правда, рыбочка?
  - Ты ещё совсем свежо смотришься, - сказала ему 'рыбочка'. - Только, ради бога, не пыхти на меня.
  - Не буду, - сказал Фитц.
  Мы с Кэролайн уселись, и я стал смотреть на неё, какая она спокойно-уравновешенная, и смотрит перед собой, и на меня тоже, положив руки на стол. Я смотрел на неё, потом осторожно взял её за плечи и мягко поцеловал в губы, она, раскрыв губы, вернула мне поцелуй, ничуть не смутившись, как послушная пай-девочка. Я почувствовал глубокую скрытую радость, глядя на ясные лучистые глаза Кэролайн, на её позу, исполненную небрежной грации, и это чувство не было похоже ни на какое другое. И я негромко рассмеялся - так хорошо было на душе.
  - Ты чудная девочка, Кэри, - сказал я.
  Кэролайн мягко улыбнулась и - радость - осталась прежней, своим спокойным взглядом посмотрела по сторонам и, зардевшись, снова улыбнулась мне.
  
  82
  
  
  
  
  
  
  В помещение, громко разговаривая, как всегда бывает с улицы, вошли трое мужчин и белокурая женщина.
  - Я говорил, что будет открыто, - сказал один мужчина, высокий толстяк с одутловатым лицом.
  - Я вообще не знал, что это место работает, - сказал другой. - Я раньше был здесь. Ничего такого не видел. Пустая коробка. - Он шагнул к стойке.
  Третий мужчина подтащил стул поближе и усадил женщину. Она была беременна.
  - Сейчас ты согреешься, - сказал он.
  - Издалека? - спросил Корка.
  - С 'Жемчужной волны'.
  - Ого! - сказал Фитц. - За сколько?
  - За два часа, - сказал второй мужчина, лысеющий и с усиками. Он был не прочь поговорить. - Двигатель барахлить стал. Я решил, чем плестись, попытаю счастья, и помчал. Без всяких дорожных знаков. Съехал с центральной трассы и по каким-то тропкам, откосам... Добрались. Увидел огни и подрулил сюда. Удачно добрались.
  - Да уж, - пробурчал толстяк. - Застряли бы в трущобах, чего уж хорошего...
  Генри ожил, увидев новых клиентов.
  - Отдыхаете? - спросил Корка доброжелательно.
  - Отдыхаем, - сказал толстяк слегка раздражённо.
  - Если бы не вечная спешка, может, и отдохнули бы, - сказал водитель.
  Третий мужчина сказал:
  - Машину так оставили?
  - А что с ней станется? - сказал водитель. - Здесь сейчас ни души.
  - Я схожу посмотрю, - сказал третий мужчина.
  Толстяк с одутловатым лицом покрутил какую-то бутылку короткими пальцами, хмыкнул, прочитав что-то на этикетке.
  - У вас хороший выбор, - сказал он Генри. - А, скажите, у вас нет... - толстяк наклонился к юнцу и что-то тихо доспросил.
  - К сожалению, не держим.
  Скрывая неловкость, толстяк огляделся, залпом допил свой стакан и налил ещё.
  -Эх, - сказал водитель, - мне больше стакана никак нельзя.
  Мы с Кэролайн переглянулись и чуть не прыснули. Тоже нашёл ценность.
  - Что ж делать, - равнодушно сказал толстяк.
  - Потерплю, - сказал водитель. Он пил свой стакан медленно, и обделенно обтирал усы.
  Вернулся третий мужчина, ничего не говоря, стал около стойки, глядя на этикетки.
  - Как, не угнали машину? - спросил его водитель.
  - Нет, не угнали, - сказал третий мужчина. - Глянь-ка, - сказал он женщине. - Твоё любимое. Ты, помнится, везде искала.
  - Где, где? - сказала женщина, подходя к стойке, осторожно ступая, так, как это делают женщины в её положении. - Ты прав, - сказала она, прищуриваясь и поправляя волосы.
  - Вам уложить? - Генри был польщён.
  - Да, будьте так добры... - сказала женщина. - Сколько возьмём?
  - Возьми десяток, - великодушно сказал толстяк. Видимо, за ним оставалось последнее слово в такого рода делах.
   - Что, стоящий напиток? - заинтересованно спросил Корка, придвинувшись поближе и взяв одну из бутылок, которые ставил рядышком Генри.
  - Изабелла от него без ума, - сказал толстяк, засмеявшись. - Признаться, мне он тоже нравится. Рекомендую, бальзам. И как по заказу.
  - Надо будет взять, - сказал Корка, обернувшись к Фитцу, развлекавшему
  девушек сентенциями.
  - Возьмём, - коротко сказал Фитц, отвлекаясь.
  - Не мешай, - сказали девушки. - Продолжай, Фитц.
  - Ты приготовь ящичек, - сказал Корка Генри. - Я ни-ко-гда не проигрываю. Усвоил?
  Женщина взяла две бутылки в руки, не зная, что с ними делать, и передала толстяку, тот взял и тоже, не зная, что с ними делать, огляделся и поставил обратно.
  - Пускай постоят пока, - сказал он.
  - Подвиньтесь, пожалуйста, - попросила женщина Корку.
  - Да, да, пожалуйста, - сказал он, отодвигаясь. - Буду пить, когда будет особенно жарко. У меня дома лёд хороший, знаешь ли, - сказал он Генри, и тот с радушной сопричастностью кивнул, потом посмотрел поверх плеча беспроигрышного Корки и изменился в лице.
  
  
  
  
  83
  
  
  
  
  
  Корка стоял спиной к выходу и не видел, как в двери появился Кошмарик, в опущенной по шву руке он держал, не таясь, большой водяной пистолет. Уродец просветлённо процедил сквозь зубы 'Вот он', развинченно отскочил и разборчиво упёрся спиной в косяк двери, присев, широко раскорячив ножки в куцых брючках, которые чуть не лопнули, выбросил вперёд сцепленные вместе обе руки с зажатым в них пистолетом и, оскалив зубы, специально почти не целясь, нажал на курок, словно сам пугаясь.
  Выстрелов слышно не было, были только лёгкие щелчки 'бок! бок!', и толстяк проворно прыгнул на пол, Фитц с девушками завизжали дико и страшно в один голос, а все остальные судорожно задёргались под пулями, летящими веером с неимоверной скоростью с тонким высоким звоном одна за другой, и всех повыбрасывало на стойку, и несколько пуль ударили в Генри, в его белую куртку, и в тех местах она была порванная и красная, и женщина хрипела и отвратительно билась на полу всем телом, водитель заизвивался, задетый, извиваясь, он быстро отползал в сторону, стойка была вся забрызгана косыми полосами капель крови, а Корка, неестественно вывернувшись, уже неподвижно лежал на спине, глядя вверх, на потолок, подломив под себя руку, и туловище у него было сплошь во вздутых клочкастых дырах.
  Я крепко держал Кэролайн, белую, как мел, потом рванулся к стойке, на меня налетела девушка Фитца, чей истошный крик ещё звенел в моих ушах, вцепившись в меня, она снова тонко завизжала, с новой, удвоенной силой, и я потащил её, взмахивая от усилия руками, а она визжала мне в самое ухо, и я совсем оглох и безумными глазами смотрел вперёд.
  
  
  
  
  
  
  Глава 3
  Роман
  
  
  
  
  
  
  84
  
  
  
  
  
  
  
  Глава 4. Ниша
  
  
  
  
  
  
  
   Над побережьем пронёсся ураган. Несколько дней стояла плохая погода. Пляжи опустели. Туристы отсиживались в полумраке баров. Их становилось всё больше, и в массовых вечерних гуляниях проглядывала атмосфера праздника.
  Мы сидели за столом в гостиной и обедали.
  - Съешь яйцо, - сказала мама.
  - Не хочется, - сказал я.
  - Ты же ничего не ел, - сказала мама, глядя на меня до тех пор, пока я не сказал нехотя:
  - Да не хочу я...
  - Хоть чаю выпей.
  - Хорошо.
  Я выпил стакан чая и ещё стакан сока. В комнате стояла полутьма. Почти все ставни были прикрыты, изломавшись гармошкой. Я с безразличием смотрел на стол.
  - Чего ты опять задумался? - сердито спросила мать. Она с сожалением посмотрела на мою тарелку, затем перевела страдающий взгляд на меня.
  - Что, совсем не хочется есть? - спросила она.
  - Да, что-то не хочется, - сказал я, слегка скривившись.
  Мать, вздохнув, придвинулась, ловким движением потрогала мне лоб, приложив к нему прохладную ладонь и взъерошив волосы.
  - Да ничего у меня нет, - вяло сказал я.
  - Может, и нет, - сказала мать задумчиво. - Ладно, иди к себе. Отдохни.
  - Хорошо, - сказал я и, встав из-за стола, ушёл в свою комнату, закрыл дверь, включил музыку и улёгся. Музыка играла негромко. Я полежал с закрытыми глазами, слушая её, и задремал.
  Врач заявил, что, по всей видимости, у меня нервный шок. Ничего особенного, добавил он. Вы знаете, он так переживает, сказала мать. Конечно, сказал доктор, разводя руками, всё понятно. Такой случай, и такой юный возраст. Что же можно посоветовать?
  Размеренный образ жизни, побольше читать, видеть, словом, переключиться на что-нибудь другое. Не думать ни о чём, об этом происшествии. Они поговорили о 'происшествии', но я не хотел их слышать и не слышал. Пусть с ним кто-нибудь будет, посоветовал лекарь. Тот или те, к кому он особенно привязан. Не надо ему никак напоминать о случившемся. Все негативные явления должны исчезнуть через сколько? Судя по всему, юноша довольно крепок, и через две-три недельки всё будет в порядке. Можно ли ему гулять? Взаперти, конечно, держать не стоит, но и... Впрочем, пусть гуляет. Вот спасибо тебе, док, растроганно подумал я, гулять разрешил.
  Меня разбудила мать. Я сонно посмотрел на неё.
  - Это ничего, что я тебя разбудила? - спросила мать чуточку виновато.
  - Ничего... - пробурчал я, садясь на постели, сминая её руками.
  - Почта пришла, - сказала мать. - Тебе письмо.
  - Да? - сказал я. - От кого?
  - От Роджера. Вот оно. Я его оставляю тебе.
  - Хорошо, - сказал я, потирая глаза, протирая их. - Оставь здесь. Спасибо.
  - Я ухожу, - сказала мать. - Интересно, что он пишет? - Мать, как и все, очень уважала Роджера.
  Конверт был интересным, не нашим, письмо было отправлено из столицы. На конверте были жёлтые и зелёные полоски и непонятные надписи. Я хотел вскрыть его руками, но внутренняя оболочка не поддавалась, и я нашёл лезвие и обрезал по краю.
  Разворачивая листок, я увидел, что письмо короткое. Я стал читать.
  'Пик!
  Не вешай нос. Не расклеивайся. Роза у меня приболела, и с ней нелегко. Она
  несколько капризна и избалованна. Не знаю, как ты её воспринял. Это единственные её плохие качества, и не единственные вообще. Сейчас она расстроена. Ей предложили новую роль, и она отказалась. Впрочем, что я тебе говорю о ней. Я хотел о другом. Не думаю, что ты останешься у себя.
  
  85
  
  
  
  
  
  
  Только здесь, в большом городе, можно что-то делать. Уверен, что то же тебе говорят и другие. В общем, если что надумаешь, дай знать.
  Буду ждать. Роджер '.
  Без адреса. И ответ черкнуть некуда. Совсем короткое письмо. Мне оно показалось странным.
  - Фитц выздоравливает, - сообщила мне Алиса за ужином.
  - Да? - сказал я. - А пули из него уже вытащили?
  - Какие пули? - сказала Алиса тоном знатока, целя вилкой в дальнее блюдо. - Все раны сквозные. Царапины. Как и у Генри.
  - Вылечат, - сказал я. - Будут лучше прежнего.
  После ужина я вышел к калитке. Дикобраз тёрся рядом. Стоило только вытянуть ладонь, как в неё тыкался мокрый холодный нос. Вокруг пышно расцветали на клумбах цветы. Я колебался, не зная, пойти погулять или продолжить сон. В конце концов я выбрал последнее, и Дикобраз с сожалением проводил меня до дома, а дальше не захотел. Он очень любил гулять. Он всю ночь безмолвно шатался по саду, но всегда засыпал под моим окном.
   Утром, перелазя через подоконник, я чуть не наступил на него, он мгновенно проснулся и, даже не успев проснуться, уже отскочил.
  - Фу ты, псина! - сказал я, испугавшись. - Вот бы я тебя раздавил...
  А Дикобраз уже улыбался, вовсю скалил зубы, и короткий обрубок его хвоста нарядно трепетал, как пойманная бабочка, и пёс вилял, крутил своим плотным задом, подскакивая и повизгивая от радости. Наверно, он был удивлён, что я так рано проснулся. Было в самом деле очень рано, солнце ещё не взошло, но было светло, как днём, только воздух был очень свежим и прозрачным, и листва замерла неподвижно, ничто не шелохнётся, и, значит, всё-таки было утро. Я подумал, что, наверно, очень рано.
   В этот час океан был очень светлым. Я брёл по влажной полосе пляжа, оставляя на ней неглубокие следы, которые оплывали под плоскими набегающими волнами. Поверхность океана была очень ровной, сколько хватало глаз, и солнце ещё не появилось.
  Я шёл вдоль берега и смотрел себе под ноги, низко опустив голову. Волосы упали на глаза. Внизу скользил песок, это действовало завораживающе. Я поднял голову и стал смотреть вдаль.
  Я долго смотрел на штиль, на высунувшееся солнце, розовый путь от которого тут же добежал до берега. Вокруг не было ни души.
  Я направился в город. Всё ещё спало. Некоторые мужчины и женщины, по всей видимости, приезжие, легко одетые, шли навстречу по направлению к пляжу.
  Мимо прошла такая группка. Они осторожно ступали по выпуклым гладким камням мостовой, дальше обрывающейся в песок. Они улыбались на солнце. Дикобраза неодолимо влекло к незнакомым запахам, и он неизменно коротким движением приближал свою серьёзную морду к шагающим ногам. Мужчины взирали сквозь него, а девушки говорили 'ой!' и оглядывались через плечо с улыбкой.
  Я миновал первые кварталы магазинов и трёхэтажных аккуратных домиков с будто приклеенными к стенам пузатыми балкончиками. Ещё не везде были сняты полицейские кордоны. Полицейские стояли длинной редкой цепью.
  На площади я наткнулся на чей-то взгляд, наставленный на меня, как указательный палец.
  Взгляд принадлежал Фитцу, сидевшему за пустым столиком в тени под навесом.
  Я подошёл и протянул ему руку. Он осторожно пожал её. Он был немного пьян. Он сообщил, что это первый день, когда он относительно трезв.
  - Не ожидал тебя встретить, - сказал он. - Ты как?
  - Нормально. А ты?
  У домашнего Фитца был неплохой вид, но он счёл нужным изобразить подкупающе вымученную улыбку. Он неопределённо покрутил рукой, сидя с разбросанными ногами, с улыбкой на лице, а перед ним стоял графинчик. Подержанный костюм болтался, как мантия, на его будто мумифицированном, хилом теле. Он снял костюм и, перекрутившись в пояснице, повесил его на спинку стула.
  - Та-ак... - сказал он, возвращаясь в исходное положение. - Ага. - Он увидел наполненную рюмку. Раб своих страстей выпил, не морщась, и со стуком поставил её на стол.
  - Я, в общем, ничего, - сказал он. - А ты?
  - Тоже.
  Фитц кивнул.
  - Я, в общем, лучше. - Он поманил меня несколькими быстрыми движениями, огляделся и тихо, проникновенно заговорил:
  - Знаешь, я был очень пьян тогда и принял всё за какой-то спектакль. Все лежащие на полу были ужасно похожи на муляжей.
  86
  
  
  
  
  
  
  - Да?
  - Да. Это страшное дело. Я был так пьян. Ну, веришь ли, будто я сплю и вижу сон. Будто я среди чучел.
  - Ты, видно, здорово был пьян, - заметил я.
  - Верно, - радостно осенило Фитца. - Но на ногах-то я стоял. Меня ожгло, а я не почувствовал, только вижу, женщина у ног лежит, волосы, понимаешь, белые, и красная краска их испачкала и слепила. - Он придвинулся ко мне. От него исходил знакомый запах. Блажной Фитц, дошло до меня, он опять пьян. - Я на это не повёлся. Физически нас ничего не коснулось. Значит, - критически сощурился материалист, - ничего не было. Одно тухлое впечатление. Фикция. А это, - отмахнулся он, - пустое. Труха. Можно пренебречь. Мне пригласили психоаналитика, и он, прохвост, спрашивает, нет ли у меня душевной травмы. Что я, видите ли, чересчур эмоционален. Я могу сказать одно. Все были ужасно похожи на муляжей. Поэтому меня и не проняло. Я намекнул ему на это, но он не понял. Он стал задавать наводящие вопросы, а я ему показал свои модели, так бедняге эскулапу дурно стало. Кретин. Пик, я тебе вот что скажу. Жизнь такая глупая штука. Такая уязвимая. Серьёзно к ней относиться... Смешно!
  Смешно, что она позволяет с собой так играючи легкомысленно обходиться. Такое, как с Коркой, со всяким могло случиться. Я был рядом, ты... Не повезло.
  Нам всем фатально не везёт. У меня всё из рук валится. Будто это секрет для всех, что у меня получаются какие-то паршивые уроды. На самом деле я не люблю что-то делать руками, я люблю указывать, что делать. Сам-то я не очень... да ты знаешь. Но кто мне здесь это позволит, закроет глаза на мою никудышность. Никто не любит, когда за ним наблюдают, советуют.
  Что мне совет? Ты просто пойми меня... У разболтанного Тугодума с первого раза ничего не выходит. А нужно сразу и набело. Без плодотворных опечаток. А что за жизнь без черновика? Без повторения того, что было. Всем хочется чего-то необычного. Сказочного надела. Но вдруг не бывает. Само. А помучаться, попереживать? - Он небрежно указал на рюмку. - Слабо? Говорят, не повторить того, что было. Тождественно. Ха-ха. Сомневаешься в чём-то? Просто повтори. Официант! - Он щёлкнул пальцами. - Повторить! Точно так же. Точь-в-точь.
  Официант с пониманием осклабился.
  - Разве повтор может быть другим? Повтор не проба.
  - О! Глас народа! - окончательно развеселился рыжий пропойца. Он ловко и каверзно прикрыл один глаз. - Ощупью можно и лишку хватить. - Он обречённо выпил, гоня от себя кручину. - Душевно. Клерк безграмотен совершенно, зато до самозабвения любит водить пером по бумаге, просто так, бесцельно.
  Наставник так хлопотал за любимчика, так хлопотал. Извёлся весь. Дикция у него, конечно, хромает. А кто нормален? Кто эталон? Где эта твердыня шкала?
  Смирись, и всё. Мы страстно хотим того, чего в нас нет. Мы чувствуем, что нам чего-то изрядно не хватает, неизведанного, глубоко внутри нас, но не понимаем этого, и никому не признаемся в этом, и чем больше нам чего-то недостаёт, может, совсем малого, до ничтожности, до противоположности, тем сильнее мы к этому стремимся - одна вспомогательная мимика.
  Кто знает, каким крахом обернётся такое обогащение. Как безболезненно миновать все многоточия, чтобы они не стали прочерками. Никто ведь не подскажет. Что есть, то и есть. Чем мне порхать самоучкой, не лучше ли общедоступно, молчком хлебать одинарный концентрат на конвейнере у собственного папаши.
  Там на ходу не соскочишь. Страшно. Всё увечный подражательный кусок мяса, когда-то случайно упавший в первобытный костёр. Есть у ущемлённого писаки чутьё. Всем хочется поудобней, полегче, покомфортней. С подрезанными крыльями и с насеста не спрыгнешь. Может, у Генри всё получилось бы. И у Клерка. И у остальной фауны. Со способностями все горазды. А ты попробуй в каждом дефективном, в любом ленивце разглядеть их возможности, угадай их, распознай их, поверь в них, особенно если их... нет. Если ты сам. Без редкостных данных. Как наш кудесник воспитатель. Совсем ничего или чуть-чуть недостаёт - всё едино. Педагог!
  Может, для почина не стоит без колебаний опустошать весь сосуд без остатка, разом, до капли. Не лучше приостановиться, оглянуться? Может, у нас всех желания бы исполнились... в других условиях, - грустно заключил Фитц. - Когда и незавершённое действие, как единый порыв, достигает цели. Кому верить? А тут какие-то маньяки, пресмыкающиеся... - Он наполнил рюмку и приподнял её. Я машинально кивнул.
  - Мне пора, - сказал Фитц. - У Жаклин скоро званый ужин. И у нового мэра тоже. Странное дело, никто его не видел, но только и разговоров что о нём. Как будто он есть. Но званый вечер будет. Для всех неудачников, куда стекутся все сливки общества. Пик, я рассчитываю на тебя. - Жертва обстоятельств перекинул через локоть пиджак, как шубу, по-дружески и в то же время церемонно распрощался со мной.
  87
  
  
  
  
  
  
  Все думают, что при помощи искусственного, поддельного легко смогут убедить остальных в собственных достоинствах. Дай только эти средства.
  Художника Линзу ожидает выставка, Пирамида будет возводить новую ратушу, Поплавку доверяют достать затонувший корабль. Эстебан точно учёный. Это было жутко. Всех ждёт успех. Зачем им нужен другой мир, другое существование, где первые становятся последними, а последние первыми. Как ни раскручивай колесо, сердцевина остаётся неподвижной. Ядро.
  На другой стороне улицы толпа беспокойно шевелилась, как разноцветные расплывчатые пятна. Какой-то креол опустился на корточки перед маленькой девочкой, поправляя ей воротник. Входы в лавки были занавешены пёстрыми лентами.
  По тротуару шёл городской сумасшедший Сэм, свесив длинные руки и высоко поднимая ноги при ходьбе, сгибая их в коленях.
  Кто-то остановился возле меня. Я не сразу поднял голову. Потом отвлёкся и посмотрел. На правильном моложавом лице кареглазого мужчины среднего роста множилась любезная улыбка. Учитель Томас был в модной маечке и кроссовках. Глаза у учителя были очень печальные. У всех известных актёров печальные глаза.
  - Рад тебя увидеть, Пикет, - сказал он и сел, пододвинув стул вплотную. При этом он продолжал улыбаться так, будто был несказанно рад. Такая уж у него была манера, у нашего школьного учителя. Если он и играл, то в своё удовольствие.
  - Я недавно встречался с твоей матерью, - сказал Томас, всесторонне косясь на графинчик.
  Я молчал.
  - А у меня сегодня собираются ребята. Ты тоже приходи.
  Я спросил:
  - Когда?
  - Вечером, - он тотчас сговорчиво улыбнулся и встал. - Приходи.
  Он осторожно потрепал меня по плечу, отошёл и смешался с толпой.
  Компания у Томаса собиралась самая разношерстная. Учитель исповедовал демократию, терпимость, любил, чтобы все были вместе и чтобы никто никому не мешал при этом.
  В его просторном доме происходило множество историй. Кто-то начинал выяснять отношения. Кто-то напивался. Лагуна не упускал случая напиться и выяснить отношения. Но до серьёзного дело никогда не доходило. Томас обладал способностью улаживать конфликты. Все разбредались по большому дому, не обращая внимания на хозяев. Тем, впрочем, было всё равно.
  Томас давно перестал всех воспитывать. Томас-проповедник, так мы его называли.
  Он не кричал, не угрожал, а уговаривал. Разговор с ним превращался в нудную лекцию, не лишённую, впрочем, занимательности, так как она была пересыпана разными фактами, отчего беседы иногда выходили убедительными, но всё равно быстро забывались. Они были бесполезными. Но все с Томасом продолжали сохранять дружеские отношения. Разговаривали, как люди, которых много связывает.
  Казалось, он совершенно беспечен и мало что знает о каждом.
  Я всегда с подозрением относился к Томасу. Он был безусловно незаурядным, но странным человеком. Беспрерывным давлением он, если хотел, мог превратить любого школьника в безропотное существо.
  Действовал он сначала избирательно, как по формуле, а потом, как вихрь, буквально проходу не давал. Так было первое время и с нами.
  Сейчас уже никто не помнил, как на него напали. А дело было так: у дома учителя, не терпящего единоборств, чума Лагуна культурно схватил его за шею своими ручищами, как сор, а Филипп квалифицированно поддал ему. Потом Лагуна хвастал, что чуть не свернул шею ненавистному учителю. Щепетильный Филипп сожалел о случившемся. В тот же год он станет чемпионом побережья в лёгком весе, сшибая на ринге всех подряд, как гирлянды. В это трудно было поверить, учитывая его возраст.
  Инцидент с учителем протекал в безгласной атмосфере, но неприятности у нас были, больше, чем нужно, пожаловался он всем, всех, кого нужно, оповестил, и мы поняли, что от душки учителя можно ожидать всего. Это было не по правилам. Влиятельный мученик молниеносно обратился ко всем, во все ведомства, по всему диапазону, и в полицию тоже, вместо того, чтобы сначала попробовать договориться с нами.
  В завершающем классе все вели себя язычески свободно и независимо. Казалось, Томаса эта идиллия целиком устраивает.
  В последнее время у него собиралась всё больше странная компания. Тихони, а по праздникам в школе в первую очередь расхватывали подарки с самой яркой, как бы импортной, упаковкой, хотя остальные были ничуть не хуже.
  Они с малолетства на всех днях рождениях, за свадебными, поминальными ли столами первыми стеснительно цапали гостинцы. Жадно набрасывались на готовенькое.
  88
  
  
  
  
  
  
  Они обсаживали учителя, который был многословен, говорил долго, длинно, а они его слушали, не перебивая, как-то угрюмо, и немного страшно за него становилось, он был весь нараспашку, а восходящие звёзды - себе на уме. Если не знать, что они и двух слов связать не могут. Но значило ли это, что они ничего не понимают.
  Родители этих ребят не принадлежали к высшему свету, как отец Витамина, владевший сетью баров и игорных домов на побережье, или родители Корки и Фитца, обладавшими, помимо бессердечного аристократизма, крупными состояниями. У многих вообще не было родных. Но дело было даже не в этом. Бездарны эти ребята были до слёз. Целью группировки бесприданников было усовершенствование самих себя и всего вокруг и неофициальная посильная помощь властям. Наставник стоял за свой питомник ущербных горой.
  В своей коллекции праведников он хватко видел золотоносные залежи.
  'Содержание однообразно, лишь глупая форма страдает бесконечным многообразием. Чем более несовершенны, тем более человечны. Поймите это предназначение!' - взмолялся учитель на пышных приёмах. Но за их рамками прозорливо помалкивал, своим беспорочным подопечным он этого не говорил, оставляя их в неведении. Нет, мне тоже нравилось, когда человек вдруг преображается и становится, вопреки ожидаемому, честным, добрым, совестливым, и именно тогда, когда это совсем необязательно, даже наоборот. Даже комок к горлу подкатывает в таких случаях. Втайне я мечтал о благородных движениях ближних.
  Но всё чаще я замечал, что никогда не получается по-моему.
  Если я начинал сочувствовать в фильме главному герою, он принимался проигрывать всем, даже самым ничтожествам, а если я, прихоти ради, переметнусь на сторону всемогущего отрицательного персонажа, то и ему, будто специально, после совсем небольшого промедления, несдобровать. Это говорит о том, что я не способен отталкиваться от чего-то устоявшегося, незыблемого, совсем не умею держать нос по ветру, не умею подладиться под общее настроение, и выглядит это так, будто я все делаю наперекор. Не то что другие. Эти.
  Сначала все было очень скромно. Все смотрели на них как на экстравагантных чудаков.
  Потом стало известно о планах благоустройства города. Будто бы крайний беспорядок везде. Они так раструбили об этом - заявили о себе.
  Осчастливили человечество. Демонстрацию устроили, рассчитывая на безусловную поддержку богатеев, а те - ни гу-гу. Лишь отец Витамина посоветовал им начать с джунглей.
  В виде стартового, испытательного мероприятия. Издевался мироед. Будто бы там самая разруха, и неплохо было бы проложить парковые аллеи со скамеечками до самых болот, где можно было бы помлеть на бережку в вечерней иллюминации. Курт, управляющий нового мэра, серьезный малый, глубоко задумался и выдал, что болота чересчур уж неэстетичны, ну и пахнут еще. Верно, веселился отец Витамина, вот вы и окунитесь фильтрами во все это безобразие, оно же разнообразие, с головой.
  Это были шутки, а общественники всерьез стали примериваться к заброшенному строительству, считая его позором, уродливым пятном на лице нашего побережья. О нем столько лет не вспоминали, и даже бродяги избегали его, а бестолочь, по слухам, вознамерилась устраивать там свои сборища. Говорят, природа не терпит пустоты, а мне думается, наоборот. Например, вопреки общепринятому мнению, трущобы абсолютно безлюдны, безжизненны. Природа пустоту любит, отдыхает там, в однообразии, тишине и покое.
   Дома Алиса металась возле своего бунгало, там у нее опять что-то затевалось.
  Мимо меня торопливо, насколько это было возможно, просеменила кухарка Матильда с подносом, уставленным посудой, полной до краев. Не забывая улыбаться, она озабоченно сообщила, что мать уехала на 'Жемчужную волну', а у Алисы вечером гости. Вопрос, идти ли к развитому Томасу, будто бы решился. Но до вечера было далеко.
  Возясь в столе, я наткнулся на старые письма Филиппа. Как всегда, он писал очень ярко. А с виду не скажешь.
   'Проклятые горы! - писал он. - По вечерам я смотрю на немыслимо высокие пики, но не воздушные, а массивные, и некоторые обваливаются под собственной тяжестью. Я забираюсь на наблюдательную вышку и вижу, как бесконечные цепи уходят вдаль. Я знаю, что они только здесь такие гладкие и ровные, как молодые. Дальше, говорят, взгляду открываются страшные картины - бездонные пропасти распахивают недра земли, тучи продираются меж причудливых нагромождений исполинских скал. Тяжко видеть, как твой друг скрывается с тропки вместе с непрочно державшимся камнем и спустя секунду-другую парит в бездне с разорвавшимися от крика легкими, то отставая от рокового камня, то догоняя его, а потом видишь, как он разок-другой царапнет по косой линий в самом низу, если только облака не застилают дно... жестокий мир!'
  89
  
  
  
  
  
  Я читал про таинственные исчезновения людей в горах - по местным легендам, их утягивали в расщелины огромные чудища. Я представлял гигантских змей с трехметровыми языками, обвивающих людей за туловище, как арканом.
  Они скользят в полостях пещер, полностью заполняя их своими телами, как черви в извилистых лабиринтах, и так же мгновенно втягиваются в каменную толщу. И головы с пещерный зев в ожидании добычи. И твой спутник, идущий следом, исчезает, даже не успев вскрикнуть.
  'Всё было тихо - горы, как всегда, будто в хороводе, облака, и несколько пещер невдалеке...'
  Но больше меня заинтересовали истории не о исчезновениях, а о внезапном появлении каких-то людей в горах. Из писем Филиппа следовало, что начальство очень боялось появления этих людей, панически, а захватив их в плен, поручало тотчас уничтожить, как злейших врагов.
  Да, угодил душевный Филипп в обстановочку. Ну и нравы. Однажды ему досталась такая работёнка. Жертва была полностью скрыта мешковиной, только ногами перебирала.
  Филипп должен был выполнить приказ, и он отвёл пленника в горы, но, не выдержав, снял мешок, что строго возбраняется, и обнаружил под мешком молодую женщину, что полностью подтвердило его внезапно возникшие по пути подозрения, по каким-то неуловимым признакам, и он, шокированный, убедившись, что ему, подневольному, предстояло расправиться с беспомощной девушкой, к тому же явно немой, отпустил её...
  Без звука появилась Алиса. Она посмотрела на меня прозрачными глазами, встала у стола и взяла какой-то журнал. Я выжидательно смотрел на неё, но она молчала, низко склонив голову к журналу, изогнувшись в талии. Плоский тапок то прилипал, то отставал от пятки поставленной, как у балерины, на носок ноги. Упавшие волосы скрывали лицо.
  - К тебе приходила девушка, - сказала она вдруг.
  - Кто?
  Она приподняла плечи.
  - А когда?
  - Утром. Рано утром. Когда ты гулял.
   - Что же ты сразу не сказала?
  - Я не знала, что ты дома.
  - Ясно.
  - Я её ни разу не видела у нас. Кто она?
  - Понятия не имею.
  - Выдумывай! Ну, кто? - Не дождавшись ответа, она бросила журнал.
  - Эй! - позвал я. - А она ничего не просила передать?
  Алиса измождённо развернулась в дверях.
  - Нет... Слушай, а где Витамин? Я ему звонила, и никто...
  - Так, - сказал я. - Иди. - При упоминании о Витамине я с ней не церемонился.
  - Она очень красивая, - сообщила Алиса и удалилась расслабленной походкой.
  Я продолжал машинальными движениями собирать письма. Долли? Алиса, по-моему, её не видела. Разве что тогда, в беседке. Но в любом случае, они же все уехали. Вся эта столичная компания. И эта девушка, Кэролайн. А может, это она? Я подумал и решительно отмёл эту догадку.
  И потом, они уехали. А было бы неплохо. И она вполне могла показаться Алисе красивой. Они примерно одного типа, а сестра в таких случаях не ревнива. Я попытался вспомнить Кэролайн, но не мог. Совсем не помнил её лица. Да, она была красивой. Даже очень. Ничуть не хуже подруги Роджера. Девушка, которая кажется недоступной. Такие благосклонны к ухаживаниям многих, сами умеют хорошо пококетничать. Они не прочь испытать свои чары. Но что у них на уме, не знает никто.
  - Эй, конспиратор! - Это снова была Алиса, заглядывая вполлица. Она всегда так делала. - Иди, девушка.
  - Где девушка? - встрепенулся я.
  - К телефону иди. Она не представилась. - Алиса проводила меня насмешливым взглядом. - Поня-ятия не имею!
  Из трубки ничего не доносилось, кроме слабого, далёкого потрескивания. Потом и оно пропало. Я склонил голову.
  Ясный голос Витамина, будто он стал духом, сказал кому-то:
  - Нич-чего не слышу. Вот шайтан.
  - Алло, - сказал я и зачем-то потряс трубку.
  - Может, я не туда попал? - рассуждал Витамин. - Странно. Хотя что здесь странного. Может, его дома нет. Или молчит. Не желает говорить. Вот скотина.
  
  
  90
  
  
  
  
  
  
  'О ком это он? ' - подумал я.
  - Я, конечно, немного виноват, но... Ты говоришь, девушка ответила? - обратился Витамин к кому-то. - Мне на его сестрёнку попадать никак нельзя. Сказала, что позовёт, точно? Ладно... Я, конечно, немного виноват, но...
  У уха рассыпался оглушительный треск, будто что-то прорвалось.
  Я немедленно сказал:
  - Алло!
  - Эгей... слышишь меня? Пик! - Видно было, что Витамин здорово обрадовался. - Как твои дела? - озабоченно поинтересовался он.
  - Ты откуда звонишь? - Я пропустил его вопрос мимо ушей.
  - Откуда? Хорошенький вопрос! - Витамин громко расхохотался. Слишком громко. - Я в такой рытвине, что тебе и не снилось. Да, кстати, - он перешёл на небрежный тон, - со мной Долли... мы тут прокатились немного... позагорали.
  - Я думал, она уехала.
  - Да нет, всё нормально... она со мной.
  - Вы где?
  - Сначала мы были на 'Жемчужной волне'. Так, недолго, пару деньков. А потом Долли вздумалось показать мне какой-то дом... Слышишь?
  - А где Долли?
  - Рядом. Она говорит, что ты знаешь.
  - Что я знаю?
  - Большой дом, как замок, в котором никто не живёт. Бред какой-то. А наша машина сломалась.
  - Вы на машине?
  - Это её машина, - пояснил Витамин. - Мы застряли в песках. Здесь повсюду песок. Один песок. В этой всеми забытой дыре есть отель, вернее, так это логово называют местные. Какие-то кочевники. Одни кочевники и верблюды. Двух слов связать не могут.
  - Кто, верблюды?
  - Кочевники. Но пьют, как верблюды. Наверно, для дезинфекции. Пока объяснялся с ними, сам на ногах не стоял. И везде песок, - снова пожаловался он. - На зубах, на простынях, в тарелках. В ванной по колено. Дверь закрыть нельзя. Где этот дом, Пик?!
  - Нет никакого дома, - сказал я, помедлив.
  - Как... - растерялся Витамин. Потом разозлился. - Что значит - нет? Ты хочешь сказать, что Долли всё выдумала?
  - Это совсем в другой стороне.
  - Как это - в другой стороне? Что она - стороны перепутала?
  - Выходит, что так. Не всем же дано так ориентироваться, как тебе. Она всё напутала. Это в другой стороне. Есть там такой... заброшенный сарай.
  Дельный Витамин подавленно молчал. Потом сказал с некоторым вызовом:
  - Она описывает целый дворец.
  - Ей показалось, - скромно сказал я. - Липа. Игра воображения. Не более того. Усёк?
  - Ш-шайтан... - прошипел Витамин, как спущенное колесо. - А я здесь маринуюсь. Ты серьёзно?
  - Я не я буду, - сказал я с долей легкомыслия. Я услышал, как он спрашивает Долли, всё ли она поняла.
  - Дело дрянь, - вернулся мот к разговору со мной. - А хозяин отказывает нам в кредите. Это мне-то, прикинь, да?
  - Посули ему верблюда.
  - Издеваешься. Ладно. Знаешь, я хотел предупредить, что уезжаю... Не рассчитал. Думал быстро вспышкой обернуться.
  Это точно, подумал я. Это ты чистую правду говоришь. А так бы я вымуштрованно продолжал пребывать в уверенности, что у Витамина неотложные дела, вообще покинул нас, как я горестно считал, а не увеселительная прогулка с моей девушкой, хотя бы условно.
  - Деньги у вас есть?
  - У её родителей их навалом, но считается, что она тихо-мирно гостит у...
  - Ясно-ясно. Как вас найти?
  - Найдёшь, - буркнул Витамин. До него только сейчас дошло, в каком положении он оказался. Роль спасаемого, вызволяемого была явно не по нутру его независимой, кошачьей натуре. - В общем, так. Добираешься до 'Жемчужной волны'. Проезжаешь. Дорога идёт перпендикулярно берегу.
  - В какую сторону?
  - В пески! Не в море же...
  - Да, верно.
  - Потом едешь, едешь... Едешь прямо.
  91
  
  
  
  
  
  
  - Прямо? - уточнил я.
  - По дороге прямо едешь! А вообще-то она петляет. Потом обрыв дороги. Стоп. Дальше отель. Просто, не так ли?
  - Пожалуй, - согласился я. - Занесло вас. А это действительно отель?
  - Наверху пустые комнаты. Внизу торгуют самогоном. И солёными ящерицами. На, хочешь, поговори с Долли. Она так и рвётся.
  - Привет, Пик! - сказала Долли. - Голос у неё звучал весело. - Витамин немного преувеличивает. Кормят здесь вполне прилично, и выпить есть что. Тебе бы понравилось.
  - А как насчёт барханов в ванной?
  - Не без этого. Пустыня всё-таки. А двери здесь не закрываются, потому что и так дышать нечем. Вообще-то здесь ужасно. Хочу домой. Мы на тебя надеемся. Как там наша малышка?
  - Какая малышка?
  - Кэри! Я бросила её, и мне немного стыдно. Ты уж позаботься о ней. Кстати, она очень важная персона, так что будь хорошим ма...
  Связь неожиданно прервалась. Пески, подумал я. Хорошо, успели объясниться.
   Кошмарика в отеле не оказалось. Такой результат меня не устраивал, и я продолжал околачиваться в холле, пока все служащие, включая изрядно занервничавшего портье не стали мне наперебой объяснять, что за коротышкой заходили какие-то парни, и принялись описывать их личины, но я ещё раньше догадался, о ком речь, и опять отправился через весь городок. Меня опередили.
  Бар 'Час пик' знавал когда-то лучшие времена. Столики картинно располагались на свежем воздухе у самого пляжа, и до прибоя было рукой подать.
  Все было в тростниках и циновках в туземном стиле, а от непогоды защитой служил ажурный навес, так что посидеть в таком шатре, в непосредственной близости от океана, что для мореплавателя взгляд на теплые края, было одним удовольствием. Сначала бильярдная целыми днями была занята компанией Тугодума. Это был их штаб, и со временем этот конфуз стал бросаться в глаза. Посетители вмиг испарились, а Тугодум расценил это как измену коммерческого счастья. Он был оскорблен в своих лучших чувствах. Он будто ослеп. Место такое выгодное, конкуренции никакой, а он терпит убытки при любой калькуляции. Турист шел косяком, и все мимо. И сейчас было пусто, один Кентавр обозревал окрестности, хозяйски уперев ногу в этническую изгородь и куря сигару. Сигара шла к его продубленному лицу. Я знал, что он с трудом читает, а цифры только складывает. Да и это ему без надобности. Парень он что надо. Жизнь воспринимал просто.
  Все были около дома мэра на холме. Больше Кентавр сообщить ничего не мог, и я поблагодарил его и за это.
  Бар окружали огромные пальмы, полосой росшие вдоль пляжа.
  Прекрасное место, и никакой конкуренции. Но после случая в 'Трех ветрах', также отличающемуся выгодным расположением по отношению к океану, туристы, не успевшие хлебнуть там счастья, отхлынули, оттянулись в городские шалманы.
  Только вечером появлялись отдыхающие, любители погреться и позагорать в лучах закатного солнца. Они держались отчужденно, заплывали недалеко, плескались в прибережных волнах. Они были полностью заняты собой и выглядели чужеродно на необъятном берегу, перед первобытным покоем пустынного океана.
  Днем места, так хорошо знакомые в темноте, смотрелись непривычно. Я обошел старую башню и стал спускаться в овраг, заросший кустарником, и наткнулся на Тугодума. Тяжеловес восседал всей своей тушей на раскладном стульчике с биноклем в руках. По его лицу тек пот, и он даже не утирался.
  Непонятный мукомольный звук, напоминающий жужжание, усиливался.
  Вдруг из-за высокого здесь, в овраге, горизонта выскочил вертолет, похожий на осу - его корпус расчерчивали голубые, желтые и белые полосы. Лопасти с утробными звуками молотили воздух.
  - Сейчас они как саданут... - сказал я, опускаясь на корточки.
  - Нет-нет, - верноподданнически живо сказал Тугодум, едва обратив на меня внимание. - Они не имеют права. Сейчас не те времена. Что мы такого сделали? Мы всего лишь развлекались. Не вступали ни в какие распри. Ты же знаешь.
  Вертолет, зависнув ненадолго над крышей загородного дома мэра на холме, как поделка, метнулся боком в сторону. Тугодум судорожно вздохнул.
  - Это твоя первая попытка развлечься?
  К холму подкатывали машины с частоколом солдат. Для парада не хватало танков и артиллерии. Все лицо у Тугодума покрылось каплями пота.
  - Внутри кто-то есть? - спросил я.
  Лидер драматически мотнул головой.
  - Ты передумал?
  Он так же безмолвно остервенело кивнул.
  92
  
  
  
  
  
  
  - Ты сможешь предупредить Кошмарика? - внезапно сказал он севшим голосом.
  - А где он?
  - В мэрии маячит. Получает разрешение на выезд из города.
  - Что за чесотка? - искренне изумился я.
  - Это не чесотка. Есть такое указание.
  Я присвистнул. Фартовый Тугодум подался ко мне. Весь глянец с него сошел. Две ножки стульчика ушли в землю глубже других.
  - Я не рассчитывал сегодня на удачу. Что-то происходит. Банкет окончен. Нас бы даже не арестовали. Покрошили бы мелко, и все. Есть такая миленькая установка.
  Ради спокойствия обывателей и туристов. Надо сделать припасы, замаскироваться и лечь на дно. Никто не понимает, что происходит. Что за облава. Северал собирается уходить. Мои сейчас все больше в городе. Избегают безлюдных мест. Надо быть на виду пока. А на строительство вообще носа не кажут. Там сейчас эти... калеки хороводятся. Считается, что в Старом городе есть места, где исчезают все сомнения. Хуже ведь места не найти, так? Там всему край. Поэтому всё происходит наоборот.
  Исчезают неуверенность, тревоги, страхи. Человек становится цельным, ясным. Недостатки перестают быть таковыми. На фоне такой беды.
  Там ты ничего не будешь делать сверх меры. Мера, ограничение будут всегда. Томас хочет построить город. Вместе с новым мэром. Строить они не умеют, поэтому, глупые, ждут, что всё само построится. Если появится слишком много нуждающихся в этом. Бродят, ищут такие места. И днем, и ночью копаются под марши свои. Ждут нерукотворных тротуаров в самодельных обстоятельствах. Зодчие. Я бы тоже не прочь быть подальше от этой жизни. А то, веришь, кусок в горло не лезет. Может, успеешь с Кошмариком. Он мировой парнишка. Просто он хочет всем удружить. Знаешь, хвастунишка хотел похитить дочь мэра. Сорвать куш. Уморил. Но Корку фантазёр не мог убить. Кто-то за этим стоит. Но кто? Все хотят похитить дочь нового феодала, а ей хоть бы хны. Такая себя в обиду не даст.
   За старой башней я почувствовал себя получше. Всё было как обычно. Не верилось, что что-то затевается. Всегда у нас тихо, спокойно. Вертолёт, по-моему, просто так разлетался.
   Грузовик Кошмарика стоял возле мэрии, припаркованный по всем правилам. Неужели Долли дочь нового мэра? Тогда находчивый Витамин действительно может смело сорить деньгами - есть откуда.
  Улица напоминала театральную декорацию. Она была выложена булыжником, а высокие стены старинных домов были разнообразно отделаны. Больше на улице, из конца в конец, никого не было. Ни машин, ни людей.
  Я вбежал по ступеням и в холле огляделся. По лестнице спускался Томас, приветливо улыбаясь.
  Я метнулся в сторону и пошёл по коридору, оглядываясь и сталкиваясь при этом с незнакомыми людьми, посетителями мэрии, и чуть не сшиб выходящего из туалета Кошмарика, застёгивающего пояс. Я хамски втолкнул его обратно и запер дверь. Остальные потерпят. Я схватил удальца за грудки и приподнял.
  - Ты что, пугало, наделал? В люди решил выбиться?
  Он даже не трепыхался. Он был такой никчемный, мелкий, до такой степени, что его никто не замечал, что бы он ни делал. Вот напасть.
  - Сейчас вот прихлопну тебя, - сказал я в бешенстве. - Шакал.
  - Я не виноват, Пик, - просипел он.
  - Увянь! А кто виноват? Ещё тявкаешь! - Я не удержался и отвесил ему крепкую затрещину. - Явление! - Я отпустил его, только потому, что он не просил об этом. Он боялся даже заикнуться об этом, багровея всё больше и больше, будто пригвождённый к стене туалета.
  - Говори, кто тебя заставил?
  - Никто, - испуганно открестился Кошмарик. - Честное слово.
  - Молчать, лакей. Сам? Не верю.
  - Я ничего не делал. - Кошмарик отвернулся и понуро молчал. - Ты ничего не знаешь, Пик. Всё совсем не так, как ты думаешь.
  - А что мне думать? Я всё и так видел. Своими глазами.
  - Вот именно... - прошептал в ужасе Кошмарик. - Видел. И всё.
  - И слышал.
  - И слышал. Всего лишь... Всё совсем не так.
  - А как?
  Дверная ручка медленно повернулась, будто кто-то пробовал мускулатуру, и так же медленно вернулась на место.
  - Получил разрешение? - тоном пониже спросил я.
  - Да. Всё в порядке. - Он похлопал себя по карману куртки.
  - В общем, так. На холм не показывайся. Туда ехать не надо.
  - А куда надо?
  93
  
  
  
  
  
  
  Я призадумался. Заморыш продолжал смотреть перед собой, как обычно, без особого выражения на круглом веснушчатом лице.
  Вообще-то он Комарик. Но кто-то, приглядевшись, как-то воскликнул: 'Кошмар!', и так малёк стал им, но, учитывая его данные, совсем небольшим. Может, и впрямь его никто и не заметил. Ведь никогда, ни при каких обстоятельствах ему ещё не удавалось всерьёз привлечь к себе внимание. Он был как мелкая шестерёнка, которая только незаметно используется всеми.
  - Выедешь из города... - начал я, и безотказный гонец кивнул. Я быстренько растолковал ему, как найти Витамина, и он почти на каждом слове мелко кивал.
  - Всё? - сказал Кошмарик. Он сразу примерил на себя новое задание. - Тогда я поехал. Наверно, надо поспешить.
  - Ничего. - Я не отводил глаз от ручки двери. - Потихонечку...
  Я похлопал его по плечу, слегка подталкивая к выходу.
  Томас с обанкротившимся видом стоял в конце коридора, неподвижный среди брожения спешащих служащих. Кошмарик чинно поравнялся с учителем, и тот,
  естественно, не обратил на него никакого внимания. Он сразу инспекторски посмотрел поверх голов на меня. Сердце ёкнуло, как по команде. Лестница была прямо передо мной. Я устремился по ней.
  Пользуясь случаем, я перешагивал через пять-шесть ступенек.
   Последний этаж был пуст. Я поднялся по лестнице к самому потолку, взялся за чердачный люк, потом вспомнил про толстые балки в темноте и спрыгнул, оставив люк открытым.
  Я юркнул в знакомую мне дверь и плотно прикрыл её за собой. Я огляделся. Все обезьяны исчезли. В углу светился аквариум. Рыбки были на месте. Я приоткрыл шкаф, ожидая, что из него повалятся скрюченные чучела. В коридоре послышались мерные шаги.
  Кто-то, как окаменелость, шёл не спеша, останавливаясь у каждой двери. Я, как по готовому рецепту, втиснулся в шкаф. Шаги надолго замерли у дверей этого странного кабинета. Будто принюхивались. В шкафу было тесно. Я всё же не кукла. Вдруг мой локоть ушёл в пустоту.
  Задняя стенка проворачивалась, как турникет. Я вошёл в стену, и потайная дверь вернулась на место. Наступила такая тишина, что в ушах зазвенело. Под ногами была твёрдая поверхность. Я стал продвигаться, ощупывая её одной ногой, как клюкой.
  Это оказалась лестница, причём винтовая, потому что всё время приходилось загребать одной ногой по неровным каменным ступеням.
  Потайной ход, помимо своего винта, всё время менял направление. Я перебирал руками по стене, а иногда касался макушкой потолка. Таким образом я добрался до какой-то комнаты, похожей на чулан. Дверь в него была оснащена полками, а с ручки свисали какие-то ремни.
  Свет сюда проникал еле-еле, а в самом помещении с трудом можно было повернуться. Следующая дверь почему-то полностью не открывалась. Я по-хозяйски протиснулся в узкую щель. Оказалось, снаружи был придвинут платяной шкаф. Он был явно не на своём месте.
  Прежнего беспорядка в спальне мэра как не бывало. На заправленной кровати возвышались взбитые подушки. Ставни были раскрыты, только шторы оставались небрежно приспущенными. Я замер. Перед трельяжем в дальнем углу комнаты спиной ко мне стояла девушка, опираясь коленкой на низкую тумбочку.
  Это её внезапное движение заставило меня остановиться как вкопанному.
  Она снова пошевелилась. Глядясь в зеркало, она со старанием подкрашивала губы, и настолько была поглощена этой усладой, что не замечала ничего вокруг.
  У неё была тонкая, стройная фигура, как у девочки-подростка. Это была Кэролайн. Она быстро повернулась, придирчиво косясь на собственное отражение, прогнувшись в талии, как взрослая женщина.
  Я невольно подумал, почему для женщин так много значит внешность.
  Я шевельнулся, и на этот раз Кэролайн сразу заметила меня. Её зрачки расширились, а рот приоткрылся. Она словно загляделась на моё лицо.
  - Это... вы?
  Голос её выдавал крайнее изумление. Следов косметики почти не было видно.
  - Рад вас видеть, Кэри, - сухо сказал я и нахмурился. - Но что вы здесь делаете?
  Она быстро овладела собой.
  - Почему вы меня спрашиваете об этом?
  - Вам нельзя здесь находиться.
  - Странно...
  - Ничего странного! - повысил я голос, случайно глянул в окно и отшатнулся. Во дворе было полно людей в форме.
  Кэролайн тоже подошла к окну. Она стояла спокойно, не таясь.
  - Как вы здесь оказались, чёрт побери? У вас что, есть ключ?
  94
  
  
  
  
  
  
  - Да.
  - Где вы его нашли? Но это неважно. Вы в незнакомом городе, в чужом доме...
  Внизу послышались голоса.
  Я замер.
  - Всё. Здесь оставаться нельзя.
  Кэролайн прошлась по комнате и неожиданно, величаво села.
  - Вы преувеличиваете... - заявила было она, но вскрикнула, оттого, что я схватил её за руку и потащил за собой, как муравей гусеницу. Она упиралась, и я остановился.
  - Полиция! - сказал я выразительно. - Это очень опасно.
  - Отпустите сейчас же! - произнесла она звонким голосом. - Что за вольности!
  Лицо её дышало возмущением.
  - Не бойтесь, - сказал я.
  - Только этого не хватало! - бросила она.
  - Я не причиню вам вреда, - заверял я её, одновременно сдавливая руки и заталкивая в темноту чулана. - Успокойтесь, прошу вас... - Стоит ей подать голос, и мы пропали.
  Кэролайн сопротивлялась вполне корректно, но с такой силой, что в конце концов мне пришлось выпустить её. Приятно было держать её за плечи, даже при таком форс-мажоре.
  Она высвободилась.
  - Вы с ума сошли! - сказала она. - Что вы делаете?
  - Это потайной ход.
  Она поправила волосы. Я пошёл в темноту, и она податливо пошла за мной, прихватив фонарик. Она протянула его мне, и я кивнул, принимая его.
  Ход, как в старинных замках, уходил вбок. Какое-то время мы шли, настороженно озираясь. Тоннель продолжал сворачивать и закончился тупиком. Стеной.
  - Что-то не так? - спросила Кэролайн.
  Я потрогал стену. Овал в ней отставал от краёв. Ход был будто чем-то занавешен. Я несильно ткнул кулаком в этот занавес, и он, качнувшись, колыхнувшись, снова тяжело обвис. Сразу откуда-то возник тяжёлый запах, как в помещении, которое долго не проветривали.
  - Что это? - глубокомысленно спросил я.
  - Это ковёр, - сказала Кэролайн. - Где мы?
  - Ага, ковёр. С изнанки. А что за ним?
  - Ума не приложу, где могут висеть ковры.
  Я прислушался. Кэролайн тоже приложилась ухом, устремив посверкивающие глазки вверх. Я не мог оторваться от её хорошенького лица. Уголок её рта с досадой поджался. Вдруг она приложила палец к губам, внимательно глядя на меня, но я и так превратился в слух. За стеной кто-то безответно забубнил, как по бумажке. Говор усиливался, потом стал удаляться, затихать. Будто кто-то регулировал звук. Я сделал знак Кэролайн, и она с готовностью переступила с ноги на ногу.
  Мы пробрались между стеной и ковром.
   Мы молча, с удивлением разглядывали массивный стол, грубые стулья, глиняную посуду под лавкой. За столом сидел мужчина, очень прямо, положив тяжёлые руки с набухшими венами перед собой.
  У него было грубое, с глубокими запыленными складками у рта, лицо. Коричневые волосы в беспорядке тянулись плотными прядями, едва достигая тусклого тыквовидного лба, будто парик сдвинулся.
  Рядом, у примитивного ткацкого станка, находилась женщина в косынке. Руки у неё будто перебирали струны на арфе, а тело было полностью скрыто длинным мешковатым платьем. Глаза на бездумном лице с мелкими чертами буравили пустоту. Дети, один другого меньше, в беспорядке были расставлены повсюду. Они держались за подол матери, бегали по половицам.
  Сквозь плетень хижины был виден зал. В нём появилась группа экскурсантов. Мы затаились в полутьме, присев в углу и прижавшись друг к другу.
  Одни туристы что-то безучастно жевали, лица прочих были преисполнены любопытства. Познавательная экскурсия началась. Принарядившийся по случаю Бенедикт в зеркальных очках, знаток и эрудит, прокашлявшись, заговорил:
  - Вы находитесь в музее, где экспонаты изготовлены знаменитым столичным мастером Сорняком. Здесь всё искусственное, то есть всё сделано, воспроизведено столь искусно, что, несмотря на использование самых обычных, подручных материалов, от настоящего отличить вряд ли под силу.
  Все прошли мимо первобытного человека у костра, чем-то неуловимо напоминавшего Лагуну, только с потухшим взглядом, с ввалившимися щеками и рёбрами, буквально прилипшими к позвоночнику - похоже, он умирал от голода.
  
  
  95
  
  
  
  
  
  
  - Может и так, - благосклонно оценил шуточку гид. - Но как в кризис впечатлились его гены. И если они, бриллиантовые, передадутся дальше, то представляете себе, какой неисчерпаемый заряд алчности и чревоугодия, превозмогший всё, в тесном зародыше, уйдёт в будущее? В несравненно лучшие условия. И какой отклик найдёт? Может, вплоть до отвращения к чревоугодию? - С этой явной отсебятиной гид посмотрел почему-то на толстяка Тугодума, как раз мучительно прикидывающему, достаточно ли он взял провизии. Челюсть у горемыки так и отвисла. - И уйдёт. Так, только постоянная готовность к смерти рождает жизнь. Парадокс! - неожиданно заключил учёная голова. - Улавливаете взаимосвязь?
  Итак, процесс перехода от рыболовства и охоты к скотоводству и земледелию благополучно завершился, но... - одарённый гид с сомнением обратился к крестьянскому семейству в хижине, где и находились мы с Кэролайн, - всё же дикие, отсталые, некультурные люди, чрезвычайно сильны родственные связи, кто он, чей он, кто родня. Иначе никак.
  Сам себя дикарь определить не в состоянии. Первостепенное значение имеют застывшие формы - обряды, обычаи, традиции. Думать не надо. И успокаивает. Крестьяне примитивны, - опять неожиданно завернул знаток, будто что-то очень личное. Бенедикт был всецело на стороне Генри, против Витамина с его недосягаемой крестьянской хваткой. Но прямо показывать это считал дурным тоном. Тоже с характером. - Бывали в деревне? Бедствие. Тупость и пассивность. Основной вопрос: 'Кто ты?'
  - Хи-хи! И что, отвечают?
  - Я же говорю - крестьяне. Чернь. В голове - мусор. Крестьяне вообще не
  любят сложностей. Отвлечённостей. А простые вопросы задавай сколько угодно. В любом зверинце легко за своего сойдёшь.
  - Что он несёт? - прошептала Кэролайн.
  - Он сумасшедший.
  - В самом деле?
  - Это его хобби.
  - А-а. Потешный.
  - А вот - новинка, - внушительно сказал гид.
  Внутри чучела виталистически курился какой-то дымок.
  - Что это?
  - Что? Гм. - Говорливый гид на секунду запнулся, но отвечал с прежней готовностью: - Душа.
  - Душа?
  - Да.
  - Вы считаете, что это душа?
  - Конечно, нет. Это - не душа. Это её макет. А разве всё остальное - настоящее? Но её же надо как-то обозначить. Да, и её тоже. Как и прочие предрассудки. Хотя бы приблизительно. Ограничиться минимумом, но не малостью.
  Представить в виде предмета, как и всё здесь, неодушевлённого. А как же? Мы же говорим о ней, уверенно, предметно, значит, и она должна быть там, внутри, как банальный атрибут, как суть. Там, где всё сделано понарошку, её уже нельзя пропустить.
  А этот искомый парок лучше всего отвечает нашим теоретическим представлениям: лёгкость, эфемерность, зыбкость, иллюзорность. Соответствует общепринятому стандарту.
  Например, в другом чучеле символическая душа чёрного оттенка. Где бесплотные добро и зло, как их различить? Только по внешнему признаку, как белое и чёрное, верх и низ. Вот мы в музее, как в чехле, и обозначаем, объективизируем то, что в жизни недоступно чёткому определению. Должно же быть такое место, где это сообразно возможно, где всё дозволено. Любой никудышный заскок.
  Когда действительность лишь повод для её отображения.
  Остается заняться интерьером, внутренним убранством. Его наполнение должно быть максимально функциональным. Гости не скупятся находчиво дарить безделушки. Так бы хозяевам их никогда не видать, сами они на них ни за что не потратились бы. В чем их назначение? Куда их девать, кроме интерьера. Выразить себя такая редкость.
  Чужеземцы кучкой переходили с места на место. Гида-эрудита на этот раз с ними не было, и ничто не нарушало музейной тишины.
  Наконец зал очистился и от них.
  Кэролайн ласково смотрела, не отрывая от меня взгляда тёплых глаз, и поцеловала меня. Она поцеловала меня два раза, один раз за другим. Я машинально взял её за руку повыше локтя и держал так, продолжая пребывать в неподвижности.
  
  
  
  96
  
  
  
  
  
  
  
  Я не мог произнести ни слова. Лицо Кэролайн было совсем рядом. Овал её лица в полутьме, улыбка, раздвинувшая губы, казались необыкновенно привлекательными. Меня потянуло к ней, но она отстранилась, нежно, женственно, медленно покачав головой и прошептав: 'Нет...'
  Выпрямившись, селянка легко перешагнула через декоративную изгородь перед входом в хижину.
  В зале ещё возвышался целый индейский вигвам. Индейцы во главе с вождём напоминали Северала и его компанию. Вокруг висели пёстрые одежды и мохнатые ковры, от которых даже издали тянуло таким густым духом, что спирало дыхание.
  Мы благопристойно покинули этнографический зал. Я оглянулся напоследок на низкую хижину, изображавшую средневековый быт и скорбно замершее в полутенях крестьянское семейство, сплочённое серийной родственностью и обрядами.
  Музей располагался в старинном громоздком здании по соседству с мэрией. Ничего особенного, на мой взгляд, в нём не содержалось. Младшими школьниками мы совершали экскурсии в этот музей, но только сейчас я обнаружил, какой он большой.
  В залах было прохладно и по-особенному тихо. Экспонаты попадались самые разные. Подобраны они были, как мне всегда казалось, бестолково, но зато в каждом зале попадалось что-нибудь неожиданное. Мы прошли мимо двухголовой змеи. Одно помещение сменялось другим, и сразу хотелось узнать, что в следующем, особенно когда просматривалось сразу несколько зал. Под самым потолком встречались картины в густо золочёных рамках. Эти служили украшениями. Их явно намалевали местные самородки. Но для меня, бесталанного, и они были искусством. Я часто размышлял о искусстве. Пейзаж на картине был как живой. Как, думал я, добиться полного сходства с натурой? Слепо следовать ей или руководствоваться своим восприятием?
  Я вглядывался в выпуклые грубые мазки масляной краски. А что за ними, приблизительными, неточными? В картину вложено нечто, помимо красок, и всем кажется одинаково. Значит, оно там есть, твёрдое, прочное, незыблемое, и я его вижу, все должны видеть одно и то же. И чем оно своеобразней, тем лучше все должны видеть в сумятице простых слагаемых одно и то же.
  За любой формой кроется какое-то содержание. Азбучная истина. Но за рельефно застывшими красками ничего нет. Они сами. Я будто пытался проникнуть в них, превзойти их, как барьер, понять, что там таится.
  Кэролайн, наклонившись и придерживаясь за мою руку, рассматривала старинные монеты. Потом перевела взгляд на свисающую гроздь винограда, слепленную из какого-то упругого материала, на зеленоватые ягоды.
  - Ну, какое это искусство, - пренебрежительно заметил проходивший мимо
  Бенедикт. - Сфабрикованное...
  - Искусство... - сказала Кэролайн.
  Мне тоже нравились такие вещи. Интересно было на них смотреть.
  - Одно внешнее сходство, - сказал Бенедикт. - Скопировано только внешнее, только форма, но - всесторонне. Исполнительная прихоть.
  - Зато как не посмотришь, когда не посмотришь, впечатление всегда одно и то же. Законсервировано, как мушка в янтаре, - сказала Кэролайн.
  Башковитый Бенедикт лишь скептически улыбнулся и удалился.
  Нас окружали освещённые ниши. Я повернулся. Вдоль стен будто повисли в прозрачной жидкости насекомые и разные мелкие твари.
  Волк, расставив лапы в опавшей листве, так отрепетированно свирепо оскалился, что к нему никто не подходил, разглядывали издали. Это был зал живой природы.
  В большой нише всё было как в настоящих джунглях. Пыль припорошила глаза животных. Панорамный фотоснимок заменял задний план. Ширь-то какая.
  Бескрайняя. Животных было много, будто все виды повылазили, как зеваки на бульваре. Грызуны, вцепившись когтями, взбирались на деревья, подобно захватчикам, змеи путались под копытами маленьких пугливых антилоп, леопард ощерился, собираясь напасть или защищаясь. Птицы самых разных размеров и расцветок и насекомые были повсюду, россыпью.
  Несмотря на скученность, обстановка была как реальная. Сколько я помню, всегда самым интересным было отыскивать неприметных животных. Я рассматривал нишу, и мой взгляд наткнулся на неприкрытое место. Был виден помост, его часть, серого, невзрачного. На нём всё и помещалось. Пейзаж сразу стал неинтересным, неживым. Я будто протрезвел. Обман был обидным. Я продолжал смотреть на подсвеченные изнутри джунгли, но взгляд нет-нет да и возвращался к оголённому участку.
  Уже попавшись на глаза, он назойливо притягивал к себе, привлекал внимание.
  Один зал явно был отдан на откуп энергичному кузнецу - вся экспозиция была из железа, даже интерьер - очень зрелищно.
  
  97
  
  
  
  
  
  
  Последний - для нас, а так первый зал занимал скелет диплодока. Нескончаемой кривой тянулся огромный позвоночник со множеством впадин и выпуклостей, как утерянная борона земледельца, а вдоль стен на подставках замерли обезьяны.
  Я дошел до конца доисторического ископаемого и лицом к лицу столкнулся с Эстебаном. Он будто подглядывал за нами.
  - Здравствуйте, - сказал он с характерным для его постного вытянутого лица побулькиванием и поспешно снял очки. У него был высокий лоб, а губы как-то плохо подгонялись одна к другой. Кэролайн вопросительно посмотрела на него и взяла меня под руку.
  - Я веду здесь научные исследования, - сказал Эстебан.
   Сразил наповал.
  - В музее? - уточнила Кэролайн. - А в других местах что, мамка не велит?
  Эстебан стал разворачивать какую-то папку, но я повел Кэролайн к выходу. Какова.
  Хоть Эстебан и разворачивает папочку, и с виду смущён, дальше этого дело не пойдёт. Потом он вдруг замкнётся и перестанет разговаривать. Я это уже знаю, это уже не раз происходило. Только с виду они наивны и открыты. Попытки пообщаться с ними были и у моих друзей. Эстебан чётко ведёт свою линию жизни. Ничего лишнего себе не позволит. Если бы мы продолжили разговор, он бы вдруг замкнулся, в тот момент, когда ты этого вовсе не ожидаешь, и всё, больше не достучишься. Своё он ухватил, и ладно.
  И как Кэролайн, такая девочка, его так быстро, с ходу, раскусила?
  Напоследок я обернулся на первобытного человека у костра.
  - Пока, братишка...
  Мы вышли, толкнув тяжелую дверь. У входа теснились античные скульптуры. На улице все было залито солнцем. Мы зажмурились. Тепло обволакивало нас. Видно было, что Кэролайн приезжая, и что ей здесь все очень нравится.
  Глухомань всех встречала щедрым покоем.
  - Я думал, вас здесь уже нет, - сказал я.
  Кэролайн неожиданно рассмеялась.
  - Представляете, Долли уехала в 'Жемчужную волну', и я жду ее. Я остановилась в отеле.
  - Почему?
  Кэролайн продолжала смотреть на меня с улыбкой, и по паузе я понял, что вопрос неудачен.
  - А! - сказал я. - Ну да.
  Она испытала облегчение. Я свернул в узенький проулок, и она последовала за мной, заметив, что первый раз идет этой дорогой.
  - Часто гуляете? - спросил я.
  - В общем, да.
  Кварталы напоминали лабиринт, в котором можно сориентироваться, только глядя на него сверху. Я наметил кратчайший путь. Здесь легко заблудиться, а обитатели кварталов на любые сигналы о помощи реагируют наподобие пауков на муху в паутине.
  Мы вышли к отелю, и Кэролайн была очень удивлена - она не рассчитывала на такую скорость.
  - Пустяки, - скромно сказал я.
  Она оценивающе перекатила во рту язычок.
  - В таком случае, я приглашаю вас к себе.
  Вблизи отель был огромен.
   Портье, увидев меня, опустил глаза. Длинный коридор все время заворачивал. Он был освещен молочными плафонами. Кэролайн остановилась возле своей двери и открыла ее.
  - Проходи, - сказала она.
  Я зашел, осматриваясь.
  - И во сколько вам обходится этот приют?
  - Дорого, конечно, - сказала Кэролайн, слегка нахмурившись.
  Я сел в глубокое кресло и утонул в нем, став на время беспомощным. Через приоткрытую дверь была видна спальня. В отеле сохранились номера с высокими лепными потолками, с фонтанами, с фигурными старинными телефонами, и мне всегда казалось, что они соединены с другими посредством обычной трубы.
   Кэролайн тоже села в кресло, откинув голову, отдыхая. Мой взгляд скользнул по гладким расслабленным ногам. Она хорошо загорела.
  - Ходите на пляж?
  - Конечно. Я и сейчас с пляжа.
  - Странно, что мы ни разу не встретились.
  - Действительно, странно.
  
  98
  
  
  
  
  
  
  Она встала и принесла лед, стаканы, лимонад, прижимая их к груди. Около столика она присела, опустив все это на полированную поверхность. Потом дунула вверх, в сторону повлажневшего лба.
  - Не возражаешь, если я приму душ? Я быстро. - И она ушла, оставив меня скучать.
  За окном было пекло. Я подошел к полупрозрачной двери ванной.
  - Сколько вам лет, Кэри?
  - Я уже совершеннолетняя.
  - Вот как? Это правда? Вам столько никто не даст.
  - Это хорошо. - За дверью послышался удовлетворенный всплеск. - Похоже, это не комплимент. - Снова усиленно зашумел душ, и я вернулся в комнату и стал листать журнал. Вскоре появилась Кэролайн. От нее замечательно пахло. Волосы вспушились. Короткий халат не скрывал стройных ног. Я отложил журнал.
  - Ты сегодня чем-нибудь занята?
  - Вечером собираюсь пойти к нашему общему знакомому.
  - Кто это?
  - Томас, ваш школьный учитель.
  - Вы знакомы?
  - Это старинный друг нашей семьи. И, кажется, родственник. Пойдем вместе?
  Она уселась на софе, поджав ноги. Ее фигура вдавалась в софу.
  - Даже не знаю.
  - Почему? - Она следила за моим лицом. - В прошлый раз ты тоже был такой.
  - Какой?
  - Надо уметь противостоять обстоятельствам. Вокруг так много соблазнов, - наставительно сказала Кэролайн. - А ты даже и не пытаешься. Тебе нравятся сразу все красивые женщины, застолья с друзьями с излишествами, ты невоздержан в словах и в действиях. Презираешь дураков. А этого надо избегать.
  - Наверно, ты права, - растерянно сказал я.
  - Конечно, права, - убеждённо сказала девушка. - Я не могу ошибаться. Потому что все так думают. Так принято.
  - Бывает, конечно, - согласился я. - Заносит.
  - Бывает - это ничего, - сказала Кэролайн. - Ты же ещё совсем молодой человек.
  - У вас и библиотека имеется, - сказал я. Меня тронула её забота обо мне.
  - Да. - Кэролайн соскочила с софы и двинулась к полкам, легко переступая длинными ногами, немного прогибаясь при этом. Она провела по корешкам, как по клавишам.
  - Читаешь?
  - Это только обложки.
  - А почему вы не поехали вместе с Долли? Разве она не предлагала?
  - Нет, не в этом дело. Я сама не захотела. - Она снова сидела, отвернув лицо и глядя сухими блестящими глазами в окно. - Это ничего. Я не скучаю. У вас замечательный пляж. Каждый день я загораю. Хожу в театр. - Она наконец посмотрела на меня и слабо улыбнулась. - Я и сейчас собиралась. Ты знаешь, у вас есть театр. Ваши ребята там играют. Тебя все знают. Тебя и твоих друзей. Вы, оказывается, здесь личности. Составишь мне компанию?
  - Конечно! - сказал я горячо, хотя и в некотором замешательстве. Не нравилась мне эта исключительность наша. Я считал нас нормальными. Обычными. Не было у нас особого взаимопонимания с ни с какими театралами. Зачем она придумывает? - Может, сначала просто погуляем?
  Она кивнула и стала переодеваться, быстро, по пляжной привычке лишь отвернувшись.
  - Я готова. - Кэролайн стояла передо мной. Волосы у нее были аккуратно расчесаны, губы слегка подкрашены, на щеках румянец. Картинка. Она была очень красивой.
  - Ну ка-ак? - спросила она.
  Я восхищенно присвистнул. И спросил:
  - Куда мы пойдем? - Мне вовсе не хотелось в театр, особенно наш. Одна галочка в культурной программе у меня сегодня имеется.
  - Куда ты меня пригласишь.
  Я предложил посидеть в кафе. А там видно будет, подумал я.
  - А как же театр? - лукаво спросила Кэролайн. Она смотрела на меня со смешанными чувствами.
  - Может, потом? - сказал я.
  Она снова испытующе посмотрела на меня.
  - Ладно...
  Кафе на центральной площади было заполнено, но места были. Ничего не изменилось. Туристы безоглядно развлекались. Их жизнь представлялась мне
  необыкновенно пресной. Все они так избито уравновешенны, все воспринимают как должное.
  99
  
  
  
  
  
  
  
  Я будто силился проникнуть в их взгляды, за физическую оболочку глаз, узнать, о чем они думают на самом деле и что ими движет. Были бы такие куклы в театре. Каждый спектакль нужно играть заново. Напрягаться надо, да и неточно выходит. А так расставил кукол, и готово.
  С одной стороны, притворяться труднее, чем делать все по-настоящему. С другой стороны, играть, лгать и фальшивить так легко и приятно.
  Вечно они в этом театре что-то какофонически разыгрывают, всякие сцены из жизни, навязанные роли, так, что смотреть неловко. Мысли, последовавшие за этим, были тоскливыми. Действия людей, несмотря на их механистичность, казались непредсказуемыми. Мне стало очень тоскливо. У меня появилось ощущение жестокости и бездумности. Вечной опасности. Люди могут причинить зло или не причинить, но не в зависимости от обстоятельств, а просто так. Просто так.
   Всегда есть причина. Любому действию всегда есть причина. Мы вполне понимаем естественные законы, руководствуемся здравым смыслом и не оспариваем очевидное, отделяем его с легкостью от искусственного, скрытого, вторичного, противопоставляя одно другому, презираем видимость, все кажущееся, туманное, и вместе с тем поклоняемся форме, так же естественно считая ее неопровержимой принадлежностью содержания, хотя и ясно, что при разных обстоятельствах одна и та же форма может принадлежать разным содержаниям.
  Кэролайн посматривала на меня.
  - Ты хорошо помнишь, что было в тот вечер? - спросила она.
  - Да. Но я был...
  - Да. Разошёлся, - выручила меня Кэролайн. - Вы всегда так себя ведете?
  - Как - так?
  - Будто все в последний раз.
  - Так оно и было.
  - Вы еще не раз увидитесь.
  - Вряд ли.
  - Почему?
  Я заметил, что она любит спрашивать. Парень за соседним столиком пошел знакомиться. Он заговорил с девушкой у стойки. Мне было видно, как она что-то отвечает ему, оживленно улыбаясь и поправляя волосы. Вернулись они уже вдвоем. Усаживаясь, девица скользнула по мне взглядом. Парень что-то без умолку говорил.
  Сидящий невдалеке Вальд после нескольких попыток встать подошел к нам.
  - Пик, - сказал он. - Я тут заказал одно редкое вино. Если бы вы согласились составить мне компанию... Вот и отлично, - молодо приосанился он.
  Принесли вино, действительно старое и редкое. Вальд, оживляясь, с видимым удовольствием разлил его по бокалам. Кэролайн взяла свой бокал. Пальцы у нее были тонкие, а запястья худые. У меня сжалось сердце. Почему-то я обратил на это внимание.
  - Как вино? - спросил я.
  - Да, неплохое.
  Я взял бутылку, в которой безмолвно плескалось черное вино, ощущая ее приятную тяжесть, и снова наполнил, с молчаливого одобрения Вальда, бокалы. Вино глухо булькало, толчками выливаясь из бутылки.
  Вальд безутешно бубнил что-то свое.
  - ...кто знает, что там, в глубине. А может, существо совершенно безобидное. Что-то вроде гусеницы. Живет на деревьях, питается листьями, а иногда спускается, по глупости и неразумению... - Он был пьян. Типичный писатель.
  Вокруг стихли разговоры, шум, смех. Посреди кафе затравленно стояли Северал и его компания, крутя головами, осматриваясь.
  - Вот что нам заменяет золотую молодежь, - с горечью сказал свободолюбивый Вальд. - Бандиты! Прохода от злыдней не стало. Ничего. Скоро эти веяния прекратятся. Скоро наведут порядок. Наш кормилец, новый мэр...
  - Вы его знаете? - спросил я.
  - Да, - сказал Вальд. - Мы с ним учились в одном университете.
  - Вы заканчивали университет?
  - Нет. Не словчился. - Хмельной плут прозаически развернулся к Кэролайн. - Вы, если я не ошибаюсь, его дочь?
  Я перевел взгляд на Кэролайн. Сюрприз. Она смутилась.
  - Но ты же ни о чем меня не спрашивал, - парировала она. Смущение у нее никак не проходило. Почему-то я вспомнил дом мэра на холме, настоящий дворец с десятками комнат, роскошных зал в стиле королевских покоев, украшенных скульптурными группами. Вот это номер. Теперь она перестанет обращать на меня внимание. Конечно, кто я здесь для нее, в самом деле. Как мне теперь объясниться с ней?
  - Разве это что-то меняет? - спросила Кэролайн.
  100
  
  
  
  
  
  
  - Нет, конечно, - спокойно сказал я.
  - Тогда почему ты не хочешь пойти со мной к Томасу?
  - Я приду, - пообещал я. Почему отель ей, дочери мэра, не считающего денег, показался дорогим? - Потом. Надеюсь, тебе не будет скучно.
  - Ты думаешь, меня нужно обязательно развлекать? - Она даже побледнела.
  Я не понимал, что с ней происходит. Она встала.
  - Мне нужно идти.
  Передо мной стояла красивая современная девушка, и она мне очень нравилась, а я не знал, что сказать.
  - Пожалуйста, не провожай меня.
  Она пошла к выходу. Северал смотрел ей вслед, с тоскливым бессилием. Жаль, что так получилось. Не нужно было отказываться. Девушку такое может обидеть.
   Но я и не отказывался.
  Я был у Томаса, когда совсем стемнело. Улицы в районе, где жил учитель, перекрещивались, образуя правильные квадраты. Я пробрался во двор. Все окна в доме были освещены. У входа топталось несколько человек, покуривая. Потом золотые середины гуськом проследовали внутрь. Я пошел вдоль освещенных окон, заглядывая в них, как в аквариум. В одной комнате несколько моих школьных приятелей еще стояли в картинных позах с бокалами наперевес. Еще не все разошлись. Дверь неожиданно открылась, и я влез в кусты. Оказалось, вовремя. По дорожке прямиком ко мне шли Томас и Кэролайн. Томас держался на полшага позади, а возле кустов остановился, закурив. За свое здоровье он не трясся.
  - Проклятая молодость... - пробормотал он очень тихо, глянув на свои собственные освещённые окна. Он ненавидел своих учеников и завидовал им.
  - Как прохладно, - заметила Кэролайн. Она ничего не слышала.
  - Близость моря, - сказал Томас. - Отец скоро приезжает?
  - Не знаю. Он звонил сегодня. Он очень занят.
  - Я знаю. Я поддерживаю с ним связь. Он беспокоится о тебе. Здесь не столица.
  - Да, - сказала Кэролайн.
  - У тебя пока не сложился свой круг друзей. Я помню тебя совсем маленькой девочкой и должен предостеречь тебя.
  - О чем вы, дядя Томас?
  Меня даже передернуло в кустах, но не от близости моря. Дядя.
  - Есть прекрасные ребята. С богатым внутренним миром. Честные, умные, благородные, умеющие дружить.
  Наверно, он имеет в виду нас, подумалось мне. Меня, Витамина. А как же иначе.
  - Да, - снова сказала Кэролайн.
  Учитель мастерски закурил новую сигарету. Он искоса поглядывал на девушку. У меня начали затекать ноги, и я подумывал уже, как бы мне выйти и показаться им.
  Чем не театр?
  Но то, что я услышал затем, заставило меня забыть об этом намерении.
  - А я видел, как ты танцевала с Эстебаном.
  Кэролайн махнула рукой.
  - Думаю, он это переживет.
  - Нет, нет! - горячо сказал Томас. - Не в этом дело. Он замечательный юноша. Он умен. У него эрудиция. Прежде всего. Он - будущий ученый. Он будет знаменитым врачом, - сказал Томас и, казалось, ничуть не сомневался в своих словах, как в аксиоме. - Такие становятся настоящими мужчинами. На них держится порядок, общество, прогресс. Форма сохраняет содержание. Пойми меня правильно. Я надеюсь, ты сама в состоянии разобраться, кто чего стоит. А Пикет...
  - Что - Пикет? - тревожно сказала Кэролайн.
  - Позер! Самовлюбленный эгоист. Пустоцвет. Все люди как люди. Дети как дети. Сказали им, так, значит так. Кроме этого... экспериментатора. Положительный интерес у него переходит в убийственное любопытство. - Любовь к штампам у учителя оставалась неистребимой. - Неискренний он какой-то. Не показывает себя. Чтобы ясно было, что с ним можно сделать. Он ни на что не способен. Почему он не желает вместе со всеми убирать улицы, благоустраивать местность, тренироваться делать что-то полезное? - с обидой выговорил Томас. - Он никогда не упражняется ни в чём. Играется. Я не против игры. Есть развивающие игры, есть обучающие. Настольные, в конце концов. А просто так играть - нельзя. Играться. Играться нельзя.
  Как будто всё придёт само. Из окружающей среды. Внешней. Это же пустой звук. Окружающая нас среда пуста. В ней ничего нет. Всё только в нас самих. А вокруг нас ничего нет. Никакого пространства.
  Будто бы у него свое видение мира. Как можно доверять видениям? Неудачник. Овчинка не стоит выделки. Он всех презирает, тех, кто стремится к новым свершениям, а на каком, собственно, основании? Даже не удосужился прийти сегодня, для своей же пользы, а я лично, еще утром пригласил его.
  101
  
  
  
  
  
  
  - Утром?
  - Да, я неспроста встретил субчика в кафе. Рано утром. Уже с рюмкой. Скользкая личность. Но это еще не худший его порок. Его и ему подобных отбросов общества. А чего стоят их посиделки-застолья! А эта нездоровая страсть ко всем женщинам! Как в средневековье, честное слово. Современный человек должен быть умерен. Во всём. А ведь они все - чужаки. Пришлые. Даже этот гусь... Лагуна. Коллективные душонки.
  Никак не могут расстаться. Гремят цепями, как призраки. Глупец верит в устарелые чувства, будто это показания датчиков.
  Кэролайн с испугом посмотрела на него. Ложь должна быть правдоподобной. Ей скидки не будет. Томас сделал озабоченное лицо.
  - Мне кажется, он чем-то привлекает тебя...
  Кэролайн сделала протестующее движение, но Томас продолжал негромко говорить, убедительно, будто рассуждал сам с собой, по-совести. Он мог прямо высказывать то, о чем он думает.
  - Если бы я мог предостеречь тебя... Мы с тобой местные... Но, к сожалению, некоторые никчемные дилетанты обладают определенным обаянием. Конечно, ложь должна быть правдоподобной. Умеет прохвост внушить что-то такое... бесплодное. - Он закатил глаза, потом развел руками. - Он не может даже элементарно закончить школу. Даже не заглянет в нее. В школу, которая дала ему все, старалась привить неоперившемуся невеже комплекс норм поведения. А я бы мог дать ему неплохой совет. Я лучше всех знаю, что кому надо. Со мной лучше дружить. Школа у нас одна, и все упрямцы через нее прошли.
   Все в провинции в одном сильнодействующем экземпляре. Один выдающийся рынок, одна неподражаемая парикмахерская, один занятный музей, один зажигательный лазарет, одно солнышко банк, одна чудная школа.
  Да, одна школа - все чувствуют себя исключительными. Портить отношения ни с кем из них не рекомендуется. За своих горой. Но, несмотря на похвальное пристрастие к своим, коренным, к незамысловатому отбору среди них, наблюдалось засилье посторонних.
  Никто не знал, откуда взялся заморский управляющий нового мэра, из какой темницы выполз грабитель Тугодум, сразу принявшийся верховодить, продолжателем какой династии является Эстебан, но обжились они сразу, без сбоя.
  Как-то они, как хорошо обученный десант, без разминки овладевали чужим караваем, безошибочно попадали в лузу, как шары в бильярде.
  Будто силёнок поднабрались в одних краях, а держать нос по ветру мчатся, переносятся совсем в другие места.
  Никого не интересовало, где они раньше обретались, но, побыв разок туристами, они ловко адаптировались и мимикрировали без труда, будто всю жизнь пробыли здесь, именно здесь, в точности соответствуя местным стандартам, затолкали местных. Какими изощренными астральными критериями руководствуется в таких случаях всё стадо, неясно. Из какой такой прихоти падкое на ложную справедливость сборное общество проводит аномальную селекцию, никто не знает. Безвредный астроном Гектор, исключительно корректный со всякой бродячей собакой, в итоге не прижился никак. А заядлый склочник Жозеф пришелся ко двору. Приземлённый Клерк также никому не в диковинку. Есть в этом какой-то умысел, но какой? Разве можно сравнивать карманного подкидыша Генри и незаурядного афериста Витамина?
  Может, вездеходный аппарат массового сознания, не терпящий перегрузок, сглаживает их качества, диетически стесывает, считая их побочными, считая главным хлипкую оправу, с прямотой указывая на эквивалентность кажущихся противоположностей, а разницу между почитает мизерной. В любом случае, имеется тут какая-то двусмысленность. Безотрадная, без системы. Всем не по заслугам, и даже не по рангу, а сколько хромой жизненной силы, которую не ухватить, не определить, как предметы в виртуальном мире, мерцающие, зыбкие.
  С другой стороны, повсеместно принято уступать и понимать друг друга с полуслова, во всем доверять, взращивать любое начинание. Всё насыщено информацией обо всех сферах человеческой деятельности, и от этого уже никуда не деться.
  Все всё знают и понимают, и никому ничего доказывать не надо. Ничто не подвергается критике, серьёзному анализу, ничего не затрагивается.
  В просвещённый век у всех только благие намерения, никто никому ни в коем случае не желает зла, все хотят лишь участливо принять участие в чужой жизни.
  - Он угоняет машины, - безобидно подлил масла в огонь Томас.
  - Вы говорите о Пикете? - недоверчиво спросила Кэролайн. - Я ничего не
  знала, - сказала она дрогнувшим голосом.
  Томас улыбнулся с оттенком горечи, но ободряюще. Он отлично вел свою партию. Но мне было не по себе.
  - Он хочет похитить тебя.
  - Я не верю этому, - решительно сказала Кэролайн.
  102
  
  
  
  
  
  
  - Меры приняты. Но от него всего можно ожидать. Он любит загребать жар чужими руками.
  Кэролайн промолчала. На этот раз, похоже, она поверила ему.
  - Я хорошо знаю твоего отца, - сказал Томас. - Это необыкновенный человек. Я верю в него. В его побуждения к преобразованиям. И мы все ему поможем. Это наша земля. Мы закономерно превратим побережье в то, что оно действительно заслуживает. Ты ещё не была в своём доме?
  - Что? Нет...
  - Ключи у тебя?
  - Да.
  - Охрана снята. Ты можешь поселиться там, когда пожелаешь.
  Она кивнула и передёрнулась.
  - Что-то холодно.
  - Пойдём в дом, моя девочка, - сказал Томас. - Не сердись, но я был обязан поговорить с тобой.
  - Да, я понимаю.
  - Эстебан, должно быть, совсем голову потерял. Ты думаешь, это юноша? - спросил он голосом доброй феи.
  Кэролайн вздрогнула.
  - На первый взгляд, да.
  - Это золото, а не юноша. Он, наверно, решил, что ты ушла. Тонкая натура. - Подстрекатель помолчал. - А ты стала настоящей красавицей. Развлекайся. Потом я сам отвезу тебя... - Он продолжал отходчиво говорить, придерживая отрешенную Кэролайн за плечи, по-отечески, пока дверь за родственными душами не закрылась.
  Наконец-то я мог встать. Ног не чувствовалось. В полном упадке духа я пошёл прочь. Не может быть, чтобы он так думал обо мне. Это я, что ли, овчинка? Такое я не мог предположить даже в порядке бреда. И кто чьи слова повторяет? Даже интересно.
  Ведь Кэролайн уже высказывала подобное. А сейчас слушала, как впервые. Испугалась она не смысла слов, а чего-то другого. Или она слышала похожие речи раньше? Главное, точно как. И про застолья, и про излишества. Всё правда. Всё в точку. Никакой ошибки. Значит, есть кто-то третий. И все они повторяют его слова. Кто хорошо нас знает, изучил даже. Может, Вальд? Как он в последний раз... Конечно, он не злой. Иронизировал. Но Кэролайн здесь никого не знает.
  И во что они собираются превратить побережье? В среду обитания? В заповедник? Хотят, чтобы все ходили по струнке? Все их мысли, устремления были так недолговечны, что все было как бы со стороны. Учитель же знает меня. Я так любил, когда все находили взаимопонимание. Умора! Мы же свои.
  Но что-то подсказывало мне, что всё ещё хуже.
  Мы всё чаще сталкивались с непониманием окружающих, которые учтивость воспринимали как лесть, вежливость как пассивность, нашу простоту в общении как хамство. Всё не так понимают. Со всех сторон нас окружали чуждые мнения и отношения.
   Я вышел к океану и уставился в его тёмную даль. Океан был тёплый, поплёскивающий волнами, и совсем низко над ним висели крупные звёзды.
  Я зашёл в воду, в одежде, и шёл по покатому здесь поначалу дну, пока оно не ушло из-под ног, и поплыл, разводя руками и подняв голову. Напряжённая шея быстро одеревенела, и я поплыл, окуная голову в воду, и плыл сколько было сил, недолго отдыхая, лежа на спине, и снова плыл вперёд, как изгнанник - к звёздам. Вода была тяжелая, поблёскивающая, и плотная. Внизу, под ногами, что-то фосфоресцировало, то исчезая, то движуще-беспокойно появляясь.
  Я почувствовал, когда выплыл из бухты, волна сделалась крупной и хлёстко била в лицо.
  Я всё чаще нырял и плыл под водой. Одежда мешала плыть. Оглянувшись, я увидел, что огни далеко. Я устал и, сам того не замечая, стал делать огромный круг, сбиваясь влево, и недоуменно почувствовал близко землю. Огни сместились вбок.
  Я сообразил, что мыс этот - левая оконечность бухты. Я дал здоровенный крюк по океану. Несколько раз я хлебнул воды и чувствовал тошноту и слабость. Я ни разу не подумал об акулах, а это была более чем реальная опасность, и я даже остался удивлён, что мне не довелось увидеть за спиной броски черного серпа, суетливо скачущего по волнам. Я заторопился. Нужно было подплыть к самому берегу, чтобы вылезти на него, цепляясь за скалы.
  С одежды ручьями стекала вода и, дрожа, я решил, что лучше совсем раздеться. Я выжал одежду, сколько хватало сил, и пошел по берегу. Волосы плотно облепили голову и сделались гладкими, как шлем, от солёной воды.
  Дома меня встретил Дикобраз, возившийся в клумбе, и затрусил за мной, обнюхивая влажные следы. Он обиделся, что я не обратил на него никакого внимания и перевалился через подоконник в тёмную комнату.
  103
  
  
  
  
  
  
  Время было к полуночи. Я переодевался. Шалишь, думал я. Ишь в какую плоскость всё перевели. Мы можем и расстроить вечер.
   В холле отеля не было ни души. Девушка, сидевшая за конторкой, едва взглянула на меня.
  Я шёл по бесконечно длинному коридору. Плафоны были немного притушены, так что создавалось ощущение, что в глазах внезапно потемнело и продолжает темнеть, не переставая, как это бывает при лунном свете.
  У нужной двери я остановился. Я вдруг осознал, что совершенно не знаю, что сказать Кэролайн. Я позвонил. Коридор был пуст. Стояла полная тишина. Я снова позвонил, не слыша звонка. Ожидание было томительным. Никакого ответа. Не удержавшись, приставил ухо к двери, продолжая вдавливать кнопку звонка. Из-за двери не доносилось ни звука. Может, звонок испорчен? Это никому не могло прийти в голову, находясь в таком отеле, как этот.
  Я приободрился и постучал. Ожидание тянулось невыносимо долго.
  Чёрт с ним, с Томасом, с его двуличием и подлостью. Лишь бы увидеть эту девушку. Я постучал ещё раз, глядя вдоль коридора. Стук вышел чёткий, громкий. Я напряг слух. Огласка мне ни к чему. За дверью чувствовалась тёплая сонная тишина. Но там никого не было. Я не мог в это поверить. Мне хотелось увидеть Кэролайн. Мне хотелось увидеть её больше всего на свете. Увидеть её сейчас, немедленно.
  Может, она просто крепко уснула. Конечно, она так устала, замоталась за этот день.
  Я представил себе уютную темноту номера. Кэролайн свернулась на мягкой софе, отложив какое-нибудь чтиво, а с высокого неба в просторное окно светит яркий диск луны. Меня отделяло от неё всего несколько шагов. Я с ненавистью посмотрел на дверь. Она была из светлого, с разводами, дерева. Я снова стал стучать, дробно, с интервалами, и стучал долго, как бы развлекаясь. а потом перестал. Я не мог представить, где сейчас Кэролайн. Во всяком случае, я убедился, что в отеле её нет.
   И тут я вспомнил про хоромы мэра на холме. Старый дом мэра, его настоящий дом! Который не судьба была обнести Тугодуму. Сердце у меня забилось. Я боялся поверить в свою неполноценную догадку.
   Овраг заполнял туман. Я вынырнул из густой пелены. Дом был передо мной, и я прошёл, как в поддавках, через незапертые ворота. Вход был в виде портика из серого мрамора, гладкого, как лёд. Ноги с лёгкостью расходились по плитам. Я утопил звонок, такой же беззвучный, как и в отеле, и стал ждать. Вскоре послышались лёгкие шаги.
  - Кто там? - услышал я из-за двери.
  - Это я! - выдохнул я. - Пикет.
  Дверь открылась, и в полутьме я увидел Кэролайн.
  - Это ты, Пик? А который час?
  - Извини, Кэри, - сказал я, не зная, как объяснить своё появление.
  - Ничего. Как прохладно. Подожди, я сейчас выйду.
  Я сдержанно кивнул. Я сел и почувствовал прикосновение. Кэролайн стояла рядом.
  - Пойдём?
  - Да. Я разбудил тебя?
  - Да... Я уже спала. Б-рр, - сказала она. - Прохладно. И так поздно.
  Мы незаметно дошли до трущоб.
  - Что это? - спросила Кэролайн, поправив сумочку, висевшую на плече.
  - Старое строительство.
  - Какое жуткое место.
  - Ладно, идём обратно.
  - Нет! - сразу сказала она. - Посидим здесь...
  Я огляделся. Вокруг громоздились каменные завалы, в которых малопривлекательно чернели входы в подвальные помещения.
  Кэролайн, присев на какой-то обломок, молчала.
  - Что с тобой? - спросил я.
  Она встала, подошла ко мне и прижалась, обняв меня обеими руками. Я замер.
  - Что-то случилось? Что произошло?
  Она вздрогнула.
  - Ничего.
  Она отпустила меня, посмотрела в сторону тёмных, мрачных, заброшенных бункеров и лабазов.
  - Пик, ты только ни о чём не спрашивай меня.
  Она говорила с усилием. Я сделала шаг, но натолкнулся на её взгляд.
  - Мне нужно идти, - сказала она.
  - Куда?
  - Мне нужно. Не удерживай меня. Я обещала. Извини.
  Я устремил взгляд в сторону бараков. Там было всё темно и неподвижно.
  
  104
  
  
  
  
  
  
  
  - Только не иди за мной, - сказала она. - Не надо. - Она повернулась и зашагала к трущобам.
  Я догнал её и развернул к себе лицом. Она будто не замечала меня. Мне стало страшно.
  Увидев сейчас каких-нибудь бродяг, я бы обрадовался им, как лучшим друзьям.
  Кэролайн отстранила меня.
  - Иди, Пик, - сказала она. - Иди. Не волнуйся за меня.
  Я понял, что ничего не смогу сделать. Она ждала, чтобы я ушёл.
  И я медленно побрёл прочь, но, пройдя шагов двадцать, обернулся.
  Никого не было. Я напряжённо всматривался в темноту. Её нигде не было. Я сам отпустил её. Я стиснул зубы от бессилия и досады. Мне нестерпимо хотелось увидеть её сейчас же. Она же только что была здесь. Эта мысль подхлестнула меня. Мне почудилось какое-то движение невдалеке, и я рванулся туда. Никого.
   Я стал медленно осматривать всё вокруг, углубляясь в трущобы.
  Я зашёл довольно далеко. Кругом были мрачные развалины, выбитые стёкла, трещины с глубокими тенями, как иероглифы, стены, светлые от пыли. Я шёл по строительству, как по чужой планете, а когда увидел трассу, понял, что всё кончено.
  Передо мной расстилались необъятные трущобы. Всё было как обычно - будто всё вымерло в цехе.
  Трасса поднималась сначала круто вверх, а потом становилась всё более пологой. Она вела прямиком в мегаполис. Усталости я не чувствовал. Я смотрел сверху на наш городок. Кое-где светились огни. Я не знал, который час, да это и не имело значения.
  Отель был тёмен. Огни траурно обрамляли его, образовывали чёткий прямоугольник в пространстве. Ветер с залива овевал мне лицо. Я стал спускаться.
  Маленькая забегаловка напротив отеля работала круглосуточно. Я зашёл. В ней было пусто. Я выпил рюмку, опираясь на стойку. Спать совершенно не хотелось. Я ясным взглядом смотрел на замершую улицу.
   Девушка за конторкой спала. Лифт поднял меня наверх. Створки бесшумно раздвинулись, и я ступил на толстый ковёр. Он был с полосами, как шкала.
  Суррогатное освещение как будто стало поярче. А с приближением рассвета плафоны снова потускнеют, чтобы к завтраку засиять на всю катушку.
  Я перевёл дыхание, стоя перед дверью Кэролайн. Никого там нет, тоскливо подумалось мне. С этой мыслью я, примерившись, резко, опознавательно стукнул несколько раз подряд. И уныло уставился на зелёный ковёр под ногами. Тишина стояла мёртвая. Ночь подходила к концу. Нужно было идти домой, ложиться спать.
  Мне вдруг захотелось хорошенько выспаться. Я постучался напоследок и постоял, прислушиваясь. Мне не хотелось уходить.
  Вдруг изнутри в замке повернулся ключ. Раздался характерный щелчок, и дверь открылась. На пороге стояла Кэролайн с припухшими от сна глазами. Одной рукой она придерживала на груди ворот халата.
  - Что случилось? - с прохладцей осведомилась она.
  Я не мог поверить, что вижу её.
  - Заходите. Вижу, вам не удастся сразу сосредоточиться.
  Я боком протиснулся мимо неё. Она опустила глаза.
  Она заторможенно присела на свою софу со смятым одеялом, поджав ноги и опершись одной рукой. Света она не включала, да это было и ни к чему - за окном забрезжил рассвет.
  Глядя в окно, она безразлично спросила:
  - Что стряслось?
  - Ничего.
  - У вас такой вид... Вы нетрезвы?
  Я набрал воздуху в грудь и самоотверженно кивнул.
  - Может быть. Да, немного.
  Она угрюмо глянула на меня и снова отвернулась.
  - Я хотел вас увидеть. - сказал я.
  - Зачем?
  - Вы мне нравитесь, Кэри.
  Взгляд её стал странным.
  - Зачем вы мне это говорите? - Её фигура вдруг стала излучать непонятную беспомощность.
  Я сел рядом. Она провела рукой по своему лицу.
  - Почему ты не пошёл к Томасу?
  Я молчал.
  - Я ждала тебя.
  Я поднял голову.
  - Пойдём. Это не считается.
  105
  
  
  
  
  
  
  
  Она слабо улыбнулась.
  - Странно...
  Не глядя на меня, она вдруг стала собираться.
  Когда мы вышли из отеля, светлело.
   Мы направились на косу. Кэролайн смотрела на волны, потом, подняв лицо, на беспокойно мечущихся чаек. Мимо пронёсся катер. Один в катере был Эстебан со своим постным вытянутым лицом и открытым покатым лбом, другой, постарше, со светлыми курчавыми волосами, с толстыми красными мясистыми губами, с квадратной челюстью, приплюснутой головой, с крутым подбородком, управляющий нового мэра. Я проводил их долгим взглядом, опустив вёсла.
   Вскоре мы подплыли к косе. Вокруг был пустынный берег. Уныло поскрипывали толстые стволы пальм.
  Кэролайн что-то рисовала на песке. Когда я подошёл, она подняла голову.
  - Какая пустыня...
  Мы были вместе. Я это ясно понял.
  В двухэтажном особняке ощущались запустение и заброшенность. У стен выросла высокая трава. Трава пробивалась и между большими квадратными плитами, ведущими к дому. Кэролайн молча следовала за мной.
  Входная дверь оказалась открытой и, когда мы вошли, она стала сама собой закрываться. Кэролайн стояла ко мне вплотную, и я ласково поцеловал её в щеку. Она спокойно, даже отрешённо обняла меня, и я ощутил на своём лице нежный поцелуй. Я привлёк её к себе. Она водила по моему лицу слегка затуманенным по-неземному прекрасным взглядом. Я слышал её лёгкое дыхание.
  - Ну вот... - она надавила мне пальцами на грудь, будто выключая, и вдруг поцеловала меня сама, как благовоспитанная девочка.
  Мы обошли дом. Он уже долгое время был необитаем. Вся обстановка была нетронутой. Некоторые двери были приоткрыты. Всё свидетельствовало о внезапном и поспешном бегстве.
  Первый этаж представлял из себя одно цельное помещение с колоннами, поддерживающими второй. Оно было обставлено с большим вкусом и состояло из разных уютных уголков с мягкими креслами, коврами.
  Вокруг них клубились развесистые орхидеи с обильными расцветками, и стояли аквариумы, в которых ещё водились рыбки.
  В дальнем запыленном углу возвышались уже давно остановившиеся большие механические часы.
  - Здесь так интересно, - сказала Кэролайн. - Я никогда не бывала в таких местах. И природа, и дом с такой роскошью. Сразу видно, что писатель здесь живёт.
  - А за тебя не будут волноваться?
  - Нет... - сказала Кэролайн. - Всё-таки у меня каникулы. Вот так, - она в упор посмотрела на меня своими серыми глазами. - Теперь ты знаешь.
  - Ты хочешь вернуться?
  - Мы можем вернуться?
  - Да. Как только ты пожелаешь.
  - И тебе ничего не хочется?
  - Хочется.
  - Чего же?
  - Поцеловать тебя.
  - И это всё?
  - Чего же ещё можно желать от девушки?
  Кэролайн покраснела.
  - Когда я увидел тебя, - сказал я, - мне сразу захотелось тебя похитить.
  - Это правда? - улыбнулась Кэролайн.
  У меня захватило дыхание. С такой возможно всё. Она понимает всё, что говорится.
  - Да. И увезти тебя куда-нибудь далеко-далеко. Чтобы мы были одни, вдвоём.
  - Мне такого ещё никто не говорил...
  - В самом деле?
  - Да-да. - Кэролайн вздохнула. - Ваш коварный замысел удался. Можете требовать выкуп.
  - Столько никому не наскрести.
  - О-о! - сказала Кэролайн.
  - Но знатной особе достаточно исполнить одно желание.
  - Какое же?
  - Позавтракать со мной.
  - Разве мы уже возвращаемся?
  - Прошу за мной, - сказал я. Я вознамерился один раз добраться до стратегических писательских припасов. - Кстати, ты не боишься темноты?
  106
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  - Как сказать... - Кэролайн повела глазами.
  Погреб был очень вместительным. Съестного было множество. С потолка свисали толстые колбасы. На полках выстроились батареи винных бутылок. От стен тянуло могильной сыростью. Мы нагрузились едой, но, прежде чем покинуть мрачный погреб, я невольно всмотрелся в его глубины, куда даже не достигал свет. Из-за висящих гирляндами колбас ничего нельзя было разобрать. Всё было тихо.
  Мы расположились возле фонтана. Он не работал. Я покрутил кран, и изо всех отверстий толчками, лениво, как-то вяло показалась тёмная вода. Напор усиливался, и фонтан заработал. На сухое дно упали неожиданно высокие каскады воды.
  Сверкающие струи неровно поднимались на несколько метров и опадали. Бассейн понемногу наполнялся. Я обвёл глазами стену джунглей, кольцом окружавших нас со всех сторон. В их неподвижности было что-то тревожное.
  - Расскажи мне что-нибудь, - попросила Кэролайн.
  Я начал рассказывать Кэролайн пространную историю о морских чудищах, которыми у нас с детства пугают детей.
  Кэролайн ела с невозмутимостью на лице, ничем не выдавая, что не верит мне ни капельки.
  - Проголодалась?
  - Представляешь?
  Она выпила шампанского. Она стала пьяненькой и очень милой. Её глазки
  постреливали в мою сторону.
  - Расскажи ещё что-нибудь.
  - Что?
  - Что-нибудь. Как ты живёшь. Ты ничего о себе не рассказываешь.
  Зато это успешно делают за меня другие, подумал я.
  - Я не знаю, что рассказать про себя, - сказал я.
  - А я сразу обратила на тебя внимание. Ты ведь не сразу производишь впечатление. Постепенно. И я стала думать о тебе.
  - Почему?
  - Ты не похож на других. И ты мне тоже... нравишься, - слегка запнувшись, сказала она.
  Наши губы слились в поцелуе.
  - Как хорошо... - сказала она, отпуская меня.
  Я стал с жаром целовать её. Мы вернулись в дом и сели на диване друг напротив друга. Кэролайн сняла маечку. Выпрямившись спиной, она смотрела мне прямо в глаза, и вдохновенный взгляд расширившихся зрачков был по-особенному напряжён. В них сверкнули отважные огоньки. Она положила мне на плечи тонкие обнажённые руки, и мы поцеловались по-настоящему. Время остановилось.
  Мы отпустили друг друга. Кэролайн молчала, продолжая лежать с закрытыми глазами. Потом она открыла глаза и улыбнулась мне.
  - Это было... хорошо, - сказала она шёпотом. Покраснев, она отвернула лицо.
  Резкий удар по крыше нарушил тишину.
  - Что это? - пробормотала Кэролайн, поправляя волосы.
  Я приник к просторному окну. Джунгли натужно колыхались. Небо потемнело.
  - Надо уходить, - сказал я. - Надвигается ураган.
  Кэролайн встала, больше не стесняясь меня. Закалывая волосы, она исподлобья смотрела на меня.
  Было пасмурно. Мы вышли из притихшего леса. Тучи на наших глазах опустились ещё ниже. Они были тёмными и ноздреватыми, как губка. Волны были внушительными, но плоскими, и приближались к берегу, будто подкрадываясь, поверхность воды имела очень неприятный оттенок, и при этом странно бурлила, будто вскипая то в одном, то в другом месте.
  Мы сделали несколько шагов и остановились.
  Лёгкие забивались воздухом. Кэролайн не отставала от меня. Почти падая, мы добрались до лодки, но повернули назад. Волны высотой с дом обрушивались на берег. Они шли одна за другой, и у самого берега высокий молочный гребень начинал плавно заворачиваться, и тонны воды накатывались на берег и падали на него, и всё содрогалось от ударов.
  На нас надвигался смерч. Чёрный, как сажа, извивающийся, будто живой, он верхним концом, как раструбом, упирался в тучи. Его размеры потрясали. Он был как воплощение катаклизма. Чёрный столб, всасывая воду, прошёл мимо лодки, зацепил сушу и снова сполз в океан.
  Взгляду открывались пропасти между волнами. Там появилось ещё два смерча. Под порывами воздуха они плясали в плотном воздухе.
  107
  
  
  
  
  
  
  В лесу всё живое попряталось. На многие километры вокруг бушевала стихия.
  В доме было тихо. На экране телевизора женщина медленно и безмолвно вытягивалась на широкой постели, призрачная, как гигантская амёба. Моя голова покоилась на коленях Кэролайн. Я то и дело проваливался в сон. Девушка иногда посматривала в непривычно тёмное окно. Ураган набирал силу.
  Слышно было, как он воет где-то высоко-высоко, потом проносится над самой крышей, будто пикируя, с ужасающим рёвом. Внезапно погас свет.
  - Что это? - шёпотом спросила Кэролайн.
  Питание в доме, конечно, автономное. Но я не знал, где источник. Ярко вспыхнул свет, ослепив нас, и снова стремительно стал тухнуть. Лампочка светила еле-еле, одной лишь жёлтой дугой. Так было по всему дому. Едва можно было разглядеть собственную руку.
  Фонарь висел, где ему и положено, у входа. Я снял его. Вдруг мне почудилось, что за дверью кто-то есть. По спине пробежал холодок. Я тронул дверь и услышал глухое ворчание. Примерно на уровне своего лица. Будто кто-то встал на задние лапы. Я оцепенел. Прямо за дверью кто-то стоял. Я сделал предостерегающий знак Кэролайн. Она уже поднялась до конца лестницы и теперь остановилась. Неизвестный шарил по поверхности двери. Я взялся за ручку и почувствовал, как кто-то тоже пытается провернуть её с той стороны.
  Я весь напрягся, пытаясь сдержать чужое усилие, но оно было таким мощным, что я выпустил ручку и быстро запер дверь. Ответом на это был низкий рык, такой грозный, что дрогнули стёкла.
  - Что это? - сказала Кэролайн.
  - Наверно, леопард, - быстро сказал я.
  - Это... зверь? - Она немного успокоилась. - Так жутко...
  Мы вернулись в комнату. Я ещё долго сидел в настороженности.
  Рано утром я проснулся, как от толчка. Кэролайн крепко спала, подложив под голову руки.
  Я открыл наружную дверь. В лицо пахнуло свежестью. Ураган стих, судя по всему, ещё ночью. На земле валялись сломанные ветки. Плиты были усыпаны песком. На сырой земле отчётливо виднелись следы. Они огибали дом. Я направился вглубь двора. На нетронутой почве следы просматривались очень хорошо. Нельзя было понять, чьи они. Может, и человеческие. Вверху мелькало голубое небо. Джунгли внезапно кончились. Я стоял в месте, какого раньше не видел. Это был пустырь с огромными пнями, но будто не от спиленных деревьев, а какими-то оплывшими, бесформенными, как и следы, ведущие к ним.
  Потом я заметил невдалеке несколько пещер, неглубоких нор, будто специально отрытых в овальных холмиках, точь-в-точь как та, в которой мы с Лагуной прятали котелок. Издали они напоминали суфлёрские будки. Вспомнив о загадочном существе, я заглянул в одну из них. Вот оно сейчас выскочит, подумал я.
  Внутренняя поверхность была странноватого оттенка, как у раскрытой раковины.
  Я выпрямился. В землю словно была вкопана гигантская амфора, краешек которой ненароком показался на поверхности. Место было ненастоящим, а это были его недоделки. Я задумчиво постучал по краю. Носок ноги отскакивал, как от автомобильной шины.
  Я снова опустился на корточки и ощупал край. Почва легко отставала, пластами, дёрн был будто снят и снова уложен на камень. В землю, как папье-маше, был будто впрессован широкий слой плотного картона. Я огляделся, стряхивая руки. Дальше начинались трущобы. Запустение здесь было невиданное. В таком месте и мертвец почувствовал бы себя неуютно. Не было никаких признаков жизни.
  Мой взгляд всё время возвращался к обнажившемуся камню. Нерукотворный тротуар.
  Я заторопился обратно.
   Входя в комнату, я нечаянно скрипнул дверью и оглянулся. Кэролайн, разлепив ресницы, спросила:
  - Что, уже утро? - Она села, приходя в себя.
  В доме была роскошная ванна - целый бассейн. Мы поплавали в прозрачной воде, от которой шёл пар. Кэролайн вышла, взяла большое, как простыня, полотенце, и стала перед зеркалом. На теле застыли капли воды.
  - Не холодно? - спросил я. Вверху горели белые плафоны.
  - Совсем нет.
  На лестнице было прохладно. Из больших окон резал глаза холодный свет. Высунув из-за полотенца тонкую руку, Кэролайн убрала волосы с глаз.
  - Поцелуй меня, - попросила она.
  Мы возвращались. Океан был спокоен. Я окинул взглядом окрестности. Со стороны песчаной косы к нам приближались какие-то фигуры. Они росли, и вскоре перед нами стояли Кокос, Мумия, Кентавр и ещё несколько ребят.
  
  108
  
  
  
  
  
  
  
  Лица у них были осунувшиеся. Выглядели они так, словно неделю продирались сквозь заросли. А может, так оно и было.
  - Привет, - сказал я.
  Кентавр вскинул большую голову. Веки у него были тяжёлые, как чугунные. Он
  смотрел на меня, будто не узнавая, и мне стало не по себе. Но он лишь спросил:
  - Не видал, катер здесь не проходил?
  - Да нет. - Я посмотрел на Кэролайн. - Мы не видели.
  - А Тугодума?
  - Тоже.
  - А-а. Ну, всё равно... - Он с безнадёжностью махнул рукой и побрёл дальше, увязая в песке. Остальные тихоходы потянулись за ним.
  Они уже скрывались из виду, а я продолжал смотреть в их сторону. Потом столкнул лодку в воду, и Кэролайн ловко заскочила в неё.
   Вскоре мы увидели берег - длинную полосу пляжа, утыканную пальмами.
  Я проводил Кэролайн до отеля. У входа она повернулась ко мне.
  - Пока, - сказала она с улыбкой.
  - Да, - сказал я, - пока.
  Она стояла и не спешила уходить, глядя на меня с улыбкой.
  - Позвони мне.
  Я кивнул. Наконец она повернулась и медленно пошла в холл. Я поспешил.
  Что-то будто продолжало меня подталкивать. Углубившись в богатые и тихие кварталы, я позвонил у высоких ворот. Это был особняк Роджера.
  Долго никто не открывал. Я вспомнил, как Роджер встречал нас - садовод-любитель, подпоясанный фартуком. Хищно улыбаясь, он громко щелкал в воздухе огромными ножницами, приветствуя нас, пока мы обходили его сетчатого питона, греющегося на крыльце.
  Квадратное окошко раскрылось, и на меня уставились непроницаемые азиатские глаза. Это был управляющий Роджера. У него была круглая физиономия, изборожденная морщинами. Он пытливо оглядел меня.
  - Что надо?
  - Вы меня не узнаете?
  - Нет, - ответила физиономия.
  - Я друг Роджера.
  - Хозяина нет, - объявила физиономия, и окошко тотчас захлопнулось.
  'У, старая лиса, ' - обругал я его про себя, но настроение у меня от этого не улучшилось.
  Ближе к вечеру с площади я позвонил Кэролайн.
  - Да? - сразу услышал я ее голос.
  - Привет, - сказал я. - Отдыхаешь?
  - Я немного охрипла, - сказала Кэролайн. - Ты хочешь встретиться со мной?
  - Я не настаиваю, - сказал я. - Как захочешь ты.
  - Я вовсе не против. Куда мы пойдем?
  - На званый ужин.
  - Ты приглашен?
  - Ну да.
  - Где мы встречаемся? Мне еще нужно привести себя в порядок. Зайдешь за мной?
  - Н-нет. Приходи в кафе.
  - О-кей. До встречи. - Голос ее звучал бодро.
  На центральной площади царило оживление, прогуливались празднично
  одетые люди. На середине площади сооружался помост для музыкантов, как место казни. Откуда-то доносились сочные звуки настраиваемых инструментов. Лавки по периметру были разукрашены флажками и лентами. Готовилось нечто масштабное.
  Приятно было сидеть, зная, что вот-вот подойдет Кэролайн.
  Минут через пять она появилась.
  - Привет, - сказала она, усаживаясь напротив. - Давно ждешь?
  - Да нет, что ты.
  - Отец приехал, - сказала она с сияющими глазами. - Так здорово.
  Я подумал, что хорошо бы с ней просто погулять повсюду, показать достопримечательности.
  - Да, - сказал я. - Это все по этому случаю?
  - Не знаю, - беспечно сказала она. - Вечером будет большой концерт. Здорово, правда? - снова сказала она.
  - Да, здорово.
  - Мне нужно вас познакомить, - вдруг озабоченно сказала Кэролайн.
  - С кем?
  
  109
  
  
  
  
  
  
  
  
  - С отцом. Я сказала ему, что ты хочешь с ним познакомиться. Я уверена, что вы понравитесь друг другу. Он такой же, как ты.
  К нам подошел Фитц, радостно улыбаясь.
  - А вот и я! Добрый вечер! Давно не виделись, да... Кэролайн, вы прекрасно выглядите... - Он, глядя из-под полуопущенных век, как сонный лев, продолжал
  отпускать комплименты. Он сообщил, что мы сейчас пойдем, только подождем Витамина.
  - Лето проходит, - сказал он. - Чувствуете?
  Я кивнул.
  - Я думала, здесь зимы не бывает, - сказала Кэролайн.
  - Бывает, - сказал Фитц, прикрыв глаза для большей убедительности. - Но она скорее похожа на осень. Год, таким образом, состоит из лета и продолжительной осени.
  - Зимой холодно?
  - Не холоднее, чем сегодня... Обратите внимание, Вальд уже пьян.
  Мы посмотрели. Вальд стоял у стойки. Он стоял, сильно налегая на край.
  - Может, у него что-то случилось? - спросила Кэролайн.
  - Это творческое, - пояснил Фитц. - Ему необходимо пить. А что? Я вот каждый день пью, и ничего.
  Подошел Витамин с какой-то красивой девушкой.
  - Кого обсуждаете? Вальда, конечно.
  - Как ты догадался?
  - Его каждый вечер обсуждают. Недавно он воспользовался этим и устроил что-то вроде авторского вечера. Да, и успешно. Он пользуется популярностью даже у местных забулдыг. Артист. Теперь на приеме ему самое место.
  - Да хватит о нем говорить, - сказал я.
  - Но надо же о ком-то говорить, - ханжески возразила девушка Витамина.
  Он с удивлением покосился на неё.
  Пошёл дождь. Он поливал столы, разбавляя супы, заполнял рюмки с вином. Фитц высунул запястье с грошовыми часами из просторного рукава.
  - Та-ак... Время отправляться к нашей очаровательной Жаклин.
  В отличие от многих особняков в городе разбитый дом обедневшей вконец семьи аристократки Жаклин был окружён невысокой оградой, состоящей из простых по своему исполнению и в то же время изящных решёток с тусклым коричневым отливом. Дом был одноэтажным, но только с одной стороны было больше десятка окон, под которыми на чёрной земле горели ярко-красные розы.
  К дому вела дорожка, выложенная из мелких камней в беспорядочную мозаику.
  По нежилым залам уже расхаживал Кошмарик в новеньком, с иголочки, костюме, и рассматривал картины. Он уверял, что всё - подлинники, и называл имена, от которых у непосвящённых глаза на лоб лезли.
  Все гости были очень тщательно одеты, по всем канонам моды, и вели себя очень изысканно и вежливо, ни на йоту не отступая от этикета.
  Все чувствовали, что повзрослели, и им будто кто-то встречный нашептывал, как себя вести.
  - Какие все лицемерные, - сказала мне Кэролайн. - Да? Смотрят друг другу в глаза и говорят совсем не то, что думают.
  Да, подумал я. Говорить можно всё, что хочешь. Главное - соблюдать приличия.
  Жаклин встречала нас. Между девушками завязалась дружеская беседа. Я увидел Эстебана. Он стоял в стороне с очень серьёзным видом.
  - Что это Жаклин вздумалось пригласить этот брильянт? - шепнул мне Витамин.
  - Ума не приложу, зачем она его позвала, - сказал я. Я говорил так, чтобы все слышали. - Может, для того, чтобы он проиграл тебе в карты?
  - А, конечно, - согласился Витамин. - Ловкач!
  - Пикет - возмутитель спокойствия, - сказала Жаклин с напряжённой улыбкой и отвернулась. Я чувствовал, что закипаю. Яхт-клуб гениев в полном составе. Их ничем не прошибёшь.
  С улицы послышались тоскливые звуки похоронного марша. Не успев сесть за стол, все высыпали на крыльцо. По направлению к кладбищу двигалась похоронная процессия зевак с прахом Корки. Все смотрели.
  - Житья не стало от этих бродяг, - сказал сзади отец Жаклин и посмотрел на меня. - Правильно его мать не пригласили на приём к новому мэру, - сказал он своей жене. - Теперь они никто.
  - А что тогда здесь ищет её отпрыск? - отозвалась мать Жаклин. - Пора пресечь это.
  Начало моросить, и все вернулись в дом. Мы с Витамином сели в машину.
  - Они тоже нужны, - вдруг убеждённо сказал Витамин. - Ты что, расстроился?
  Я молчал.
  110
  
  
  
  
  
  
  
  - Они фон. Мы выделяемся на их фоне, - сказал Витамин. - А иначе как всё выделить? Они нас окружают. Нас и выбирать, отличать не надо. Мы есть. От добра добра не ищут. Наша беда в том, что мы слишком рьяно, слишком нетерпимо относимся к чужим недостаткам. Как люди, они, конечно, отвратительны, не выдерживают никакой критики, а так-то ничего... сойдёт. И потом, кого же мне обжуливать? Нет. Пойми меня правильно, я кого хочешь обведу вокруг пальца. Но вас - нельзя. Значит, их. Их не жалко. Всё второстепенное, назойливо повторяющееся не жалко. Средства жалеть нельзя. Это моя позиция. Ты, например, любишь думать о чём-то, сопоставлять, вспоминать. Представь себе, чего будут стоить твои представления без них, убогих? Скупо, скучно. Неполно совсем как-то. Чем лучше что-то делаешь, тем безнадёжнее себя чувствуешь. Твои чувства как бы отталкиваются, фиксируются между паршивыми людьми. Ты же к ним равнодушен. Мы ограничиваем, отказываем себе в том, что нам дано в полной мере, что само идёт в руки. Я, Лагуна... и ты. И ты. Глядя на тебя с Кэролайн, я прихожу к такому выводу. Мы легко уступаем, поддаёмся. Наши инстинкты притуплены - мы уже не так сильно хотим жить. Жить просто так. Жизнь как существование уже намного меньше интересуют людишек. В новейшем представлении это не то благо, к которому все так долго стремились. Они - это мы, только в ограниченном, усечённом, сокращенном варианте. Их чувства так убоги, что их можно задевать сколько угодно, степень их отчаяния так велика, что им нечего опасаться. Поэтому за дочкой мэра теперь все будут ухаживать. И обихаживать. Со своими благими намерениями.
  Небо темнело. Я рассказал Витамину про косу и про ящики в Старом городе. Витамин слушал очень внимательно. Мой рассказ произвёл впечатление.
  - Всё это очень непонятно, - заключил он. - Не лежит на поверхности.
  Лобовое стекло покрылось мелкими капельками дождя. Совсем стемнело.
  - Честно говоря, я ничего и предположить не в состоянии, - признался Витамин.
  - Я еду в столицу.
  - Наверно, это будет правильно. Нужно предупредить Роджера. Жаль, что я не могу поехать с тобой. Я вошёл в дело.
  - Поздравляю.
  - Завтра всё решится окончательно. Будет голосование. Так что смотри, успей. Погуляем от души. Я обещаю. Эх, жаль, нет Лагуны. Когда ты поедешь?
  - Сейчас.
  Витамин воззрился на меня.
  - Ты серьёзно?
  - Да, прямо сейчас.
  - Конечно, тебе виднее, но...
  - Хорошая машина, - перебил я его, наклоняясь и осматривая салон.
  Благородный Витамин настороженно наблюдал за моими действиями.
  - Это машина Клары, - сказал он.
  - Кого? Ах, да.
  - Хочешь взять её?
  - Да нет, зачем.
  Витамин расслабился.
  - Ладно, всё, - сказал я, вышел и хлопнул дверцей.
  - Оборачивайся скорей, - сказал Витамин из машины.
  - Да, да.
  - Момент. А что я скажу Кэролайн?
  - Придумай что-нибудь. - Я улыбнулся на прощание.
  Я быстро шел по темной улице. Влажно блестела листва необъятных крон по обе стороны дороги в свете дальнего фонаря. Было сыро. Я сбавил ход, заметив возле дома полицейский джип. Не стоило заходить домой, но я не хотел, чтобы мать волновалась. Ко мне приблизился худой офицер с лисьим лицом, в накидке, с колючими глазами под низко надвинутой фуражкой.
  - Вы Пикет? - осведомился он, встав предо мной.
  - А в чём дело?
  - Возникло небольшое недоразумение. С одним из ваших знакомых случилось несчастье. Вы бы не могли поехать с нами?
  - Куда?
  - В участок. Сюда, пожалуйста, - сказал офицер, открывая заднюю дверцу.
  Двигатель заурчал. Машина тронулась. Я сидел взаперти, и на поворотах меня покачивало. Джип въехал во двор. На скамьях рассиживало с десяток полицейских. Я попал в ловушку. Я почувствовал перемену в отношении сопровождавших меня людей. Видно было, что они не станут церемониться, если я вдруг начну здесь упираться. Меня завели в большую комнату с низким потолком, в центре которого свисала яркая лампочка без абажура.
  111
  
  
  
  
  
  Все окна были затемнены, будто их и не было. У стены, прислоняясь спиной, как непоседливый ребёнок, сидел Томас в окружении двух здоровенных полисменов.
  Они злорадно подвели меня в угол, где что-то лежало, накрытое рогожей.
  Томас плавным движением, как фокусник, снял её. Я увидел скрюченное тельце Кошмарика с совершенно обезображенным лицом.
  - Узнаёшь, кто это?
  Меня тут же схватили за руки. Сопротивляться я не мог. Томас хищно изогнулся лицом ко мне. Ноздри его раздувались.
  - Давайте-ка его сюда, - послышался неторопливый голос. - Я хочу поговорить с ним.
  Меня подтолкнули к столу, к самой лампе. Моложавый мужчина в центре стола поднял на меня глаза. Чем-то они с Томасом походили друг на друга, как близкие родственники. Выразительные карие под сошедшимися у переносицы то ли в удивлении, то ли в ожесточении бровями глаза пытливо рассматривали меня. Я вдруг догадался, кто это устроил мне приём. Вот он, новый градоначальник. Уже приступил к своим обязанностям. Шустрый. Он пошевелил губами, немного выпячивая их.
  - Знаешь, кто я?
  Я утвердительно кивнул.
  - Наш новый мэр.
  - Почему ты так решил?
  - Ты не похож на Кэролайн.
  - Наглец! - заорал Томас, стоящий наготове. - Ещё смеешь упоминать её имя! Мерзавец!
  - Погоди, - жестом остановил его мэр-фантом. - Меня зовут Генрих, - обратился он ко мне. Я продолжал слышать крик сменившего амплуа Томаса. Вот вы какие, подумал я. Силой пытаетесь приручить. На Томаса я не смотрел.
  - Можешь меня так называть. - Мэр положил один локоть на стол.
  - Как мне повезло. Меня не интересует, как вас зовут, - внятно сказал я.
  Томас напрягся. Похоже, он собирается реагировать на каждое моё слово. Я ясно увидел обслуживающий, всегда готовый пойти навстречу, элемент в личности - сегодня это один человек, завтра другой.
  Генрих слегка выпятил губы в задумчивости.
  - Твоя работа? - спросил он, бросив взгляд в угол каземата.
  - Нам же всё про ваш зоопарк было известно, - закатился в новом припадке Томас. - Обо всех ваших художествах. Что вы о себе вообразили? Вам элементарно давали порезвиться. Пешки тщеславные. Задавалы.
  - Но это ерунда, - сказал мэр. - Ты пытался похитить мою дочь. - Глаза у него на секунду провидчески остекленели. - Есть неопровержимые доказательства. Да ты просчитался. Ты утратил своё лицо.
  - Что же мне помешало? - сказал я. Ни о чём другом они думать не в состоянии. Только дурно. Но он почти угадал. Почти. - Мы с Кэролайн...
  - Не упоминай даже имя моей дочери. Тихо, негодяй. Ты, кажется, хотел свести со мной знакомство? Думаю, что этого достаточно. - Мэр, вставая, поморщился. - Уберите его. - Интерес ко мне был утерян.
  - Куда его? - деловито осведомился префект.
  - Вы не знаете своих обязанностей?
  Вышколенный прихлебатель будто силился что-то сообразить.
  - По-моему, всё ясно, - буднично сказал мэр. - А эту мартышку, - он указал на Кошмарика, - на помойку.
  Я не мог не заметить растерянности префекта. И почувствовал холод в животе. Меня подтолкнули к выходу.
  Обезображенное лицо преданного Кошмарика вдруг подмигнуло мне.
  - У тебя ничего не выйдет, Томас, - сказал я.
  - Ты мне угрожаешь? - Против ожидания, Томас, как лунатик, лишь провёл рукой по лбу.
  Я перевёл взгляд на мэра, которому префект что-то осведомлённо шептал на ухо. Мэр дослушал, смущённо кашлянул, но легкомысленно отмахнулся.
  - Изверг ты. Всё не так понял. Только в назидание другим... Всё же претендент... - дальше было не разобрать.
  Я очутился в камере. Непередаваемо я попался. И никто не знает, где я замурован. Я прислонился к бугристой стене. Странно, но меня эта ситуация не очень огорчала. Я насторожился. В ночной тишине послышались шаги. Они были нетвёрдыми, будто кто-то подкрадывался.
  Бесшумно отворилась тяжёлая дверь в камеру.
  - Познакомься и с ним поближе...
  Мне кого-то втолкнули и демонстративно удалились. Я разглядел лицо человека с большими безумными глазами, слегка налитыми кровью внизу, будто подведенными.
  
  
  112
  
  
  
  
  
  
  Городской сумасшедший Сэм, он же существо из леса, смотрел на меня, иногда пошевеливая руками, похожими на клешни. То, что я выгляжу не лучшим образом, приободрило его. Глаза у него загорелись. С вечно отвисшей нижней губы стекла струйка слюны, будто бы он был голоден и задумался о еде. Меня пробрал мороз. Сэм стоял, как троглодит с опущенными конечностями.
  С ним договориться невозможно. Он ничего не понимает. Он стоял столбом и пялился на меня, а я должен был терпеливо сносить всё это. Он слегка вытянул руку ко мне, но не дотянулся, она расслабленно упала, вытянувшись вдоль тела.
  Кисть-клешня с длинными крупными, будто ограненными пальцами сжалась и разжалась полностью, как крыло у парящей птицы. Городской сумасшедший не спеша приблизился. Он встал лицом к лицу со мной. Глаз Сэма, тускло отблёскивающий, почти соприкасался с моим. Не успел я опомниться, как его зубы впились мне в руку и с урчанием стали её перемалывать, как жернова.
  Я чувствовал, как его челюсти стиснулись и продолжали сжиматься. Боль нарастала. Я с силой оттолкнул его и наподдал ногой. Он отлетел. Сквозь звериный оскал послышалось невнятное глухое ворчание.
  Наивно полагая, что может схватить меня, тупоголовое существо растопырило свои большие руки и побежало ко мне. Ну уж дудки. На сей раз я был вынужден встретить его. Сэм весь задрожал, держась за отбитый бок. Он не унимался. Со вздрагивающей спиной, как зверь, он снова стал подкрадываться ко мне, видимо, примериваясь к другой руке. Он ненавидел чужие руки. То погладят, то ущипнут.
  Двое полицейских, как по команде, заскочили в камеру. Это были те же, что присутствовали на допросе. Сэм тут же, по привычке, рухнул, как подбитый. Они склонились над ним. Он завсхлипывал.
  - Что ж ты... - прошипел один, как сдувающийся шарик.
  - Ладно, пошли! - отрубил другой. - Мы за тобой. Мэр тебя зовёт.
  Полицейские повернулись ко мне. И правильно сделали. Потому что они не видели того, что видел я. Я бы тоже охотно пропустил такое зрелище. Сэм, а точнее, существо из леса, зависло над ними, жуткое, как проекционная тень, свирепое, оно обхватило, облапило полицейских. Ошеломлённые, они пытались сопротивляться, но куда там. Хватка у мерзопакостного чудовища была мёртвая. Как в замедленной съёмке, оно видело каждое их движение, а само было в десять раз быстрее. Я только дух перевёл. Оба полицейских лежали на полу камеры, распростёршись. Пожалуй, такому позавидовал бы сам Лагуна. Существо, оно же Сэм, вновь рухнуло ниц. Я хотел пнуть его напоследок, но невольник образа немедленно взвыл, требуя пощады.
  Но я больше и не собирался его трогать.
  Я двинулся вдоль по коридору и даже не очень удивился, увидев Томаса. Он был очень серьёзен, даже задумчив. Как будто между прочим душегуб проворно плеснул в меня каким-то зельем, будто не совладав с собой. В следующий момент я ощутил странный привкус во рту. Голова явственно закружилась. Меня куда-то повели. Я даже не мог разглядеть лиц людей в коротких белых халатах.
  Томас больше не вмешивался. Он вместе с мэром лишь присутствовали при моей посадке в большой фургон, ожидающий во внутреннем дворике.
  Руки у царька были заложены за спину, а на скулах люто перекатывались желваки. Он угрюмо смотрел свинцовыми глазами то себе под ноги, то на всю эту непонятную операцию. Мы выехали со двора. Я находился внутри фургона. Чувства притупились. Я забылся.
  Мы ехали долго. Я очнулся от мягкого прикосновения. Ко мне относились с явным сочувствием. Я был свободен. Мы шли по длинному коридору со множеством дверей. Некоторые были приоткрыты, предоставляя взгляду обширные лаборатории, столы, различный инструментарий. Лампы под потолком вспыхивали и гасли, мягко, постепенно.
  Мы свернули в распахнутые настежь двери. Помещение напоминало небольшой конференц-зал или директорский кабинет. За столами у окон, спиной к ним, в ряд сидели с десяток человек. Я предстал перед ними. Они сразу перестали переговариваться, а некоторые даже привстали. Я чувствовал на себе изучающие взгляды. Бородатый мужчина живо обошёл стол и сделал пару шагов по направлению ко мне.
  - Осторожней, коллега! - послышалось сразу несколько предостерегающих возгласов. Бородач остановился и заложил руки за спину, но, как перекупщик, даже вперёд немного подался. Что он рассчитывал прочесть на моём лице - не знаю. Гораздо важнее было то, что никто больше не пытался меня схватить.
  Здесь присутствовал интерес совсем другого рода, какого, я ещё не разобрал. Лицо женщины, сидящей с краю, показалось мне знакомым. Ну конечно, Мэри. Та, что была у Вальда. Точно она какая-нибудь журналистка. То есть я её так определил. А кто она на самом деле, неясно. Я отвёл взгляд. Седой мужчина в центре стола с сомнением покачал головой.
  113
  
  
  
  
  
  - Невероятно! - сказал бородач, будто высказывая его сомнения. Все плодотворно наблюдали ещё и за ним.
  - Что у вас с рукой? - осведомился кто-то. - Что у него с рукой?
  Я потрогал руку.
  - Так. Пустяки. А что вас интересует?
  Седой, не сдержавшись, фыркнул.
  - Нонсенс! - громко сказал он и хлопнул ладонью по столу.
  В непонятных, будто зачарованных взглядах остальных я заметил усиливающийся интерес, как при встрече с чем-то диковинным. Бородач отошёл к столу и сел. Я потихоньку пошевелил ногами, разминая их, как перед стартом.
  Вся учёная - в этом я уже не сомневался - братия ловила каждое моё движение. Все будто ожидали, что я вдруг возьму и совершу что-нибудь экстраординарное.
  Может, меня выдают за какого-нибудь нешаблонного преступника? Или невероятного дикаря с гор? Странно... Я оглянулся на дверь. Женщина подошла к седовласому и, склонившись, стала что-то тихо говорить ему. У неё была гибкая для своих лет фигура, обтянутая шерстяным платьем. Седой покивал. Женщина вернулась на своё место, положила ногу на ногу и уже не сводила с меня глаз.
  Я совсем не чувствовал опасности, а в этом плане у меня кое-какой опыт имеется. Поэтому, а может, вопреки этому, я попятился к выходу. Сразу несколько человек обеспокоенно задвигались, но не потому, что боялись, что я сбегу. Кто-то сказал:
  - Не приближайтесь к нему! Вызовите санитаров... Где санитары?
  Действительно, что за черт, где санитары, подумал я и выскочил в коридор, и побежал. Меня никто не преследовал, только чья-то голова высунулась из лаборатории напротив и тут же скрылась.
  Я бежал, радуясь, что санитары куда-то пропали, а тем, видно, и невдомёк было меня сторожить, мимо бесчисленных лабораторий.
  Никакой погони не было. Всё равно я испытывал подозрения. Всё равно всё это было подозрительно. Да и нельзя, чтобы моя попытка к бегству сорвалась.
  Я на ходу вызвал лифт вниз и по лестнице устремился наверх, не встречая по пути ни души.
  Я был под самой крышей. По карнизам расхаживали голуби. Помещение было просторным, с многочисленными окнами-бойницами. Весь пол занимал бассейн. В зеленоватую воду уходили лесенки. Я оперся на перила. В бойницы можно было свободно пролезть человеку, несмотря на кажущуюся узость. Несколько голубей сорвались с места, и, описав вираж, уселись обратно.
  Высота была огромная. Я был в столице. Подо мной бурлила улица, оживлённо катили машины. Яркая белизна крыш, стен слепила глаза. На стеклянные витражи вообще невозможно было смотреть.
  Солнце на небе сияло, как начищенная монета. Я пересёк помещение, обходя бассейн. Он был чем-то вроде резервуара для хранения воды.
  Огромная тень от здания накрывала задний двор. На первый взгляд там царила неразбериха, но я увидел вагонетку, выехавшую из-за низкого строения по соседству с бункерами, тех самых, из которых мною увозился груз. Я заметил узкую лестницу, тянувшуюся вдоль стены, как приклеенная. Я встал на неё. Вниз страшно было смотреть. В руках возникала противная слабость. Как только я взялся за лестницу, кисти рук, казалось, готовы были разжаться сами собой в любой момент помимо воли. Такая это была высота.
  Я спускался, закрытый выступом от посторонних глаз. Увидеть меня можно было только строго снизу, непосредственно под лестницей. Я приостановился, отдыхая, прижимаясь к ступеням, просунув под них руки до локтей. Вокруг, до самого горизонта, громоздились небоскрёбы. Я продолжал спуск.
  Земля была уже недалеко. Я поискал ногой ступеньку и обмер. Подлая лестница кончилась. Она обрывалась неожиданно, и подо мной было ещё добрых несколько метров, до какой-то крыши, покрытой чем-то серым и довольно жёстким на вид. До самой земли было ещё дальше.
  Панорама двора исчезла. Вокруг были низкие строения практически без окон и какие-то безлюдные. Но не возвращаться же наверх, подумал я, посмотрел вниз через плечо и разжал руки.
  Я крепко ударился ногами о крышу, высоко подпрыгнув, как лягушка. Практика в джунглях не подвела меня.
  В здании была узкая щель, как бы рассекавшая его на две части. Я протискивался в ней, делая мелкие шажки, перебирая руками каменные плиты. Здесь был основательный сквозняк. Свет виднелся впереди узкой полосой, как и в нашей пещере на побережье. Стена уходила вверх, вровень с другой, нигде не смыкаясь, как параллельные прямые, уносясь в бесконечность. Нельзя было понять, где они обрываются. Вот где торжество формы, одной линии, подумалось мне, не то что в природе, где всё уютно, объёмно, хоть и конечно. Если бы стены вдруг сомкнулись, я был бы расплющен, как лист в гербарии.
  114
  
  
  
  
  
  
  На солнечной стороне я постоял, греясь. Внизу тоже были бойницы технического этажа, через которые легко можно было проникнуть в здание.
  У моих ног пестрели крыши машин. Я соскользнул на животе, ухватился за край последней крыши, спрыгнул. Наконец-то я на земле.
  Я двинулся вдоль машин, стоящих шеренгой. Выбрав одну неброскую, я вскользь огляделся.
  - Вы решили угнать именно мою машину?
  Рядом стояла Мэри. Я не мог понять, как я её проглядел. Откуда она взялась? Я отпустил дверцу.
  - Вы меня не узнаёте?
  Преодолевая неловкость, я кивнул.
  Мэри помолчала, потом решительно обогнула машину.
  - Что же вы? - сказала она. - Садитесь.
  Я послушно сел рядом с заступницей. Она стала выруливать со стоянки.
  - Вы что, следили за мной? - спросила Мэри.
  - Нет.
  - Совпадение?
  Я что-то промямлил. Мы неторопливо катили в переселенческом потоке машин, идущих в несколько десятков рядов по широкой, прямой, как просека, магистрали, будто увлекаемые им.
  - Куда мы едем? - поинтересовался я наконец.
  - Я живу рядом. А на машине приходится объезжать целый квартал. А это немалое расстояние. Смешно, правда?
  Я неуверенно улыбнулся.
  - Почему вы убежали? - спросила Мэри.
  Я снова насторожился.
  - Я должен был уйти.
  - Но вас никто не преследовал, - с удивлением сказала Мэри.
  - А санитары?
  - Какие санитары?
  - Ну, в белом.
  - Ах, да. Мы их так называем. Это сотрудники нашего института.
  - Понятно, - угрюмо сказал я.
  - У вас был такой вид, - сказала Мэри, - будто вы прибыли с другой планеты.
  Провинция, усмехнулся я про себя. Я смотрел на город. Невозможно было определить, в какую сторону мы двигаемся. Столица была огромна.
  Она была похожа на гигантский муравейник своим суматошным ритмом. Здания выступали одно из-за другого, переходили одно в другое, будто город вспучивался, как тектоническое образование с заданной архитектурой.
  Очертания самых высоких зданий исчезали, растворялись в призрачной дымке. Вверх и вниз невесомо вспархивали и опадали бесшумные лифты. И где-то здесь она и живёт, моя Кэролайн.
  - Нравится?
  Я вздрогнул. Я едва не уснул.
  - Не очень...
  - Вас нетрудно понять. Всё чужое, да?
  - Да.
  - Но вы умеете хорошо скрывать свои чувства. Не удивительно, что все так переполошились. Шутка ли, в институт сообщили о роботе, неотличимом от человека. А у вас что случилось?
  - Так... ерунда, - неохотно сказал я.
  - И здесь? - Мэри указала на руку. - Несчастный случай?
  - А что?
  - Это укус. Обезьяний укус.
  - Как это вам удалось установить? - спросил я, взявшись за руку.
  - Характерные следы зубов. Их спутать нельзя. Я занимаюсь антропологией.
  Машина помчалась резвей - по плавно заворачивающему полукругу.
  - Вам нужно было сразу обратиться ко мне, - снова подала голос Мэри. - Я сразу признала вас. И поняла, что произошло какое-то недоразумение. Спасибо вам за ракушку. Какая красота.
  - А кто вам позвонил?
  - Он не представился. Голос такой писклявый. Сообщил о вас.
  - Разве бывают такие роботы?
  Мэри пристально и, как мне показалось, оценивающе посмотрела на меня. Она рассмеялась.
  - Для робота вы слишком совершенный.
  Я снова стал засыпать.
  115
  
  
  
  
  
  
  
  - Мне нужно в магазин, - сказала Мэри. - Я сама выбираю продукты. Хотя принято заказывать. В городе не принято что-то делать самому. Вы отпустите меня? И не сбежите снова сами?
  - Это долго?
  - Я быстро управлюсь. Вам надо хорошенько поесть. В конце концов, я перед вами в долгу.
  Я кивнул, не совсем понимая, о чём речь. Район, где мы остановились, был обычным для столицы. Высотные дома стояли плотным частоколом по обе стороны улицы. Окна в них казались какими-то мелкими из-за величины зданий.
  За полупрозрачными стенами магазина двигались люди. Мэри вышла и огляделась. Она быстро зашагала к машине, держа в руках несколько пакетов.
  - Поехали, - сказала она.
  Мы оставили машину на небольшой стоянке, уже в самом здании. Здесь всё было переплетено, перемешано. Всё было уставлено вывесками, торчащими, как заградительные щиты над головой. Длинная прямая улица вся была в их разбойничьем нагромождении, наглядно демонстрирующим весь лихой спектр своей неподдельной душевности. На тротуаре, вдоль стен, как привидения, попадались странные люди. Некоторые были со следами сильного изнеможения на лицах, неряшливо одетые. Какого-то дряхлого старика в шляпе, из-под которой торчали длинные седые волосы, окружали две старухи, густо накрашенные. Все трое одновременно улыбнулись мне. Мы прошли мимо.
  Унылые концы губ у старух опустились ещё ниже, будто атрофированные.
  Старик вежливо приподнимал шляпу вслед всем проходящим. Какая здесь запущенность во всём. Чем больше горожанам старались угодить, тем меньше это им подходило.
  - Сюда, - сказала Мэри. Она казалась немного смущённой. Как они все здесь обитают, подумал я.
  Если попытаться всех людей освободить от всяческого труда, заменяя ненужные усилия механизмами, то они станут более свободными. Но свободными от чего?
  И для чего? Сразу появится много времени, много средств. Лишнего, лишних.
  Много, лишнее - это богатство или недостаток?
   Мэри совсем не была похожа на ту туристку, у которой Лагуна когда-то стащил чемодан. Я напрасно опасался её. Она лишь заботилась обо мне.
  Вход в её дом обнаружить было непросто. Он прятался в глубине вестибюля по соседству с многочисленными лавками и агентствами. Нагромождение вывесок и афиш не помогало, а, наоборот, сбивало с толку. Какое безмерное одиночество в городе. Мы вошли в малюсенький лифт и стали следить за светящимся табло. Где-то посередине здания лифт остановился. Площадка была затемнена, а потолки казались низковатыми. Мы были в самой сердцевине огромного дома. Крошечная квартирка Мэри была тесно обставлена мебелью. До потолка возвышался платяной шкаф. Мэри переоделась по-домашнему. Она с улыбкой наблюдала за мной, пока я ел. Насытившись, я впал в забытье. Глаза закрывались и слипались сами собой. Я крепко уснул на тахте.
  Я проснулся, когда в комнате было темно. Я проспал до вечера. Было очень тихо. С улицы на такую высоту не доносилось ни звука. Квартира была будто отделена от внешнего мира.
  На фоне окна выделялась женская фигура. Женщина стояла неподвижно, обхватив себя руками за плечи. Я встал и приблизился к ней. В темноте я плохо узнавал её лицо. Тишина пустой квартиры обволакивала нас. Казалось, ничто не в состоянии было потревожить её. На бледном лице женщины выделялись тёмные глазницы и рот. Мне стало жутко. Не в силах оторваться от этого зрелища, я попятился. Свет я не включал, нервы были напряжены до предела. Сзади послышалось какое-то движение. Кто-то бесшумно подходил ко мне в темноте. Трясущейся рукой я стал шарить по двери, по стене и случайно включил свет.
  Никого не было. Дверь на кухню как будто шевельнулась. В оцепенении я смотрел на комнату, где была темнота, ожидая, что вот-вот кто-то появится. Всё было спокойно.
  Только через несколько пролётов я догадался вызвать лифт. На улице меня взял озноб. Я ускорил шаг. Между зданиями виднелась громада института. Мэри была права - до него было рукой подать.
  Час был такой, что всё замерло. Безмолвно горели неоновые вывески и огни на перекрёстках. Улицы были пусты. Всё спало. Казалось, что можно легко добраться пешком в любую точку города.
  Ночная пустота института выглядела пугающей. Прозрачные стены чередовались с матовыми. За ними сплошным рядом тянулись лаборатории.
  
  
  
  116
  
  
  
  
  
  Сверху послышался какой-то звук. Я поднял голову и увидел в безмолвии ночи молодого человека, стоявшего на лестничной площадке и спокойно разглядывавшего меня сверху вниз. В течение долгой минуты ни он, ни я не пошевелились, и я вдруг понял, что это робот. Экземпляр из 'Трёх ветров'. Приятно встретить знакомого. Физически он был неотличим от человека. Всё у него было в порядке, всё натурально, и видно было, что под костюмом скрывается идеально правильного сложения тело, но вот глаза выдавали. Это был магический взгляд двух тёмных блестящих пуговиц.
  Впрочем, у лица было своё выражение, мне уже известное. Длинные ресницы томно распахнутых глаз бросали тень на большой, хорошо очерченный рот с презрительно выпяченной нижней губой.
  Мне надоело стоять, но я не знал, что делать. От неподвижного механизма вверху веяло жутью.
  Я поднял руку. Он не реагировал.
  Тогда я стал медленно подниматься, скользя ладонью по поручню.
  - Здравствуйте, - проговорил робот. Голос был обыкновенный, человеческий, разве что приятного тембра.
  Я вспомнил свои ранние представления о роботах, как о нечто громоздком, как луноход, металлическом, лязгающем, бесстрастном, с частыми резкими и короткими, как у паука, движениями, мигающем разноцветными огоньками, с какими-то усатыми антеннами и приборными щитками где попало. Обладающими невероятной силой. И скрежещущий голос, выговаривающий по слогам. И кнопка, нажав которую, можно пародийный сундук выключить.
  Глядя на этого щёголя, я сомневался, есть ли у него кнопка.
  - Очень рад вас видеть, - сказал робот неожиданно. Речь у него всё-таки замедленная. Заимствованная. Я подошёл к нему вплотную. Я немного опасался. Хватит с меня на сегодня. Может, он ткнёт сейчас меня в живот. Просто так, чтоб знал. Вместо этого робот протянул руку и сказал:
  - Максим.
  - Очень приятно... - пробормотал я растерянно, не зная, что делать с внезапно вспотевшей правой рукой. У Максима на лице появилась и застыла лёгкая улыбка. Руку он не опускал, и я рискнул: осторожно взял её в свою.
  Меня охватил озноб. Будь она твёрдой, железной там, или холодной, или складной, было бы лучше. Рука была совершенно обычная, тёплая, я, забываясь, скользнул пальцами дальше и обхватил запястье, нащупывая пульс. И даже отсчитал про себя '...Раз-два, раз-два'. Вид у меня был глупый, тем более, что меня посетило следующее соображение - а если это настоящий человек? Ещё более растерявшись, стоя нос к носу с неизвестным в полночь в этом загадочном институте, я задал вопрос в лоб:
  - Ты кто?
  - Максим.
  - Ты человек?
  - Да. А что?
  - Нет. Ничего. - Я успокоился. 'У, чучело, - подумал я с ненавистью. - Напугал'.
  Потом мне стало его жалко. Он спокойно стоял, прямой, вежливый, и иногда моргал, как бы для достоверности. Взгляд у него был очень пустой. Но я этого уже не замечал, так как, повернув голову, увидел Роджера, стоявшего у дверей, скрестив руки, а рядом с ним Мэри и ещё кого-то. Сначала я подумал, что и они роботы. Двойники. На двойника Роджера должно было уйти немало материала. Затем я разозлился. Роджер, заметив это, подошёл и положил мне руку на плечо.
  - Пойдём.
  - Куда?
  - Нам надо поговорить.
  - А... он куда?
  - Он пока здесь постоит. Или погуляет немного. Он далеко не заходит.
  Я оглянулся через плечо. Максим был неподвижен. Жизнь, казалось, полностью иссякла в нём.
  Мы вошли в странный кабинет. Я не смог удержаться от изумленного возгласа. Всё было занято неподвижными, как манекены из витрины, фигурами людей. Я остановился перед Долли, улыбающейся в пространство.
  Здесь были и другие лица, мельком попадавшиеся мне. Это была лаборатория, где было много ещё невиданных фрагментов, частей животных, птиц, растений, предметов. Я долго рассматривал их, всё больше поражаясь реалистическому сходству.
  - Ну вот, - сказал Роджер, изучая свою ладонь. - Теперь ты кое-что видел. Рано или поздно это должно было случиться. Я сам собирался всё рассказать тебе. А теперь позволь представить моих помощников. Луи.
  
  117
  
  
  
  
  
  
  По-видимому, столь дружеское отношение Роджера ко мне не возымело должного влияния на мужчину, чьё лицо имело удивительное сходство с совой. Он едва кивнул. Брови и нос у него очерчивались одной плавной линией.
  С Мэри мы были уже знакомы.
  - Мастер Сорняк, - сказал Роджер.
  - Значит, те, что в придорожном кафе... - сказал я.
  - Так это ты был там? Да-а... - Роджер поднял на меня глаза. - Дело в том, что никакого кафе не существует. Это декорация. Мои люди едва успели скрыться. И ты ничего не почувствовал?
  Мэри сделала предостерегающий жест. Я посмотрел на неё и сказал:
  - Всё было очень... необычно.
  - Нет-нет. До этого.
  - Да нет. Ничего.
  - Ты помнишь, как мы дружили? - вдруг спросил Роджер. - Как мы... Ты, Филипп, Лагуна, Витамин, Мартин. Я всегда хотел уберечь вас от неприятностей.
  - Конечно.
  - Там было заграждение.
  - Не было там ничего, - возразил я. - Обычная дорога.
  - Да, - сказал Роджер. Он чего-то недоговаривал. - Дорога была обычная. Только по ней никто в тот момент не должен был следовать. Те, кому не положено. Чтобы не увидеть кукол. Была маскировка.
  - У них что, заряд кончился? - поинтересовался я.
  Роджер склонил голову.
  - Что-то в этом роде.
  Луи с наносным возмущением заоглядывался, словно ища свидетелей.
  - Они иногда останавливаются. И сок, который течёт в наших искусственных растениях, тоже иногда прекращает своё движение. Трудно изготовить машину, в которой внешний вид и основные функции сочетались бы полностью.
  Луи нехотя кивнул, словно это говорилось именно ему.
  - Одно за счёт другого. Но оптимальный вариант всё же имеется, - с некоторым воодушевлением заявил Роджер и, продолжая смотреть на меня, спросил: - Верно, Луи?
  Луи вяло улыбался чему-то. Вопрос Роджера застал его врасплох. В этом я узнал прежнего Роджера.
  - Мелкие опыты, трюки, - заговорил он, слегка откидываясь. - Дешёвые эффекты. Разве в этом суть? А я... - глаза у него остановились, - хочу знать суть. Я хочу докопаться до истины. Как учёный и как человек. Я хочу знать, что с ними будет, когда они будут сами. Не в кафе.
  - А где? На пустыре? - спросил я, начиная что-то понимать.
  - Это ерунда. То же кафе. - Роджер махнул рукой. - Постой. Откуда ты... - Он помолчал. - А ты молодец. Молодец... Но... - Он задумался. Потом встряхнулся, словно отгоняя сомнения. - Много лет назад Луи замыслил и разработал грандиозный проект. Уникальный в своём роде эксперимент. Модель окружающей среды. Нас всегда что-то окружает. Что-то внешнее. Модель всегда отражает видимые признаки. Всё должно быть искусственное. И люди тоже. Представь себе - местность, заселённая искусственными людьми.
  Её уже начали строить, с большим энтузиазмом, у нас, на побережье, считая это место достаточно глухим, а потом сама идея подверглась резкой критике. Увы! Это небеспрецедентный случай.
  Всё было предано забвению. Нигде никаких упоминаний. Но что-то там осталось. Что-то там осталось, в этом Старом городе. И, познакомившись с Луи, я всё узнал об этом. И загорелся. Загадочностью, непредсказуемостью. Возможностью поиграть. Все мы немножко недоиграли в детстве. Вот и Мэри, используя нашу считалку, себе куклу устроила на именины. Правда, она сбежала непонятным образом.
  - Я уже сделала себе другую. Побольше. По-моему, она напугала Пикета, - сказала Мэри.
  - И мне захотелось поиграть, - сказал Роджер. - Там можно будет поиграть. Если не получится, переделать. В спектакле герои могут совсем не подходить друг другу. Но навязанные роли сглаживают это несоответствие. Как вектор. Здесь картина иная. Здесь все узнают подлинную совместимость. Как, хотите попробовать? Хотите узнать попутно правду? Там, на искусственном приволье, будут ситуации, когда ты умом и отвагой вмиг докажешь, что ты другой, не тот, за кого тебя принимают. Не так, как в жизни. И мы создали его, это существо. Это - не человек. Но всё в нём, как у человека. Скелет, мышцы, нервы. Все метаморфозы. Скопированы только внешние признаки, но все. До конца. Чтобы уже ничего не пропустить. Весь спектр отображений. Он умеет говорить. Это было непросто, но у нас был оригинал. Нам не нужно было ничего изобретать. Было с чем сравнить, поправиться.
  118
  
  
  
  
  
  
  - Но это не биологическая жизнь, - сказала Мэри. - Они не живые.
  - Да, они не живые. Чёрт возьми. А почему они не живые? Они двигаются, питаются, реагируют на раздражители. Чем они не живые? - Роджер словно посмеивался. - Пусть этот стул с удалью подпрыгнет или без ухищрений попытается лягнуть меня ножкой, и я буду далеко не уверен, что он не живой. Что боец не был в анабиозе. Я в этом буду далеко не уверен.
  По лицам Луи и Мэри я видел, что они совершенно не разделяют хитроумного сомнения Роджера. Они были настоящие учёные, до мозга костей.
  - Принцип действия неясен. В отличие от часов, например...
  - А какая разница? - почти просипел Роджер. Таким я его ещё не видел. - Даже если принцип действия ясен. Как в часах. Да, мы их создали. Может, и нас эвристически создал умелец? Завёл сгоряча благодетель пружину на энное количество родов - и точка. Плюс определённые степени свободы. До полной остановки. И - в утиль.
  - Ну-у... - протянула Мэри. - А остальной биологический мир?
  - Да я к примеру, - с прохладцей сказал Роджер.
  - Теория солнечного зайчика, - вмешался Луи. - Но двигаете рукой-то вы.
  Научный спор разгорался всё сильнее.
  - Правильно, - мягко сказал Роджер, прикрывая веки, - но стоит задержать руку, и он замер. И мы - звено.
  Они все озадаченно посмотрели друг на друга. Наверно, они так часто спорят, что запутались и позабыли отправные точки.
  - А вы уберите руку, - сказал я. - Совсем. И посмотрите, что будет. Это всё-таки не лазурные солнечные зайчики.
  - Да! А это-то, - Роджер ожесточённо ткнул куда-то в недра института, - продолжает двигаться и без вас. И не меркнет.
  Он не мог остановиться.
  - Бесконтрольность? - запоздало сказал Луи, отвлекаясь на меня. - Нет, это невозможно.
  - Заводная игрушка тоже совершает действия без нас, - машинально отреагировала Мэри. - И весьма сложные. - Она выглядела растерянной, что-то обдумывающей.
  - Да, они должны быть непредсказуемыми, - согласился Роджер. - Для этого не нужна программа. Только общий принцип. А он - в схожести. С нами, со всем естественным. Как калька. Всё точь-в-точь.
  В разговор вступил мастер Сорняк.
  - Точность и модель. Все верно, - сказал он. - С незапамятных времен человечество, цивилизация желает все смоделировать. Художники - одним способом, ученые - другим, но все сводится к тому, что сначала нужно разобрать, разложить, подвергнуть анализу то, что имеется, есть в реальности, а затем собрать, как настоящее. Таким образом, цель одна - модель уже существующего объекта, несмотря на все стремление к творческой новизне, которое само по себе свидетельствует скорее о беспомощности, недостатке анализа. Без воображения все можно отличить, даже очень сходное, но если использовать воображение, сходство, то есть делать все искусно, можно использовать все, что попало, так, как муравей тащит к себе все подряд. Ну и увлекательное же занятие! - воскликнул Сорняк. - Из одного делать другое. Даже живое. Живое тоже довольно механистично, и даже очевидно стремится к этому.
  Это давно назрело, изготовить всё сразу, всю окружающую жизнь. По принципу подобия, максимального сходства, тождественно, чтобы подошло всем, всем понравилось, всех удовлетворило.
  Единственное небольшое условие для нашей модели - всем надо быть вместе. Наша модель создана для всего общества. В этом её универсальность, и, чтобы она лучше заработала, нужно как можно больше участников. Требуется как можно более полный список, но коротко и ясно, как перечень. Можно только присутствовать, как на перекличке. Главное, собраться. Кушать подано.
  - Нет, - осмотрительно мотнул головой Луи. Я непонимающе уставился на него. Слова Роджера и Сорняка показались мне убедительными.
  - Но робот, модель, замысел не должны причинять вред человеку.
  Роджер рассмеялся. Он был организатором всего. Величина, подобно большому городу, в который он первый уехал и добился полного успеха. Это было его призванием - не терпеть поражений.
  - Собственно, почему? Это же воплощённый замысел. Но хорошо - не должен. Как не должно этого делать любое бессознательное явление природы - леопард, ядовитая змея, шторм. Не должно быть продиктовано такое ограничение. Такая живопись уже будет неточной. Да, это будет непонятно. Возможно, опасно. Как непонятны и опасны нам были бы представители древних диких племен. А ведь они люди.
  Все молчали, несколько вымотанные и подавленные. Я вдруг представил себе этих кукол, и мне стало жутко.
  119
  
  
  
  
  
  
  - Каждый биологический род соперничает с другим. Я не верю в сосуществование, - сказал Роджер. - Если птица расхаживает по туше бегемота и выклевывает паразитов, это не означает их единение. С таким же успехом она выклюет ему при случае глаза. Если вы разобьетесь насмерть, преданная, но голодная собака слижет ваши мозги. А также мозги ей подобных.
  Неумолимо движение вещества с неизменными свойствами. Предсказатель Вальд. Лишь человек ужасается этому. Ему причиняют несметную боль не только страдания своего рода, но и всего живого. В этом его щемящее одиночество и величие. Но нужно отличить свое от чужого. По этому жребию робот должен быть равным нам. А там - посмотрим...
  - А может, я больше не хочу играть? - сказал я задумчиво.
  Роджер долго молчал.
  - Опасности не страшны. Сами по себе. Искусство истончилось, не выполняет своей задачи. Не всем уже дано воспринимать его. В жизни мы обязаны гасить свои чувства. Не всем дано быть угнетёнными идеалистами. Восприимчивые материалисты, большинство, жаждут иного. Всем хочется грубых, зримых, бурных, контактных стимулов, но чтобы не опасных, звука, света, объёма, фактуры, пространства, и не по отдельности, не фрагмент, не эпизод, не в разбавленном виде, а всё вместе, в полной мере, для полного удобства. Цивилизация стремится сформировать поведение, отношения, вкусы, характеры, привычки и даже мировоззрение и нравственность одинаковые для каждого, и ранимая природа сопротивляется этому. В жизни на нас действует слишком много факторов. Мы не в состоянии их все учесть. Всегда будет ещё один, что-то ещё. Нужна замкнутая окружающая среда, оболочка, где всё будет учтено, всё будет известно, всё будет под присмотром, обихожено. Никто не знает, что нас ожидает, - сказал он наконец. - Модель игры уже совершила один свой легкомысленный оборот. Она началась, когда ты ушёл с Долли. Её механизм страгивается от малейшего неосторожного прикосновения. И ты это знаешь. Лучше других.
  Конечно, подумал я. Ещё бы! Я был её непосредственным участником. Ящики в Старом городе, перемещающиеся обезьяны в музее, кукла Мэри, самостоятельно выбравшаяся из саквояжа, рыба, потащившая Корку помимо его воли, двойник Кошмарика, фальшивый мэр. А как же Кэролайн? Может, и она не случайно появилась?
  Мы искренне хотим украсить, заполнить этот мир только тем, что нам безусловно нравится, а лишнее, не по вкусу, убрать.
  Я подумал, что играть больше не стану.
  - В конце концов, это нужно всем, всему обществу, - сказал Роджер, - а значит, и каждому из нас. Нужно всё узнать. Нужна информационная модель. Нераспознаваемо цельный дизайн. Модель - это удобно. Это будет повторная попытка, не в жизни, а отдельно от неё, в отдельном месте, и поэтому она будет удачной. Мир на новеньком старте един.
  - Вы хотите, чтобы изделия сразу стали такими или претерпели некую эволюцию? - осведомился Луи. Я понял, что даже они, ближайшие сподвижники, не были посвящены во все комбинации. Все знал только Роджер.
  - Но это же не просто коверканые куклы, - с легким отчаянием сказал он. - В них уже многое заложено. Выжимки, так сказать, эволюции. При моделировании этого тяготения избежать невозможно. Невольно переносится что-то уже готовое. И антропоморфически. Они очень похожи на нас. Попробуйте отличить их. Так, как собака чует волка. Многие люди запрограммированы почище роботов. А наши воспроизведения иной раз будут поживее некоторых. Но изготовлено, более или менее удачно, насколько нам это удалось, будет все. По принципу подобия. Максимального сходства.
  - Значит, вы против? - спросил я.
  Луи вздрогнул. Он воззрился на меня, и я решил, что злюка всё ещё не воспринимает меня. Но он беспомощно улыбнулся и лишь показал на Роджера.
  Я повернул голову и увидел выпяченный подбородок и немигающие глаза на застывшем лице гиганта.
  - Они уже все готовы. - Наши взгляды встретились. - Всё готово.
  Утром у Роджера я долго не мог понять, где я и что происходит. Постепенно я осознал, что как раз-то ничего не происходит. Я заглянул на кухню и всё вспомнил. Весёлых парней, никогда не закусывающих, друзей Роджера, и голоногих девиц с ослепительно красивыми лицами. Когда я это всё вспомнил, мне стало не по себе. От последующей игры я отказался. Про Кэролайн не вспоминал. Наверняка всё тоже подстроено. А Роджер исчез.
  Телеграмма, как всегда, без обратного адреса, пришла на второй день.
   'Смотри телевизор, развлекайся, встречай гостей. Пожара не бойся, всё застраховано. Твой Род'.
  120
  
  
  
  
  
  
  Прочитав телеграмму, я вздохнул. Я ещё не совсем проснулся. Хотелось пить. Я услышал звонок в дверь. Он был похож на телефонный, но я уже научился их различать и поплёлся открывать. В дверях стояла женщина и в упор смотрела на меня большими голубыми глазами.
  - Будьте добры, позовите Роджера.
  - Проходите, - сказал я и отступил.
  Женщина зашла и прикрыла за собой дверь.
  - Зайдите, пожалуйста, в комнату, - вежливо предложил я.
  - Спасибо, - сказала женщина. Затем недоуменно спросила: - Роджера нет дома?
  - Увы, - сказал я, пожимая плечами.
  - Вы его друг?
  - Да.
  - Понимаете, мы познакомились с Роджером при несколько странных обстоятельствах. Он предложил мне работу. Вот его визитная карточка.
  Я взял в руку протянутую мне карточку.
  - Видите, время надписано?
  - Вижу, - сказал я.
  - Роджер вас ни о чём не предупредил?
  Я стиснул зубы. 'Встречай гостей...'
  - Что же вы стоите...
  - Джин.
  - Проходите.
  - Странно даже, - сказала Джин, проходя в комнату стремительным шагом. - Ваш Роджер показался мне человеком слова.
  - Будете что-то пить?
  - Пожалуй.
  Я принёс красной воды.
  - Я решила, что Роджер спортсмен.
  Я неопределённо пожал плечами, потому что она, окончив обозревать обстановку, вопросительно уставилась на меня. По сравнению с тем, что здесь происходило, рождественские праздники как-то блекнут.
  - Вы что, ничего не знаете?
  - Да, - сказал я.
  - Что - да? - сейчас же спросила Джин, и я, глядя на её лицо, подумал, что она-то уж точно газетчица. Но ищет работу. Ей намекнули, что намечается какое-то высокооплачиваемое шоу. С призами. - Что - да?
  - Ничего не знаю.
  Джин погрузилась в задумчивость, а я сидел напротив с вежливой физиономией. Хватит с меня шоу.
  - Вот как... - сказала она наконец. - Я пойду.
  - Посидите ещё, - предложил я дружелюбно. - Вы, наверно, устали?
  Она машинально кивнула.
  - Что вы сказали? Устала? Нет, не очень. Я ещё держусь. Здесь надо держаться.
  Она встала.
  - Заходите, - сказал я и захлопнул за ней дверь. Я никак не мог выйти из состояния полной прострации. В таком состоянии - полной расслабленности - я посидел часик на кухне, потягивая из трубочки лиловую водичку и глядя на улицу, и листая журнал, каких у Роджера было полно.
  В журнале всё было прекрасно - и виды, и дома, и еда, и вещи, и люди. Он был полон изображений женщин - прекрасных женщин, и я вяло подумал, что красота, это нечто непостижимое. И ещё я подумал, не посчитала ли меня эта Джин за дурачка - бывает так. Я долго над этим размышлял, накачиваясь лиловой водицей, и начал было уже склоняться к выводу, что да, посчитала, когда в дверь раздался короткий звонок.
  Я стал думать, открывать или нет. С одной стороны, думал я, лень. С другой стороны, интересно.
  В полуденной тиши я открыл. Сначала я решил, что перепил воды. Это было как сновидение.
  - Прошу вас, - сказал я.
  'Сновидение', немыслимой красоты, как в журналах, зашло и огляделось. 'Надо же!' - пронеслось у меня в голове.
  - Вы, вероятно, к Роджеру?
  - Надеюсь, он дома? - бархатным голосом проговорила гостья.
  Я поспешил прикрыть дверь.
  - Прошу вас, - повторил я.
  С несколько надменным выражением на лице девица прошествовала в комнату, что справа.
  121
  
  
  
  
  
  
  - Садитесь.
  - А Роджер... - начала было она, и я быстро сказал:
  - Он вышел на пару минут. За газетой. - Я расплылся в улыбке.
  Она кивнула, грациозно усаживаясь, откинулась на спинку и положила ногу на ногу. Её внешность ошеломляла. Она снисходительно позволяла себя разглядывать.
  - Как вас зовут?
  - Эрика.
  Я думал, как бы её развлечь.
  - Выпьете?
  - Да, - сказала Эрика небрежно. Она закинула ногу повыше.
  - Сейчас, - сказал я и сходил за бутылкой розовой воды. Я разлил её по бокалам и один поднёс Эрике.
  - Благодарю вас, - сказала она со слабой улыбкой.
  - Вы давно знаете Роджера?
  - Не очень, - сказала Эрика и отпила глоток. Она подняла на меня свои глаза. - Мы недавно познакомились. Значит, его зовут Роджер?
  - Разве вы этого не знали?
  - Он предлагал мне работу, - уклончиво сказала Эрика.
  Я сидел напротив этой девушки, Эрики, и чувствовал себя ничего не значащим, посторонним. Чужим. Она тем временем закурила. Она курила, глубоко затягиваясь, и смотрела на меня сощуренными глазами, как мне показалось, изучающе.
  - Послушайте, - сказала она вдруг и лёгким аккуратным щелчком сбила пепел.
  - Да?
  - Вы так и сидите дома весь день?
  - В такую жару хорошо валяться на прохладном диване.
  Эрика лениво улыбнулась.
  - Что вы, наверное, и делаете, - сказала она и примолкла, целиком поглощённая раскуриванием новой сигареты. Впрочем, это у неё не заняло много времени, и она вновь вскинула на меня привораживающие глаза.
  - Но одному, знаете ли, скучно.
  Секунд десять мы смотрели друг на друга.
  - Придёт Роджер, будете валяться вместе.
  И тут мне всё это надоело. Я вспомнил про Кэролайн. Я скоренько выставил Эрику, а утром стоял на скоростной магистрали, ведущей из столицы.
   Вторая машина прошла мимо, прошипев шинами, как снаряд, по раскалённому шоссе. Погода снова установилась. Я находился на обочине и пытался остановить кого-нибудь. Машин проезжало мало - было раннее утро, но солнце светило уже вовсю.
  Следующая машина начала тормозить ещё издалека. Приятно и немного тревожно было возвращаться в места, где я всех знал. Даже после такой небольшой отлучки.
   Первое, что бросалось в глаза на въезде в родной городок, был бар Витамина.
  Об этом свидетельствовала рекордно огромная, как дорожный щит, в несколько человеческих ростов, как лозунг, вывеска с его именем, выведенным гротесково пышным вензелем. Функциональное украшение.
  Я зашёл, и из внутреннего помещения показался Витамин. Он, как плантатор, взвешенно отдавал напоследок какие-то распоряжения персоналу, популярно сдабривая их площадной бранью, за перегородку.
  Увидев меня, состоятельный повеса разоблаченно растерялся. Он всё же изворотливо распростёр объятия и после первого обмена приветствиями мы сели.
  Оказывается, в городе только и разговоров, что о Кэролайн. Что она настоящая красавица. А как умна дочь нового мэра! Само совершенство! Все одеваются, как она, с обожанием повторяют все ее слова и вообще во всем подражают. Опальному Витамину она тоже здорово помогла в его дебюте. В самый раз получилось. Он обратился к ней, и, оказывается, она его хорошо помнит. Дочь мэра, а общалась с ним, как с равным. Котелок у нее варит, сообщил Витамин.
  - Не финти, - сказал я. - Может, все дело в ее трафаретном цербере
  папаше? - Что-то меня раздражало в его заводных восторгах. Больше препятствий ему, закоренелому общественнику, никто не чинит. Значит, заслужил. И, главное, он старательно ни о чем не спрашивал меня.
  - А ты не меняешься! - Искушенный зубр осклабился и хлопнул меня по плечу. - Ископа-аемое!
  Он объяснил мне, как найти Кэролайн, я поблагодарил его, но это никак не сгладило отталкивающее клеймо на мне, где было кротко указано: 'Общественный вызов'.
  Витамин с сомнением смотрел мне вслед, как на кляксу, чего-то недоговаривая.
  
  122
  
  
  
  
  
  
   Улочки становились пустынными. Дорога, выжженная и пыльная, понемногу шла в гору. Вдоль дороги тянулись домики-кибитки из белого камня, невзрачные, похожие на термитники. Узкие улочки и стены домов составляли одно целое, как желоб. Эти безлюдные места таковыми кажутся лишь на первый взгляд. Стало видно море - тающая полоска вдоль горизонта, потемнее неба.
  Я поднялся на верхнюю террасу дорогого ресторана в престижных выселках. Кэролайн жеманно полулежала в шезлонге возле бассейна, загорая. На ней была панама и солнечные очки. Я подошел.
  - Здравствуйте.
  Она слегка улыбнулась. Улыбка была вежливой, не более того.
  - Вы меня не узнаете?
  К террасе бесшумно подъехала машина. За рулем набычился светловолосый молодой человек с мясистыми губами и квадратной челюстью. Управляющий нового мэра. Мне с ним не тягаться, это ясно. У него сногсшибательная будущность, и этого у него, такого, не отнять. Настолько это очевидно. Всем, и Кэролайн тоже.
  Она встала. Через несколько шагов она обернулась.
  - Я хочу тебя спросить... - сказала она. - Почему ты так себя ведешь?
  - Как?
  - Ну, не знаю. Считаешь себя лучше других, что ли. Не знаю...
  - Ты шутишь... - сказал я почти с испугом.
  - Как хочешь.
  Все ведут себя очень правильно. Для всех главное - не ошибиться. Но если делать все правильно, то отступить от этого с каждым разом будет все сложнее. Даже маленькая оплошность становится беспредельной роскошью.
  Я себе этот роскошный недуг могу свободно позволить. Выбора у меня не было.
  - Кэри... - тихо сказал я. Я безотчетно захотел увести ее подальше, укрыть от всех.
  Она напряглась.
  - Я жду тебя в полночь.
  Чтобы рассеялись все детские страхи.
  - Да, умеешь ты выбрать неподходящий момент, - усмехнулась она.
  Твердым шагом она подошла к машине. Все, что казалось незыблемым, рушилось. Я не знал, что делать. Мне еще предстоял разговор с матерью.
  Он был трудным. Мать была растеряна и одновременно чем-то рассержена. Из-за меня ее больше никуда не звали. И в гости не приходили. Видно, на неё здорово воздействовали. Её тоже будто подменили. Все поступали, как люди, точно знающие, что можно и чего нельзя делать.
  Они не нарушали схематических правил ни в чем. Они чем-то напоминали пьяных, в нужную минуту катастрофически протрезвевших, и успешно.
  А в полдень в удушливой атмосфере городка появился Роджер. У фирменного Витамина.
  - Ты угрожаешь их ветхому благополучию, - сказал он мне. - Эта публика приемлет все - второстепенных жуликов, пропойц-философов, обходительных лгунов и предателей, даже меня, всецело презирающего их, но не смутьянов. Нужны убогие. Они сразу становятся частью чего-то. Твой вывих им непонятен, но в этот момент это и хорошо. Это сейчас главное. - Он был озабочен - был у Лагуны. Там все было в порядке - благодаря Роджеру.
   Вопрос об участии Витамина в игре решился сам собой, так сказать, на месте.
  - Отправляешься с нами?
  В наших устах это был риторический вопрос.
  - Куда? - обреченно лишь поинтересовался приговором счастливчик.
  - Да здесь недалеко, - подмигнув мне, сказал Роджер браво. - Будем все вместе. Как раньше, гроссмейстер. У тебя будет малинник, почище этого, так что корыстных навыков не утратишь. Это я тебе обещаю. Поправишь цвет лица.
  - Эх, тысяча акул, - сказал Витамин, но в голосе бессребреника уже появились залихватские нотки. Жизнелюб чувствовал, что что-то происходит. Роджер, оглядывая угодья, выставил свою фигуру в проем двери. В баре установилась звенящая тишина.
  - А вот и наши милые, обаятельные друзья, - проговорил он. Он так и сказал: 'Обаятельные'.
  В шикарных открытых машинах катили мэр, его управляющий Курт и Томас. С ними были барышни: Кэролайн и Жаклин. Они, по-видимому, направлялись на загородную прогулку. Как же. Гигант вяло шевельнул атлетической дланью.
  Автомобили по этой команде встали, как вкопанные. Мэр с Томасом смотрели перед собой, словно боясь шелохнуться.
  Роджер сошел с порога, с задумчивостью обогнул кортеж и, щурясь на солнце, завел неспешный разговор с девушками. Те охотно отвечали.
  
  123
  
  
  
  
  
  
  Речь Роджера текла негромко, журчала безудержно, как ручеек, сопровождаясь тихим вкрадчивым смехом.
  - ...и в итоге опять получается, что я кругом прав, - заключил гигант и развел руками, как бы сам себе удивляясь. - Никакой альтернативы. Трогай, - сказал балагур мэру. Он, всесильный, лишь один раз взглянул на выскочку - и тот весь отторгнуто съёжился, сжался.
  Вдруг его машина, как при фальстарте, рванула с места в карьер, уносясь с фантастической скоростью к мегаполису. Мэр и его управляющий впервые видели Роджера, и их нервы не выдержали. Может, и правильно. Когда Роджер вернулся к нам, глаза у него были совсем прозрачные.
  Но ничего не происходило. Конечно, куда всем тягаться с Роджером, и, какие бы до этого планы не замышлялись насчет нашей местности, ясно, что они рухнули у всех, но и у нас ничего не происходило. Игра начинается от сбоя. С ошибки. Я поступил верно.
  Роджер, как всегда, скучно исчез, прагматик Витамин немо взывал ко мне, а я ничего не знал. На меня Кэролайн даже не посмотрела ни разу. Она была потрясена бегством мэра.
  Что-то тут было не то. Не мог ее отец так себя повести. Значит... Но я не хотел больше гадать.
  Жизнь я в основном понял. Хорошо усвоил её уроки. Они просты, и правильно мало интересовали меня. Я сумею вернуть Кэролайн и так. Сам. Но возможность гарантировать это чем-то ещё, дополнительно, отравляла мне весь ровный ход мыслей.
  Моя уверенность в простых чувствах, прямо скажем, пошатнулась. Кэролайн очень доверчива. Чересчур. Чтобы отвлечь её от постороннего пылкого влияния, переубедить, нужны весомые аргументы, а их у меня, по общепринятому мнению, как раз и нет. Но они появятся, обязательно появятся со временем, так как в моей жизни, настойчиво успокаивал я себя, всё гладко, я холодно вижу всю картину общества в целом и знаю, как действовать. У меня несокрушимая воля, и у меня замечательные друзья.
  Я как бы увидел мысленно своих друзей. Всех вместе. Они бы убедили меня, что попробовать всегда можно, как бы ненароком, случайно, а не преследуя свою цель.
  Зачем кому-то что-либо доказывать. Врагов нет. Никто не отвернется от тебя. Если меня кто-то склоняет сменить жизнь ее облегченным вариантом, то это будет всего лишь раз, для моей же пользы. Если окружающие меня друзья и ошибутся, то лишь от избытка чувств, чтобы не расставаться, а если я расчетливо хочу внушить им обратное, пожалуйста. Они не против. Они уступят мне. Им и стараться не надо. Что бы я ни задумал, они пособят. Одиночество мне не грозит. Не бывать этому. Пусть у меня не будет никаких сомнений. Мы всегда будем заодно.
  Именно потому, что никто не запрещает, не обязательно идти против течения, пользуясь удобным случаем, что и в их пушистой, как перина, жизни всё замечательно, даже неважно как, но дополнительные черточка, деталька никогда не повредят, никакой особой беды от незначительного преувеличения не будет в кроткой, радужной атмосфере мишуры.
  Выходит, я боюсь себя побеспокоить лишний раз, расплескать, даже ради них, своих лучших друзей, а им так нужна эта небольшая пауза, чтобы собрать воедино свои разрозненные, растрёпанные яростной борьбой с обывателями, чувства. Они быстренько выведут всех на чистую воду, и дальше всё пойдёт, как по маслу. Ещё лучше, чем было.
  Я обязан им помочь. Я не должен их подвести. Они не ошиблись во мне. Мои чувства лучше не задевать. Я именно тот, за кого они меня принимают.
  И мне ничего не оставалось, как сделать последний шаг. Я совершенно в него не верил, но я знал, какой он. Все зависело от меня. Я чувствовал это по невероятному напряжению умного Роджера, но и он уже не мог ничего подсказать. Про других и говорить нечего. Зачем я сказал Кэролайн про полночь? Как она догадается? А почему бы и нет? Грезы одолели меня, как хворь.
  Сомневаешься в чём-то? Просто повтори.
  В темноте я побрел вдоль побережья. Кэролайн должна явиться на свидание, сбежать ко мне. Я вошел в дом, где мы были одни и счастливы. Многие вещи исчезли. Это бросалось в глаза. Виднелись пустые, уже ничем не занятые места.
  Я остановился перед скосившимся портретом Вальда. На нем писатель, как в зеркале, стал похоже удивленным, с наивно-вопрошающим взглядом.
  Концы губ опущены, и к общему выражению добавлялась какая-то серьезная огорошенность.
  На улице послышались тихие шаги. Сквозь треснувшее стекло я видел, как Кэролайн, приостановившись на пороге, почти дойдя, стала вдруг огибать темный дом и удаляться к свету в лесу.
  124
  
  
  
  
  
  
  Она будто искала что-то и стремилась туда. Мне здесь места тоже нет. Если я сам ничего не значу. Если я остаюсь один. Но меня устраивало даже это - если бы все оставались хотя бы рядом. Но все чего-то ищут. Все находятся в поиске - и уходят.
  Я ошибся. Не ко мне она стремилась, и стрелка давно остановившихся механических часов с боем вдруг сама собой передвинулась еще на одно деление. Будто начав обратный отсчёт.
  Я вышел из дома. Меня со всех сторон окружал лес, какого я раньше никогда не видел. Деревья были такими большими, будто я уменьшился до невероятных размеров. Из земли, как змеи, выползали толстые корни. Ветви вверху переплетались, как чьи-то большие руки. Кора деревьев была сплошь изборождена глубокими морщинами. Ветви образовывали пересекающиеся тропы, целые лабиринты из безлиственных стволов. Было тихо и сумрачно, как и положено быть в таком месте, где нет ни дня, ни ночи - вечный дремотный покой, сумеречное царство.
  С изумлением я бродил между гигантскими стволами, как заблудившийся ребенок.
   На краю леса, на поляне, горел костер, возле которого торжественно возвышался Роджер. Языки пламени гармонично изгибались, как хмельные ленты, так похоже, что я поднес руку к их пляске.
  - А тепло?
  - Отдельно. Все можно сделать, изготовить, скопировать, - сказал Роджер. - Мы не требуем у художника оригинал, а говорим - как хорошо, как верно. Откуда мы это знаем? Может, и мы всего лишь многообещающе точны, как и размазня механизм внутри нас, и, чтобы сохранить себя в неизменности, он окружает себя бесчисленными вариантами косвенного, аналогичного, искусственного, все более и более искусственного. Для чего все нужно моделировать, для удобства? Или еще для чего-то? Я хочу это знать. Если самим воспроизвести все внешние признаки. Ничего лишнего. Где нет эволюции, но есть листопад. Итак, вообрази - целая среда, модель окружающего, где все ненастоящее, но так, что не отличить.
   Горизонт заалел, и вместо трущоб открылся бесконечный вид на всхолмленную местность с зелеными перелесками и голубыми озерами. Уже просматривались фигурки людей на полях, у замка.
  - Все, как впервые, - сказал Роджер. - Каждый сможет показать, что он другой. Мы снова будем вместе, как ты мечтал. Пошалим, как в детстве.
  В последний раз. Посидим за хорошим столом. Ещё одним.
  
  
  
  
  
  
  
   Книга 1
  
  
  
  
  
  
  
  Роман
  Глава 4
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"