Гуго Этзера: другие произведения.

"Две дороги" - вторая часть романа

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


ЧАСТЬ II

  

ДВЕ ДОРОГИ

  
   Глава 1
  
   Алвиурийская империя существовала уже почти две тысячи лет. Чего только не было в её долгой истории! Бесконечные войны с многочисленными соседями, затяжные смуты и тревожные годы безвластья, набеги кочевников и жестокие схватки сатрапов, народные волнения и опустошительные эпидемии - все эти события, оставляя глубокие шрамы на теле страны, неизменно излечивались временем. Казалось, ничто не способно выбить империю из колеи вечного возвращения к установленному порядку. Отстраивались заново сожжённые и разрушенные города и деревни, вновь возделывались заброшенные поля, а главное, неизменно восстанавливалась священная власть императора, а это означало, что жизнь продолжала течь в согласии с волей богов. Более того, переживая очередное лихолетье, Алвиурия поднималась окрепшей и набравшейся нового опыта. Древняя столица - Канор, извечная резиденция императорского дома, - по-прежнему была недосягаема для врагов, одновременно подавляя и притягивая ближних и дальних соседей своей пышностью и величием.
   На границах установилось почти ничем не нарушаемое спокойствие. Варварская окраина была приручена. За долгие века общения с империей полудикие кочевые племена осели на прилегающих к границам землях и, служа сатрапам приграничных провинций, вместе со знаниями и вожделенными товарами, приходящими из Алвиурии, постепенно впитывали правильный и благородный жизненный порядок. Так купцы, чиновники и, конечно же, искусные столичные дипломаты сделали то, что не было под силу воинственным правителям и их полководцам - нашествия дальних варваров или армий соседних государств вязли в поясе прирученной полуварварской окраины, как правило, не доходя до границ самой метрополии. Другие же направления надёжно прикрывала регулярная императорская армия и флот.
   Откуда же черпала силы Алвиурийская держава?
   Согласно древнему преданию, с детства известному каждому жителю страны, первый великий вождь и патриарх алвиурийского народа Вэйнир привёл тогда ещё немногочисленное и уставшее от скитаний в поисках места обитания племя к горе, названной позднее Аргренд. Эта небольшая гора стояла особняком, странным образом возвышаясь среди невысоких, покрытых лесами холмов, недалеко от широкой реки, получившей имя Утаур.
   В расщелинах горы Вэйнир, ведомый внушённым богами знанием, обнаружил необыкновенную пещеру. Череда подземных коридоров, узких проходов и просторных гротов, украшенных огромными сталактитами и каменными столбами с причудливо оплывающими формами, заканчивалась огромным подземным залом. Из его дальнего конца струился необыкновенный зёлёно-голубой свет. Он казался поначалу неярким, но когда патриарх и следующие за ним люди немного приблизились, огонь их факелов померк, поглощённый холодным сиянием. Отверстие, излучавшее свет, было величиной в три человеческих роста в высоту и два в ширину. Края его обрамляла правильной формы полукруглая арка, вытесанная из единого монолита неизвестной породы. На её безупречно гладкой поверхности были выбиты изображения семи фигур - точки, прямой, круга, треугольника, квадрата, креста и спирали.
   Только самому Вэйниру было дано вплотную приблизиться к арке. Остальные же были остановлены неведомой и непреодолимой силой, исходящей из отверстия. Остановившись у самой черты света, патриарх обернулся назад и повелел сопровождающим вернуться к племени и передать его слова. "Именно здесь, где открыта дверь между миром людей и миром высших сил, надлежит остановиться и начать новую жизнь. Эта гора и эта пещера станет теперь пристанищем всех душ нашего народа. Стройте селения вокруг горы и ждите моего возвращения". Так сказал Вэйнир и, шагнув за арку, исчез в лучах холодного сияния, а идущие с ним вернулись и передали народу его слова.
   Прошло шестнадцать лет, и Вэйнир вернулся. Он вернулся таким же, каким и ушёл, ничуть не изменившись. Долгое время он будто не узнавал окружающего мира и не мог произнести ни слова, а только глядел куда-то в даль невидящими глазами. Когда же дар речи к нему вернулся, людям был открыт Великий Закон, ставший основой бытования алвиурийского народа на долгие века.
   "До сих пор говорили: "Кто родня мне, тот и ближний". Теперь же тот мне ближний, кто одного со мной Закона. Все мы теперь люди Закона и всякого рода человек, Закон принявший, станет нам ближним", - так начал Вэйнир свою первую речь о Великом Законе.
   "Волей высших сил оказались мы на дороге, оставив за спиной Золотой век. Неразумен, кто, выйдя на дорогу, помышляет о возвращении, боясь трудностей пути. Ибо, только вперёд идя, можно назад вернуться. Двинемся же по дороге! Будем давать вещам имена, но имена эти да будут близки нам, как наши собственные. Будем обрабатывать землю, строить жилища и возводить дамбы, рыть колодцы и тесать камень, но будем возделывать всякую вещь, как наше собственное тело, - с трепетом и осторожностью. Ибо всякая вещь связана нитями судьбы со всем миром. Не нужно бояться потеряться в малостях, если помнишь о великом. И когда будут все вещи названы и мир именами переполнится, когда погаснет свет позади, а свет впереди покажется, когда все части, до неразличимости измельчившись, вновь сольются в целое, когда Закон не силой извне приходящей будет, а внутри проснётся, и не останется у человека ни друзей, ни родных, ни богов, ни советчиков, ни радости обладания, ни тоски покинутости, - тогда войдёт весь народ Закона в Ворота Света. И обретёт новый Золотой век в конце дороги. Теперь же - только начало. А назад в царство счастливого неведения нет больше дороги. А кто вернуться думает, пусть птицам и зверям завидует и им подобен будет. Не для них Великий Закон"
   Вэйнир поведал народу много секретов о строительстве домов и других сооружений, о возделывании земли, обработке металлов, о приручении животных и о многом другом, благодаря чему алвиурийцы быстро возвысились над соседними народами. Установил Вэйнир и правила священных ритуалов для общения с богами и духами и обряды для связи с душами предков. Но главное, что дал патриарх алвиурийскому народу, был Великий Закон жизненного порядка или закон пути между краями, как его иначе называли. Был Закон для всех и тайное знание для избранных. Последнее было открыто лишь колдунам, давшим начало корпорации жрецов Пещеры Света. Позднее слова тайного знания были начертаны на стенах священного подземного зала, где жрецы-неофиты проходили последнюю ступень посвящения.
   Кульминацией ритуала было приближение посвящаемого к Воротам Света. Чем ближе удавалось ему подойти, тем выше была ступень его посвящения. Последние шаги навстречу свету и неведомой останавливающей силе несли озарение ветром истины. Но не чувствующий опасную грань и делающий лишние полшага наперекор встречной силе мог навсегда потерять жизнь или рассудок. Отсюда, по числу шагов, оставшихся до границы арки, происходили и титулы посвящённых: "жрец Пещеры Света пятого шага", или, проще, "жрец седьмого с половиной шага". Потому и не могло оказаться среди жрецов Пещеры Света людей случайных, лукавых или недостойных.
   Лишь одному человеку, не принадлежащему к корпорации жрецов Пещеры Света дозволялось лицезреть сами Ворота и стены с текстами тайного знания. Наследственный правитель Канора и всей Алвиурии, через много веков после времён Вэйнира принявший титул императора, спускался в Пещеру Света для прохождения ритуала вступления во власть. Все же иные мудрецы, учителя, пророки и оракулы, из века в век толковавшие, комментировавшие и дополнявшие Великий Закон, проходили обряд жреческого посвящения и лишь потому были признаны народом.
   Выполнив своё предназначение среди людей, Вэйнир, постарев за пять лет, как за двадцать пять, вновь вошёл в Ворота Света. На этот раз навсегда. Но алвиурийский народ уже двинулся по дороге. Сыновья Вэйнира расширили границы страны Великого Закона, и множество новых племён влились в неё, начав, таким образом, свою историю.
   Кругами разрасталась вокруг горы и сама столица. Каждый новый правитель считал своим долгом добавить что-либо к облику священной горы. Постепенно её стихийные естественные формы стали приобретать архитектурную правильность. А после того, как один из столичных мудрецов сказал, что изменение облика горы отмечает расстояние, проходимое страной по начертанному патриархом пути, ибо царство стихийного неведения и первозданной естественности, просматриваясь всё менее и менее, остаётся позади, дальнейшая обстройка горы стала традиционным делом престижа для каждого нового правителя. Со временем сама гора уже не различалась, будучи встроенной в сердцевину гигантского архитектурного сооружения с многочисленными храмами, гробницами, тайными ходами и лабиринтами, переходами и галереями, залами учёных занятий, святилищами и многими другими помещениями.
   Жрецы Пещеры Света венчали жреческую иерархию страны. Ни один их коллега из любого другого храма или святилища, какому бы могущественному богу он ни служил, не мог приблизиться к ним по силе своего авторитета и влияния на светскую власть. Лишь в наставниках появившихся позднее духовных братств и монастырей народ видел равную им духовную силу. Но учёные монахи, достигая высот просветления и совершенства в искусствах, редко покидали пределы своей обители и, откликаясь иногда на призыв светских правителей, лишь в самых исключительных случаях принимали участие в делах страны. Что же касается жрецов Пещеры Света, то их участие в судьбах империи всегда было весьма активным и благотворным, поскольку исходящие от них решения неизменно оказывались наиболее мудрыми и дальновидными.
   Когда пределы страны расширились, потомки сыновей Вэйнира, построив себе города-резиденции вдали от столицы, вознамерились отделиться от власти Канора и жить и править самостоятельно. Дошло и до военных столкновений, но настоящую войну и неизбежный её результат - распад страны удалось предотвратить. Жрецы Пещеры Света сумели примирить столичного правителя со строптивыми сатрапами, предсказав упадок и гибель страны как в случае войны, так и в случае полной победы какой-либо из сторон. Авторитет жрецов был непререкаем, власть была поделена и священный договор был занесён в таблицы Большого Закона. А это означало, что он не подлежит пересмотру или отмене ни при каких обстоятельствах. С тех пор правитель Канора и принял титул императора.
   Несколько столетий спустя, когда страна была на подъёме своего могущества, императорская армия одерживала одну победу за другой и границы Алвиурии разрастались на глазах, поглощая всё новые племена и народы. Полки уходили в походы на долгие годы, и обилие военной добычи и рабов стало приводить в упадок ремёсла, а городские жители начали привыкать к праздности и развращающему изобилию. Но неуёмная жадность, гордыня и слепая страсть к властвованию толкали к всё новым и новым завоеваниям. И кто знает, чем бы всё это кончилось, если бы император Вилтфанк из рода Скальтеров, сменивший воинственную династию Аментиаксов, не прислушался к советам жрецов, и не прекратил захваты новых земель. А его сестра, унаследовавшая престол бездетного брата, успела всё же за недолгие годы своего правления сделать главное дело своей жизни. Запрет на завоевательные походы, имеющие целью изменение границ империи путём присоединения новых территорий, был введён в Большой Закон. Без поддержки жреческой корпорации императрице никогда не удалось бы сломить сопротивление алчной аристократии и тщеславных стратегов. Интриги и заговоры не прекращались на протяжении всего её правления. А после её таинственной смерти аристократия, открыто злословя, пыталась опорочить её имя, за что, впрочем, вскоре жестоко поплатилась.
   Клагвинд - сын-наследник императрицы, один из самых жестоких и эксцентричных императоров безжалостно вырезал, к восторгу народа, в одной только столице не менее двухсот аристократических домов. А за злословие на особу императора или его родственников отныне вошло в употребление страшное наказание: виновников живыми закапывали в землю, и головы их становились добычей городских собак.
   Однако главное было в том, что завоевательные походы прекратились навсегда, и империя была спасена, как говорили жрецы, от несварения желудка. Прошли века, и мудрость жрецов Пещеры Света и внимавших им правителей стала очевидной почти для всех. Возвышаясь над соседями, Алвиурия научилась черпать силы внутри себя, и это помогало людям Великого Закона превозмогать любые бедствия.
   Теперешние времена, пожалуй, нельзя было назвать чересчур трудными. Заведённый уклад жизни держался крепко. Границам империи никто всерьёз не угрожал, да и внутри дела шли как будто неплохо.
   Были, однако, два беспокоящих обстоятельства.
   Первое было известно и понятно всем. Восьмому императору династии Мингартов Арконсту III было всего семь лет. Нрав юного монарха ещё ни в чём не успел проявиться, и о нём народ не знал почти ничего. Это томительное неведение давало пищу обильным и часто фантастическим домыслам и выдумкам. От подрастающего императора ждали кто катастрофических бедствий, а кто чуть ли не наступления нового Золотого века. И что самое удивительное, эти резко противоположные ожидания порой высказывались одними и теми же людьми. Но если сам юный император оставался для народа загадкой, то дела и делишки его окружения были прекрасно всем известны. Грызня за власть за спиной малолетнего монарха велась почти в открытую. Столкновения партий придворной камарильи обсуждались не только в богатых домах аристократов и сановников, но и в казармах и на базарах. Частые переходы реальной власти от одной группировки к другой нарушали строгий иерархический порядок государственного управления. Чиновный аппарат лихорадило, а местные правители, боясь сделать неверный ход, медлили с принятием решений.
   На фоне брезгливого нейтралитета жрецов дворцовые интриги с громкими обвинениями и поспешными казнями, таинственными убийствами и откровенным шантажом выглядели особенно отвратительно. Но главные стороны-участники - партия регента, опирающаяся на новую военную элиту и сильнейших сатрапов, и партия дяди молодого императора, за которой стояли старая военная верхушка, и влиятельные аристократические роды, казалось, в пылу непримиримой борьбы вконец оторвались от реальности. Силы группировок были примерно равны, и малейшее изменение расстановки сил могло стать решающим. Однако многие влиятельные силы, и в том числе зловещая служба тайного сыска, предпочитали выждать, "благородно" присоединившись - нейтралитету жрецов. И хотя витал в стране дух томительной неопределённости, хоть и ждали в далёких провинциях недобрых вестей из Канора, хоть и был государственный аппарат скован нерешительностью и сбит с толку безначалием, всё же больших бедствий страна не ждала. Подобные истории случались, и не раз.
   Но была и другая тревога, которая имела подспудные и неявные причины, открытые лишь особо проницательным умам. Что-то менялось в мире и исподволь подтачивало извечный порядок, стоящий на Великом Законе древности. Нет, авторитет Закона не был поколеблен. Просто всё большее и большее число людей стало сталкиваться с вопросами, на которые древний закон не давал ответов. Возводя все новые этажи здания жизненного порядка, осваивая всё новые и новые ремёсла и науки, людям всё более приходилось полагаться только на себя. А это означало, что голоса богов, духов, демонов и других многочисленных обитателей запредельного мира слышались всё тише и неопределённее. Без их подсказок и наставлений жизнь в мире становилась тягостной и пугающей. Слишком много разных сил развелось в мире, и человек терялся, не в силах найти между ними своё место. А древний закон, призванный регулировать то, что не регулировалось непосредственно высшими силами, не мог всё предусмотреть. Линия судьбы, которая в прежние времена прочерчивалась высшими силами открыто, на глазах у самого человека, стала теперь теряться в тумане непредсказуемых обстоятельств. Мир становился большим и сложным и уже не походил на большую семью, где каждый твёрдо знал своё место. В этом мире приходилось принимать решения самостоятельно, руководствуясь только лишь волей к выбору, а не с чужого запредельного голоса или из-за прикрытия безличного непререкаемого обычая. Мало кто был к этому готов.
   Не стало больше правил, которые нельзя было бы нарушить, но и нечем было оправдать нарушение. Тяжкий груз внутренней ответственности лёг на плечи невольных обитателей большого мира, тех, чьи души оказались смущены и испуганы ветром космического сиротства. И тогда в умах, мучительно собирающих рассыпающуюся мозаику бытия, стал смутно пробуждаться вопрос - откуда зло? Путь, пройденный по дороге, был ещё не столь велик, и, говоря словами патриарха, свет, горящий позади, был ещё хорошо виден. Это означало, что внутренняя связь с теми временами, когда всё было связано со всем, а имена и орудия лишь вынужденно заменяли прямое знание и прямое действие, ещё не была полностью утрачена и каждая вещь сама говорила о пути своего отпадения от первозданного единства. Поэтому вопрос "что это?" растворялся в вопросе "откуда это?". Но вопрос о всеобщем, пронизывающем большой мир зле, чей лик прятался за множеством непослушных, живущих своей собственной жизнью вещей и своекорыстными и непредсказуемыми в своей беспринципности поступками людей, был совершенно непривычен. Эта непривычность одновременно и пугала, и захватывала дух, маня открытием глубинных тайн вселенной. Дух исканий вихрем подхватывал растерянных людей, понуждая их в поисках общего пути сбиваться в общины и секты, поскольку почти ни у кого ещё не было духовных сил стоять в одиночку против большого и запутанного мира.
   Наступали времена когда, по словам одного из наставников духовных братств, "человеческие судьбы сдвинулись с предуготовленных мест". Что-то менялось под солнцем, и к этим переменам одни присматривались с надеждой на избавление от неопределённости, другие - с тревогой и тоской по старым временам.
  

Глава 2

  
   Праздник в Амтасе шёл уже третий день. Центральная площадь с утра до вечера была заполнена весело гомонящим народом, а в центре её возвышалась пёстрая куча старых, ненужных и надоевших вещей, от которых, по традиции, хозяева избавлялись на праздник. Вокруг неё проворно сновали городские нищие, число которых за годы правления Тамменмирта заметно уменьшилось, и не только стараниями палача, но и благодаря умножению богатства города. В отличие от большинства своих облечённых властью коллег, Тамменмирт считал границей, где начиналась область его забот, не дворцовую ограду, а уже саму городскую стену, и вид всякого беспорядка, грязи и нищеты в её пределах считал недопустимым и недостойным.
   Праздник нёс обновление жизни. Расставаясь со старыми вещами, горожане переворачивали прочитанную и избытую страницу жизни, с радостью идя навстречу новой. А новая жизнь должна была быть такой же знакомой и привычной, как и прежняя, но только лучше.
   Базар гудел, как растревоженный улей. Купцы, не упускавшие случая спустить залежавшийся товар едва успевали подсчитывать выручку. Праздник смыл будничные краски и отменил само будничное время с его неизбывным внутренним распорядком. Привычные до незаметности стены комнат, дома и улицы преобразились, словно впервые открывшись глазам. Мир предстал во всей полноте и яркости своих красок и звуков, а время стало подобно древнему времени предков, когда за один миг можно было прожить целую жизнь и всё делалось и открывалось впервые, наполняя душу восторгом свободного самопретворения.
   Прямо на помосте возле виселицы, где ещё продолжали грустно покачиваться тела казнённых, расположился со своим благоухающим товаром весёлый пирожник. Он бросал вниз горячие пирожки, успевая ловко ловить мелкие монетки, летящие к нему от смеющихся покупателей. А рядом с ним уже пристроились базарные фокусники - глотатель огня и укротитель змей.
   В ряду, где торговали заезжие купцы, слышался громкий восточный говор, и в глазах рябило от пылающих красок диковинных тканей. А запахи пряностей, сливаясь в единый невообразимый букет, кружили голову.
   Время от времени нестройная разноголосица перекрывалась волной дружного восторженного гула - так площадь встречала главного дворцового виночерпия. Худой и долговязый, он вот уже в который раз невозмутимо шествовал со стороны главных городских складов, выпятив вперёд нижнюю губу и с надменностью верблюда глядя поверх голов туманно-рассеянным взглядом. А за ним проворные слуги катили бочки с вином и пивом - очередную порцию праздничного угощения.
   Стало смеркаться, но базар и не думал смолкать. Площадь озарилась светом множества факелов, а шум голосов в сумерках зазвучал ещё громче. Из прибазарных харчевен доносились песни. По их звукам легко можно было понять, где гуляют солдаты городской гвардии, где расположились мастеровые и ремесленники, а где крестьяне, привезшие на праздничный торг урожай своих полей и садов. Места внутри не хватало, и столы были выставлены на улицу, где им предстояло простоять несколько дней и ночей подряд, встречая и провожая многочисленных гостей.
   Бурные и тревожные события недавних дней добавили красок к обычной палитре праздника - базарные комедианты уже обыгрывали их в своих нехитрых сценках.
   На время праздника привычный порядок вещей отменялся. Каждый мог заговорить с каждым без соблюдения надлежащих правил этикета, соответствующих установленным рангам. Строго отмеренные границы между людьми растаяли. И купец, и чиновник, и почтенный член городского собрания, и солдат, и наёмный работник и даже простой дворовый слуга - все на это чудесное время становились просто гражданами Амтасы. Под маской злобного духа, лесного бога или воина-монстра мог скрываться кто угодно от мелкого подёнщика до самого городского судьи.
   Каждая из главных улиц города выступала со своей карнавальной процессией, соревнуясь с другими в пышности и изобретательности. Двигаясь через базар к дворцовой площади, процессии направлялись к храму Интиса, где совершали свои жертвоприношения. Храмы других богов, впрочем, тоже не были забыты.
   Парад процессий начинался после наступления сумерек и длился уже третий день. Первые две ночи главным судьёй в их соревновании был сам правитель, восседавший на трибуне в окружении свиты. Сегодня же он, усадив на своё место известного городского дурачка и одевшись в серо-синий костюм чиновника низшего ранга, скромно пристроился у подножья трибуны.
   Палач Фриккел был своим человеком и во дворце, и в гуще городской толпы. Вернее сказать, он был везде на особом положении. Не чуждый страсти к эффектным одеяниям, он, тем не менее, никогда никого не изображал. Скорее, изображать и пародировать могли его самого. Зная толк в вине, палач, не торопясь, обходил харчевни, выбирая компании людей более или менее образованных. После первых двух кружек он любил порассуждать о превратностях судьбы, после следующих двух - о законах стихосложения, а оприходовав ещё три-четыре - начинал петь песни своего родного города. Надо сказать, что Фриккел был выходцем из Далиманка - большого портового города на восточном побережье. Там пересекалось множество торговых путей, в порту можно было увидеть корабли чуть ли не всех морских стран, а в прибрежных кварталах издавна обосновались иноземные подворья. Жители Далиманка славились своим необычным говором и разнообразными, иногда весьма экстравагантными дарованиями. Исполняя далиманские песни, сами по себе заковыристые и забавные, Фриккел на ходу переделывал слова, чем смешил слушателей до упаду. Сам же он, однако, неизменно сохранял невозмутимо-серьёзный вид.
   Площадь то и дело сотрясалась от смеха. В перерыве между шествиями главная труппа городских комедиантов давала представление на помосте. Обрывки потешного диалога прекрасной озёрной богини с толстобрюхим и рогатым предводителем лесных духов докатывались до самых дальних уголков, утопая в ответных раскатах хохота.
   Во дворике дома Кинвинда было как всегда тихо. Глухо доносящийся шум праздничных улиц не мешал внимать журчанию воды. Её звукам и ветвлению плюща по гладким белым стенам вторила неспешная мелодия тростниковой флейты. Неожиданно перед музыкантом выросла фигура, закутанная в длинный коричневый плащ с капюшоном.
   - Учитель! Я не заметил, как ты подошёл. - Олкрин отложил флейту.
   Сфагам скинул плащ, который он обычно, чтобы не быть узнанным в городе, надевал поверх своей обычной одежды. Расстелив грубую ткань на земле, учитель сел напротив.
   - Ты видел, как они радуются? - помолчав, спросил он.
   - Ещё бы! Тетива отпущена!
   - Только рабы могут так радоваться в минуту освобождения. А знаешь, чем плохо быть свободным?
   - Чем?
   - Свободного уже никто не может освободить. А сохранять в себе постоянно тлеющую радость - это большое искусство.
   - Ты им завидуешь?
   - Ну вот, ты опять меня не понял, - Сфагам мягко улыбнулся.
   Ученик смущённо опустил голову.
   - Пожалуй, тебе не очень повезло с учителем, - продолжил Сфагам после некоторой паузы. - Ты ведь знаешь, каким должен быть тот, в ком хотят видеть учителя. Он знает заранее, где пролетит стрела и где вырыта для него яма. Он живёт и действует так, как будто уже дочитал до конца свое жизнеописание, и всегда носит с собой именно то, что окажется необходимым в следующей главе. И, конечно же, учитель ни в чём не сомневается и знает ответы на все вопросы. Ты ведь мечтал о таком учителе, не так ли?
   Олкрин озадаченно молчал.
   - А вместо такого учителя, - продолжал Сфагам, - перед тобой пожиратель яблок, который только и умеет, что владеть оружием и задавать миру вопросы.
   - Зачем ты клевещешь на себя? - в голосе ученика звучало искреннее удивление и растерянность. - Ты как никто владеешь многими искусствами: врачевание, алхимия... - Олкрин стал загибать пальцы. - А знание древних текстов и законов, а чужие языки, а искусство изящного слога и поэзия, а рисование? Я уже не говорю об искусстве дальновидения и яснознания... Всего и не сосчитать... А ты говоришь - "пожиратель яблок"!
   - Теперь послушай, чего я не знаю. Ты знаешь, что сказал мне на прощание настоятель? Он сказал, "ты слишком умён, чтобы стать мудрым".
   - А что ты ответил?
   - Я ничего не ответил. Я промолчал. А про себя подумал: "Значит, придётся быть умным", Ведь с этим уже ничего не поделаешь, правда? Тем более что это не мой выбор, а моя природа. Да и так ли это плохо? Кто знает, может быть, однажды умные и мудрые встретятся в конце пути. А пока, если нельзя идти назад, значит надо идти вперёд и отвечать на вопросы для умных, а не для мудрых. Вопросы эти нелёгкие, и ответов я пока не знаю. Я не знаю, как жить среди обычных людей, не теряя достижений в искусствах, которые ты с таким азартом перечислил. Ты ведь знаешь, успехи монахов, живущих в миру, всегда намного скромнее.
   Олкрин кивнул.
   - Я не могу выбрать свой путь к истине, ибо разные стороны моей природы ведут меня разными дорогами. Я не могу выбрать между словом и молчанием, как выбирают между умом и мудростью. Мои слова - это звуки борьбы между невозможным и необходимым. Я не могу выбрать между внутренним и внешним, ибо как только мне что-либо даётся в понимании - мысль или вещь, меня тут же тянет отринуть это, выйдя за пределы. Всякий смысл дразнит меня своей противоположностью и постоянно ставит перед выбором. А я не научился делать выбор безболезненно, как делают это мудрецы, восстановившие нарушенную связь с Единым. Они умеют обуздывать и отключать ум, который, быть может, и не очень-то сопротивляется. Поистине, высочайший ум - это тот, который способен сам себя обуздать. Мой пока не способен, и ни одно решение не проходит мимо него. Внутреннее чувство подсказывает мне, что этот балласт может когда-нибудь превратиться в парус. Но пока что я даже не могу выбрать между двумя женщинами, хотя уже чувствую ответственность за судьбу обеих... Помнишь восьмую главу второй книги Круговращений?
   - Конечно, помню! Это, наверное, любимая книга настоятеля. Там сказано: "Сначала за тебя выбирают другие. Затем выбираешь ты сам, страдая от осознания выбора. И, наконец, постигнув природу вселенной, ты выбираешь, не замечая выбора. Здесь мудрость встречается с блаженством". Вот... Так, может быть, сама жизнь и выберет? - несмело закончил Олкрин.
   - Да. Вероятно, так и будет. Но есть вопросы, от которых не уйти. Я знаю, "что" и "как", но не знаю, "зачем". Я, похоже, понял свою внутреннюю природу. Но не понял пока, ЗАЧЕМ я сделан таким. Я чувствую силы, которые мешают мне в тот или иной момент, но я не постиг силы, ведущей меня по жизни, и я не знаю, чего она от меня ждёт. А ведь если не пойму - расплата будет страшной. Чем больше тебе дано, тем больше спросится. Поэтому, пока ты не стал мастером, учись задавать судьбе вопросы. Потом будет поздно. Потом уже понадобиться отчёт.
   - Кто может научить этому лучше тебя! Я ведь всегда тянулся к тебе потому, что ты можешь не только внушать, но и говорить, не только указывать, но и объяснять. Не знаю, почему, но именно слово привязывает меня к миру, с которым я не могу до конца расстаться, отдавшись безмолвному созерцанию, даже если оно и ведёт к полному просветлению и освобождению. Какая-то часть меня не может отказаться от жизни в мире, как ты говоришь, "конечных вещей". Поэтому я и пошёл за тобой. И не жалею...
   - Хорошо. Значит, пойдём дальше. Но теперь для тебя главный вопрос - это вопрос о твоей собственной природе и твоей собственной судьбе. Я буду и дальше обучать тебя искусствам, но ты должен с корнем и навсегда вырвать мысль о том, что твой путь может в чём-то повторить мой. Следя за моей судьбой, ты научишься задавать главные вопросы и увидишь, как получают на них ответы. И каковы бы ни были эти ответы - истинные или ложные, окрыляющие или убивающие - это будет главным уроком, который я смогу тебе дать. Всё ли ты понял?
   - Да, учитель. И что же теперь?
   - Теперь мы ещё немного поживём здесь. До конца праздника. Если уедем раньше - хозяева обидятся. Да и сам я ещё не совсем готов. Раны... А потом мы вернёмся на ту дорогу, с которой нас сбили. Уж не знаю, чья это работа, но случилось это неспроста. Помнишь, в первый день... мы ехали на северо-запад. Правда, без особой цели. Мы сделали приличный крюк. Но теперь я знаю, что нам нужно в этом направлении.
   - Что же?
   - Гробница Регерта.
   - Гробница Регерта? Что, поедем прямо к ней?! - На лице Олкрина застыло выражение удивления и испуга.
   - Не только к ней, но и в неё. Ты ведь знаешь, какие вещи там происходят?
   - Говорят, там человек получает ответы на свои самые сокровенные вопросы. Неясно, правда, по эту сторону жизни или по ту. Пока вроде никто не возвращался.
   - Нет. Возвращался кое-кто... А опыт смерти - один из самых прямых путей к истине. Но ты останешься снаружи и будешь только наблюдать. Боюсь, не было б тебе и этого слишком много. Так что упражняйся, не теряй времени.
   - Да, учитель.
   - Что ты сегодня видел во сне? - спросил Сфагам, немного помолчав.
   -Помню немного... - Олкрин сосредоточено наморщил лоб, - помню ночь... Ночная дорога... Всё в зелёном свете луны. Я стою на дороге, а рядом человек... Взялся неизвестно откуда... Весь какой-то чёрно-синий. Я думал, это от темноты. А он повернулся к свету и такой же и остался... ну, чёрно-синий... Глаза блестят и волосы короткие торчком. Я говорю: "Ты кто?" А он отвечает: "А я никуда и не прятался". Я его ищу... за деревом, за кучей земли, за большим камнем, а он... дальше не помню. Откуда это?
   - Откуда? Сон - это письмо, которое пишут одновременно несколько тайных сил и духов. Некоторые из них живут внутри человека, некоторые - во внешнем мире. Когда во время сна разум отступает, все они стремятся донести свои послания. Их голоса сливаются, и человек ничего не может понять. Но иногда, когда среди голосов выделяется главный, их песня звучит стройно, и тогда человек способен понять смысл послания. Над твоим сном надо подумать...
   - А иногда ответ приносит сама жизнь.
   - Приносит. Но, как правило, поздновато... Так чему же мы с тобой будем учиться: искусству выбирать или искусству уходить от выбора?
   - Если я тебя понял, учитель, то мне уже пора выбрать между путём умного и путём мудреца?
   - Это, конечно, слишком просто, но предположим, что так.
   - А нельзя и то и другое?
   Сфагам рассмеялся.
   - Попробуй! Может быть, у тебя получится.
   - А у тебя?
   - Не знаю, но попытаться, пожалуй, стоит. Здесь ведь не просто поиск середины, здесь поиск СВОЕЙ середины.
   - Знать бы, как она выглядит, эта середина.
   - Образ середины у каждого свой, потому-то мудрецы никогда не говорят о середине подробно.
   - А каков твой образ середины?
   Сфагам ненадолго задумался.
   - Как-то в детстве, ещё до поступления в Братство, отец взял меня собой на корабль. Парус над головой тогда казался мне чем-то непостижимо огромным и живым. Мы стояли у борта и смотрели в морскую даль, идя мимо небольших островов. И тогда отец сказал: "Самое притягательное - это не тот берег, что вблизи: там всё и так видно и понятно. И не тот, что вдали: он полностью скрыт туманом неизвестности, и потому чужд и нежеланен. Больше всего волнует тот берег, что не слишком близко и не слишком далеко. Глаз что-то различает, но неотчётливо. Может, дом, может, человек. Может, дорога, может, промоина. А на вершине горы то ли дым от жертвоприношений в храме, то ли пожар, то ли вулкан курится. И всё это в тебе. И пока не подошёл ближе - ты хозяин всем этим образам и путешествуешь там, как хочешь. А подошёл ближе - опять всё понятно. Но ты уже не хозяин". Вот так. Я это запомнил. Вероятно, моя середина - это что-то вроде такого не слишком удалённого берега.
   - Я кажется, начинаю понимать... - Олкрин напряжённо потёр лоб.
   - Вот ты знаешь, - продолжил Сфагам, - что одна из первых заповедей ставшего на путь совершенства - это освобождение от страстей?
   - Да, этому учат в самом начале.
   - Но, с другой стороны, ничто великое не рождается без страсти, не так ли?
   - И это верно.
   - Вот и поищи здесь СВОЮ середину... Твой меч ещё не заржавел? Начни медитацию. Я буду с тобой. А потом немножко разомнёмся.
  

Глава 3

  
   - Выходит, расстаёмся? - Гембра с неловким видом смотрела себе под ноги.
   - Выходит, да.
   - Так быстро эти дни пролетели... Я думала, ещё долго... Вот... А завтра мы уже все разъезжаемся. Ты ведь знаешь... Надо везти драгоценности от Кинвинда в Ордикеаф. Это на юго-востоке... Далеко. Очень ценный товар... Вот... Это для всех очень важно. И для племянника маленького... Но ты знаешь... Я бы всё бросила. Правда! Я никогда таких людей не встречала, как ты!
   Сфагам напряжённо вздохнул.
   - А Ламисса едет с нами, - продолжила Гембра после паузы. - Стамирх не может. Ему бы к себе в Тандекар добраться... Она у нас теперь главная, - Гембра натужно улыбнулась. - А у тебя, значит, своя дорога?
   - Да. Сегодня я открыл книгу. Ту самую, ты знаешь... И ничего не увидел на странице. Все буквы стёрты.
   - И что это значит?
   - Значит, пора.
   - Ну, пора, так пора. - Гембра снова мучительно улыбнулась, пытаясь придать голосу беззаботность и сглатывая горький комок в горле.
   - Я хочу тебя попросить... Не ссорься с Ламиссой. Я понимаю тебя, а ты пойми её.
   - Ну да... Я постараюсь...
   Зашуршала прикрывающая вход циновка, и в комнату вошла Ламисса.
   - Легка на помине, - еле слышно хмыкнула Гембра.
   Глаза женщин встретились.
   - Я, кажется, помешала, сказала Ламисса, тряхнув золотистыми волосами. Подделка беззаботного тона вышла у неё намного удачнее.
   - Нет. Наоборот. Очень хорошо, что ты пришла. Присядь, пожалуйста, к нам.
   Мягкий тон Сфагама всегда действовал на Ламиссу как-то особенно. Он был так не похож на те, вызывающие тоску и презрение трусливо-приторные сальные интонации, с которыми к ней частенько подступали малознакомые мужчины. И в то же время это мягко-сосредоточенное обращение чем-то неуловимо её смущало. Ламисса присела рядом.
   - Мы сейчас говорили о тебе. Нам предстоит расстаться. Не знаю, насколько. Может быть, даже навсегда. Хотя, честное слово, я к этому не стремлюсь. И я не хочу, чтобы, расставаясь, мы унесли в сердце тяжесть неясных вопросов.
   Сфагам протянул перед собой ладони.
   - Дайте мне ваши руки.
   Рука Гембры была холодной и напряжённой, а у Ламиссы - тёплой и слегка влажной. Сфагам закрыл глаза.
   - Вы чувствуете меня? А теперь почувствуйте друг друга. Надо сомкнуть цепь. Я не хочу быть раздором между вами. Я хочу быть тем, что вас соединяет. Вы ждёте от меня выбора. Я чувствовал это все эти дни. Но я не могу выбрать. По крайней мере сейчас. Поэтому я даже боялся встречаться с каждой из вас. Я видел, что вы готовы возненавидеть друг друга из-за меня.
   Женщины растерянно переглядывались. Их руки чувствовали лёгкие покалывания, и взгляды их стали мягче.
   - Цепь сомкнулась. - Сфагам открыл глаза. - Теперь тяжесть должна быть снята. Но до отъезда я не должен быть ни с одной из вас наедине. Иначе всё начнётся снова.
   - Одна ночь осталась, - прошептала Ламисса, - а завтра - все уезжаем.
   - Тогда давайте проведём эту ночь вместе! - не долго думая, предложила Гембра. - Что, слабо? - она подмигнула сопернице.
   - В ответ Ламисса улыбнулась, опустив голову.
  
   * * *
  
   В комнате царил уютный шёлковый полумрак. Свет небольших масляных светильников был достаточен, но не ярок. Он мягко таял в красно-коричневых и золотистых узорах настенных ковров - необычной новинке, перенятой Кинвиндом от своих восточных гостей. Впрочем, первой, кто оценил красоту и изысканность коврового убранства, была Ламисса. Это была её комната. Длинный густой ворс ковра скрывал шорох шагов, и фигуры передвигались по комнате плавно и бесшумно, как тени. От бронзовых курильниц поднимались струйки сизого дымка, разнося пряный дурманящий аромат. К запаху сандала примешивались другие - слегка терпкий щекочущий дух особого состава благовоний для пробуждения внутренних энергий нижних центров и ещё - пьянящий и вызывающий лёгкую эйфорию аромат, именуемый знатоками "крыльями любовных полётов". Запахи складывались в такой сказочный букет, что хотелось дышать медленно, наслаждаясь каждым вдохом.
   Душистые масла, которыми были натёрты тела, также были тщательно подобраны. Выбирать было из чего. Накануне Гембра накупила их чуть ли не целый мешок, которого хватило бы на всю улицу. Оказались среди них и те, что надо - Ламисса знала в этом толк. Её ловкость и уверенность при смешении быстро и ювелирно отмеренных добавок - иланг-иланга, нероли, муската, сандала, имбиря, гардении и гвоздики к оливковому маслу вызвали у Гембры чувство восхищения и лёгкой беззлобной зависти.
   Сфагам оставил применение своих знаний до более подходящего случая. Сейчас надо было положиться на женщин, а главное, ничем не помешать их сближению. Монах с лёгкой тревогой наблюдал, как во время приготовлений они ещё довольно заметно смущались друг друга. По лицу Ламиссы то и дело пробегала тень растерянности, а Гембра временами готова была взорваться приступом раздражения. Однако всё обошлось. У Ламиссы хватило уверенной обходительности, а у Гембры - разумной сдержанности, чтобы пройти рискованную черту.
   Оранжевые светильники треугольником расположились вокруг широкого ложа. Ещё один огонёк мерцал в пирамидальной металлической чаше, извлечённой из сумки Сфагама. Он должен был очистить комнату от чуждых и враждебных энергий.
   Видя, что раскованность женщин может в любой момент спрятаться за непроницаемый панцирь взаимного смущения, Сфагам внимательно следил за последними приготовлениями. Малейшая пауза была бы тягостна, и допустить этого было нельзя. Мягко и осторожно обняв обеих женщин за обнажённые плечи, Сфагам почти физически почувствовал, как ломается между ними колкий и холодный забор. Тёплая волна пронизала все три тела, соединив их воедино. Рука монаха нежно скользнула по затылку Ламиссы, незаметным движением распустив ленточку, стягивающую волосы. Золотистые пряди рассыпались по плечам. В это время Гембра медленно опустилась вниз, обняв колени Сфагама.
   - О, ты больше не носишь эту повязку, - рука Ламиссы нежно скользнула по недавно зажившему боку.
   Сфагам глубоко вздохнул и, закрыв глаза, поднял голову вверх, не в силах противостоять расслабляющей волне блаженства. Пальцы Ламиссы были на удивление мягки и чутки. Казалось, вся её сущность собралась в этих тончайших и осторожных прикосновениях. Касания Сфагама, ласкающие лицо, шею и грудь Ламиссы, тоже были мягки и нежны.
   - У тебя чудесные руки, - прошептала Ламисса, - совсем небольшие и не грубые. И всё чувствуют... И как только они управляются с оружием?
   - Вот только такие-то по-настоящему и управляются. Это я говорю!.. - Голос Гембры был немного хриплым от возбуждения.
   - Как ребро, совсем срослось? - спросила она с последними остатками деловитости в голосе.
   - Да. Медитации, лечение, ну и время, конечно. Целых три недели без приключений. Так что теперь мне всё нипочём.
   - Всё-таки надо поосторожнее, - наставительно прошептала Гембра, сжимая объятия вокруг бёдер монаха и прильнув к его гениталиям.
   Ложе встретило их прохладным шёлком тонких восточных тканей. В искусстве любви обе женщины были примерно равны. И это Сфагама не удивило. Удивительным было скорее то, что разительная разница, которая проявлялась между ними во всём, в постели почти не чувствовалась. Конечно, Гембра была несколько активней и напористей, и реакции её были более бурны и непосредственны. Ламисса, конечно, была мягче и осторожнее. И тем не менее, будто что чья-то рука сорвала с обеих покров всего, что было привнесено характером, жизненным опытом, складом ума и воспитанием, обнажив их общую первозданную природную стихию.
   Вырвалось наружу то, чему нельзя научить и что в виде непреложного общего закона закладывается природой ещё прежде воли, характера и всяких способностей к обучению. Эта дикая клокочущая магма естественной чувственности, хлынув наружу, способна была взломать и растворить в себе последующие наслоения всех и всяческих норм и правил. Неодолимый прорыв к первозданной стихийности уравнял их, таких разных. А может быть это волшебный аромат "крыльев полёта любви" делал своё хитрое дело. Сфагаму показалось, что женщины даже каким-то образом отразились друг в друге. В пантерьем стиле Гембры прибавилось самозабвенной истомы, а чувственный омут Ламиссы всколыхнулся неожиданным темпераментом.
   Любовные игры были долгими и неспешными. Сплетение рук, сплетение тел, сплетение дыханий и ароматов делали своё безумное дело. Наконец, сплелось и то, что внутри. Сердца и души слились в нераздельное целое. Кружились головы от голубого света и тёплые волны пронизывали тела. Остатки мыслей растворялись в долгих тягучих поцелуях. Умение Сфагама задерживать оргазм дало свои результаты. Тела ощутили сладостную, доходящую до невесомости лёгкость. Пропало не только смущение. Растворилась думающая самость - все мысли и вопросы исчезли вовсе, а каждое ощущение будто кругами расходилось вокруг, эхом отдавалось в трёх телах и, резонируя в них, возвращалось назад.
   Хоровод образов хлынул в очищенное экстазом сознание. Был стремительный полёт над багровыми кронами огромных деревьев. Был танец серебристых светящихся фигур, сливающихся в причудливые пульсирующие капли. Был ветер, волнами пробегающий по цветочному ковру. Сонмы белых и красных лепестков взбивались вверх и, кружась и мерцая, поднимались к бездонному кремовому небу, где оплывающие, словно под собственной тяжестью облака, стекая от зенита к горизонту, вылепливались в подвижные тела и лики. А вот небо уже черно. В предгрозовом воздухе мечутся белые кудряшки, и багровая полоса пролегла от края до края. Стая голубых аистов дугой взмыла вверх и затрепетала под порывами ветра. Но аисты уже не далеко вверху. Они здесь, совсем рядом. И облака тоже. Ветер, ветер... Прохладные и горячие струи пронизывают всё внутри.
   Губы что-то шепчут, но слова не слышатся и не доходят до сознания. Чужое тело чувствуется так же остро, как своё, и наслаждение утраивается, выплёскиваясь наружу потоками слёз. Единственная мысль, едва мерцающая в водовороте экстатической свободы слияния, - это ощущение того, что именно к этому моменту и вела вся предшествующая жизнь.
   Тёплый ветерок, пробиваясь сквозь занавешенное окно, трепал невесомое прозрачное покрывало над кроватью, бросая его на разгорячённые тела. Но этого никто не замечал. Видения продолжались. Огромное раскидистое облако посреди нежно-синего, но необычайно яркого неба становилось всё желтее и желтее и превратилось, наконец, в сияющий солнечно-золотой остров, занимающий половину неба. Отразившись в лазурной, зеркально гладкой поверхности моря, золотой небесный остров рассыпался по воде ослепительными полосами. Сияющие россыпи потянулись вдаль к маленькой точке на горизонте, а вблизи из цвета слоновой кости песка выступили размытые очертания не то корабля, не то огромной раковины. То ли из-за золотого облака, то ли из-за морского горизонта послышались далёкие звуки труб. Небесная крона расплылась, поглотив всё, оставив только ослепительный свет.
   Затем в потоке света, вновь ставшего серебристо-голубым, стали проступать неясные очертания. Три дыхания слились до неразличимости, и сознание всех троих открылось одному видению, вырисовывающемуся в хаотичном вихре чёрно-лиловых и серо-терракотовых штрихов, полос и линий. Они метались, пульсировали, перетекали и сплелись, наконец, в образ демона оргазма Риксалфа, несущегося по мелкой воде верхом на бешеном волке, взбивая тучу разноцветных брызг. Грива демона развевалась, сливаясь с потоками воздуха и как бы утягивая их за собой. Сине-зелёные глаза блестели, как осколки диковинного цветного стекла. Огромный обнажённый член, как гранёный кол, лежал на голове волка, нависая над оскаленной пастью. Несущийся демон был виден одновременно и сверху, и спереди, и сбоку, но рассмотреть его в клубке текучих и трепещущих лент - струй и водяной пыли было невозможно. Зрение выхватывало лишь отдельные детали - то блестящий глаз, то клыки волка, то когтистые пальцы, запущенные в его длинную шерсть.
   Четыре раза проносился по мелкой воде неистовый демон, обдавая холодными брызгами разгорячённую натёртую ароматами кожу, и четыре раза тела одновременно захлёстывались горячим взрывом оргазма.
   Наконец облако брызг поднялось высоко, застлало всё и прохладным дождём упало на горячие тела, смыв любовное возбуждение и погасив чувства и желания. Остатки сил ушли вместе с видением. Мышцы обмякли и расслабились, тела обессилено повалились на ложе. Но мысли не вернулись - на их место пришёл сон. Его оковы были так неодолимы и внезапны, что объятья даже не успели разжаться и все трое уснули, так и не разорвав чудесного сплетения тел, дыханий и душ. А тёплый ночной ветер продолжал колебать прозрачную накидку, разбрасывая по стенам причудливые тени от догорающих светильников и постепенно вытягивая из комнаты сизые струйки тлеющих благовоний.
  
   * * *
  
   Утром из южных ворот Амтасы среди длинной вереницы крестьянских и купеческих повозок, возвращающихся после праздника домой, выехала и гружённая драгоценным товаром повозка златокузнеца Кинвинда. Ламисса отказалась занять хозяйское место внутри повозки и ехала верхом рядом с Гемброй и пятью охранниками. Она довольно плохо держалась в седле, но Гембра воздерживалась от шуток по этому поводу. Им предстоял долгий путь на юго-восток в город Ордикеаф провинции Лаганва, где ждали их богатые заказчики ювелира из Амтасы.
   В это же время из северных ворот, где число покидающих город было гораздо меньше, почти в одиночестве выехали двое всадников. Не менее долгий путь учителя и ученика лежал на северо-запад в провинцию Гвернесс, родину таинственного императора-мага Регерта, где он ещё с девятилетнего возраста стал заранее возводить свою грандиозную гробницу.

Глава 4

  
   Человек, сидевший у ствола большого раскидистого дуба, не слышал ни пения птиц, ни лёгкого шороха колеблемой ветром листвы, ни тихого фырканья и топтания привязанного неподалёку коня. Его мощная фигура застыла в строго выпрямленной посадке на скрещенных ногах и была издали похожа на статую.
   Медитация Велвирта длилась уже два часа. В прошлый раз образ наставника явился с особой явственностью. И тогда, Велвирт готов был в этом поклясться, это был истинный образ учителя. Без всяких посторонних сил, которые так долго отягощали дух монаха-воина мучительными сомнениями. Ответ учителя был и ясен и непонятен одновременно. "Найди Сфагама, и место вашей встречи само даст тебе последний ответ" Как бы то ни было, ближайшие цели были теперь ясны. Однако настроиться на тонкий образ противника и определить его местонахождение почему-то не удавалось. Какая-то сила мешала этому. У Сфагама вполне хватило бы мастерства запутать свои следы в тонком мире. Но он никогда не стал бы этого делать. В этом Велвирт был глубоко убеждён. Ему препятствовала другая сила, такая же непонятная и неодолимая, как та, что овладела волей наставника, но преследующая, похоже, противоположные цели. На мгновение Велвирт даже увидел образ этой силы в виде огромного красного попугая с ослиной головой. Но пурпурное оперенье тотчас же яркими осколками рассыпалось в воздухе, померкло и растаяло, а тонкий образ Сфагама, вроде бы вот-вот уловленный, вновь скрылся за экраном пустоты сознания.
   Знак был понят. Велвирт решил не возобновлять попыток. Оставалось попробовать окольный путь. Несколько глубоких вдохов - и сознание вышло из транса. Встряхнув широкими плечами, монах поднялся и несколько раз в задумчивости обошёл вокруг дерева. Начинать вторую глубокую медитацию сразу после первой было рискованно. И, тем не менее, через несколько минут он вновь сел на то же место. Тёплая волна, исходящая от буро-зелёной поверхности мощного ствола, действовала благотворно. Велвирт слегка поднял свою белокурую голову и вновь сделал глубокий вдох.
   Сфагам был по-прежнему скрыт непроницаемым экраном, но образы людей, связанных с ним нитями тонкого мира, обрисовались достаточно чётко. Дорога... Знакомая дорога к югу от Амтасы. Неспешно едущая повозка и всадники возле неё. Среди них две женщины. Одну из них, темноволосую, Велвирт помнил прекрасно. Другая, с золотистыми волосами, была незнакома. Она одна из всех была не вооружена. Ясновидящее сознание продолжало погружаться в открывшуюся картину.
   - Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? - услышались обрывки фразы черноволосой.
   - ...история для нас обеих. - Ответ второй женщины был плохо различим.
   - Хм, и когда он успел... Расскажи...
   Велвирт сделал глубокий вдох и стал, как всегда, с безошибочной неспешностью выходить из глубокой медитации. Того, что он увидел и понял, было вполне достаточно. Он знал, куда и зачем ехать.
   Мощный, как и сам всадник, конь нёс своего хозяина по большой просёлочной дороге. Скрылись и дерево, и поляна с высокой травой, где монах задавал свои вопросы тонкому миру. Но сознание его всё ещё находилось будто бы в оцепенении. Главный вопрос, нерешённый вопрос тяжким грузом лежал на душе.
   Всю свою жизнь, общаясь с образами тонкого мира и поднимаясь по ступеням мастерства, Велвирт был бессознательно убеждён в существовании некоей стоящей за ними всеми единой основы. Это была правильная сила. Правильная всегда и при всех обстоятельствах. Он не представлял себе эту силу и даже внутренне боялся этого, ибо это умалило бы её бесконечность и всеохватность. Служение этой силе, слияние и растворение в ней должно было обеспечить бессмертие его, Велвирта, духовной сущности. Нет, здесь не было ни гордыни, ни эгоизма. Была та тяга к бессмертию в тонком мире, в истинном и единственно подлинном мире, на которую имеет право всякий, чья душа пробудилась для совершенства.
   Эта сила не воплощалась полностью ни в каких образах, но долгие годы как бы от её имени говорил наставник Братства. Но теперь... Одним из тех искусств, которыми Велвирт так и не овладел в совершенстве, было умение полагаться на судьбу. Он мог заставить себя смириться с обстоятельствами, но двигаться вместе с текучим и прихотливым потоком скрытого течения жизни было не в его природе. Подтверждение правильности пути должно было прийти в виде ответа на его самоактивные действия. Если бы не врождённая тяга к созерцанию и углублённому постижению мира, то, живя в миру, Велвирт наверняка взялся бы его исправлять и переделывать. Он мог бы стать удачливым полководцем-завоевателем, устанавливающим новый жизненный порядок в соответствии с внушениями той великой силы, которой он служил, сметая на своём пути всё ложное и неправильное. Но, видимо не случайно, скрытое течение жизни, изгибы которого, рано или поздно, обнаруживают свою мудрость, направило Велвирта путём монаха.
   Несущийся галопом конь обогнал крестьянскую телегу. Серо-стальные глаза всадника скользнули по грубой запылённой одежде и загорелым обветренным лицам.
   - Во, красавец! - хмыкнула пожилая крестьянка, отмахивая от лица пыль, взбитую копытами унёсшегося вперёд коня.
   - Видать не из простых, - подхватила другая, - навроде офицера, а на городских военных не похож...
   - Точно, Городские, что при положении, все с гонором смотрят. А этот...
   - А этот, будто с завистью, - удивляясь собственным словам, закончил старик в тёмном суконном плаще, стегнув лошадь и надвинув на лицо старую бесформенную шляпу.
  
  
  
  
  

* * *

  
   - Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? - спросила Гембра, стараясь придать голосу беззаботную непринуждённость.
   Женщины ехали чуть поодаль от остальных всадников, которые что-то оживлённо обсуждали с правившим повозкой Лутимасом, громко при этом смеясь.
   - Эта история, пожалуй, довольно печальна для нас обеих, - задумчиво ответила Ламисса.
   - Хм, и когда ты успела в последний день с ним наговориться... Но расскажи, всё таки...
   - Он рассказал про один случай. Давний... Он как-то совершал медитацию на берегу моря. А когда собрался уходить - видит неподалёку на песке следы. Женские следы идут прямо, без остановок. А рядом - мужские. То слева, то справа, то вперёд забегут, то отстанут чуть-чуть. А в каждом женском следе - кусочек янтаря лежит. И тянутся следы далеко-далеко. По всему берегу. И конца не видно.
   - И что же здесь для нас грустного?
   - Сфагам сказал, что понимает того мужчину. Но сам он другой и никогда бы так не сделал, потому что, любя женщину, он никогда не стал бы её обожать и превозносить, как богиню. Он сказал, что там, где начинается обожание, там кончается свобода и уважение и для мужчины и для женщины. Остаются только предустановленные роли и жадность обладания идолом. Так он и сказал...
   - Может, он и прав. Хотя женщина всё видит по-своему...
   - Может быть, наша правота когда-нибудь соединится с его правотой.
   - И зачем боги так всё запутали! - хмыкнула Гембра с шутливым раздражением.
   - Я всё хотела тебя спросить, почему ты выбрала такое неженское ремесло? - продолжила разговор Ламисса, немного помолчав.
   - Да я и не выбирала. Само так получилось. А что, мне нравится!
   - Чего же ты ищешь в жизни?
   - Не знаю... Когда денег нет, то денег. Когда деньги есть, даже много, - всё равно надолго не хватает. Всё уходит куда-то... И опять - за дело. Главное -жить интересно. Всё время что-то новое. Новые люди, новые места. Сама себе хозяйка, опять же. Если чего, сама и сдачи дам. А так что? Дом, кухня, хозяйство, дети. Или в огороде копаться. Каждый день одно и то же. Тоска!... И всё при муже... Хоть и надоест, а никуда не денешься. Только и останется, что с соседками собачиться. У мужа из-за спины. Это разве жизнь?
   - Значит, детей не любишь?
   - Да не то чтобы не люблю... Связывают они... Так только за себя отвечаешь, а с детьми...
   - А продление рода? А как же старость?
   - Если боги нас призвали к продлению рода, так значит, они сами и устроят всё как надо. Чему быть, то и будет. Если что, то я и не против. Было б от кого... А до старости ещё дожить надо...
   - Ты знаешь, - продолжила Гембра после паузы, - с тех пор, как мне петлю нагадали, я больше судьбу не пытала. А вот сейчас почему-то захотелось. Чувствую, меняется что-то, как его встретила. Хочешь со мной? Вот, держи. - Гембра вынула из дорожной сумки небольшую глиняную вазу.
   - Скоро мостик проедем, за ним дорога опять через лес пойдёт. Как остатки большой стены увидишь, значит до брошенного города доехали. Там ребята пусть отдохнут, а мы по тропинке налево съедем. Храм есть в лесу, старый. Туда раньше со всей провинции съезжались по осколкам гадать. И сейчас ещё приезжают иногда. Хотя там уж и нет никого. А вазы я ещё из Амтасы захватила. Тоже из храма, чтоб не совсем простые.
   Ламисса внимательно осмотрела грубоватую, базарной работы, вазу и осторожно уложила её в сумку.
  

* * *

   - Всё. Кончилась тропинка - слезаем! - скомандовала Гембра.
   - С тобой я скоро много чему научусь, - весело сказала Ламисса, пытаясь подражать ловким движениям подруги, привязывающей коня к стволу дерева.
   - А то! Скоро мечом махать будешь!
   - Ну, уж нет! Это не по мне!
   Изумрудные заросли встретили их прохладой и полумраком торжественной тишины.
   - Вот видишь, водовод старый? - Гембра вскочила на выступающий из буйной зелени каменный блок. Вот, сначала по жёлобу и пойдём.
   Ламисса задумчиво провела рукой по тёплому белёсому камню.
   - А давно отсюда люди ушли?
   - Не знаю. Может, лет пятьсот. А может, и тысячу. Одни боги знают.
   - Мне кажется, что они только что были здесь. Или даже сейчас где-то рядом. - Ламисса огляделась, глубоко вдыхая воздух. - Интересно, как они ходили, как говорили... Наверно, не так, как мы...
   - Какая разница? Пошли...Чего стоять-то?
   -Погоди... Как будто перед занавешенной дверью стоишь... Что-то там виднеется, что-то происходит. Понимаешь? Вроде вот-вот шагнёшь и там окажешься. Так близко... А войти нельзя.
   - Нн-у? - Гембра упёрла руки в бока, криво ухмыляясь.
   - А может быть, эти люди уже вернулись и живут среди нас? Ведь оттуда возвращаются в другую жизнь через много лет. Вот помнишь, в "Книге видений"?
   Я вернусь оттуда, где нет счёта дням,
   Я вернусь всё помня и ничего не зная,
   Я вернусь с глазами, видящими свет,
   Я вернусь вкусить боль этого света,
   Я вернусь насладиться краткостью мгновений,
   Я вернусь, чтобы снова уйти...
   По лицу Гембры пробежала тень. Ей вспомнилась та жуткая ночь в доме оборотня. Но даже не это воспоминание тупой занозой кольнуло её сердце.
   - Давай за мной, - буркнула она, и, тряхнув головой, не оборачиваясь, зашагала по узкому жёлобу, устланному ломкой и хрустящей высохшей листвой.
   Но та самая мысль-заноза всё же догнала её. "Они подходят друг другу" - громко и отчётливо сказал кто-то внутри. Усилием воли Гембра мгновенно подавила волну жгучей обиды, но лёгкое настроение вернулось не сразу. Было ещё что-то и в самих этих строчках...
   - А ты здесь раньше бывала? - спросила Ламисса.
   - Купец один гадать ходил. Без охраны-то страшно! А охрана кто? Я! В храм, правда, не заходила. При гадании никого быть не должно. Ну, кроме жрецов, конечно...
   Некоторое время они шли молча. Ламисса всё время немного отставала, разглядывая торчащие из земли стволы и капители колонн, узорчатые плиты, полуразрушенные стены домов и ведущие в никуда лестницы.
   - Смотри, в воду не свались! - наставляла Гембра.
   Действительно, внизу, полускрытый сводом густо сплетённых веток, сиял мозаикой текучих отражений неглубокий извилистый ручей.
   Идти пришлось недолго. Храм, а вернее, его развалины, стояли на открытом месте, где полупрозрачное зелёное кружево не преграждало путь солнечному свету, который после сумрака леса казался ослепительным. Нагнувшись, Ламисса стала с интересом рассматривать разбросанные среди голой земли обломки напольной мозаики, изображавшей фантастических рыб и животных. Одна из хорошо сохранившихся мозаичных змей была изображена с таким искусством, что, казалось, вот-вот уползёт в ближайшие кусты. Ламисса не могла оторвать от неё глаз. А валяющийся рядом камень оказался головой много веков назад изваянного бога.
   - Слушай, а правда, что древние боги становятся потом демонами при молодых богах или при богах новых пришлых народов?
   - Сюда иди, учёная ты моя! - послышался слегка насмешливый голос Гембры.
   Они вошли в небольшой круглый зал с полуразрушенным куполом на изящных витых колонках. Белизна камня спорила яркостью с льющимся со всех сторон светом. Глаза невольно опускались вниз. Среди мраморных плит пола были вкраплены мозаичные вставки. На них в трёх местах неподалёку друг от друга были выложены гадательные диаграммы. Каждая из них представляла собой сложное сочетание геометрических фигур, вписанное в большой, разбитый на сегменты круг. Каждый из сегментов был отмечен буквой или цифрой. Линии сегментов распускались дальше, пронизывая ещё три концентрических круга, также испещрённых буквами и цифрами.
   - Надо разбить вазу прямо в центре, - почему-то шёпотом пояснила Гембра. А дальше - смотреть, как осколки лягут. Видишь, тут даже трое одновременно гадать могут. Доставай вазу. Давай, ты здесь, я там...
   - Готова? Ну, давай. Представь, что ты сама внутри сидишь.
   Две падающие вазы одновременно стукнули о камень. Осколки звонко разлетелись по магической карте.
   - Во, видела?
   - Что?
   - Дымок такой синенький. Ну, когда разбились.
   - Вроде, видела.
   - Это значит, куда надо пошло! - Гембра деловито склонилась над черепками.
   - Чего-то я не пойму, - задумчиво протянула она после некоторой паузы.
   - И я тоже не пойму. - Неожиданный мужской голос заставил женщин вздрогнуть.
   В полуразрушенном проёме на широком карнизе стоял старик в длинном тёмно-зелёном плаще с большим жреческим медальоном, висящим на массивной бронзовой цепи. В ярких лучах солнца его фигура смотрелась почти чёрной, но было видно, что его глаза прикованы к разбросанным на полу осколкам. С несвойственной его возрасту лёгкостью старик спрыгнул вниз и, не отрывая глаз от пола, подошёл ближе.
   - Я последний из жрецов храма, - пояснил он. - Те, кто приходит сюда гадать, обычно обращаются ко мне.
   - А мы думали здесь уже никто не живёт, - сказала Гембра.
   - Когда я умру, так и будет. - Старик склонился над черепками и осторожно приподнял один из них, приоткрыв скрытую под ним букву. Затем он так же осторожно положил осколок на место и стал задумчиво теребить бороду, которая, видимо, была когда-то рыжей, а теперь из-за седины стала неопределённого цвета.
   - Мы, наверное, должны заплатить за гадание? - робко спросила Ламисса, нерешительно берясь за висевший на поясе кошелёк.
   - В разговоре с судьбой деньги не участвуют. Не все хотят это признавать. Но вы-то понимаете... - С этими словами старик впервые поднял голову. и стало видно, что один его глаз был чёрным как уголь, а другой - зелёным. Он снова склонился над осколками.
   - Ваши судьбы были изначально предначертаны по-разному, но теперь сошлись очень близко. Здесь голос вашей природы совпал с чьей-то сторонней волей. Не той, что определяла вашу жизнь прежде. Но дальнейший рисунок мне неясен. У вас один путь и у пути, кажется, один конец. А дальше... Похоже... Не знаю, как это понять, но после тех фигур, которые означают смерть, я вижу развилку. Она говорит о неясной возможности продолжения пути после его завершения. Может быть, а может и не быть... Но так не бывает... Линия жизни и линия судьбы совпадают. Должны совпадать... А у вас... И у обеих этот рисунок совершенно одинаков... - жрец в задумчивости присел на камень, сжав бороду в кулак и глядя куда-то поверх голов растерянно притихших женщин. Пауза длилась долго.
   - Прошлое ваше мне известно, но вы его и сами знаете. А вот будущее... осколки легли чётко, но их рисунок я не могу разгадать. Да... такой рисунок я вижу первый раз в жизни и объяснить его не могу. Похоже, что в течение вашей судьбы вмешались какие-то непонятные силы, которые ещё сами не решили, чего они от вас хотят и что с вами делать. - Голос старика звучал неуверенно, будто он сам пугался своих слов. В этот момент будто ледяная рука скользнула по его внутренностям, и волны знойного воздуха соткались в перетекающий полупрозрачный лик. Собственно, лик лишь смутно угадывался, но тёмные звёздчатые зрачки вперили в него буравящий взгляд. Никто из богов и духов, которых старик-жрец научился вызывать за долгие годы, не являлся с такой пугающей отчётливостью.
   - Что-то ты разговорился, - прогудел тяжёлый глухой бас где-то внутри сознания. - Не пора ли твоему языку отдохнуть?
   - Уже лет пятьдесят, как он повадился заглядывать, куда не надо. И нет чтоб помолчать! Всё разболтать норовит! - Это был уже другой голос - резкий и стрекочущий, заставляющий всё внутри болезненно вибрировать.
   - Всё! Ни слова больше! Я и так слишком много вам сказал! Подумайте над моими словами. - Продолжая смотреть в пространство рассеянно-испуганным взглядом, старик встал с камня.
   -Спасибо тебе. Без тебя мы бы ничего не поняли. Мы теперь подумаем... - сбивчиво поблагодарила Ламисса.
   - Я и сам ничего не понял, - проворчал старик, - но не всё можно понять. Да и нужно ли...
   Женщины нерешительно направились к выходу.
   -Вот так-то! И смотри, впредь не увлекайся! - снова бухнул внутри тяжёлый бас.
   - А то, не ровён час онемеешь, - каркнул второй голос.
   - Или ослепнешь, - добавил первый.
   - А то и вообще помрёшь. Долго ли... Вот пойдёшь сегодня в деревню по верхней дорожке, а там как раз сегодня змеи выползли погреться... Не выползли, так выползут.
   Старик в отчаянии сжал голову руками.
   - Ладно, живи, сколько тебе ещё осталось, - примирительно завершил бас, - но лишнего не болтай. - Эта последняя фраза растаяла вдалеке. Страшные гости исчезли - это старик почувствовал явственно. Слегка пошатываясь, он сделал несколько шагов вперёд и долго, как заворожённый смотрел в спину удаляющимся посетительницам. Их фигуры уже скрылись из виду, нырнув в густые заросли, а старик всё ещё стоял, не в силах выйти из оцепенения.

* * *

  
   - Ну, наконец-то! А мы уж думаем, не съесть ли ваш обед? - Тифард, молодой охранник, вскочил навстречу выезжающим из леса всадницам.
   - Я тебе съем! - шутливо пригрозила Гембра, но в голосе её не было обычной лёгкости.
   Тифард был славным парнем с лёгким весёлым нравом. Его постоянные шутливые заигрывания с Гемброй были той бессмысленной забавой, которая скрашивала утомительное однообразие дороги. По оттенкам интонаций, как по открытой книге, читал он её настроения и теперь сразу же уловил нотки тревожной озабоченности.
   - Давай, вытаскивай, что вы ещё там не успели слопать, - распорядилась Гембра, соскакивая с коня. - И вино не забудь!
   Она неожиданно замолкла, подняла голову к небу, затем как-то странно посмотрела на Ламиссу и, что было ей не свойственно, тяжело вздохнула.
   - Мясо подогреть?
   - Не надо. Гасите костёр. Быстро поедим и поехали. Нечего здесь особо торчать.

Глава 5

   "Облако медленно сдвинулось с места и поплыло над горой, слегка приоткрыв бледно-матовую бирюзу неба. Потоки сырой белёсой дымки набросили на глухую тёмно-синюю массу камня текучую полупрозрачную вуаль, стекающую с вязкой кремовой шапки, накрывшей вершину горы. Гора вдохнула облако, и застывшая плоть камня размягчилась и сделалась вязкой и подвижной. Облако вдохнуло гору, и потоки сырого воздуха стали густеть и тяжелеть. На самой вершине, где встретились стихии камня, воды и воздуха, закипел водоворот форм и образов. Пробудившись, демоны стихий завели хоровод обманчивых личин, на лету меняя свой облик. Души, затаившиеся в камнях, начали безмолвный разговор со своими собратьями, растворёнными в воздушной субстанции. Облако плывёт... Бледно-золотистые светящиеся капли, кружась, невесомо парят, спускаясь от вершины вниз. Их подхватывают потоки молочного ветра. А на вершине продолжается танец форм, и мерцают полупроявленные лики. Облако плывёт. А угол неба уже подсветился снизу мягким сине-зелёным светом, и лилово-терракотовые блики поползли вниз от вершины вслед за золотыми каплями, а те, будто натыкаясь в воздухе на что-то твёрдое беззвучно лопаются, будто высвобождая заключённую внутри сущность из предустановленной природой оболочки. Облако плывёт... Я моргнул, и нет больше ни облака, ни горы, ни неба. Я просто случайно разлил краски на пергаменте. Разлил краски и получил чьё-то послание..."
   Расшитая узорами сафьяновая закладка легла между страниц. Рука с книгой медленно опустилась на траву. Глазам, оторвавшимся от книжного листа, было больно в первый миг смотреть на небо.
   Сфагам и Олкрин лежали на траве, отдыхая после продолжительного занятия.
   - Они прячутся в ветвях, - тихо сказал Сфагам.
   - Кто прячется? Духи?
   - Не только. Вглядись в узор, который образуют промежутки между ветвей, и увидишь лики, а может быть, и тела. Они особенно заметны на фоне серого неба в сумерки.
   - Между ветвей?
   - Да. Между. Всё сокровенное находится между. Между - это связующее дыхание Единого. Подлинный смысл речи - между словами, а разговор - это то, что рождается между говорящими. Суть вещей - между вещами. Оттуда смотрят на нас прозрачные лики - посыльные тонкого мира.
   - А Истина?
   - А Истина обретается между жизнью и смертью. Мы ведь недавно говорили с тобой о середине.
   - А быть в дороге значит постоянно находиться между? Верно?
   - Верно. Помнишь историю про праведного путешественника Ланбринка?
   - Помню, помню. Это, который у всех встречных спрашивал, на что похожа дорога. У охотника, у крестьянина, у купца, у солдата и у ещё у других...
   - Да-да.
   - Охотник сказал, что дорога похожа на верёвку, которая ведёт, изгибаясь, от одного знакомого узелка до другого. Крестьянин сказал, что дорога - это множество ровных отрезков, лежащих посреди широкого и обозримого поля, соединённых друг с другом. А вместе они складываются в круг вечного возвращения.
   - А купец?
   - А купец сказал, что дорога - это цепь людей, ведущая к деньгам. И цепь эта то скрывается в неизвестности, то выходит на свет.
   - А дальше?
   - А дальше был солдат, монах, куртизанка, чиновник и другие. И все, что интересно, говорили разное.
   - Ещё бы. Но самое интересное то, что он встретил их всех на одной и той же дороге.
   Ученик задумался.
   - Значит, Истину можно постичь, только уйдя из жизни.
   - Не то чтобы обязательно уйти, а пройдя между. Только открыв дверь, чтобы уйти, вспоминаешь, зачем пришёл.
   - Так что же... О, гляди, люди какие-то. - Олкрин приподнялся на локте.
   - Я их давно заметил. - Сфагам не меняя расслабленной позы, закрыл глаза - солнечный свет, лившийся сквозь неслышно колеблемое ветерком кружево ветвей, был нестерпимо ярок.
   Послышался шорох приближающихся шагов. Открыв глаза, Сфагам увидел, как половина неба скрылась тёмным силуэтом склонённой над ним фигуры.
   - Эй, добрые люди! Всё ли с вами в порядке?
   - Откуда ты знаешь, что мы добрые? - ответил вопросом на вопрос Олкрин.
   - Я вас узнал. Вы стали в Амтасе известными людьми.
   - Потому и уехали. - Олкрин поднялся с травы, разминая плечи.
   - Я тоже тебя узнал, - сказал Сфагам, - ты пытался помешать казни в первый день праздника.
   Молодой человек откинул грубый капюшон с растрёпанной черноволосой головы и поднял бледное лицо к небу.
   - Мне жаль. Я думал, вы нуждаетесь в помощи, а выходит, мы нарушили ваш отдых.
   - Не беда. Мы уже отдохнули. - Сфагам тоже поднялся на ноги. Сочетание плавности и быстроты в его движениях не ускользнуло от собеседника. Его взгляд из печально-рассеянного стал внимательным.
   Олкрин с интересом разглядывал группу из человек двадцати, сошедших с дороги и располагавшихся на привал на соседней полянке неподалёку от них. Три лошади и четыре осла отправились щипать траву. Большинство путников двигалось пешком. Все они - и мужчины, и женщины -были одеты в почти одинаковые тусклой расцветки плащи из грубой ткани с капюшонами. Развязывая узлы и раскладывая на расстеленных на траве полотнищах свою нехитрую снедь, они переговаривались тихими смиренными голосами.
   - Не хотите ли к нам присоединиться? - спросил молодой человек.
   - Что ты имеешь в виду? - цепкий взгляд глубоких серых глаз Сфагама, в сочетании с его бесстрастно-мягким голосом, привёл спрашивающего в лёгкое смущение.
   - Я хотел предложить вам разделить нашу трапезу. Она не богата, но ведь и вы, сдаётся мне, не те, кто ищет утешения в чревоугодии.
   - Да, в еде не следует искать утешения. Ею надо просто наслаждаться, - тихонько хмыкнул Сфагам.
   - Тогда скажи своё имя, - обратился Олкрин к новому знакомому. - Мы ведь должны знать, с кем...
   - Да-да, - торопливо заговорил тот, - простите, я должен был с этого начать. Родители дали мне имя Анвигар, но когда я стал на путь истинной веры, сам Пророк дал мне новое имя - Станвирм.
   - Станвирм - это значит "идущий прямо", - проговорил Олкрин, - неплохо!
   - Теперь смысл моей жизни - оправдать имя, данное Пророком. А ваши имена нам известны. В Амтасе их теперь каждый знает.
   Собеседники расселись кружком на земле. Перед ними на куске холста в окружении больших фляг с водой лежали круглые хлебы, вяленая рыба, куски сыра, и овощи.
   - А зачем ты стал спорить с правителем? Разве ты не видел, что это бесполезно? - спросил Олкрин, выкладывая на импровизированный стол печёные пирожки из своей сумки. - Тебе ведь могло и влететь.
   - Борьба со злом никогда не бывает бесполезной. Люди всё видели и всё слышали. И сомнение в правоте власти с её грубой силой рано или поздно перерастёт в силу, которая остановит кровавые расправы. И правители тоже это поймут. Обязательно...
   Олкрин недоверчиво улыбнулся. - А палачи? А воины? Их ты тоже надеешься обратить в свою веру?
   - Палач - тоже человек. Все мы люди и потому все открыты Добру - вот в чём дело. Только Добро делает нас людьми. Даже для палача путь к Добру не закрыт.
   - И даже для Фриккела из Амтасы? Уж он-то...!
   Станвирм напряжённо сжал губы. - Да, палачей в нашей общине ещё не было, - помолчав, сказал он. А воины есть. Вот прямо перед тобой сидит брат Ирсинк. Он всю жизнь был воином и даже имел чин сотника в коннице. А теперь он с нами.
   Лысоватый старик с лицом, изборождённым многочисленными шрамами, на миг поднял на говорящих свои немного печальные глаза.
   - С грубой силой всё понятно. А вот когда за этой силой стоит закон... Ты ведь тогда ничего не смог возразить правителю на этот счёт, - продолжал Олкрин.
   - Их закон - земной, а истинный закон - небесный, - вступила в разговор одна из женщин, поправляя сброшенный с головы капюшон.
   - Их закон служит царящей на земле грубой силе - правителям и их слугам. Закон земных царств падёт, когда сольются два источника истинного закона - в небе и в душе каждого человека, - пояснил Станвирм.
   - Да. Ты правильно сделал, что не сказал ему этого, - заметил Сфагам, аккуратно разрезая яблоко маленьким ножиком.
   - Я хотел сказать, но он не стал меня слушать.
   - Это, выходит, вся ваша община? - снова спросил Олкрин
   - Кое-кто решил выйти из общины и остаться в городе. Остальные здесь.
   - И куда же вы теперь?
   - Наши братья немалого добились в южных провинциях. Сам Пророк сейчас там. Поэтому мы идём на север. Может быть, в Валфану, а может быть, в Ултрикс. Там до людей ещё не донесён свет истинного учения. Наших братьев там немного и притеснения велики... А куда едете вы?
   - Тоже на север. Точнее, на северо-запад. В Гвернесс. Есть там одно интересное место...
   - Не слишком ли интересное? - тихо проговорил Ирсинк. Там однажды целый полк исчез. Просто взял и исчез. Хотели дорогу сократить... Вот и сократили.
   - Да, Регерт знал, как охранить свой покой, - пояснила одна из женщин.
   - Не знал, а знает, - уточнил старый воин.
   - Нам пока там делать нечего, но придёт время, и никакая сила перед нами не устоит. Мы пройдём сквозь любые стены и преграды, и любое оружие будет против нас бессильно. Глубины вод не скроют нас, и огонь не испепелит нас. И силы древней магии отступят перед нами. - Станвирм говорил воодушевлёно, будто по наитию извне и слова его несли настоящую силу - и Сфагам почувствовал это.
   - А кто он такой, ваш Пророк? - спросил Олкрин после небольшой паузы.
   - Подлинную историю жизни Пророка никто не знает. Имя, данное ему при рождении, - Айерен. Но ставшие на истинный путь называют его Фервурдом, что означает "дарующий свет", или просто Пророком, - ответил Станвирм.
   - Говорят, он сын сапожника из маленькой горной провинции, - вступил в разговор седой старик с усталыми слезящимися глазами.
   - Да нет, - негромко возразила женщина, - он был в молодости чиновником и имел даже шестой ранг на императорской службе. А потом стал управляющим большим имением. Так бы и занимался подсчётами коров и мешков с зерном, если бы не пришло откровение.
   - Не управляющим он был, а смотрителем архива в Тандекаре. И сам он родом оттуда - все это знают. И ранг имел не шестой, а только четвёртый... А отец его торговал медной посудой и, говорят, жив ещё, - вступил в разговор ещё один последователь Пророка.
   - Ничего подобного! Отец его был офицером на таможне. А сам он ещё в молодости убежал из дома и скитался с бродячими магами. И на востоке был два раза...
   - Не спорьте, братья, - мягко призвал Станвирм. - Какое значение имеет земная жизнь для избранника Бога? Единственного Бога, который говорит с нами его устами.
   - Так ты говоришь, он сейчас в южных провинциях? - спросил Сфагам.
   - Да, теперь он там. Но он может в любой момент находиться везде, где пожелает. И это ещё не самые удивительные чудеса, которые ему под силу. Хоть он сам сейчас и далеко, но дух его всегда с нами. Мы бросили свои семьи и своих близких, и теперь мы связаны с Пророком, как дети связаны с отцом.
   Сфагам облокотился на ствол дерева и поднял голову вверх. Серовато-белёсый кисель почти полностью затянул небо. Лишь кое-где проглядывали бледно-голубые лоскутки. "Дарующий свет... Не больше, не меньше. Кто бы объяснил мне, что такое свет. Да и помогут ли здесь слова? Что скажут слова о свете слепому от рождения? Свет зримый неизъясним, но свет истины, свет тонкого мира обретается не без помощи слов, хотя и сторонится их. Если слова ложны и излишни в постижении первооснов вселенной, то зачем дан нам язык? И зачем тогда свет пишет не только золотым лучом на зелени листьев, но и лучом взгляда, буквами на пергаменте?" - размышлял Сфагам, почти отключившись от разговора.
   - А однажды Пророк излечил от проказы целую семью, - донёсся голос одного из беседующих. - И всё потому, что они в него верили!
   - Пророк может исцелять и неверующих, ибо милость его безгранична, а сила неодолима.
   - Всё равно верить надо. Без веры нельзя.
   - А в другой раз один скряга пригласил Пророка с учениками в свой дом и сказал, что ему нечем их угостить, поскольку финики в его саду никак не созреют. И тогда Пророк вышел в сад и только глянул на деревья, как все финики мигом созрели, да так и попадали все на землю!
   - Ну, это уж сказки...
   - А как ваш пророк относится к слову? - спросил Сфагам негромко, но его вопрос услышали все.
   - Он сам и есть Слово, - со значительностью в голосе ответил Станвирм после недолгого молчания.
   Стал накрапывать мелкий дождик.
   - Переждём в лесу или поедем? - спросил Олкрин учителя.
   - Поедем, пожалуй.
   - Да и мы тоже, - сказал Станвирм, помогая товарищам собрать еду с полотнища. Я бы тоже хотел кое о чём спросить тебя по дороге.

Глава 6

  
   Мелкие дорожные приключения, которые были для Гембры делом привычным, для Ламиссы поначалу оказывались поводом постоянных страхов и волнений. Но и она вскоре стала осваиваться с дорожной жизнью и чувствовать себя увереннее.
   Они проделали уже примерно полпути, оставляя позади бесчисленные деревни и маленькие городишки с дешёвыми постоялыми дворами, унылые равнины и лесные заставы, большие и маленькие мосты и переправы. Временами они вливались в поток купеческих караванов, заполнявших широкие ухоженные дороги возле больших городов, а иногда двигались в полном одиночестве по дорогам узким и неудобным, лишь изредка встречая конные разъезды местной или императорской дозорной службы. Проехали они и маленькую злосчастную провинцию, жители которой всё время страдали то от засухи, то от урагана, то от разлива рек. Лица жителей там были всегда озабочены и угрюмы.
   Серьёзных стычек по дороге не случалось.
   Был отправлен искупаться похотливый паромщик, вознамерившийся получить с Гембры плату за перевоз натурой. Мелкие чиновники не рисковали давать волю своему лихоимству при виде вооружённого отряда. А воришкам на постоялых дворах довольно было одного вида оружия.
   Теперь они ехали через зажиточную провинцию Бранал, известную не только обильными урожаями зерна и винограда, но и богатейшими медными и серебряными рудниками. Города Бранала и росли и богатели с неслыханной быстротой, а имперские чиновники, разумеется, не без выгоды для себя, сквозь пальцы смотрели на незаконный ввоз рабов на рудники и поместья. Но зато и всякий свободный человек мог найти в благодатной провинции подходящую работу. Повозки переселенцев и купеческие караваны нескончаемым потоком заполняли все главные дороги. Движение по ним было невыносимо медленным и тягостным. Поэтому Гембра, прекрасно знавшая едва ли не все дороги страны, предусмотрительно решила проехать хитрым зигзагом небольших обходных и мало кому известных дорог.
   Они ехали через редкий подлесок, любуясь открывающимися за деревьями живописными холмами, расчерченными лоскутами возделанных полей. День заканчивался. В низу неба появились нежно-зелёноватые оттенки, а садящееся солнце стало окрашивать вершины высоких кипарисов багрово-пряными отблесками. Пора было подумать о постоялом дворе, который наверняка должен был быть в ближайшем придорожном посёлке.
   Женщины ехали, как обычно, рядом, немного впереди остальных. Только что Гембра выслушала, пожалуй, самый долгий и подробный за всё время их дорожных бесед рассказ Ламиссы о её жизни. То, что ранняя смерть мужа, а точнее, его гибель на поле боя, оставила её бездетной вдовой, было известно Гембре и раньше. Но из рассказа Ламиссы о племяннике Кинвинда - своём маленьком подопечном - она почувствовала, сколь многого лишила её судьба, не дав собственного ребёнка. Как Гембре была бесконечно дорога её независимость, так для Ламиссы была необходима забота и родственная привязанность.
   Рассказ был закончен, и они ехали молча, погрузившись каждая в свои мысли.
   - А это кто ещё там? - Гембра вытянула голову вперёд, вглядываясь в две пешие фигуры, стоявшие впереди на дороге явно в ожидавшие встречи.
   - А это не разбойники? - обеспокоено спросила Ламисса.
   - Да нет, слишком чудные для разбойников.
   Двое мужчин, чинно двинувшиеся навстречу, действительно на разбойников не походили. Они скорее напоминали актёров, но не бродячих, а городских - солидных и прикормленных. Приблизившись, они одновременно запахнули свои яркие плащи, приподняли широкополые шляпы, дружно отвесили помпезный поклон и начали речь на два голоса.
   - Блистательный Эрствир...
   - Сиятельный Эрствир...
   - Не побоюсь этого слова, благороднейший Эрствир...
   - Владелец большого...
   - Самого большого поместья в округе...
   - Приглашает вас на пир...
   - По случаю...
   - По случаю...
   - Получения оного поместья в наследство!
   Снова последовал полушутовской поклон.
   Всадницы переглянулись, обдумывая неожиданное предложение. Сзади тем временем подтянулись остальные. Последние слова незнакомцев донеслись и до них.
   - Ну что, ребята, скажете? - обернулась Гембра.
   - Только сегодня блистательный Эрствир собирает на пир всех проезжающих. И начало уже скоро, - продолжил первый.
   - К услугам гостей бани, прекрасная конюшня, комнаты для отдыха, не говоря уже о прочих развлечениях, - завершил второй.
   - Бани - это хорошо, - тихо заметила Ламисса.
   - Ладно! - решила Гембра, - куда ехать?
   Незнакомцы одновременно показали пальцем в одну точку. Там, на вершине одного из ближайших холмов, выделялся окутанный вечерней дымкой силуэт строения, напоминавшего не то очень большую виллу, не то очень маленький дворец.
   - Итак, вперёд! - провозгласил первый незнакомец, ораторским жестом простирая руку в сторону холма.
   - А мы - с вами, - добавил второй, - вы последние гости. Начинать пора.
   С этими словами он извлёк из складок плаща пузатый жбанчик с вином и, не слишком стесняясь присутствующих и украдкой брошенного укоризненного взгляда своего напарника, отхлебнул несколько добрых глотков.
   Вблизи стало ясно, что обитель блистательного Эрствира может всё-таки потягаться не с очень маленьким, а, пожалуй, и с небольшим дворцом. Спланированное, как вилла, строение простёрло на невидимой с дороги стороне холма, откуда и надлежало подъезжать к главному входу, огромные флигели, нимфей и даже амфитеатр. Многочисленные службы и подсобные строения утопали в пышной зелени огромного фруктового сада. Подоспевшие слуги отвели коней в стойло, а солидный дворецкий повёл последних гостей в дом.
   Лучи заходящего солнца скользили по разноцветной мраморной отделке просторного портика. Столь же просторным был и внутренний двор с большим фонтаном и прогуливающимися возле него павлинами.
   - Дому лет двести, - заметила Ламисса, - и хозяева были настоящие. Толково строили.
   - Тебе лучше знать, - ответила Гембра, - ты у нас по этому делу... по хозяйскому. Хотя и я б от такого наследства не отказалась бы.
   - Эй, почтеннейший, - обратилась Ламисса к дворецкому, - а кто такой этот Эрствир и от кого ему такая радость досталась? От отца, от дяди?
   - До недавнего времени поместьем владел старший брат Эрствира, Гирамт.
   - Он умер?
   - Нет. Не умер. Он теперь в общине у этих... как их... двуединщиков. Слышали, наверное... Уж не знаю, чем они его окрутили, но сначала он распустил всех рабов, а затем передал все права на владение поместьем младшему брату Эрствиру, да так с ними и ушёл. И никто не знает куда. Так вот!
   - Значит, рабов в доме нет, только слуги?
   - Рабы-то? Почти все остались. Раб без господина не может. Хоть сто раз в книге запиши, что свободен, а раб - он так и есть раб.
   - И наоборот тоже, - негромко, как бы про себя, заметила Ламисса.
   - Точно! - подхватила Гембра, - свободного хоть сто раз в рабы запиши, а он всё равно свободен.
   - Вот, эти двуединщики так и говорят. Свободу, мол, всякому человеку бог даёт от рождения и нельзя, мол, потому человека в рабстве держать. Так вот! Ох, договорятся!
   - А если и новый хозяин к ним пойдёт? - ухмыльнулась Гембра.
   - Ну, нет! Уж он-то не таков! Сами увидите. Ну вот, - здесь бани. Сейчас служанки принесут всё, что надо. Особо не спешите. К началу всех позовут.
   Бани, во всяком случае их женское отделение, были устроены превосходно. Парная, душ и бассейн вмиг смыли всю дорожную усталость. Это единение с водной стихией в обрамлении тёплого мрамора настолько захватило Гембру и Ламиссу, что им даже не захотелось переброситься и парой слов ни с кем из соседок по бане, каковых было не менее пятнадцати. Время от времени кто-то из них, накидывая миниатюрную набедренную повязку, выбегал в общий с мужским отделением большой бассейн. А когда внимательные банщицы, уложив их на удобные деревянные кушетки, стали растирать им тела, используя ароматные эссенции и сандаловое масло, у них уже не осталось сил сопротивляться волне расслабляющего блаженства.
   - Интересно, как там ребята? - спросила Гембра обессиленно сонным голосом. - А ты о чём всё думаешь?
   - Да вот... всё думаю про этого... как его... Гирамта. Какая сила его заставила всё это бросить?
   - Мало ли какая дурь в голове заводится. Нам-то что? Посмотрим ещё на этого блистательного Эрствира.
  

* * *

  
   Нестройный шум голосов собирающихся гостей, уже заполнивших большой обеденный зал сливался с щебетом птиц в многочисленных клетках, подвешенных к невысокому потолку. Слуги ещё продолжали суетиться вокруг столов, рассаживая гостей, и у Гембры с Ламиссой было время оглядеться вокруг. Зал был отделан дорогим розовым мрамором и позолотой, в небольших нишах стояли старинной работы скульптуры, потолок и стройные четырёхгранные колонны были густо покрыты невысокими раскрашенными рельефами. Широко распахнутые на всю стену двери вели в сад, где тоже были накрыты столы и пышные светильники разгоняли прохладную темноту спустившейся ночи над сияющей армией драгоценных блюд и кубков.
   Наконец, по залу разнёсся густой гулкий звук большого бронзового гонга, и в другом его конце перед взорами притихших гостей предстала помпезная процессия. Впереди шествовал тучный мажордом в ярко-красном одеянии и высоких военных сапогах. За ним следовали две обнажённые, в паутине тончайших золотых украшений, девушки-рабыни с опахалами из павлиньих перьев. А далее, в окружении музыкантов высились, несомые шестёркой по-петушиному разодетых слуг, роскошные красного дерева носилки, на которых, облокотившись на атласные подушки, полулежал сам новоиспечённый хозяин именья - блистательный Эрствир. Это был довольно грузный, похожий на важного самодовольного пеликана человек неопределённого возраста с пегими коротко подстриженными волосами, крупными, будто наспех вылепленными чертами лица, круглыми, немного навыкате глазами и большой бородавкой на правой щеке. Его скошенное чело было увенчано золотым обручем с крупной диадемой, массивная золотая цепь сияла на свободном белом одеянии, а золотые перстни и браслеты почти полностью скрывали его короткие пухлые пальцы. Рука хозяина, эффектно блеснув золотом, проделала в воздухе некий театральный пируэт, и музыканты заиграли торжественный гимн, наподобие тех, что исполняли во время храмовых процессий, когда на праздник из святилища выносили статую какого-нибудь местного божка. Гости, в первый момент примолкшие от изумления, встретили хозяина волной восторженных приветствий. Тот отвечал кивками, растягивая свой пеликаний рот в довольной улыбке. Когда носилки достигли середины зала, музыка стихла, снова ударил гонг, и блистательный Эрствир поднял руку вверх, призывая к вниманию.
   - Приветствую всех, волею богов и моим желанием собравшихся сегодня под этой благословенной крышей! - начал он свою речь, - Сличая различные случайности, мы должны понять, что надо нам стремиться к тому, чтобы твёрдо знать, что ничего в этом мире не происходит случайно. До остатков недавнего времени, как всем хорошо известно, этим домом и поместьем владел мой достославный братец Гирамт, да пошлют ему удачи боги, в которых он не верит. - Хозяин говорил громко и с покушением на артистизм, явно подражая столичным ораторам.
   - Но судьба несёт своё судьбоносное дело, и текущий в настоящем момент реальной обстановки показывает, что и мы не стоим в стороне от столбовой дороги жизни, да будут повешены на этих столбах наши общие враги. Так не убоимся же самых положительных, на первый взгляд, последствий и провозгласим истину громко, - это слово оратор неожиданно произнёс почти шёпотом, - а истина состоит в том, что мой достославный братец ныне в благородной нищете и безвестности служит единому Богу двуединщиков, а нынешний хозяин всего, что вы видите вокруг, имеет место быть вашим покорным слугой!
   Под шум восторженных голосов Эрствир воздел вверх свои короткие, унизанные золотом руки.
   - Ты чего-нибудь поняла? - с иронией в голосе спросила Гембра подругу.
   - Немножко, - ответила та.
   - Не скажете ли, почтеннейший, не приходилось ли вам знать нашего хозяина раньше? - обратилась Ламисса к пожилому соседу за столом, в котором она по дорогой одежде с разноцветными атласными лентами, какие особенно любили носить в Бранале, безошибочно распознала местного купца.
   - Ещё бы не знать. Я ещё и с его покойным отцом дела вёл.
   - А сам-то Эрствир кто такой? - подключилась к разговору Гембра.
   - Да так сразу и не скажешь. С виду - кто-то, а разглядишь - никто. Пока отец жив был - всё учился. Учился, учился, да так ничему и не выучился. Потом поехал в столицу. Служить пробовал, да всё без толку. Хотел было за взятку чин получить - не вышло. Оскандалился. Пришлось домой возвращаться. Зато, правда, потолкался в Каноре со всякими умниками. Приехал - стал трактаты писать.
   - О чём же? - поинтересовалась Ламисса.
   - Так... О том, о сём. О жизни... И пьесы для театра сочиняет. А ещё рабами приторговывает. На всех рудниках его знают. Пока брат деньги давал, по всей стране ездил. Куда, зачем - не знаю. А теперь вот самый богатый помещик в округе.
   Тем временем хозяин вознамерился продолжить речь.
   - Как известно, любому барану известно, что пир без мудрой беседы - это как соль без еды, не так ли? Так вот, спрашиваю я, известно ли вам, достопочтенные гости, что стало причиной столь странного изменения в жизни моего возлюбленного брата? А? Нет! Вы этого не знаете! Испорченность мира! Не больше, не меньше! И вот я мысленно подумал, что уж если мир настолько испорчен, что из-за этого почтенные люди добровольно отказываются от имущества и, передавая его, впрочем, не менее достойным людям, сами идут в нищенство для того, чтобы спасти что-то там внутри, то в этом деле стоит разобраться и вспороть светом мысли сумрачную ткань этого таинственного покрывала! Итак, сегодня во время нашего пира я бы хотел, среди прочего, услышать, что скажут почтенные гости об испорченности мира и куда нам от неё деваться. Не идти же, в самом деле, к этим двуединщикам. Но сначала наполним наши кубки!
   Слуги бросились разливать вина.
   - За нового хозяина!
   - За процветание дома!
   - Долгих лет достославному Эрствиру! - загудели со всех сторон голоса.
   - Нет! Не торопите мои события! - провозгласил хозяин. - Мой первый тост - за испорченный мир, в котором иногда происходят удивительные и, не побоюсь этого слова, приятные вещи!
   Вновь заиграла музыка, и десятки рук с кубками разом поднялись вверх.
   После нескольких мгновений тишины зал взорвался лавиной звуков, почти заглушившей музыку. Разговоры, возгласы, смех, щебет птиц и звон посуды слились в тот беспорядочный шум, который рассеивает внимание и наполняет голову расслабляющей тяжестью. Делало своё дело и добротное многолетней выдержки виноградное вино - гости ещё не управились с первыми закусками, а дух весёлой раскованности уже витал в зале.
   - Блюд, я смотрю, будет много, так что береги силы, - с шутливой наставительностью сказала Ламисса, кладя себе на тарелку пару приправленных зеленью перепелиных яиц.
   - Угу, - отозвалась Гембра, протягивая руку к винному кувшину, но проворный слуга её опередил и тёмно-золотистая брага, пенясь, наполнила высокий кубок из полупрозрачного зелёного стекла.
   - А правда, что мастера, который открыл способ делать небьющееся стекло, казнили? - спросила Гембра, разглядывая свой бокал на свет.
   - Говорят... - неопределённо ответила Ламисса.
   - Было дело, - вступил в разговор купец, - собратья по ремеслу его оклеветали. Испугались, что его стекло будет стоить дороже золота. А я так думаю, если какая мысль из головы вылезла, то её уже обратно не загонишь. Даже если голову отрубить. Стекло-то всё равно делают...
   - Прекрасно! Родившуюся мысль не загонишь даже в отрубленную голову! - громкий голос Эрствира, который каким-то непостижимым образом на своих огромных носилках незаметно оказался рядом с говорящими, заставил их вздрогнуть от неожиданности.
   - Чем не свидетельство гниения мира! Браво, почтеннейший Рагимальт! А не расскажет ли нам что-нибудь интересное эта прекрасная белокурая женщина? Держу пари, у неё было немало случаев убедиться в испорченности человечества! - Огромная голова свесившего с носилок хозяина наехала откуда-то сверху и застыла перед лицом Ламиссы, мигая круглыми рыбьими глазами. Ламисса в смущении сжала кисти рук. Весь зал смотрел на неё.
   - Рассказать... Да нет, рассказать я пока не знаю что... Если хотите, я вам спою.
   Хозяйская голова уплыла вверх, а Ламисса под одобрительные возгласы гостей встала из-за стола и вышла на середину зала, где играли музыканты и кружились слепя блеском золотых украшений гибкие танцовщицы. Она перебросилась парой фраз с музыкантами, и по залу разнеслись первые звуки старинной мелодии. Это была грустная песня горной провинции Риларатия, в которой рассказывалось о пятерых смельчаках, отправившихся на маленькой лодке по бурной стремнине горной реки. Каждый куплет начинался как бы от имени одного из них - страхи, сомнения, тяжёлые предчувствия - всё это оставалось в мыслях, ибо высказать их означало бы предстать трусом в глазах товарищей. В конце песни лодка разбивается, упав с высокого порога, и все пятеро гибнут в пучине, так и не отступив перед стихией.
   Голос у Ламиссы был не сильный, но удивительно чистый и тонкий по интонациям. И ещё была в нём та благородная сдержанность, которую особенно ценят знатоки хорошего пения. Именно эта сдержанность и даже как бы отстранённость, когда поющий не показывает свои чувства, а лишь намекает на них едва заметными нюансами, и способна по-настоящему взволновать и заворожить слушателей. Сами певцы редко могут это объяснить, но как раз она и отличает истинное искусство пения от, пусть даже мастерского, балаганного представления с его преувеличенным пафосом и якобы живыми страстями.
   Песня Ламиссы как-то сразу изменило настроение в зале. Весёлое возбуждение уступило место грустной задумчивости. Даже слуги застыли возле столов с подносами и кувшинами в руках. Гембра смотрела на свою подругу с нескрываемым удивлением. Она никак не предполагала, что Ламисса может так хорошо петь.
   - Браво! Великолепно! - закричал Эрствир, как только музыканты взяли последний аккорд. Его громкий, несущейся с высоты голос вывел гостей из лёгкого оцепенения, и последующие возгласы хозяина потонули в восторженном шуме зала. Ламисса вновь смутилась и, чувствуя на себе заинтересованные взгляды, поспешила вернуться на своё место за столом.
   Глава 7
  
   Дождь то прекращался, то начинал моросить вновь, но путники не обращали на него внимания. Лошади и ослы двигались медленно, не отрываясь от тех, кто шёл пешком. Лес, временами сменялся высоким кустарником, но затем вновь обступал дорогу, заслоняя небо сводом густых ветвей.
   - Ну вот, - сказал Станвирм, - теперь, когда ты мне всё рассказал, я понял, как ищут совершенства адепты духовных братств.
   - Значит, тебе можно позавидовать, - с лёгкой улыбкой ответил Сфагам, - я провёл в Братстве почти тридцать лет, а до настоящего понимания ещё далеко, хотя в начале мне тоже всё казалось ясным.
   - Только истинная вера даёт истинное понимание.
   - Вера живёт в сердце, а понимание - в голове. И не очень-то они ладят между собой. Во всяком случае, они прекрасно друг без друга обходятся, - вступил в разговор Олкрин.
   - Человек может жить одной верой, а одним пониманием - нет, - продолжал разъяснять Станвирм. - Безумие лучше бессердечия.
   - Намного ли? - Олкрин прогнулся в седле, чтобы лучше увидеть своего собеседника за едущим посредине учителем.
   - Бессердечие - зло. Нет ничего страшнее зла.
   - В этом и есть суть вашего учения?
   - Мир пронизан злом, - возобновил свою речь Станвирм, немного помолчав, - поэтому мало делать добро одним только близким людям. Необходимо уничтожить зло во всём мире, ибо везде и всегда зло имеет одну природу, один корень и один и тот же лик, хоть он и прячется за множеством ложных личин. Мир, очищенный от зла, - это и есть мир нашего Бога.
   - Какого Бога? - продолжал спрашивать Олкрин.
   - Бог один. Все остальные силы существуют с его дозволения и по его милости. А милость его безгранична, и Добро есть его проявление в мире. Служа Добру, служишь истинному Богу. Служа истинному Богу, обретаешь смысл жизни и блаженство духа. Обретая блаженство духа, спасаешь свою душу от тяжести и скверны и от посмертных скитаний в Тёмном мире. Воссоединившихся с Богом Добра ждёт вечное блаженство. Но нелёгок путь к Добру. Чтобы дух мог воспарить к Добру, нужно отказаться от привязанности к земным наслаждениям. Человек не должен быть рабом своей низменной животной природы. Эта природа придана человеку Богом для испытания и закалки его духа, дабы он мог, преодолев её, приблизиться к Творцу. Вы, монахи, хорошо знаете, сколь пагубны привычки к наслаждениям на пути к совершенству.
   - Вредны не сами наслаждения, а их избыток, - уточнил Сфагам.
   - Но ваш опыт самоограничения служит другим целям, - продолжал Станвирм, - вы ищете совершенства в земной жизни. Для вас Небо ещё отделилось от Земли и дух ваш блуждает вслепую. Истина же, как говорит Пророк, не на земле, а на Небе, не в теле, а в Духе, не во Зле, а в Добре.
   - Ты действительно думаешь, что добро и зло так легко различить, как правую и левую сторону? - спросил Сфагам.
   - Бог открывает сердце Добру и помогает различать без ошибки. Но если ты боишься ошибиться в распознании мирового зла, то можешь ограничиться и малыми делами. К примеру, можно поселиться в хижине на берегу маленькой речки и бесплатно перевозить людей на другой берег. И если старания твои будут бескорыстны, думы смиренны, а сердце будет открыто Богу, тогда он непременно заметит и вознаградит твои усилия.
   - Всех перевозить?
   - Конечно, всех.
   - И убийцу, спешащего к своей жертве?
   Станвирм не сразу нашёлся, что ответить.
   - Надо обратиться к Богу с молитвой, чтобы он не оставил душу преступника своей милостью.
   - Так надо, всё-таки, перевозить или нет? - с лёгкой иронией в голосе спросил Олкрин.
   - Сердце подскажет, - смиренно ответил тот. - А что скажешь ты, учёный монах? - обратился он к Сфагаму.
   Тот немного помолчал, расслабленным взглядом разглядывая придорожные кусты.
   - Заяц перебежал нам дорогу. А ты его и не заметил.
   -И всё?
   - Пока что я скажу вот что. Ни добра, ни зла в мире не существует. Они привносятся в мир нашими оценками. А оценки эти ограничены человеческим умом и чувствами. Всё, что мы можем сказать о добре и зле, - это обозначить ими то, что мы переживаем здесь и сейчас. Самые мудрые способны прозреть ещё несколько звеньев цепи, но конец её всё равно скрыт от человека, а может быть, даже и от Бога. При этом один ли бог или их много - совершенно неважно.
   А знаешь, почему определение добра и зла может быть скрыто и от божественного ума? Потому, что для бога всё это не существенно. Для него нет ни того, ни другого. И нет ему дела до того, чтобы разбираться в наших оценках и фантазиях. А если добро и зло действительно существуют в мире, значит, и они созданы Богом, и, борясь с мировым злом, вы пытаетесь исправить установленное богом устройство мира. Это уже никакое не служение. Да и как ты представляешь себе мир без зла? Как монету с одной стороной? И что будет делать добро без своей противоположности?
   Ваше стремление к спасению души и блаженству ничуть не менее корыстно, чем любые земные вожделения, которые вы так порицаете. Разница лишь в том, что оно просто переносится за грань земного бытия. Что же до того, что природа человека двойственна, то с этим я спорить не стану. Вот только из чего следует, что надо преодолевать и выдавливать из себя её животную половину? Опять хотите исправить богову работу? Да и так ли уж плоха наша телесная природа? Или, может быть, бог не ведал, что делал? Что низменного в животной природе? Разве животные совершают зло? И не есть ли животные в таком случае наилучшие праведники, действующие по велению сердца, не искушая себя вопросами и сомнениями? И разве человек хоть чем-нибудь похож на животных в своих пороках и слабостях? Может быть, их источник в природе самого человеческого духа, а не тела?
   Ты говоришь, человек не должен быть рабом земных привязанностей. Я полагаю, что человек не должен быть ничьим рабом. Ни своего тела, ни вознесённого на небеса бога. Но стремление к свободе - тяжкое бремя, и я не вменяю это в обязанность каждому. Ты готов броситься в бой за искоренение мирового зла, а сам не можешь разобраться в простейшей ситуации, которую, кстати, сам же и придумал, и сваливаешь ответственность за выбор на сердце, которое ещё неизвестно кого слушает.
   Я понимаю, чему служит ваше самоограничение и вера в единого бога. Вы хотите, чтобы человек не растрачивал свои духовные силы, а собрал бы их в единый луч и устремил их в небеса, для воссоединения с вашим добрым богом. Похоже, это найдёт отклик в душах многих людей. Но вот что выйдет из ваших попыток переделать мир - это большой вопрос. И я пока об этом говорить не буду.
   А вообще-то, ты хороший парень и мне тебя жаль, потому что, борясь с мировым злом, ты сам наделаешь уйму зла и, в конце концов, нарвёшься на большие неприятности.
   - Я не боюсь. Одна из главных заповедей Пророка - "Не бойся".
   Некоторое время путники двигались молча. Тучи стали рассеиваться, и солнечные блики заиграли на бронзовых бляхах конской сбруи, на белом балахоне Олкрина, и расцветили золотистыми пятнами аскетично-серое одеяние Станвирма. Глянув на небо, последователь Пророка откинул с головы капюшон, повернул голову направо к своему главному собеседнику и тут же зажмурился. В глаза ему брызнул яркий солнечный зайчик, отскочивший от рукоятки меча, по которой он на миг скользнул. После дождя лес вновь наполнился птичьей разноголосицей. Двигаться стало легче, будто птицы передали путникам часть своей бодрости.
   -Ты знаешь, почему монахи-отшельники прежних времён носили туфли с загнутыми вверх носами? - спросил Сфагам.
   - Нет.
   - Потому что они считали, что мир устроен настолько мудро, что в нём лучше ходить, даже не сдвигая лишний раз маленькие камушки. А ты хочешь, ни больше, не меньше, искоренить мировое зло.
   - Это было давно. С тех пор мир изменился.
   - Да... Всё изменилось и ничего не изменилось. Но довольно об этом.
   - Вон видишь, деревня показалась. - Станвирм показал рукой вперёд. - Мы хотим заехать туда и поговорить с жителями. Вы с нами?
   - Нам туда заезжать не обязательно. Нам самое время сейчас сделать остановку для наших упражнений. Дорога здесь одна, потом всё равно мы вас нагоним.
   - Или вы нас, - добавил Олкрин, останавливая коня.
   - Желаю удачи, - улыбнулся Сфагам, - крестьяне - народ тяжёлый. С ними говорить будет потруднее, чем с нами.
   - Ты прав, - согласился Станвирм. - Сельские жители - рабы своей косности. Их не интересует ничего, что лежит за околицей их деревни, и власть неизменных природных сил над ними велика...
   - И еда у них тяжёлая... - вставил Олкрин.
   - ...Но и они не устоят перед светом истинного учения, ибо сельские жители, в отличие от городских, в меньшей степени развращены злом. Удачи и вам!
   Община двинулась в сторону деревни. Сфагам и Олкрин спешились.
   - Разве уже пора заниматься? - спросил ученик.
   - Самое время. Тебе надо успокоить свой дух. Ты весь открыт. Начни медитацию. Я буду с тобой.
  

* * *

   Когда медитация Олкрина закончилась, ученик и учитель ещё долго сидели неподвижно напротив друг друга, не начиная разговора.
   - Ты помнишь, - начал, наконец, Сфагам, твои занятия в Братстве прервались на ступени очищения духа.
   - Да, учитель, я помню.
   - Ты помнишь предварительные упражнения на успокоение мыслей и обретение внутреннего покоя. Сначала ты сидел в тёмной комнате, затем в яме, а затем в тесном кувшине на корточках.
   - Как не помнить!
   - Так вот, это ещё пустяки, по сравнению с тем, что тебе предстоит на пути постижения утончённого и сокровенного. Умом ты понимаешь, что твои навыки ничтожны, но внутри себя ты непроизвольно вскормил ложную самость, и она уже пытается диктовать тебе свою дурную волю. А дурная воля, как ты помнишь, волит против воли мирового закона. И ничем хорошим это не кончается. Эта дурная воля говорит тебе, что ты уже можешь опереться на свои уменья, которые в сравнении с навыками обычного мирского человека выглядят значительными и создают иллюзию свободы и уверенности. Восторг успеха - сладкий враг совершенства. Он раздувает ложную самость. Но самое опасное, что твой ум, хоть и мыслит правильно, но, не действуя совместно с волей, не в состоянии контролировать и обуздывать раздувание самости. Ты понимаешь меня?
   - Ты заглянул на самое дно моей души, учитель.
   -Я ни в чём тебя не упрекаю. Все через это проходят. Вернее, кто-то проходит, кто-то застревает, а кто-то сворачивает на ложный путь. В твоём возрасте опасность особенно велика: мир обрушивается на тебя всей своей лавиной, понуждая не только защититься, но и нападать. Вот здесь бы не пойти на поводу дурной самости.
   - Что же следует делать, учитель?
   - Прежде всего, успокоиться и ещё раз успокоиться. А дальше надо добиться того, чтобы твой ум заключил союз с волей против дурной самости. Тогда она уже не собьёт тебя с пути.
   Олкрин молча кивнул. На его лице отражалась смесь смущения и задумчивости.
   - Я часто думаю о тебе, учитель. Ты поднялся так высоко в искусствах и постижении сокровенного, и при этом, ты постоянно терзаешь себя сомнениями и вопросами.
   - Таков уж мой путь. В этом тебе не обязательно брать с меня пример. Но, имей в виду, что чем чаще ты задаёшь себе вопросы, тем меньше возможностей у твоей ложной самости закабалить твой дух. А, как ты говоришь, терзать себя, нет нужды. Впрочем, мне кажется, тебе это сейчас и не особенно грозит. А теперь немножко поиграем мечами. Отработаем четыре обманных приёма и защиту от них.
   - Прости за глупый вопрос, учитель, - начал Олкрин, вставая на ноги и вынимая меч, - но скажи мне, там, куда мы едем, мне понадобится искусство владения мечом?
   -Скорее, понадобится то, о чём я только что говорил. А меч может пригодиться в любую секунду. Ведь мир переполнен злом, как говорит наш новый знакомый. И добром, которое может не сразу распознать в тебе своего, - иронически закончил Сфагам, занимая свою обычную обманчиво расслабленную боевую позицию.
   - Нападай. И не забывай следить за дыханием.
   - Скажи, а Гембра легко брала технику боя?
   - Вот. Первый привет от твоей раскормленной самости, - добродушно усмехнулся учитель, уходя от удара. - Бей ещё... медленно. А теперь смотри. Ход первый - не отступаешь назад, а немного сближаешься навстречу удару. Ход второй - делаешь вид, будто ставишь прямой жёсткий блок. Ход третий - движением кисти направляешь меч остриём к его лицу или шее, а сам в это время начинаешь подавать всю руку назад. Ход четвёртый - противник, защищаясь, ставит меч вот так, как ты сейчас. А дальше - ход пятый. Меч Сфагама неуловимо коротким движением выскользнул из связки и осторожно тронул остриём шею ученика в точке сонной артерии.
   - И на этом для твоего противника бой заканчивается. Понимаешь почему?
   - Потому, что когда я ставлю такую защиту, моё движение заканчивается и останавливается, а твоё только начинается.
   - Совершенно верно. И бить из этой позиции можно в пять разных точек в зависимости от того, насколько быстро противник сообразит, что поставил не ту защиту. Успеешь попасть хоть в одну - твоя победа. А если противник специально не отрабатывал этот приём - успеешь попасть даже во все пять. Сейчас пройдём по точкам, а потом отработаем правильную защиту.
   Занятие длилось долго. Олкрин взмок и раскраснелся, а учитель, хотя и сохранил, в отличие от ученика, ровное дыхание, тоже немало потрудился - прядь густых вьющихся волос прилипла к вспотевшему лбу.
   Два меча одновременно скользнули назад в ножны.
   - Здорово! Теперь у меня есть кое-что для настоящего боя! - восторженно воскликнул Олкрин.
   - Второй привет от самости, - прокомментировал учитель.
   - Ну почему я такой глупый! - с досадой осёкся парень.
   - Ты не глупый. Ты просто молодой. У тебя хватит ума договориться с волей. Не мешало бы, однако, искупаться.
   - Может, в деревне?
   -Нет, я по дороге ручей заметил. За деревьями слева от дороги. Позади немного. Холодная проточная вода лучше всего. А потом и в деревню заедем. Посмотрим, как там у них дела.
   - Скажи, а когда ты дрался с этим... как его... Тулунком. Ну, тогда в Амтасе, помнишь? - спросил Олкрин, садясь в седло.
   - Да-да.
   - Тогда ты применял эти приёмы?
   - Конечно, нет. С какой стати оскорблять мастера такими простыми уловками. Это всё равно, что подать императору документ с расставленными ударениями.
   Олкрин тихонько хихикнул и надолго замолчал, задумавшись.

* * *

   Деревня встретила их безлюдными улицами - почти всё население собралось на открытом месте в центре, которое, однако, трудно было назвать площадью. Громкий возбуждённый голос Станвирма был слышен ещё издали. Внимание собравшихся было настолько приковано к говорящему, что на подъезжающих всадников никто не обратил внимания.
   - Это он столько времени говорит? - изумился Олкрин.
   - Вряд ли. Я думаю, он начал недавно. Дождался, пока люди вернутся с полей.
   - ...И тогда Пророк сказал: "Человек оторвался от природы, чтобы подняться к Творцу и воссоединиться с ним. На этом пути мужчина сделал два шага, а женщина - один. Мужчина способен подчинить духу свою животную стихию, а женщина заставляет ум и дух служить природному началу". Это значит, что женщина - препятствие на пути к Богу, а влечение к женщине - оковы животной стихии.
   -Стало быть, для женщин путь к вашему Богу заказан? - раздался чей-то голос из толпы.
   -Не то чтобы совсем закрыт, - ответил Станвирм, - но для женщины превзойти свою природу и разорвать связи с земным миром - дело почти невозможное. Впрочем, Бог способен и в женщине пробудить неодолимую духовную жажду и направить на путь совершенства.
   - Знакомые разговорчики, - иронически хмыкнул Олкрин, осторожно притормаживая коня за серыми спинами последнего ряда слушателей.
   - С бабы, выходит, ваш бог особо строго не спрашивает? - послышался новый вопрос, заданный немного насмешливым голосом.
   - Можно сказать, что так.
   Толпа приглушённо загудела. Здесь и там раздавались короткие смешки.
   - А ваш бог дождь сделать может?
   - Бог может всё.
   - Дождь - это дело важное... но вот ты тут говорил про душу, - выступил вперёд сухонький старичок в надвинутой на нос шапчонке, - стало быть, если через вас можно душу под божью защиту отправить, так выходит, что вы навроде колдунов, стало быть?
   - Нет. Наша вера далека от колдовства и выше всякого колдовства. Более того, Пророк порицает колдовство как дело злобное и богопротивное.
   - Точно, порчу наводят!
   - У меня с весны две коровы сдохли. Неспроста же!
   - А отчего, вы думаете, у Тарманка племянник умер? От колдовства, ясное дело!
   - Ты почувствовал? - тихо спросил Сфагам ученика.
   - Что?
   - Дух изменился. Что-то произошло в нижнем слое тонкого мира, и теперь они все под властью одной идеи.
   - Ты говоришь об их настроении?
   - Это не просто настроение. Эти люди очень несамостоятельны. Не они выбирают крестьянский труд, а труд осуществляется через них. Не они приходят к решению, а решение приходит к ним, когда они собираются все вместе. И приходит это решение не из чьей-то головы, даже не от того, кто первый открыл рот, а как бы ниоткуда. Из воздуха. А на самом деле ответ и выбор всегда приходит из тонкого мира, когда они все вместе, не сознавая того, запрашивают его о своей общей судьбе.
   - А своей отдельной судьбы у этих людей нет.
   - Почти что нет. Отдельная судьба общинного человека лишь только начинает просыпаться и целиком подчинена общей судьбе. Что-то вроде невылупившегося птенца...
   - А если боги или силы тонкого мира наделят сельского человека возможностью необычной и самостоятельной судьбы? Как тогда?
   -Тогда ему надо для начала перебраться в город. Только там, на перекрёстках выбора, куются и взращиваются самостоятельные человеческие судьбы.
   - Или идти в духовное братство, верно?
   - Да. Но это не для всех.
   - Э-э-э! А это ещё кто такие? - крестьяне, наконец, заметили монахов.
   - Не от вашего ли бога приехали за нашими душами?
   -Это наши друзья и попутчики - учёные монахи из духовного братства, - объяснил Станвирм и толпа отозвалась одобрительным гулом.
   Теперь и Олкрин почувствовал, как в воздухе разлился неизъяснимый флюид, позволивший Станвирму завладеть не только вниманием крестьян, но уже и чем-то большим. Новый бог был близок к тому, чтобы поселиться в их мире.
   Сфагам развернул коня.
   - Поедем, поищем харчевню. Надеюсь, там остался кто-нибудь, кто даст нам по тарелке горячего супа.
   - Да, неплохо бы. Хорошо б ещё и винограда...
   Крестьяне провожали всадников заинтересованными, с оттенком почтительности, взглядами.
   - Интересно, а они знают, что такое уроборос? - спросил Олкрин, перехватив взгляд одного из крестьян, брошенный на мастерскую пряжку Сфагама.
   - Знать, наверное, не знают. Но пребывают в нём постоянно. Поэтому и не знают. А вон и харчевня.

Глава 8

  
   Пир в доме Эрствира был в полном разгаре. Звуки музыки, беспорядочный шум голосов и звон посуды сливались в единый опьяняющий гул. Сбившиеся с ног слуги продолжали разносить всё новые и новые блюда. Ламисса была права, советуя беречь силы. За жареной телятиной со свежими овощами следовали куриные ножки, запечённые в кляре из хрустящего слоёного теста, замаринованный в винном соусе кролик, искусно приготовленные раки и омары, которых, как поведал хозяин, живыми привезли с южного побережья, индейка с яблоками, пироги с мясом, печенью и грибами, жареные дрозды, пышущая жаром, только что снятая с вертела и нашпигованная яйцами баранина и многое другое. К каждому блюду подавались взрезанные лимоны. Их сок придавал кушанью особую остроту и пикантность. Уже из чистого любопытства приподняв веточку зелени на одном из больших серебряных блюд, Гембра увидела оскаленную рыбью пасть с неистово выпученным глазом. Это был целиком запечённый тунец с нежнейшим белым мясом.
   Жители Бранала не признавали никаких вин, кроме фруктовых, и даже пива. Зато в виноградных толк знали. Вина из двадцати двух сортов винограда с букетами на любой вкус неиссякаемым потоком лились из кувшинов и сосудов, вновь и вновь наполняя не успевающие опустеть кубки. А когда к густому сладко-терпкому красному вину было подано любимое блюдо жителей Бранала - тушёная оленина со свежим перцем и острым чесночным соусом, гостям уже оставалось только с изнеможением вздыхать.
   Беспорядочный шум пира время от времени прерывался, когда произносился очередной тост, или кто-то из гостей, неизменно поощряемый хозяином, брался рассказывать историю, так или иначе связанную с испорченностью мира. Их было рассказано немало. На фоне скучных, плоских и лапидарных рассказов о неверных жёнах и мужьях, о мужской грубости и женском непостоянстве, растущей нечестности торговцев и порче всех на свете вещей необычайно ярко прозвучала история, рассказанная одним из самых почётных гостей - чиновником седьмого ранга, совершающим инспекционную поездку по поручению самого губернатора провинции. Этот чиновник показал себя в застольной компании человеком весьма скромным и непритязательным, а главное, начисто лишённым присущего большинству его коллег чванства. Тихим, но сразу приковывающим всеобщее внимание голосом он поведал историю о двух товарищах, избравших в молодые годы путь государственной службы.
   Одного из них, по сдаче экзаменов на чин, оставили в столице при императорской канцелярии, другого же направили на скромную должность в далёкую провинцию. Дальнейшее повествование представляло из себя изложение писем товарищей друг другу, приводимых дословно с точной передачей всех тонкостей языка и слога. Ничего не прибавляя от себя, рассказчик как бы предоставил слово самим героям, с величайшим искусством передавая все скрытые нюансы и оттенки смысла. Из диалога в письмах явствовало, что мало-помалу тот из друзей, что остался служить в столице, стал употреблять всю силу своего ума и недюжинные способности на лукавые интриги и тайную борьбу с соперниками по карьере. Путь к осуществлению смелых и благородных намерений по благоустройству жизни и исполнению долга всё более виделся ему в череде мелких побед над противниками, каждая из которых расширяла его возможности и могущество. Сознавая, что делает подлости, он неизменно оправдывал это высокими целями, бесконечно откладывая начало "новой жизни". Его друг, напротив, изначально горько сокрушавшийся, что не сможет в провинциальной глуши в должной мере проявить свои таланты и рвение, со временем понял глубокую осмысленность своего положения. Он стал находить радость в ежедневном осуществлении пусть незначительных в масштабе страны, но всё же конкретных и полезных дел. Сердце его не зачерствело к человеческим страданиям, ответные симпатии людей создали вокруг него невидимую защиту от несчастий, и жизнь сама давала ему всё, что было ему внутренне необходимо.
   А столичный вельможа тем временем превратился в того, кого ещё в старые времена называли удачливыми ловцами пустоты. Он возносился всё выше и выше по служебной лестнице, расплачиваясь здоровьем и наживая бесчисленных врагов, всё более уподобляясь одинокому матёрому хищнику в незнакомом враждебном лесу. Сделавшись рабом своего себялюбия, он, словно глупый и капризный ребёнок, рвущийся всякий раз к новой игрушке, которой ещё не обладает, растратил свой изощрённый ум и жизненные силы на неразумные и бесполезные дела. Друг никогда не упрекал его. Лишь однажды он вскользь напомнил о тех временах, когда они в нелёгкие годы учёбы, ещё не познав всей сложности мира, мечтали о его правильном переустройстве на основе законов всеобщей справедливости. Ответа на это письмо не последовало. А через несколько месяцев в дом скромного провинциального чиновника доставили из Канора письмо, в котором жена его друга сообщала, что её муж, находясь на вершине служебной карьеры, покончил с собой, впав в меланхолию и потеряв вкус к жизни. Из слога и стиля письма было ясно, сколь холодны и отдалены были отношения вельможи со своей семьёй. С тех пор чиновник из далёкой провинции больше никому никогда не писал писем.
   Ещё некоторое время после того, как рассказчик умолк, гости сидели в тихой задумчивости. Молчание нарушил, как всегда хозяин. Своим громким сценическим голосом он вынес итоговое суждение, которое состояло в том, что жизнь усложнилась настолько, что пока превзойдёшь науку, то успеешь сто раз забыть, зачем она была нужна.
   Появление в зале девушек-танцовщиц вмиг оживило гостей. Знаменитый "Танец синих лент" никогда никого не оставлял равнодушным. Девушки танцевали полностью обнажёнными, с такой быстротой и искусством размахивая синими лентами, что они, эти ленты, играли роль диковинной мечущейся одежды. Движения танца становилась всё быстрее и разнообразнее, ускоряясь вместе со звонкими ритмами бубнов и пронзительными звуками флейт. Ленты неистово метались, выписывая в воздухе самые невероятные фигуры, оплетая в воздухе стройные фигурки танцовщиц. Этот танец был известен по всей стране, и в каждой местности считали, что именно у них его исполняют лучше всех. Чем меньше была ширина лент, тем большее мастерство требовалось от танцовщиц.
   Зал возбуждённо гудел. Не отрываясь от зрелища, Гембра краем глаза заметила, как к хозяину, возвышающемуся на своих носилках, подошёл один из гостей. По одежде в нём нетрудно было узнать офицера императорского гарнизона. Он о чём-то коротко переговорил с хозяином, вежливо поклонился и быстрым шагом направился к выходу. Сквозь неистовые звуки музыки Гембра смогла различить лишь обрывок последней фразы - "...на южном направлении...".
   - Капитан гарнизона, - заметила Ламисса, когда офицер прошагал мимо их стола, - Видела серебряный медальон на груди с коршуном и тюльпаном? Это значит, у него не меньше тысячи солдат под началом.
   - Ты и в военных знаках разбираешься? Надо же... - с некоторым удивлением ответила Гембра.
   - У моего мужа был такой же, - тихо пояснила Ламисса.
   - А, ну да, - с виноватым видом кивнула подруга.
   - И гарнизон не местный - четыре бляшки на рукаве, значит, прислан из императорских войск в столице провинции.
   - Интересно, зачем? - попыталась задуматься Гембра, насколько это позволяло выпитое вино.
   Тем временем танцовщицы убежали и блистательный Эрствир вновь обратился к собравшимся, своим несущимся с высоты носилок актёрским голосом укатывая остатки беспорядочных возбуждённых разговоров.
   - Поистине, боги благословили сегодняшний день, послав под крышу моего дома сразу стольких выдающихся людей. Всем нам известны сочинения неподражаемого Ринкиарта, любимца столичной сцены, поэтичнейшего из мыслителей и мыслительнейшего из поэтов! Нет такого места под небесами, куда не дотянулась бы его длиннорукая строка и не проползла бы змеёй его пытливая мысль! Не живи его родственник здесь, у нас в Бранале, так никогда бы мы его и не увидели. Но сегодня он здесь! Слово великому уязвителю человеческого кривомыслия и мракодушия!
   Жестом провинциального трагика хозяин простёр в сторону свою короткую пухлую руку, и из-за соседнего с Гемброй и Ламиссой стола поднялся неприметный лысоватый человек лет пятидесяти с конопатым носом и маленькими чёрными блестящими глазками.
   - Это и есть знаменитый сочинитель? - изумлённо спросила Гембра, - А я думала - дурак дураком. Так глупо всё время хохотал с теми купцами... И шутки у него... Слышала?
   - Я это давно заметила...
   - Тоже, да?
   - Да нет, я не про него. Так ведь часто бывает - человек в чём-то очень особенный, даже необыкновенный, а за пределами своего мастерского дела - полный дурак. Будто два разных человека. А сам он этого даже не замечает...
   Великий сочинитель, тем временем, вежливо раскланивался направо и налево, утомлённо улыбаясь.
   - Не может быть, чтобы ты, Ринкиарт, ничего не поведал нам об испорченности мира, глубоко зарытые струны которого ты многообразно изведал и изобильно изобразил в своих безжизненных, то есть бессмертных, сочинениях.
   - Испорченность мира столь многообразна, почтеннейший Эрствир, что я, право, не знаю на чем и остановиться. Укажи мне на любую вещь, и она станет для меня темой рассуждения.
   - Прекрасно! Вот ответ истинного мудреца! Итак... - рука хозяина на некоторое время застыла воздетой вверх. Затем он, закрыв глаза ладонью другой руки, наугад вытянул указующий перст, отнял руку от лица и вытаращил перед собой круглые водянистые глаза.
   - Что, тарелка? А, нет, светильник. Итак, светильник! - Мгновенно преобразившийся Ринкиарт подхватил массивный бронзовый светильник и вышел с ним на середину зала.
   - Итак, светильник, - отчуждённо-отчётливо повторил он, будто пробуя слово на зуб. Что мы видим? - рука поэта, держащая вещь, поднялась над головой. - Мы видим не просто светильник, а отлитое в бронзе изображение бога. Древнего бога Лавинтара, покровителя путников, моряков и виноградарей, гонителя злых духов, голода и болезней, бога, поддерживающего людей в тоске и одиночестве, бога с независимым и буйным характером, любимца стихий и искателя наслаждений. Кто из вас помнит времена, когда Лавинтару приносили жертвы? Кто из вас в тяжкую минуту на глухой ночной дороге или на ложе жестокой болезни всерьёз обращался к нему за помощью? Вглядитесь внимательней! Что мы видим? Мелкий бронзовый божок подаёт тебе рожок. А ещё один божок нам готовит пирожок. Разве бог служит людям? РАЗВЕ БОГ ДОЛЖЕН СЛУЖИТЬ ЛЮДЯМ? Когда-то вещи делались богами. Самими богами! Человеческие руки были лишь слепым инструментом божественного мастера. Люди не могли даже объяснить, каким образом из-под их рук выходят эти совершеннейшей формы сосуды, жертвенные треножники и даже наконечники для копий. Они могли только трепетать и удивляться, как в этих вещах отражается форма всего мироздания. На эти вещи можно было молиться, ибо божественно совершенная вещь сама есть бог. Даже простой камень, положенный в стену нёс отпечаток божественной формы! Кто сегодня повторит совершенство каменной кладки времён древних династий? Но потом вещь перестала быть богом. Она стала чем-то вроде героя. Даже самые важные вещи, такие как щит или корона уже не были сколком божественного космоса, хотя и сохраняли ещё память о своём божественном происхождении. Вещь-герой уже не бог, но она рассказывает нам истории о божественном, напоминает о нём и указывает на него, борясь с беспорядком и обыденностью. Золотой картуш над новыми Северными воротами в Каноре весь испещрён сценами. Разве бог являет себя в столь многословном и отстранённом повествовании? Нет! Это совершенная вещь-герой возвращает нас к священным легендам. Вещь-герой живёт между миром богов и миром людей, связывая их единой нитью. Но нить эта вот-вот порвётся, если уже не порвалась, ибо вещь-герой уже почти умерла. И вот что пришло ей на смену!
   Рука со светильником вновь поднялась вверх.
   - Бог, подающий рожок, чтобы освещать наши обыденные земные утехи! Кто из вас задумывался, нравится ли это богу? Вещи утратили божественный смысл и стали просто вещами - рабами человека и такими же смертными, как и он сам.
   А еда? Раньше люди, съедая то или иное блюдо, впитывали истинные свойства продукта. Зайчатина приносила плодовитость. Каждая рыба по-особенному воздействовал на характер съевшего её человека. А яйцо? Кто сегодня вспомнил о первичной форме вселенной? А хлеб? Кто вспомнил о божественной силе плуга, взрыхляющего землю и открывающего её пассивную природу активному началу неба? Кто сегодня пережил слияние стихии животворящего возрождения зерна-семени в соитии со стихиями огня и воды? Никто! Всё это осталось в прошлом. Боги ушли, и вещь вместо божественных образов являет нам маску, личину, обман!
   Слова стали масками вещей. Кто сказал, что слова соответствуют вещам? Вздор! Слова живут своей собственной лукавой жизнью. Слова вступают в соитие и рождают всё новое и новое потомство масок, за которыми давно и прочно скрылись божественные души вещей. Что делает птица, изображённая на этой стене? - следуя указующему жесту Ринкиарта, все устремили взгляд на стену, где среди прочих изображений можно было различить птицу, клюющую персик.
   -Эта птица хочет проникнуть за оболочку и прорваться к душе, но что она найдёт? Твёрдую косточку, которую художник нам недвусмысленно показывает. Что же остаётся нам делать? Играть в слова и лицедействовать вместе с изолгавшимися словами-масками? Именно это мы все и делаем, нарочно или нет. Я думаю, честнее делать это явно, - закончил сочинитель.
   -Или идти к двуединщикам! - добавил хозяин, громко рассмеявшись. - Да-а! - продолжал он, - хотя здесь и коренится корневое корневище, но это не помешает распознать сущность, скрываемую под маской слова "десерт".
   В это время слуги вереницей понесли через зал блюда с фруктами, сладостями и прохладительными напитками. Дыни, персики, арбузы, абрикосы, груши, виноград, яблоки, апельсины, сливы, ананасы, инжир, орехи и другие дары щедрой земли Бранала разыграли на столах новый концерт красок и запахов.
   Неожиданно рядом с Ламиссой появился худощавый молодой человек с неестественно белым цветом лица и с такими же белыми короткими волосами.
   - Прошу извинить меня за беспокойство, - начал он, - меня зовут Тимафт. Я давнишний друг Эрствира и, кроме того, я прихожусь ему дальним родственником. У нас тут своя постоянная компания ценителей высоких дарований. Мы все были восхищены твоим пением и хотели бы с тобой побеседовать. Не согласишься ли ты уделить нам немного внимания?
   Ламисса была немного растеряна. Этот Тимафт был чем-то странен, но почтительная манера обращения почти всегда перевешивала у Ламиссы любые сомнения.
   -Я ненадолго, - как бы не заметив недоверчивого взгляда Гембры, она встала из-за стола, изобилие еды на котором становилось уже гнетущим, и в сопровождении нового знакомого направилась к выходу.
   Они прошли несколько коридоров и вышли на внутренний двор. Ночная прохлада обдала разгорячённую пиром голову, заставив с жадностью вдыхать свежий воздух. Пиршественный зал, судя по приглушённым звукам, остался в другом конце дома.
   - Нам дальше, - мягко сказал Тимафт, спускаясь с лестницы портика и шагая на скупо освещённую лужайку.
   - А далеко ещё?
   - Нет. Мы там обычно собираемся... - он указал на тускло белеющий за кустами олеандра вход в маленький, давно требующий ремонта павильон.
   Внутри павильона ничего рассмотреть не удалось - он не был освещён. Миновав два тёмных коридорчика, они стали спускаться по лестнице вниз.
   - Осторожнее, здесь крутые ступеньки, - предупредил Тимафт.
   Снизу на лестницу проникал свет, который по мере движения становился всё ярче. Наконец, они вышли в освещённый масляными факелами коридор, стены которого были выложены грубым нетёсаным камнем. Тимафт уверенно шёл впереди, и Ламисса едва за ним поспевала. Коридор казался очень длинным. Но и он, наконец, кончился. Пройдя ещё несколько небольших помещений, они оказались в ярко освещённой комнате, где за низким резным столом действительно сидела целая компания. Она приветствовала Ламиссу восторженными возгласами, и та смущённо присела рядом, с любопытством рассматривая присутствующих. Первое, что бросилось ей в глаза, было то, что среди них был человек, как две капли воды похожий на Тимафта. Несомненно, это был его брат-близнец. Взгляд Ламиссы скользил по старинным амулетам и украшениям, которые неизменно присутствовали в одежде каждого из членов собрания.
   - Мы рады, что ты с нами, - провозгласил Тимафт, с несколько странной улыбкой. - Сегодня нам было сказано, что есть два пути ухода от гибнущего мира - или кривляться, учась жить, постепенно умирая, или идти в новую веру.
   - Ты уже выбрала путь? - сонным голосом спросила одна из женщин с длинными чёрными волосами вся увешанная ожерельями и браслетами.
   - Нет, я об этом не думала, - ответила Ламисса.
   - Есть ещё один путь, - продолжал Тимафт, - НАШ ПУТЬ.
   - Ваш путь? В чём же он?
   - Скоро ты всё узнаешь, - продолжая двусмысленно улыбаться, ответил Тимафт.
   Перед Ламиссой появилась чашка с горячим дымящимся напитком.
   - Попробуй.
   - А что это?
   - Это то, с чего начинается наш путь.
   Не придав словам Тимафта особого значения, Ламисса, под одобрительные возгласы компании, отпила несколько глотков обжигающе горькой жидкости.
   - Давай, давай, ещё! - Зашумели голоса.
   Ламисса с усилием отпила ещё немного и поставила полупустую чашку на стол. В голове зашумело, сознание стало терять контроль над чувствами.
   - Что это? - спросила Ламисса, изо всех сил стараясь сконцентрировать волю.
   -Это лучший из земных напитков, - зазвучал тяжёлым эхом, будто откуда-то сверху, голос Тимафта, - это отвар из гриба "нурт". Брага поэзии... разговор с богами и духами... неземное вдохновение...
   Слова доходили до сознания Ламиссы глухими обрывками, теряясь и угасая в вязком мерцающем пространстве. А затем наступила полная темнота.
   Глава 9
   Гембра начинала не на шутку беспокоиться. Этот учтивый альбинос сразу ей не понравился. А предчувствия редко её обманывали. Она уже неоднократно ловила себя на том, что её отношение к Ламиссе представляло собой необъяснимо странный сплав. С одной стороны, Гембра продолжала видеть в ней соперницу, и никакая сила не заставила бы её вычеркнуть это из своего сердца, с другой же стороны, она кое в чём ей завидовала, хотя ум и образованность Ламиссы вызывали у неё как уважение, так и некоторую настороженность. Но противостоять обаянию её доброго, мягкого и в то же время сильного характера она не могла, чувствуя, к тому же, как более опытная в походных делах, постоянную ответственность за свою безобидную и доверчивую подругу.
   - А где твоя прекрасная спутница? - вопрос вернувшегося после некоторого отсутствия соседа по столу, купца Рагимальта вывел Гембру из тревожной задумчивости.
   - Да вот, ушла тут с одним... Весь такой белый...
   - Тимафт -, подсказал купец. - Знаю я его... Давно ушла?
   - Да пора бы уж и назад.
   - Зря она с ним пошла. Очень зря. Знаю я эту компанию... Надо тебе её вытаскивать. С другого входа, в саду домик с колоннами. Вон там, поняла? Только хозяину не говори ничего... А я с тобой пойти не могу - заметно будет. Знают меня тут все...
   Гембра не торопясь встала и подчёркнуто беззаботной походкой пошла к выходу, решив не подключать к делу товарищей-охранников,, шумно пировавших в другом конце зала.

* * *

   Ламисса открыла глаза и увидела затейливую плетёнку орнамента на невысоком потолке. Оглядевшись, она обнаружила, что лежит на широкой каменной плите посреди большой ярко освещённой пустой комнаты. В голове продолжало шуметь и нестерпимо хотелось пить. Слегка пошатываясь, она встала и направилась к двери, которая, как и следовало ожидать, оказалась запертой. Не желая примириться со своим полубеспомощным состоянием, она, пытаясь стряхнуть с себя болезненное опьянение, стала рассматривать росписи, занимавшие всю поверхность стен. Фрески были необычны. Таких Ламисса ещё не видела. Особое внимание привлекла сцена, где духи с остроконечными головами катили среди голых безжизненных скал коляску Млавинка - хозяина вещих снов и повелителя лунных демонов. Роспись была исполнена в полупрозрачной серо-песочной гамме, фигуры персонажей были тщательно прорисованы во всех деталях изящными тонкими линиями и лишь слегка подцвечены бледными светящимися красками. Эти скупые тускло мерцающие пятна чистых цветов - бело-лимонного, светло-голубого и тёмно зелёного - полупроявленной плотью сгущались при вглядывании в них, словно обманчивой вуалью прикрывая фантомное серо-золотистое пространство. Сцена затягивала, заставляя вглядываться в каждую деталь, завораживая своей необычной правдоподобностью. Казалось, художник не вообразил, а доподлинно увидел шествие свиты Млавинка. Страшные духи с длинными и когтистыми звериными пальцами, заострёнными шишковатыми головами и огромными зубастыми ртами имели разные, с портретной, с позволенья сказать, точностью изображённые лица. Узорчатое, филигранно прорисованное убранство повозки сливалось с шитьём расписного кафтана седока в единую вязь мельчайших бисерных форм. Взгляд Ламиссы провалился в распутывание этой игры линий, почти не заметив, как стены комнаты раздвинулись и растворились, изображение расползлось, надвинулось и ожило. Повозка Млавинка действительно ехала на своих маленьких резных колёсиках. Кусок тусклого буро-зелёного неба вклинился между острыми рёбрами обломков скал. Из-за одного из них выглянула голова ещё одного духа с огромными заострёнными ушами. И без того широченный рот растянулся в ехидной улыбке. Сверкнули белки больших, уродливо близко посаженных глаз. А те, что катили повозку, шагали медленно и плавно, но взгляд почему-то беспокойно метался по трепещущим, несмотря на отсутствие ветра, лентам, по длинным рукояткам мечей, по густым складкам одежд. Ламисса шла навстречу повозке, чувствуя пьянящий аромат разряженного воздуха и упругий укатанный песок под ногами.
   Млавинк повернул к ней голову, слегка тряхнув бородой, будто сотканной из тысяч отдельных серо песочных нитей. Щёлкнули алмазные чётки в длиннопалой руке. Тяжёлые веки приподнялись, и тяжёлый затуманенный взгляд приковал Ламиссу к месту. Вспыхнули тёмно-вишнёвые зрачки и снова щёлкнули чётки. А рядом уже стоял Тимафт, его брат и другие члены странной компании. Они что-то говорили, но их слова не доходили до сознания Ламиссы. Она была парализована немигающим взглядом вишнёвых зрачков. Раз... два... три - бессмысленно отдавался эхом в мозгу отсчёт щелчков чёток. Кто-то подал ей широкую миску, и она, не задумываясь, отпила из неё. Питьё было густым и немного приторным, но жажда немного отступила. Все остальные тоже по очереди отпили по несколько глотков.
   Вперёд выступил маленький кругленький старичок в ветхом синем плаще с седой растрёпанной бородой и редкими зубами.
   - Позволь начать, великий! - припал он к краю одежды лунного повелителя, взмахнув фигурным бронзовым жезлом.
   Большая, в трёхъярусной шапке голова Млавинка качнулась в едва заметном кивке.
   - Снизойдите, лунные силы, на нас! - воодушевлённо начал декламировать старик.
   - Снизойдите, лунные силы, на нас! - хором повторили все остальные.
   - Из семени лунного бога растёт чудесный гриб. И в полнолуние созревает чудесный гриб! - продолжал вещать старик шепелявым голосом. - Созревает, созревает и неземную силу набирает! Свободу от земных оков дарует гриб Млавинка нурт! Тягость печалей, памяти бремя и все заботы мира прочь отступают от силы лунного гриба. Дар прорицания, дар поэзии и дар музыки - всё, что дано луной и отнято землёй, да пробудит лунный гриб! Слава Млавинку!
   - Слава Млавинку! - подхватили все.
   - Вкусила ты нурта отвар чудоносный, - обратился старик к Ламиссе, - теперь же вкусила ты с нами кровь растерзанного поэта, и в Лунное Братство дорога почти открыта тебе. Смотри же и слушай. Слава Млавинку!
   - Слава Млавинку! - бессознательно прошептали губы Ламиссы в такт общему восклицанию. Страшные головы духов одобрительно закивали, и зубастые рты растянулись в улыбках.

* * *

  
   Выбравшись на задний двор, Гембра, руководствуясь скорее интуицией, чем указаниями купца, без особого труда нашла вход в потайное собрание. Ей удалось преодолеть незамеченной все ходы и коридоры, но вход в комнату ритуалов преградила запертая дверь. В узкую щель она едва могла разобрать мечущиеся в танце фигуры и среди них Ламиссу, двигающуюся в вялом полубесчувственном состоянии. Гембра ещё раз в бессильном раздражении подёргала дверь и стала пробираться назад. Надо было найти помощь. Вернувшись в сад, она огляделась. Единственным, что нарушало ночную тишину, были приглушённые пьяные возгласы и кокетливый визг служанок, доносившийся со стороны ближайшего флигеля. Возле него под ветхим деревянным навесом расположилась компания вооружённых людей, по всей вероятности наёмников местных охранных отрядов, служивших обычно при рудниках. Служба эта не была ни доходной, ни почётной, и в число уважаемых гостей наёмники не попали, довольствуясь скромным угощением на заднем дворе. Конечно, проще всего было вернуться в зал и позвать товарищей. Но возвращаться почему-то не хотелось. Гембра чувствовала, что совет купца не привлекать внимания был не лишён оснований. Так что, не имея выбора, пришлось обратиться к сомнительной компании наёмников. Те долго не могли понять, чего от них хотят, усиливая раздражение и без того возбуждённой Гембры своей медлительностью и бестолковостью.
   - Подруга, говоришь? - в очередной раз спросил осоловелый голос.
   - Ну, если такая красивая, как ты, тогда ещё можно... А если нет, то тогда... ни в коем случае! - пьяные глаза сально подмигнули. Вино из кувшина осторожной прерывистой струйкой полилось в кружку.
   - Только быстрее, времени мало! А то они там что-то такое делают... - торопила Гембра, нервно теребя рукоятку меча.
   - Э! А чего это она тут раскомандовалась? Наслушались мы уже тут всяких командиров!
   - Во-во! Хватит!
   - Идти ещё куда-то! Разбираться там, понимаешь...
   - Слышь, ребята! Давайте-ка её разложим для начала, а там видно будет.
   Это предложение мгновенно оживило всю компанию, и через несколько мгновений Гембре уже пришлось отбиваться от наседающей со всех сторон оравы пьяных наёмников.
  

* * *

   Перед глазами у Ламиссы всё плыло. Здесь и там загорались ослепительно яркие пятна красного, зелёного, оранжевого, фиолетового и других цветов, сквозь которые рваным чёрным и белым контуром прорастали очертания с трудом узнаваемых образов. Вся кожа сделалась вдруг настолько чувствительной, что нестерпимо хотелось сорвать с себя всю одежду.
   - Сливы цветы, словно белые звуки, на флейтах ветвей распускаемый звук, - начал декламировать стих не то Тимафт, не то его брат - различить их теперь Ламисса была не в состоянии. Каждое слово стиха отзывалось в сознании болезненно яркой вспышкой звучащих образов, неестественно красочных и постоянно перетекающих один в другой. Ветки цветущего дерева действительно обернулись звучащими флейтами, вертлявые желтохвостые птички спустили откуда-то сверху развёрнутый лист пергамента, на котором Ламисса прочла своё имя. Затем, под звуки того же читающего стихи голоса, буквы принялись плясать и сплетаться в иероглифические рисунки и водоворот мельчайших плетёных узоров. Имя Ламиссы растворилось и исчезло в этой пляске линий, а буквы-рисунки стали трёхмерными и началии расти во всех направлениях. "Всё, меня больше нет" - пробилась сквозь сонмы образов вялая мысль. Белая дыра в пергаменте приобрела очертания огромной, медленно плывущей высоко над головой рыбы. Эта рыба несла с собой сильный ветер.
   - Раненой мысли дрожащее слово столетий песок не отнял у меня, - снова донёсся голос Тимафта. Ламисса в изнеможении закрыла глаза.
  

* * *

   Прислонившись спиной к деревянной опоре навеса, Гембра отчаянно отмахивалась мечом от нападавших - звать на помощь было не в её правилах. Ей уже удалось слегка зацепить одного-двух, но это только ещё больше распалило негодяев. В конце концов, налетев сразу с трёх сторон, им удалось повалить Гембру на землю. Чьё-то колено сильно придавило её руку, держащую меч. Но и в таком положении Гембра не думала сдаваться. Чтобы полностью лишить её возможности сопротивляться, понадобились отчаянные усилия ещё троих солдат. Чьи-то мерзкие пальцы стали шарить по её одежде, ища застёжки. Стиснутая со всех сторон, девушка продолжала биться и извиваться, отгоняя мысль о том, что сделать уже ничего нельзя. Неожиданно сила тяжести прижимающего её к земле солдата стала ослабевать. Вслед за задранной рукой всё его тело потянулось вверх и, поднявшись в воздух, как пушинка отлетело в сторону, открыв взгляду огромную фигуру Велвирта.
   -Эй, малый, ты чего... - другой солдат замахнулся было на неожиданного защитника, но тот без труда перехватил его руку на полпути. Кость хрустнула, как щепка и наёмник, согнувшись и прижав к животу сломанную руку, покатился прочь с перекошенным от боли лицом. Третьего, кинувшегося на него с мечом, Велвирт встретил небрежной затрещиной, которой оказалось достаточно, чтобы вояка, отлетев на несколько шагов, упал на спину и больше не шевелился. Гембра вскочила и мгновенным выпадом до половины всадила меч в живот того, кто, ещё не разобравшись в происходящем, продолжал дёргать застёжки на её поясе. Остальные в замешательстве отступили, нестройно бормоча ругательства.
   - Вон отсюда, - тихо приказал Велвирт.
   В ответ один из солдат выскочил вперёд, намереваясь ударить Велвирта ногой в живот. Гембра на миг отвернулась. Вновь хрустнула сломанная кость. Короткий вскрик - и нападавший застыл на земле в такой вывернутой позе, что лучше было и не смотреть.
   - Я сказал, вон отсюда, - повторил Велвирт, делая шаг вперёд.
   Мгновенно протрезвевшие противники, побросав оружие, кинулись прочь.
   - Ты откуда здесь? - слегка отдышавшись, осторожно спросила Гембра.
   - Пустой вопрос. Куда он поехал? - спросил Велвирт, немного помолчав. - Куда он поехал, скажи мне. Я должен знать.
   Гембра не отвечала. Несколько минут они молча стояли друг перед другом. Наконец Велвирт повернулся и зашагал прочь.
   - Эй, погоди! Слушай... помоги подругу выручить... А там поговорим.
   Велвирт обернулся. - Где? - коротко спросил он.
   - Там. - Гембра кивнула на проклятый домик с колоннами.
   Монах уверенно двинулся вперёд. Гембра с трудом поспевала за ним. Она понимала всю авантюрность своего поведения. "Пусть поможет спасти Ламиссу, а там будь что будет", - думала она, понимая, что от тяжёлого разговора не уйти.
   Теперь, в комнатах, следовавших за подземным коридором, сидели какие-то люди, но никто из них не отважился остановить вошедших. Одного, не более чем в четверть силы удара ноги Велвирта в дверь было бы достаточно, чтобы та не только открылась, но и слетела с петель. В тускло освещённой комнате ритуалов продолжалась безумная пляска. Не менее тридцати мужчин и женщин, большинство без одежды, кружились в сомнамбулическом танце, декламируя и распевая бессвязные обрывки стихов и гимнов. Кто-то разбрызгивал по сторонам жидкие краски из деревянных мисок, и их разноцветные разводы причудливо играли на обнажённых телах. Ламисса лежала на каменной плите посреди комнаты, и старик в синем плаще что-то шептал, склонившись над ней, то и дело касаясь жезлом её лба.
   - Она? - спросил Велвирт.
   - Она!
   Монах невозмутимо прошагал в центр действа, словно пушинку подхватил Ламиссу на руки и направился к выходу. Старик проводил его немного удивлённым взглядом. Остальные просто ничего не заметили.
   В третий раз за эту нескончаемую ночь Гембра шла по постылому подземному коридору. Теперь тусклый свет ближайших впереди светильников заслонялся широкой спиной Велвирта, несущего её бесчувственную подругу. Теперь она обязана будет ответить на его вопрос. Но ответить - значит предать Сфагама. Ведь речь шла о смертельном поединке. "Это человек из моего мира... Мне его почти что жалко... фигура в чужой игре", - вспомнились ей слова Сфагама. "Хоть бы никогда не кончился этот проклятый коридор!" - подумалось ей.
   В саду Велвирт осторожно положил Ламиссу на траву, положил под голову свёрнутый плащ, брошенный кем-то из незадачливых насильников, и смочил лицо водой из фляги. Женщина открыла глаза, но взгляд её был затуманен. Она явно не сознавала, что происходит вокруг неё.
   - Куда он поехал? - спросил Велвирт.
   - Кто поехал? - безразлично-автоматическим голосом переспросила Ламисса.
   - Сфагам.
   - Он поехал в Гвернесс. К гробнице Регерта. Это опасно... Ой... - вздохнула она, потянувшись к фляге. Она пила долго, время от времени отрываясь от горлышка и тяжело дыша, а затем вновь припадала вновь.
   Велвирт повернулся к стоящей рядом Гембре.
   - Мы выручили её, а она, кажется, выручила тебя. Ей надо сделать промывание желудка и, может быть пустить кровь. Есть поменьше, пить побольше. Пару дней отдыха - глядишь, и выйдет эта гадость. Поняла?
   Гембра машинально кивнула.
   - Ну, а мне пора - дорога длинная. Прощай.
   Велвирт быстро зашагал прочь, и вскоре его огромная фигура скрылась в темноте сада. А со стороны дома с факелами уже бежали ребята-охранники, которые, в конце концов, заметили таки неладное.
   - Что с ней? Жива? - ещё издали крикнул Тифард.
   -Порядок! - иронически ответила Гембра. - Вы, ребята, как всегда, вовремя. Значит, так, двое - готовьте лошадей. Один - в дом за вещами... постой, и воды питьевой прихвати. Остальные - несите её в повозку. Осторожно только! Уматываем отсюда. Повеселились, и хватит. Нечего здесь торчать!
   Парни бросились выполнять распоряжения. Гембра ещё некоторое время стояла, бессмысленно вертя в руках оставленную Велвиртом флягу, а затем, зашвырнув её в кусты, зашагала к флигелю, чтобы узнать у прислуги, где находится ближайший постоялый двор.
  

Глава 10

  
   - Эй, стойте! Стойте же! - в доносившемся сзади срывающимся голосе дребезжали нотки отчаяния.
   Сфагам развернул коня. Он давно чувствовал, что кто-то спешит им вдогонку, но говорить об этом не стал.
   - Стойте! Стойте!
   Молодой парень на хилой полузагнанной лошадёнке, тяжело дыша и хлопая круглыми испуганными глазами, сорвал с головы бесформенную шапчонку, ещё не успев поравняться с остановившимися путниками.
   - Я из деревни! - сбиваясь, начал он. - Скорее надо... такое там...
   - Что, сгорела деревня твоя? - спросил Олкрин.
   - Да нет... Вот когда ты говорил... - он лихорадочно кивнул на Станвирма, - Ну, про колдунов-то. Так вот... Все как с ума сошли... Ну и сжечь решили!
   - Кого сжечь? - невозмутимо спросил Сфагам.
   - Старуху одну. Колдует она... Все знают. На отшибе она живёт. И внучку её тоже... того.
   - А ты что, их родственник? - спросил Олкрин, заметно заражаясь беспокойством.
   - Я-то? Да не... Какой там родственник! Но ведь нельзя колдунов убивать -то! Плохо потом будет. Всем плохо будет! Колдун ведь проклятье нашлёт. А главное-то, главное! Рыжий и брат его в управу поскакали. А там если узнают... Накажут тогда! Всю деревню накажут!
   - Да, наши законники самосуд не любят, - согласился Сфагам.
   - Надо спасти этих женщин! - твёрдо сказал Станвирм, - я же не призывал их ни с кем расправляться. Нельзя же всё так понимать!
   - А ты ожидал другого понимания? Вполне обычные выводы из благородных устремлений. Впрочем, я этих людей в чём-то понимаю.
   - Поехали скорей, а! Остановить их надо! Тебя они, может, и послушают. А то всем плохо будет. Это я точно чувствую!
   - Надо их остановить! Вы с нами?
   - Поедем! - воскликнул Олкрин. - Нельзя же так бросить!
   - Поедем, пожалуй, разберёмся, - спокойно кивнул Сфагам, - а то, в самом деле, не завидую я вашим, когда чиновник с солдатами из управы приедет.
   Станвирм о чем-то коротко переговорил со своими товарищами. Один из них уступил ему своего коня, пересев на осла. Вскочил в седло и Ирсинк. Община последователей Пророка продолжала свой путь, а пятеро всадников, повернув назад, быстро поскакали в сторону недавно покинутой деревни.
   - На отшибе они. Напрямки ехать надо. Через лес. Так быстрее будет, - Объяснил деревенский.
   Свернув с главной дороги, всадники углубились в лес. Лошади с трудом двигались по узким тропкам. Позади осталось густо затянутое ряской озерцо. За ним - ещё одно и полусгнившие развалины деревянного строения. А из-за деревьев уже слышалось гудение возбуждённых голосов.
   Поляна была вся заполнена сельскими жителями, окружившими небольшой, но крепкий и добротно выстроенный домик. Здесь была едва ли не вся деревня, за исключением, быть может, дряхлых стариков. Тут и там поверх голов воздевались зажжённые факелы, испуская в небо змеистые нити чёрной копоти. Маленькая сухонькая старушонка и её внучка - крепкая коренастая девушка лет семнадцати с прямыми зачёсанными назад волосами стояли на пороге дома. Девушка что-то выкрикивала, пытаясь быть услышанной сквозь несущиеся со всех сторон нестройные вопли. Старуха угрюмо молчала, теребя седую прядь. Дюжий молодец уже грубо держал её сзади за плечо.
   - Слава богам, не зажгли ещё! - с облегчением выкрикнул деревенский, соскакивая с коня. Остальные тоже спешились и стали пробиваться к центру поляны сквозь плотную людскую массу. Узнав недавних визитёров, крестьяне немного притихли.
   - Что вы делаете? Кто сказал вам, что именно они виноваты в ваших бедах? - громко заговорил Станвирм, спеша воспользоваться паузой и завладеть вниманием крестьян.
   - А не ты ли говорил, что колдуны несут зло?
   - А если не от них вред, то от кого же?
   - Давно мы их знаем!
   - Они, они вредят! - посыпались со всех сторон озлобленные голоса.
   - Послушайте! - продолжал Станвирм, - Если колдун несёт зло, то ему за это отвечать перед Богом. И не уйти ему от ответа! Мы же вправе осуждать, но не вправе судить! Если они служат злу, то Бог накажет их. Если же они не виновны, то Бог накажет вас.
   Некоторые из собравшихся смущённо зашепталась между собой, ввергнутые словами Станвирма в сомнения. Но другие, напротив, распалилась ещё больше.
   - Бог-то их, может, и накажет, после того. как они нас всех изведут! - пронзительно прокричал какой-то бойкий старичок, тыча кривой клюкой в сторону пленниц.
   - От твоего бога милости не дождёшься! - подхватил чей-то молодой голос.
   - Уж больно он добрый!
   - Выйди, покажись! Я хочу тебе ответить! - Станвирм вытянул свою худую шею, ища глазами автора последней реплики.
   Тем временем решительно настроенная часть крестьян, главным образом крепкие рослые мужики и галдящие за их спинами крикливые жёны, стала сжимать кольцо, тесня Станвирма и стоявшего рядом с ним Ирсинка к дому. Брошенный кем-то из дальних рядов факел описал над головами плавную дугу и приземлился у ног старухи. Та, встрепенувшись, стала отчаянно затаптывать огонь, но карауливший сзади мужик оттащил её назад. Старуха заизвивалась в его крепких негнущихся руках, вырываясь с неестественной силой.
   - Ну, ладно. Будем считать, что мирный разговор почти закончился, - тихо сказал Сфагам Олкрину. - Пошли.
   Всё это время стоявшие в стороне монахи подошли к дому и поднялись на крыльцо.
   Быстро затоптав факел, Сфагам повернулся лицом к наступающим крестьянам.
   - Отпусти её, - сказал Олкрин мужику, продолжавшему хватать старуху за широкие складки чёрных одежд.
   Тот замахнулся было на него, но, мгновенно получив резкий короткий удар в бок, судорожно вскинул руки вверх и кубарем скатился с крыльца. По толпе прокатилась волна возбуждённого гула. Кольцо сжалось плотнее. Олкрин стоял уже в боевой позиции, держась за рукоятку меча. Сфагам, не оборачиваясь, подал ему успокаивающий знак рукой. Сам он стоял в своей обычной уверенно-расслабленной позе, похоже, и не собираясь прикасаться к оружию.
   - Опомнитесь! Ваше насилие неправедно! Подумайте о ваших душах! - продолжал выкрикивать Станвирм, но его уже никто не слушал и не слышал.
   - Отойди в сторонку, пока они тебе шею не свернули, - негромко сказал Сфагам.
   В этот момент над головой проповедника уже взметнулась поднятая сильной рукой тяжёлая мотыга. Ирсинк успел стать под удар, защитив своего товарища. Удар оказался размазан, но старый воин, схватившись за плечо, повалился на землю. Мотыга поднялась снова, но молниеносный прыжок-выпад Сфагама предотвратил второй удар. Мотыга упала на землю, а её владелец ещё не успел в неподвижности распластаться на земле, когда монах уже вновь вернулся в свою прежнюю невозмутимую позу. Люди машинально отпрянули.
   - Давай враз... С трёх сторон, - послышались негромкие переговоры в первых рядах нападавших.
   Олкрин встретился глазами с девушкой. Его поразило, что во взгляде её чёрных круглых глаз вместо ожидаемой тоски и отчаяния светилась какая-то странная отчуждённо-холодная уверенность. Впрочем, это наблюдение лишь на миг завладело мыслями Олкрина. Всё его внимание было приковано к учителю.
   - А теперь послушайте меня, - спокойно проговорил Сфагам. - Этот малый, - он кивнул на распластавшегося на земле крестьянина, - скоро очухается, но тот, кто как-нибудь неправильно шевельнётся, пока я не кончу говорить, будет убит на месте. Это первое. Теперь второе... - Цепкий взгляд спокойных серых глаз скользнул по лицам крестьян. Топоры, колья и мотыги медленно опустились к земле.
   - Теперь второе. Если уж вы точно хотите устроить самосуд, то вам придётся иметь дело с нами, а это значит, что большая часть из вас будет убита, а у остальных надолго пропадёт желание махать кулаками. - В голосе Сфагама не было ни злобы, ни угрозы, ни, тем более, страха. А уверенность интонации походила даже не на твёрдо-военную, с вызовом и подавляющим волевым нажимом, а скорее, на спокойно-обыденную, с которой знающие люди обсуждают качество товара на базаре или виды на урожай. Именно это в немалой степени оказало на нападавших парализующее действие.
   - Ну, а если вы как-нибудь нечаянно нас всё же убьёте и сожжёте дом, то что будет дальше? Дальше вы не успеете даже похоронить ваших убитых, а их, смею заметить, будет немало, как здесь появится чиновник из управы с солдатами, за которым уже давно послали. Ох, и тяжёлый у вас будет с ним разговорчик! Вам придётся отвечать не только за сожжение этих двух женщин, вину которых вы ничем не можете доказать, но и за убийство пилигримов-проповедников, не говоря уже о наших скромных персонах. И что в итоге останется от вашей деревни? Так что подумайте: нужно ли вам всё это? Ну, а кому надоело жить и обидно уходить без драки - милости прошу сюда. - Сфагам вынул меч и, пару раз со свистом крутанув его в воздухе, вновь застыл в невозмутимо-расслабленной позе.
   И Станвирм, и Ирсинк, и Олкрин разом почувствовали, как в этой напряжённой, чреватой взрывом тишине что-то произошло. Ничего вроде бы не изменилось, но всем сразу стало понятно, что эта толпа обозлённых, вооружённых чем попало людей рассыпалась ВНУТРЕННЕ. Это была уже не единая слепая, устремлённая в одну точку сила, не единый организм, рвущийся к победе, не считаясь с ранами, а просто группа людей, каждый из которых отчётливо осознал, что в следующее мгновение он наверняка может быть убит. И убит спокойно, умело, с невозмутимой правильностью, без ослепляющего транса ярости, без обоюдного экстатического скачка вон из времени, когда убитый ныряет в вечность, а убивающий возвращается из запредельности боя к обычному состоянию ума. Никто из стоящих в замешательстве крестьян, разумеется, не пускался в такого рода рассуждения, но пелена скрепляющей их всех вместе отчаянной смелости разорвалась в клочки, уступив место богу страха, явившемуся, как всегда, во всеоружии своих инструментов - цепей, ошейников и гирь.
   - Что, нет желающих? - сдержанно, без малейшей иронии и вызова в голосе спросил Сфагам, оглядывая стоящих в нерешительности крестьян.
   - Верно, - пробасил кто-то сзади, - чего это мы... с колдунами власти должны разбираться, а не мы.
   - Наше дело - рассказать, кому следует.
   - Во-во!
   Лежавший на земле мужик вяло зашевелился, с трудом поднялся и на полусогнутых ногах, прижимая руки к животу, заковылял прочь.
   - Ну, а теперь... - Сфагам вложил меч в ножны.
   - Едет!
   - Чиновник едет!
   Крестьяне возбуждённо загудели.
   Ещё до того, как толпа расступилась, освобождая дорогу прибывшим, Сфагам понял, что это никак не мог быть чиновник из управы, который в любом случае не успел бы добраться в эту глушь раньше завтрашнего полудня. А между тем именно эта быстрота появления представителя власти произвела на крестьян сильнейшее впечатление. Судя по их взглядам, из миниатюрной, - другая, впрочем, сюда бы и не проехала даже со стороны деревни, - но необычайно крепкой и ладной на вид двухколёсной повозки, окружённой шестью конными воинами, должен был выйти если не бог, то, по крайней мере, могущественный дух или демон. Судебные чиновники из управы в таких не ездили. У них они были больше и всегда имели опознавательный знак - флажок с личным гербом губернатора провинции. Здесь его не было. Не было отличительных знаков и у воинов, хотя одеты они были одинаково - лёгкие доспехи были скрыты под чёрными плащами.
   Из повозки, однако, вышел не бог и даже не демон, а довольно тщедушный человечек - почти старик в мышиного цвета плаще и облегающей тёмной шапочке, из-под которой выбивались длинные седые локоны. Быстро, без посторонней помощи, выбравшись из повозки, он энергично зашагал вперёд, пробираясь к центру событий, едва не наступая на ноги спешащим расступиться крестьянам. Чиновник из управы так себя вести не мог. Впрочем, прибывший и не намеревался долго держать присутствующих в неведении.
   - Я Тимарсин, секретарь по особым поручениям Тамменмирта, правителя славного города Амтасы, - объявил он, выйдя на середину поляны. Над его головой коротко взметнулся большой, ярко блеснувший на солнце, серебряный жетон с изображением городского герба.
   Народ взволнованно зашептал. Вся страна от домохозяйки до последнего нищего прекрасно знала, что значит "секретарь по особым поручениям". На них держалась служба тайного сыска империи. "Секретари", совмещавшие функции офицера и чиновника, находились в двойном подчинении. Как офицеры они возглавляли тайную полицию и службу сыска при местных властях различного ранга - градоправителях, губернаторах, сатрапах, командующих приграничными крепостями и гарнизонами, крупных землевладельцах и даже больших храмовых хозяйствах. А как чиновники они подчинялись только главному департаменту тайной службы в Каноре. Только туда слали они гонцов с секретными отчётами и доносами - задержать такого гонца не отваживались даже разбойники. И только оттуда приходили к ним столь же секретные инструкции и предписания, а иногда и приказ явиться в столицу. Иной раз "секретари" возвращались в новом, более высоком чиновном ранге, иногда - не возвращались вовсе. Будучи представителями не только местной власти, но и власти имперской, чиновники тайной службы почти не были ограничены в своих полномочиях. Они могли беспрепятственно арестовывать людей где угодно, и те местные начальники, которые не оказывали им помощи с должным рвением, как правило, очень скоро в этом раскаивались.
   Деревня находилась довольно далеко от границы городских владений, но имя Тимарсина из Амтасы было всем хорошо известно и внушало едва ли не суеверный ужас. Все знали и то, что глава тайного сыска прекрасно ладит, что бывало далеко не всегда, с правителем города, а это значило, что в случае чего лавировать между ними не представлялось возможным. А кроме того, за Тимарсином отчётливо вырисовывалась зловещая тень Фриккела - палача, чья слава давно перешагнула границы прилегающих к Амтасе земель. В его руки мог попасть любой человек, задержанный Тимарсином в любом уголке империи.
   Тимарсин спрятал бляху и обвёл глазами собравшихся. Двое из шести воинов стали по бокам взявшись было за мечи, но тут же опустили руки, видимо мгновенно схватив незаметный знак начальника.
   Тимарсин подошёл к Сфагаму.
   - Ты монах Сфагам, не так ли?
   - Точно так.
   - Вот уж не ожидал встретить тебя именно здесь. Но тем лучше... Передаю тебе привет от твоего друга и покровителя Тамменмирта - правителя Амтасы.
   - Благодарю.
   - А это не иначе как твой ученик, который, как я наслышан, несмотря на юный возраст, весьма сведущ в алхимии и медицине.
   Олкрин, смутившись, отпустил несколько неловкий поклон. Тимарсин улыбнулся, благосклонно кивая.
   - И о тебе я немало наслышан, - одарил он Станвирма кривой двусмысленной улыбкой. - Кажется, я прибыл, как всегда вовремя, - вполголоса заметил Тимарсин, вновь поворачиваясь лицом к толпе.
   Сфагам и Олкрин обменялись едва заметными усмешками, говорившими "А где ты был во время заварушки?"
   - Про нас, чиновников тайной службы, говорят, что мы всё время темним и всё от всех скрываем...
   - И ещё много чего! - добавил кто-то из толпы. На него тут же испуганно зашикали.
   - Так вот, - невозмутимо продолжал Тимарсин, - я же говорю вам всё открыто. Известно ли вам, что недавно в Амтасе была поймана и казнена шайка опасных и изощрённых преступников?
   По толпе пробежал утвердительный шумок.
   - Известно ли вам, что эти преступники использовали для своих злодейских дел колдовство и алхимию? А колдовство и алхимия, как известно, могут быть использованы не только для грабежа проезжающих, но и для... вы сами понимаете.
   Толпа снова понимающе загудела.
   - А следы... Следы ведут в вашу деревню! Вот к этому самому дому! - Кривой перст с тускло блеснувшим платиновым перстнем указал на дом старухи. - Но вы, как я вижу, уже и сами стали понимать, что к чему.
   Взгляды крестьян потупились под пронзительным лукавым прищуром сыскаря.
   - Расскажем всё как есть...
   - Давно они здесь колдуют...
   - Вся деревня знает!
   - Боялись мы их, а вот теперь этого малого послушали и сжечь решили!
   - А эти заступились.
   - Заступились? С какой целью? - последовал немедленный вопрос.
   - Нельзя, говорят, без властей судить. Не по закону...
   - А, ну да. Правильно. Всё ясно! - Лицо Тимарсина на миг приобрело скучно-деловитое выражение.
   - А эти колдуньи от законников отвертятся и нам отомстят!
   - А если б сожгли, то ещё не так влетело бы!
   - Это как сказать!..
   Возгласы спорящих крестьян посыпались со всех сторон, сливаясь в беспорядочный шум, напоминавший уже настоящий базар.
   Тимарсин поднял руку вверх, призывая к тишине.
   - Мне всё понятно, - провозгласил он. - Я арестовываю эту старуху и везу её в город для выяснения обстоятельств. Колдовать она больше не будет. Уж мы об этом позаботимся. Внучка её до выяснения может пока остаться здесь. Вам же, жителям деревни, надлежит разойтись по домам и вести себя смирно и благонравно. А я скажу в управе, чтобы никого сюда не присылали.
   Отозвавшись возгласами одобрения и благодарности, крестьяне двинулись назад в деревню. Двое воинов в чёрных плащах, получив короткие распоряжения от начальника, связали старухе руки и повели вслед за другими в деревню. Там им надлежало посадить её в одолженную у крестьян телегу для препровождения в город. Старуха больше не сопротивлялась, но напоследок успела что-то нашептать на ухо внучке. Та на мгновение очумело распахнула свои и без того большие глаза, будто впав в короткий транс, и затем, придя в себя, поспешила скрыться в доме.
   Тимарсин доверительно взял Сфагама под руку и отвёл немного в сторону.
   - Поистине, то, что я встретил тебя здесь, не только неожиданность, но и настоящая удача. Мне сейчас следовало бы заняться осмотром дома этой старухи в поисках колдовских улик. Но, право же, встреча с тобой заставляет меня вспомнить о делах поважнее. В недавних достопамятных событиях в Амтасе осталось много неясностей. Очень много. И мне теперь, ввиду того, что во время оных событий я находился вне пределов города, приходится восстанавливать картину по косвенным и не вполне надёжным рассказам. А нужно ли говорить, что именно мне, по вполне понятным причинам, необходимо знать всё в полнейшей точности. Во-первых, - опыт на будущее, а во-вторых, - там, наверху, всё должны знать доподлинно. Не каждый день в таких городах, как Амтаса, свергают законных правителей. Тут может быть са-а-мая разная подоплёка. Ну, ты понимаешь...
   Сфагам слушал всё это, с трудом скрывая брезгливость и смертную скуку, вяло кивая и глядя поверх головы собеседника.
   - Возвращаться в город мне ни к чему, - наконец вымолвил он.
   - О, в этом нет никакой необходимости. В ближайшей управе есть надёжные писцы, чьими услугами я уже неоднократно пользовался. Вот там мы и могли бы подробно побеседовать. Уверен, мои вопросы не станут для тебя затруднительными. И потеряешь ты на этом деле не более полутора дней. Право же...
   - А как же осмотр дома? - бесстрастным голосом спросил Сфагам.
   - Это немного подождёт. Оставлю здесь пару молодцов - присмотрят за домом и за девчонкой заодно. Оно, может, и не без пользы... А мы пока что...
   "Он меня боится", - пронеслось в голове у Сфагама. - Хорошо, поедем прямо сейчас.
   Тимарсин довольно кивнул и направился к своей повозке, давая на ходу распоряжения подчинённым. Двое из них двинулись к дому.
   - Как тебе удалось их остановить? - спросил Станвирм, подойдя к Сфагаму.
   - Просто я готов был в любую минуту умереть.
   - Я тоже был готов умереть.
   - Ты был СЛИШКОМ готов умереть. Ты уже предлагал им жизнь в обмен на свою мнимую правоту. И они почувствовали свою общую силу. А я дал им понять, что отдам свою жизнь только в обмен на жизнь КАЖДОГО ИЗ НИХ. Вот каждый и задумался о своей жизни. Вот и всё.
   - Я слышал обрывки твоего разговора с этим... Ты едешь с ним?
   - Да. Не вижу другого способа отвязаться.
   - Не знаю, смогу ли дождаться тебя.
   - Разве ты должен меня дожидаться? - Сфагам подошёл к ученику и, коротко с ним переговорив, зашагал к своему коню. "Надо бы, в самом деле, вернуться поскорей", - подумал он.
   Тимарсин уже ждал его, высунув голову через шторки своей повозки. Олкрин, оставшийся в странной компании двух солдат тайной службы и проповедников-двуединщиков, стоя на крыльце дома колдуньи, как-то по-детски страстно помахал ему вслед рукой.

Глава 11

  
   Уже светало, когда повозка, где в полуневменяемом состоянии лежала Ламисса, достигла ближайшего постоялого двора. Несмотря на то, что лечебные процедуры были выполнены безукоснительно, весь следующий день Ламисса не в силах была подняться на ноги. Она то забывалась тяжким беспокойным сном, то металась в бреду, широко распахивая глаза и выкрикивая бессвязные фразы. Гембра, которая старалась всё время быть рядом, даже стала не на шутку тревожиться за её рассудок. Забеспокоились и ребята-охранники, весь день игравшие в кости между собой и с постояльцами, которых почему-то было на удивление мало. К вечеру они с Гемброй, Лутимасом и хозяином постоялого двора собрались в комнате Ламиссы.
   Было решено пустить кровь - это умел делать сам хозяин - а назавтра, если это не поможет, послать в ближайший городок за лекарем и принести жертву в стоящем неподалёку храме Батранкаста бога, дающего силы, здоровье и выносливость.
   Но бог Батранкаст оказался более бескорыстным, чем от него ожидали. На следующее утро к Ламиссе вернулось обычное состояние ума. Впрочем, подробности ночного приключения в доме блистательного Эрствира почти полностью стёрлись из её памяти. Но главное, что, несмотря на парализующую слабость, Ламисса вновь обрела ясность рассудка, что не могло не вызвать у всех чувства радости и облегчения. Через два дня внимательного ухода и лёгкой, но питательной еды следы недуга почти совсем пропали, и она могла даже сесть в седло, вновь предпочтя его удобному месту в повозке. Хозяин, человек сердобольный и отзывчивый, наотрез отказался брать дополнительную плату за лекарские услуги. На прощанье, снабдив путников самой лучшей снедью, он вышел за ворота их проводить. Только сейчас Гембра подумала, что он наверняка если не знал, то догадывался, что именно приключилось с её подругой и какие дела творятся в подземных катакомбах шикарного поместья.
   Ламисса всё время силилась припомнить и выстроить в памяти связную картину произошедшего, но смутные обрывки никак не хотели соединяться в неразрывной последовательности. Гембра дополняла, что могла. Образ Велвирта почти не запечатлелся в памяти Ламиссы. Узнав, что, находясь в трансе, она нечаянно сообщила ему, где искать Сфагама, Ламисса была настолько потрясена и подавлена, что надолго замолчала, уйдя в свои переживания. Гембре, поведавшей об этом едва ли не с лёгким ехидством, пришлось долго её утешать.
   - Я, конечно виновата, - промолвила, наконец Ламисса, выйдя из печальной задумчивости. - Да и вообще, я вела себя как последняя дура. Но, ты знаешь, они бы всё равно встретились. Этот не отступится, а Сфагам прятаться не будет. Пускай уж раньше...
   - И то верно, - со вздохом согласилась Гембра, - я про этого малого ещё тогда всё поняла. У такого на дороге не становись! Шею свернёт между делом и дальше пойдёт, хоть бы что!
   - В ближайшем храме принесём жертву за Сфагама. Надо же хоть что-то сделать.

* * *

   В последующие дни они ехали, держась по-прежнему в стороне от больших дорог. Встречных было мало. Даже слишком мало. А через некоторое время они перестали попадаться вовсе. Опытную Гембру это не могло не насторожить. А отсутствие поста на границе провинций Бранала и Лаганвы было ещё более странным. Ещё через день езды по извилистым лесным дорогам Гембра, увидев издали маленький хуторок, решила заехать туда разузнать обстановку. Но дома оказались пусты. Судя по всему, жители, по непонятной причине, спешно бежали, захватив с собой лишь самые ценные пожитки. Будь это из-за эпидемии - обязательно были бы предупреждающие знаки. Но их не было. В полупустом сарае Гембра, ничего не объясняя, подобрала и прихватила с собой пару лопат.
   Дальнейший путь продолжался в настороженном молчании. Деревья, снова обступившие узкую дорогу, таили неясную угрозу. Это чувствовали все. Ребята пытались шутить и дурачиться, но слова их будто повисали в воздухе, не в силах разрушить вязкую тревожную тишину. И даже привычный щебет птиц казался каким-то предательским в своей безмятежности.
   - Помнишь, когда в лес въезжали, сквозь деревья поле виднелось? - спросила Гембра.
   - Помню. И что?
   - Люди там должны работать в это время, вот что.
   - А их там не было, - закончила Ламисса.
   - Не нравятся мне эти дела... Эй, ребята! Стоп! Лутимас, съезжай аккуратно с дороги. Прячем товар в лесу, разбиваемся на группы и идём на разведку.
   Спорить никто не стал. Оставив Лутимаса возле повозки, они, не теряя времени, нашли подходящее место в лесу, не слишком далеко, но и не слишком близко от дороги, срезали дёрн и зарыли ларцы и сундуки с драгоценным товаром. Когда дёрн тщательно уложили на прежнее место, на виду не осталось ни одной кучки взрытой земли. Ламисса, которая видела подобную работу в первый раз, была восхищена. Она даже несколько раз прошлась взад-вперёд по месту, где был закопан товар.
   - Здесь уж точно никто не найдёт!
   - Если только сразу по следам, - буркнула Гембра.
   - А мы то сами найдём?
   - Мы-то найдём. Я тут знаков понаделала... Не об этом сейчас думать надо. Значит, так... Лутимас так и останется у повозки. Мы с Ламиссой - вперёд по дороге. Тифард и ещё двое - направо. Остальные двое - налево. К заходу солнца - собираемся у повозки.
   Так и было сделано. Лутимас остался сторожить лошадей и повозку, а все остальные разошлись по сторонам.
   Некоторое время Гембра и Ламисса шли по безлюдной дороге.
   - Эй, смотри! - воскликнула Ламисса, показывая на перегородившее дорогу поваленное дерево.
   - Вижу. Осторожней здесь. Смотри в оба.
   Медленно приблизившись, Гембра стала внимательно осматривать дерево и всё вокруг.
   - Стычка тут была... Мечами помахали... недавно совсем, - заключила она.
   Ламисса открыла было рот, чтобы задать какой-то вопрос, но так и застыла, не в силах вымолвить ни слова. В двух шагах от неё стояли, будто из-под земли выросшие, трое вооружённых мужчин. Один из них был в доспехах профессионального воина с красной повязкой на шлеме, видимо, означавшей принадлежность к войскам местного правителя. Двое других, рослых с неопрятными бородами, выглядели как типичные бойцы-варвары, временами появляющиеся на южных границах империи
   - Оружие на землю! - скомандовал воин.
   Один из варваров сделал шаг по направлению к Гембре. Та, мгновенно сориентировавшись в обстановке, выхватила из-за пояса короткий кинжал и, не раздумывая, метнула его в противника. Этим боевым искусством Гембра владела давно и в совершенстве. Тонкий клинок пронзил горло варвара, и тот, нелепо запрокинув голову, не успев даже вскрикнуть, как подкошенный рухнул наземь. Зато Ламисса не в силах была сдержать крик ужаса. Быстро поняв, кто их противник, двое оставшихся воинов выхватили мечи и, не обращая никакого внимания на заламывающую в панике руки Ламиссу, стали с двух сторон подступать к Гембре. Зазвенели мечи. Судя по тактике воинов, они сначала явно не хотели наносить смертельные удары, стараясь только лишь обезоружить Гембру. Но затем, видимо, оценив её боевое мастерство, они стали наседать по-настоящему. Ламисса смотрела на бой круглыми от ужаса и смятения глазами. "Надо что-то делать! Надо что-то делать!" - кричало рвущееся из груди сердце. Сама не понимая, что с ней происходит, она двинулась к сражающимся. В это время Гембра, которая до этого не выходила из обороны и не предпринимала никаких контратак, поняв почерк противника, применила один из недавно освоенных приёмов. Этому двойному обманному движению с коротким завершающим выпадом остриём меча в одну из смертельных точек внизу живота противника научил её Сфагам. Приём был выполнен недостаточно быстро и несколько неумело по технике, но выручила полная неподготовленность врага. Вместо того, чтобы быстро упасть и тихо отойти в мир иной, варвар оглушительно взревел на весь лес и, выронив меч, прежде чем растянуться на траве, волчком завертелся на месте.
   Воин тем временем продолжал атаковать. Подошедшая сзади Ламисса не придумала ничего иного, как броситься на землю и схватить его за ноги. То, что происходило дальше, казалось ей калейдоскопом бессвязно мелькающих картинок: Гембра и воин, катающиеся по земле, сцепившись в смертельной схватке, звуки борьбы, выкрики, обрывки неразборчивых ругательств, меч, брошенный варваром... Ламисса совершенно не осознавала, каким образом этот тяжёлый неуклюжий кусок металла оказался в её руках. И тем более до её сознания не дошло, что такое она сделала, отчего по затылку воина поплыло багровое пятно и в следующий момент Гембра отшвырнула от себя его обмякшее тело.
   - Бежим назад к повозке. Быстро! - крикнула Гембра, ещё даже не успев вскочить на ноги.
   Ещё издали было видно, что никаких лошадей возле повозки нет. Не было видно ни Лутимаса, ни кого-либо из охранников. Зато на подходе их встретили четверо солдат с уже знакомыми красными повязками на шлемах, выглянувших из-за деревьев с натянутыми луками. Ещё пятеро под предводительством офицера вышли на дорогу из ближайших кустов.
   - Вовремя товар спрятали! - тихо процедила Гембра.
   - Ваша повозка? - спросил офицер.
   - Была наша, - сквозь зубы ответила Гембра.
   - Во! Верно понимаешь! Была! А что везли?
   - Медь из Бранала. С рудника. Ну, и мелочь там всякая...
   - Ну, и где же эта медь?
   - Не вы одни на дорогах такие шустрые.
   - А как насчёт мелочи всякой?
   - А это у ребят у своих спроси.
   - Ладно, разберёмся.
   Ламисса, которая собиралась было что-то сказать про законы и порядки, поняла, что ей лучше держать рот закрытым. Офицер медленно подошёл к женщинам и внимательно осмотрел их с головы до ног.
   - Оружие на землю, доспехи снять, руки за спину.
   Изо всех сил стараясь не показать своего сожаления, Гембра бросила на землю меч и сняла лёгкие доспехи, полученные в оружейной правителя Амтасы. Презрительно подтолкнув это всё ногой навстречу воину, суетливо подбирающему с земли новые трофеи, она сложила руки за спиной.
   - Не дёргайся, а то нарвёшься, - тихо посоветовала она Ламиссе.
   - Нас убьют?
   - Хотели б убить, руки б не вязали.
   Женщины замолкли, пережидая, пока двое воинов не закончат стягивать им руки за спиной толстой верёвкой.
   - А это кто такие? Что тут вообще происходит? - продолжала возбуждённым шёпотом спрашивать Ламисса, когда их повели по дороге под конвоем нескольких солдат.
   - Будем живы - узнаем, - невозмутимо ответила Гембра.
   - Ещё трое убитых возле дороги, - донёсся голос докладывающего офицеру обстановку.
   Гембра кривовато ухмыльнулась.
   - А здорово ты его тюкнула там... Грамотно. Я от тебя даже не ожидала.
   - Новичкам везёт, - нашла в себе силы отшутиться Ламисса.
  
  

* * *

   Если бы Гембра ещё в Бранале не свернула с главной дороги, то до них давно дошли бы вести о тех неординарных событиях, которые происходили в провинции Лаганва и которые никто не мог предвидеть заранее.
   Несколько лет назад правителем Лаганвы стал некий военачальник по имени Данвигарт. Он происходил из не очень знатного рода и возвысился благодаря быстрой и удачной военной карьере. Его претензии на правление после загадочной смерти прежнего губернатора - любимца и протеже самого покойного императора - были более чем сомнительны. Только грубый напор и связи с одной из влиятельных придворных партий в столице помогли честолюбивому полководцу добиться желанной цели. Тем не менее он так и не получил от императорской канцелярии титула губернатора, а был признан лишь временным сатрапом.
   Будучи толковым военным, Данвигарт оказался совершенно бездарным в роли светского правителя. Да и вёл он себя как настоящий временщик, на каждом шагу творя произвол, попирая законы, покровительствуя преступной работорговле и не гнушаясь партнёрством с пиратами. А взятки и лихоимство его приближённых превзошли все мыслимые границы. Недовольных его полузаконным правлением становилось всё больше и больше, а инспекционные чиновники из Канора, не скрывая, говорили, что благоденствие сатрапа продлится ровно столько, сколько продержатся в силе его столичные покровители. Обстановка в Лаганве накалялась, но столичным властям, погрязшим в собственных интригах, было не до наведения порядка в далёкой юго-восточной провинции.
   В конце концов произошло небывалое: одиннадцать городов Лаганвы, большинство из которых имели статус вольных и находились вдали от морского берега и степной границы империи, отбросили взаимную вражду и соперничество, заключили союз против сатрапа и направили в столицу представительную делегацию из числа наиболее уважаемых граждан. Эта делегация, однако, так и не покинула пределов провинции, будучи схваченной по дороге солдатами Данвигарта. Перед городами был поставлен ультиматум: в обмен на жизнь делегатов от них требовалось безоговорочно признать власть диктатора и передать под его прямое командование все городские войска. Получив отказ, Данвигарт перебил всех захваченных горожан и осадил восемь из одиннадцати городов. Эта была уже настоящая война.
   Понимая, что рано или поздно за всё придётся отвечать, Данвигарт стал приводить в исполнение свой давно продуманный и неслыханный по дерзости план. Суть его была такова: прежде всего, предполагалось заключить военный союз со степными варварами, которых сатрап давно приручал и прикармливал на казённой службе, якобы во исполнение мирной политики метрополии. Это позволило бы, резко усилив военную мощь, подавить сопротивление городов внутри провинции и даже некоторое время продержаться против войск метрополии, которые могли быть посланы из соседних провинций. Этот пункт плана был осуществлён мгновенно. Варварские вожди не поверили своим ушам, когда им было предложено беспрепятственно вторгнуться в пределы империи и заняться вольным грабежом под эгидой самого правителя. Все пограничные заставы были сняты, и ворота фортов и крепостей распахнулись перед конными отрядами ликующих степняков, которые даже не торопились жечь и разорять всё вокруг, будучи уверены, что всё и так принадлежит им. Теперь под началом сатрапа, кроме собственной гвардии и отрядов верных ему городов и крепостей, оказалась ещё и многочисленная варварская конница. Это была уже немалая сила, которой противостояли пока лишь одни гарнизоны и ополчения непокорных городов. Впрочем, эти прекрасно оснащённые войска, состоящие из опытных и хорошо обученных солдат, были крепким орешком. Но пока силы городов были разобщены, Данвигарт находился в более выгодном положении. Используя тактический перевес в силах, ему достаточно было блокировать противника в пределах городских стен, не допуская соединения. Затем, сконцентрировав ударный кулак, можно было раздавить города по одиночке. А пока что все законы империи на территории провинции были отменены, и объединённая армия Данвигарта занялась откровенным разбоем.
   Вторым пунктом плана, после захвата и разграбления непокорных городов, намечались набеги на соседние провинции и прежде всего на Бранал, где военные силы метрополии в это время были немногочисленны. Разумеется, о долгом и серьёзном сопротивлении императорским войскам не могло быть и речи, и поэтому в плане был предусмотрен третий и главный пункт. По окончании грабительских предприятий Данвигарт намеревался погрузить всё награбленное, включая большое количество специально отобранных на продажу рабов, на корабли и отплыть на остров Ордимола, лежащий по ту сторону Большого Южного Моря. Цари Ордимолы держали в руках почти всю торговлю южных морей и имели с Алвиурией многочисленные договоры о соблюдении интересов, на разрыв которых империя не пошла бы даже ради поимки самого злостного преступника, а в надёжности своих державных партнёров с Ордимолы по пиратской работорговле, Данвигарт не сомневался ни минуты. У царя Ордимолы были свои резоны насолить империи.
   Готовясь к бегству, мятежный сатрап стал захватывать в море все подряд корабли, присоединяя их к своему изначально скромному флоту. На этом последнем этапе реализации плана следовало расстаться с союзниками-варварами, оставив их выяснять отношения с императорскими войсками на берегу. Своих кораблей у степняков не было, и даже будучи посажены на чужие, они не умели на них сражаться. Так что преследования со стороны вчерашних товарищей по разбою можно было не опасаться. А на Ордимоле, куда Данвигарт намеревался прибыть со своей десятитысячной гвардией и трюмами, ломящимися от золота и драгоценностей, его ждало место правителя большого портового города и прилегающих земель. А дальше... Дальше Данвигарт пока заглядывать не решался. Кто знает...
   В то время, когда его солдаты рука об руку с варварами дружно взялись опустошать собственную провинцию, захватывая всех и всё, что двигалось по её дорогам, генеральный план только начинал разворачиваться. Пока всё шло более или менее гладко. Купеческие караваны исчезли с больших дорог, но за пределами Лангавы об истинном размахе смуты пока мало кто знал. Три небольших города коалиции сдались, не выдержав осады. Данвигарт не стал устраивать там ни резни, ни погромов, ожидая, что остальные скоро последуют их примеру. Этого, однако, не происходило. Более того, воодушевлённые поддержкой окрестного населения, городские гарнизоны начали делать смелые вылазки, прорывая осаду и отбрасывая войска сатрапа далеко от стен города. Тогда ворота городов открывались, впуская несметные толпы беженцев, которым армейские кордоны Данвигарта отрезали путь к границам провинции. Почти никто не приходил с пустыми руками. Везли провизию, оружие, деньги - что у кого было. Боеспособные мужчины пополняли городские ополчения. Но связь между городами была ненадёжной, и сил для объединения не было. А тем временем в Лантриф - морскую резиденцию сатрапа - рекой стекались подводы с награбленными ценностями, а в верфях ни днём, ни ночью не прекращалась лихорадочная работа по строительству и оснастке новых кораблей.
   Были, однако, обстоятельства, о которых Данвигарт пока знать не мог. Во-первых, вести об истинном положении дел в Лаганве достигли столицы гораздо раньше, чем он предполагал. А во-вторых, его расчёты на то, что в Каноре его делами некому будет заняться, не оправдались. Доклад о смуте в Лаганве дошёл не только до императорской канцелярии и Высшего Военного Совета, но и до самого юного императора. На этот раз флегматичный семилетний мальчик, ранее не проявлявший ни малейшего интереса к государственным делам, не только внимательно выслушал доклад, но и совершенно самостоятельно сформулировал, выслушав, правда, перед этим мнения стратегов и советников, более чем ясные решения. И решения эти были высказаны таким решительным и жёстким голосом, который заставил затрепетать всю придворную камарилью. Резолюция содержала пять пунктов. Первое: в Лаганву надлежало послать тридцатитысячный экспедиционный корпус под командованием опытного стратега Андикиаста. Даже взрослый император не придумал бы лучшего - Андикиаст не только имел опыт боевых действий на южных направлениях, но и сам происходил из Лаганвы и его род находился с родом Данвигарта чуть ли не в состоянии кровной вражды. Второе: второй эскадре военного флота предписывалось сняться с якоря и двинуться в сторону Лантрифа с целью установления морской блокады. Командующему эскадрой на время компании надлежало перейти в прямое подчинение стратегу Андикиасту и при всех тактических изменениях обстановки следовать его приказам. Третье: армию взбунтовавшегося сатрапа, а вернее, то, что от неё останется, приказывалось расформировать, лишить всех знамён и отличий, а каждого третьего солдата казнить за измену и мятеж. Четвёртое: самого Данвигарта и его ближайших сподвижников следовало доставить в столицу на императорский суд. И пятое: города, оказавшие мятежнику сопротивление должны быть поощрены новыми привилегиями и налоговыми льготами, а предводителям городской коалиции надлежало присвоить высокие военные и чиновные ранги и пригласить их ко двору на императорскую аудиенцию.
   Из всех слушавших царственную речь придворных один лишь секретарь-распорядитель императорских учебных занятий, учёный сановник девятого ранга, не был поражён и перепуган зрелостью и решительностью слов юного императора. Почти не скрывая ехидной улыбки, он сидел, поглаживая сафьяновый переплёт огромной книги "Деяния великих императоров", которую регулярно читали маленькому властелину Алвиурии последние две недели кряду. Такой оборот дела не оставлял никаких надежд на проволочки. А столичные покровители Данвигарта ещё не догадывались, что дни их сочтены, ибо посланцы из Лаганвы, везущие им богатые подношения от мятежника, арестованы по дороге и уже вовсю скрепят перья писцов, записывающих их показания. Не знал ничего этого и сам Данвигарт, полагая, что у него ещё достаточно времени.
  
  
   * * *
   - Встать! Построиться в две шеренги! Мужчины направо, женщины налево!
   Пленники, коих на опушке леса возле дороги было собрано человек пятьдесят, негромко загомонили, не торопясь, поднимаясь с мягкой травы.
   - Смотри! Вон Тифард, видишь! - тихонько толкнула Ламисса Гембру в бок.
   - Вижу! Не показывай, что узнала. Потом поговорим... чтоб эти не пронюхали.
   Никого больше из своих среди пёстрой компании захваченных видно не было.
   Две шеренги выстроились друг против друга. Здесь были крестьяне, горожане, слуги, бродяги и даже двое купцов. Один из воинов прошёлся между шеренгами, сосчитав пленников по головам.
   Тем временем к нескольким стоящим на дороге повозкам прибавились ещё три. Из самой пышной и разукрашенной вышел коротышка с огромным широким мечом в серебряных ножнах на поясе и вразвалку направился к пленникам. Это был даже не коротышка, а настоящий карлик. Сквозь наброшенный нараспашку длиннополый малиновый, расшитый жемчугом кафтан виднелось огромное, величиной с тарелку золотое украшение, которое вместе с массивной цепью скрывало тщедушную грудь её владельца. Бритое лицо карлика имело грубые и крупные черты, а в коротких чёрных волосах серебрилась густая проседь. Рядом с ним, будто специально для контраста, шагал высоченный верзила в варварской одежде, но тоже с обилием золотых украшений. Судя по всему, он был из тех варваров, что уже давно прижились на окраине империи и отчасти переняли стиль и манеры жителей метрополии, сменив дикие повадки необузданных степняков на неумелое подражание офицерам алвиурийской армии.
   - Интересно, кто это так сурово прицепил недомерка к мечу? - вполголоса хмыкнула Гембра.
   По шеренгам прокатились сдержанные смешки.
   - Я - Атималинк из рода Литунгов, друг и партнёр сиятельного Данвигарта! - рявкнул карлик тяжёлым хриплым голосом, напоминавшим собачий лай. - Всем понятно?! А это, - он похлопал по животу стоящего рядом верзилу, - Хатмимупт, по прозвищу Серебряное Блюдо. Если будете его так называть - он не обидится. Всем понятно? А у вас теперь имя одно - товар! Всем понятно?
   В напряжённой тишине карлик прошёлся туда-сюда между шеренгами, и слышен был только шорох травы, по которой волочился его неподъёмный меч.
   - Разъясняю подробности! - продолжил Атималинк, выдержав эффектную паузу. - Все мы, а также и те, кто присоединится позже, дружно и организованно направляемся в Энмуртан, где вы все столь же дружно и организованно будете проданы в рабство. Всем понятно?
   Ламисса в отчаянии закрыла глаза. Полуостров Энмуртан давно пользовался дурной славой по всей стране. Резко врезающийся в море на фоне ровной береговой линии, он не входил в территорию Лаганвы, а имел самостоятельный статус. Соединяясь с большой землёй узким перешейком, Энмуртан был почти неприступен с суши, чем и пользовались его правители. Законы империи на полуострове практически не действовали. Губернаторы открыто покровительствовали пиратам и давали убежище преступникам и авантюристам, стекавшимся туда со всей страны и окрестностей. Получая огромные барыши от хорошо налаженной индустрии незаконной работорговли, правители Энмуртана просто откупались от любых имперских инспекций. А в последние годы, видя слабость столичной власти при малолетнем императоре, они перестали соблюдать даже видимость приличий. На невольничьих рынках Энмуртана в один день могли быть выставлены двадцать, а то и тридцать тысяч рабов, откуда их развозили по всем странам света. Попасть на такой рынок означало навсегда лишиться родины и никогда больше не увидеть своих родственников и друзей. Даже те, кто попадал на рудник и оставался, таким образом, в пределах империи, считались везучими. У них ещё оставалась надежда.
   - Довожу до вашего сведения, - продолжал карлик, - что сиятельный Данвигарт отменил все законы метрополии на территории провинции Лаганва, так что жаловаться вам некому.
   - Этого Данвигарта на кол посадят! - тихо процедила Гембра.
   - Но нам это не поможет, - печально проговорила Ламисса.
   - Ладно, не страдай. Глядишь, выкрутимся...
   - За попытку побега... - гавкал карлик, - палки по пяткам. Всем понятно?! За вторичный побег - клеймо на лоб и цепь. А это, сами понимаете, значит, что на то, чтобы попасть с рынка в хорошие руки, надеяться нечего. За плохое поведение - продадим по дороге на каменоломню. Всем понятно?! Вот так! Я всё сказал. Теперь будете иметь дело с Серебряным Блюдом. Ему и расскажете, кто такие, что умеете делать, и всё такое прочее. Чтоб мы знали, кого как продавать. Да, чуть не забыл! Нет ли среди вас тех, за кого родственники могут дать приличный выкуп?
   Оба купца дружно шагнули вперёд.
   - К повозке! Отдельно поговорим. А ты, - ткнул он хлыстом в грудь долговязой худой девушке, которая была раза в два выше его, - будешь моей наложницей.
   Вновь раздались осторожные смешки, быстро стихшие под свирепым взглядом карлика. Он махнул унизанной перстнями ручкой и зашагал прочь.
   - Сейчас будет обед, - пробасил Серебряное Блюдо, - а пока что я перепишу ваши имена и род занятий. Подходить по очереди. Ты! - он указал пальцем на первого стоящего в шеренге мужчин.
   - Придумай другое имя. На всякий случай, - шепнула Гембра подруге.
   Ламисса с обречённым видом кивнула.
   - И вообще, чем меньше они будут знать, тем лучше, - закончила Гембра, бездумно следя за двумя солдатами, которые втаскивали на поляну большой чан с варёными бобами, ухитряясь при этом не выпускать из рук корзин с хлебом и вяленой рыбой, а ногами катить перед собой бочонок с водой.
   - Варвары! - вздохнула Гембра, подняв голову к небу.

Глава 12

  
   - Нам надо идти догонять братьев, - Станвирм рассеянно обвёл глазами пыльную деревенскую площадь, на которой он ещё недавно произносил свою страстную речь, и затем открыто и прямо взглянул в лицо Олкрина.
   - Как плечо? - будто не заметив его взгляда, обратился тот к Ирсинку.
   - Ты хороший парень, Олкрин, и руки у тебя умелые. Быть бы тебе лекарем.
   - А главное, твоё сердце открыто Добру, - продолжил Станвирм.
   Они немного постояли, молча глядя друг на друга.
   - Ты можешь пойти с нами, если хочешь, и тогда свет Истины снизойдёт и на тебя.
   - За вами стоит сила... Я это вижу... Может быть, и вправду, на вашей стороне Истина... Но я останусь с учителем.
   - Тебе решать. Да сделает Бог так, чтобы твой учитель научил тебя Добру. Прощай.
   Олкрин долго смотрел вслед удаляющимся всадникам, не отрывая глаз от пыльной дымки, взбиваемой копытами. "Если хочешь стать хозяином своей жизни - постигни, прежде всего, две вещи. Во-первых, научись отличать знаки судьбы от игры случая, и тогда, выбирая путь, ты пойдёшь по тому, который уже предначертан тебе в тонком мире. А во-вторых, выбирать должен не твой разум, а тот, кто знает про этот предначертанный путь и которого разум должен разбудить. Главное - будить осторожно и, конечно, потом не спорить" - эти слова Сфагама крепко врезались в память ученика. "А в чём главная загвоздка?" - спросил он тогда. "А главная загвоздка здесь в том, что предначертанных тебе путей в тонком мире может быть несколько. Тут уж и тот, кто знает, может запутаться".
   - Кто сейчас выбирал? Я или тот, кто знает? - спросил себя Олкрин. - Разум даже не допускает мысли о том, чтобы покинуть учителя. Тот, кто знает, вроде бы тоже. Кто же тогда подталкивал к этим?
   Что-то мешало Олкрину погрузиться в углублённые размышления.
   "Как свечереет, заходи" - эта фраза, мимолётом брошенная внучкой колдуньи, будто отсекла все мысли от своих корней, вынуждая их, как прибрежную рыбёшку, барахтаться в мелкой мутноватой воде.
   До вечера оставалось недолго, но было ещё жарко, и Олкрин устроился было под навесом деревенской харчевни. Но покоя не было. Не в силах совладать со странным возбуждением, он несколько раз обошёл вдоль и поперёк всю деревню, мысленно подгоняя издевательски медленно тянущееся время. Наконец, пылающий диск солнца, разбросав по ещё сияющему мягкой бирюзой небу золотисто-огненные лоскутки облаков, начал скрываться за верхушками деревьев, овеивая их прозрачной сизо-лиловой дымкой. Олкрин зашагал по знакомой уже дороге, ведущей на отшиб к дому колдуньи.
   Двое солдат тайной службы устроились за столом сбоку от дома так, чтобы держать под наблюдением как переднее крыльцо, так и выход на задний двор. Не отрываясь от игры в кости, они проводили парня двусмысленными ухмылками.
   - Заходи, - торопливо проговорила девушка, быстро открыв дверь на осторожный стук Олкрина, - у меня тут дел по горло!
   - Может, я не вовремя? - спросил юноша, оглядывая царящий в комнате живописный беспорядок.
   - Такой красавец всегда вовремя. - Она широко улыбнулась, бросая в ярко горящую печь пучок сухих трав и ещё что-то завёрнутое в тряпицу. По комнате разнёсся тяжёлый едкий запах.
   - Тебя как зовут?
   - Меня-то? Для всех - Раглинда.
   - А не для всех?
   - А не для всех - значит только для меня. Ну, может ещё для кого. Которые не отсюда. Понял?
   - Кажется, понял. А моё имя узнать не хочешь?
   - Как тебя звать, я и так знаю. Услышала, когда учитель твой с тобой говорил. Уехал он, что ли?
   - Да, уехал. Он не приедет до завтрашнего вечера.
   "Зачем я это сказал? - подумал Олкрин. - Какое ей дело?"
   - А что это ты к вербене добавила, что дух такой идёт? - перевёл он разговор на другую тему.
   - Да, накопилось тут всякой дряни - девать некуда. Вот так вот... Помогаешь им, помогаешь, лечишь их, лечишь, а благодарность - сам видел. Ещё б чуть-чуть и сожгли. А ты, я смотрю, в травах понимаешь.
   - Учили кое-чему в Братстве.
   - А это что? - Раглинда протянула кусочек какого-то корешка.
   - Ну, кто же мандрагору не знает? - улыбнулся Олкрин, не став даже брать корешок в руки.
   - Хм, и вправду понимаешь! А знаешь, как из красной мухи сделать белую?
   - Знаю. Нужен тигель настоящий, а не простая печка. А ещё нужен порошок зёлёной меди и хотя бы немного ртути. Без этого красная муха может улететь ещё до превращения.
   - Так ты, выходит, и алхимик учёный! Не зря, стало быть, ты сюда попал. Судьба тебя привела. Я тебе потом погадаю.
   - Я не верю в гадания.
   - В моё поверишь! - Раглинда обняла Олкрина за шею и близко притянула к себе. Её круглые чёрные глаза оказались совсем рядом. Они были бы похожи на две глубокие чёрные дыры, если бы их не покрывала прозрачная белёсая пелена-паутинка. Отблески огня скользили по её загорелому лицу, и улыбка на миг как-то мертвенно застыла, придав лицу вид недвижной маски. Олкрин слегка отпрянул.
   - Чего испугался? Нравишься ты мне, всего и дел-то. Ты мне расскажи кой-чего про алхимию, ладно? Не всё ж мне с одними травами возиться. Я ведь теперь сильная, понимаешь?
   - Угу, - растерянно ответил Олкрин, мало что на самом деле понимая.
   - Может, завтра?
   - Чего завтра-то? До завтра дожить ещё надо. Ты садись, не жмись. Сейчас настоечки выпьем, да и поболтаем чуток.
   Девушка зажгла ещё две свечки, поставила их на стол и полезла по приставной лесенке куда-то наверх, где под потолком темнели массивные навесные полки. При этом она стала так, чтобы Олкрину были хорошо видны её крепкие, загорелые и довольно красивые ноги. В ней действительно было что-то привлекательное и затягивающее, но чувство осторожности заставляло держать дистанцию. В душе у парня царила тягостная неопределённость. С одной стороны, он искренне сочувствовал несчастной девушке, едва не ставшей жертвой разъярённой толпы и оставшейся одной в этом удалённом бедном домике. К тому же Олкрин не мог себе не признаться в том, что явственно испытывал к ней влечение. Но с другой стороны, внутреннее чувство настойчиво советовало ему, посидев немного, придумать пристойный предлог и поскорее уйти. Терзаемый сомнениями, он сидел, бессмысленно разглядывая маленькие пузырьки, до половины наполненные мутной жёлто-бурой жидкостью, гирляндой подвешенные над печкой.
   Раглинда спустилась, весело потряхивая увесистой бутылью. Две небольшие костяные чашечки наполнились густой красной жидкостью. В нос ударил аромат фруктовой настойки многолетней выдержки. Судя по вкусу, туда были добавлены и травы, но какие, Олкрин не разобрал.
   - Пойду солдатикам налью. И поесть кой-чего снесу. Тоже ведь люди...
   Она что-то моментально собрала на большое деревянное блюдо и, на секунду задержавшись на пороге, вышла за дверь и вскоре вернулась уже с пустыми руками.
   - Как они там? - неожиданно для себя спросил Олкрин.
   - Сама, говорят, попробуй! Ишь, ушлые какие! Сидят, в кости режутся. Шестую свечку сожгли. Делать-то нечего. Служба... Так, поди, всю ночь и просидят. Тебе-то чего?
   - Да ничего... Так...
   - Ну, давай, красавец, ещё по чарочке...
   От настойки слегка кружилась голова, но Олкрин продолжал удерживать ясность сознания. Почти не сбиваясь, он рассказывал об алхимических хитростях и рецептах, которые успел узнать в Братстве. Раглинда слушала внимательно, время от времени подливая в чашки настойку. Хотя было совершенно ясно, что все алхимические наставления она слышит впервые, казалось, что она как будто вспоминает забытые прежде знания. Олкрин продолжал более или менее твёрдо держать нить разговора, но всё остальное явно уходило из-под контроля. Он уже не чувствовал времени и не осознавал, как долго длится их разговор. Кажется, они ещё что-то ели. Потом Раглинда снова ненадолго выходила из дома. Может быть, один, а может быть, два раза. Слова её доходили глухо и туманно, откуда-то со стороны. Какие-то сторожа внутри продолжали реагировать и следить за правильностью действий. Но и они стали уставать. "Она делает со мной всё, что хочет", - проплыла усталая мысль и скрылась в волнах вязкой расслабленности.
   - Всё, я устал, - тяжко вздохнул Олкрин, вытирая лоб.
   - Ну... Ты мне и так много рассказал. Я теперь много кой-чё смогу.
   - А настойка тебе нравится?
   - Крепкая. Какие там у тебя травы?
   - Травки-то разные... Вот одна, к примеру, здесь на огороде и растёт. Хочешь, покажу.
   - Покажи.
   - А вот ты сам и найди. Красная травка такая. С виду вроде как зелёная. А на самом деле красная. Ну, ты-то увидишь. Вот выйдешь на огород, пройдёшь почти до конца и от дикой сливы четыре шага влево. Там и ищи.
   Олкрин подпёр руками отяжелевшую голову.
   - Что, слабо травку найти?
   - Да нет, чего там...
   Олкрин тяжело поднялся и, с трудом управляя непослушными ногами, направился к двери, ведущей на задний двор и огород. По пути он споткнулся о стоявшие у двери свёртки, вроде небольших дорожных мешков. "Откуда они взялись? Она, что ли, их приготовила?" - подумал парень, но и эта мимолётная мысль куда-то сразу ускользнула. Высокая луна светила ярко. Олкрин немного постоял на пороге, жадно вдыхая освежающий ночной воздух. По дороге он быстро глянул на солдат, по-прежнему сидящих за столом. При тусклом догорающем огоньке свечки было видно, что они сидят слишком неподвижно, но притуплённое сознание ничего не отмечало.
   "Дикая слива... кажется, она. Дальше... дальше четыре шага налево. Так... И где же эта травка?" Олкрин нагнулся, пытаясь рассмотреть и пощупать тёмный ковёр густой растительности. Его довольно сильно шатало, но тут неожиданно добавилось ощущение, будто почва под ногами действительно прогибается. Сделав ещё полшага вперёд, Олкрин, чтобы проверить себя, слегка подпрыгнул, с силой ударив ногами об землю, и... под хруст и треск полетел вниз.
   В Братстве учили падать с высоты. Но сейчас эти навыки сработали, в лучшем случае наполовину. Парень довольно сильно ударился, слегка подвернув ногу. Поднявшись и взглянув вверх на кусок ночного неба, он оценил глубину ямы. Самостоятельно выбраться не представлялось возможным. Что-то вроде древесного корня путалось под ногами, и Олкрин, продолжая глядеть вверх, машинально пнул его несколько раз ногой. Но это продолжало болтаться, прицепившись к сапогу. Юноша взглянул вниз, и сердце его зашлось от ужаса. Вокруг сапога, впившись зубами в голенище, обвилось бурое тело змеи. Даже скупых лучей лунного света было достаточно, чтобы узнать речную гадюку, опаснейшую змею со смертельным ядом. В панике проделав какие-то совершенно непостижимые для самого себя движения, Олкрин стряхнул змею с ноги и отшвырнул носком сапога в тёмный конец ямы. Если бы его глаза теперь хотя бы немного не привыкли к темноте, он не увидел бы ещё двух змей, копошащихся справа, совсем рядом с ним. Но, вовремя заметив опасность, он успел отодвинуться в сторону, туда, где змей пока не было. Весь хмель мигом выветрился из его головы. Просунув руку за голенище, он с бешено стучащим сердцем ощупал голень, ища следы укуса. Нет! Кожа сапога оказалась достаточно толстой, и змеиные зубы не достали до тела. Мысленно воздав хвалу своим духам-покровителям, Олкрин немного перевёл дух. Ужас и паника продолжали трясти его изнутри. Из тёмной части ямы слышались беспорядочные шорохи и шипение. Глаза продолжали привыкать к темноте, и теперь сплетшиеся в клубки змеи были не только слышны, но и немного видны. Они не спешили приближаться, но было очевидно, что появление неожиданного гостя их слишком обрадовало.
   На миг Олкрин закрыл глаза. "Надо успокоиться. Только успокоиться". - лихорадочно шептал разум. Струйки пота бежали по лбу, затекая в глазницы. Разум призывал успокоиться, но мысли скакали, как безумные, и паника только нарастала. "Всё! Конец! Деться некуда!" - кричал кто-то внутри, перекрикивая голос рассудка. Олкрин в отчаянии зажал уши руками и затряс головой. "Так! Успокоиться нельзя. Значит, не будем успокаиваться. Пусть идёт, как идёт". И вдруг безумные мысли, как по команде, почти улеглись, и разум получил возможность рассуждать почти как обычно. "Был бы меч, можно было бы и змей отогнать, и попробовать выбраться", Но меч остался в доме, и развивать эту мысль не имело смысла. Кричать? Первый, кто отреагировал бы на крик, были бы сами змеи. Но, может быть, услышали бы и солдаты на дворе.
   - Привет, красавчик! - донеслось сверху. - Ну как, нашёл травку?
   Олкрин не стал даже смотреть вверх.
   - Ну, я пошла. Мне тут больше делать нечего. А за науку - спасибо. Тебе-то уж и ни к чему, а мне - в самый раз. Не скучай там с моими змейками!
   Судя по удаляющимся шагам, Раглинда несла с собой какие-то вещи. Вероятно, те мешки, о которые Олкрин споткнулся в дверях. Значит, солдаты уже не могут её задержать. Стало быть, кричать тем более бесполезно.
   Клубки змей угрожающе зашевелились.
   "Если страх побороть нельзя, то его надо сделать союзником" - стал он лихорадочно вспоминать самые главные уроки. "Сильный страх раскрывает золотой ларец со скрытыми силами. Этот ларец покоится там, где копчик. Надо направить туда чувство и мысль. Пока не поздно... Нет! Опять всё сорвалось!" Торопливо и сбивчиво, начиная всякий раз заново, Олкрин принялся готовить себя к глубокой медитации. Надо было выйти на образ учителя. Опыта парной медитации было критически мало. Лишь несколько раз они входили в контакт на расстоянии, создавая единый духовный канал, и всегда течение этих медитаций направлялось и контролировалось волей и опытом Сфагама. Теперь Олкрин должен был всё сделать сам.
  

* * *

  
   Стояла уже глубокая ночь, а разговор Сфагама с Тимарсином всё ещё продолжался. Писцы исправно скрипели перьями, не упуская никаких, даже самых мелких подробностей. Собеседники сидели за столом напротив друг друга. Перед ними стояли кружки с пивом и тарелки с орешками. Сфагам, впрочем, ни к чему этому не притрагивался. Тимарсин то и дело извинялся за причинённое беспокойство и затем задавал всё новые и новые вопросы.
   Усердие тайного секретаря было для Сфагама вполне понятным. Не оказавшись во время переворота в городе, Тимарсин должен был теперь показать дальнему и высокому начальству своё сыскное рвение. Он явно хотел расширить круг виновных, выискивая всевозможные косвенные улики, вникая в мельчайшие тонкости поведения всех, с кем только столкнулся Сфагам в тот богатый событиями день, а также несколько раньше и несколько позже. Сфагам отвечал подробно и обстоятельно, не давая, однако повода Тимарсину кого-либо в чём-либо заподозрить. Этот прожжённый старый лис со своими уловками и вязкими лукавыми разговорами вызывал у Сфагама чувство глубокого презрения. "Любить... всех любить... Так учат... Можно любить старика, страдающего от подагры, у которого ничего в жизни не осталось. Но любить этого старика, если он готов, чтобы выслужиться перед начальством, отдать в руки палача кого угодно? Самых случайных людей. Нет, весь мир любить нельзя. Вернее, нет! Любовь к миру - это необходимая ступень, поднимающаяся над слепым и недалёким плотским эгоизмом. Но является ли эта ступень последней? Кто знает, может быть, на следующей ступени человек опять получает право иногда проявлять и презрение и даже злобу. Ведь это тоже человеческое... Надо только осознавать и контролировать".
   - Да, именно доспехи с красной перевязью были тогда на нём. Нет, знаков отличия не было, - ответил Сфагам на очередной вопрос.
   Внезапно, его внутренний голос будто откликнулся на неожиданно сильный импульс извне. Олкрин! Образ ученика, смутно мерцавший в подсознании в связи с какой-то неясной тревогой, вдруг обрисовался предельно ясно. "Опасность. Смертельная. Страх. Смятение. Но выход выбран правильно. Теперь он пытается совместить свой центр сознания с моим. Сфагам начал встречную медитацию, подключая тонкое зрение. Степень его мастерства была такова, что он мог входить в глубокую медитацию, не выводя сознание из обычного внимающего и активного состояния. Как и тогда, в доме лактунба, он мог следить за противником, слушая при этом рассказы Гембры, так и сейчас он устремил своё сверхсознание на помощь ученику, продолжая нелепый и нестерпимо скучный разговор с Тимарсином.
  

* * *

  
   "Центр сознания, центр сознания, где он?". Отчаяние уже стало холодной рукой подбираться к сердцу, грозя окончательно сломать состояние полусостоявшейся медитации, когда рыхлое и слабое сверхсознание Олкрина, беспомощно шаря в пустом и отчуждённом эфире, вдруг было подхвачено и притянуто к себе мощным потоком энергии учителя. Золотой ларец открылся, и поток энергии поднялся вверх по позвоночнику, мощной вибрацией затрепетав на макушке. Внутри что-то мгновенно разжалось. Страх исчез, как и не было. И золотым дождём хлынуло в душу всепоглощающее чувство любви. Это не была любовь к чему-то или кому-то. Это была любовь ко всему на свете. К учителю, к траве, к деревьям, к звёздному небу и к этим самым змеям, которых он так неделикатно потревожил, напугал и растолкал. Золотой поток любви и тепла сгладил щетину колких нервных страхов и беспокойных прыгучих мыслей. Они исчезли вовсе. Исчезло время и пространство, стиснутое в этой сырой тесной яме. Весь мир сжался в точку, а сознание воспарило на крыльях свободы. Свободы и сострадающей любви, сопричастной переживаниям всех живых существ.
   Олкрин сидел неподвижно, скрестив ноги в позе глубокой медитации, не чувствуя своего тела, и не слыша ничего вокруг. По лицу его текли счастливые слёзы. Змеи неторопливо ползали по его недвижному телу, заползая в широкие рукава балахона и обвивая шею, вновь вылезая наружу.
   Настал день. Медитация Олкрина продолжалась. Учитель продолжал держать её под контролем. Единственное впечатление дня, вклинившееся в сознание Олкрина, заполненное лучезарными видениями, был причудливый танец змей, которые, собравшись тройками, стали кружиться у него перед глазами. Эти змеи были теперь для него самыми близкими существами, даже почти частью его самого. Он чувствовал всё, что чувствовали они, а они стали как ручные.
   Когда же светлые ощущения стали подспудно угасать и начал давать о себе знать тяжкий привкус страданий усталого и измождённого тела, был уже вечер следующего дня. Но до сознания Олкрина это не доходило. Он медленно выходил из медитации. Учителя с ним не было. Лёгкий нервный ветерок поколебал тёплое русло покоя и расслабления. "Всё ещё ночь", - подумал юноша, выходя из оцепенения. "Интересно, сколько времени прошло?" Змеи в другом конце ямы мгновенно почувствовав перемену, слегка забеспокоились. Олкрин закрыл глаза, боясь думать и шевелиться. Но мысли, те самые тревожные колючие мысли, уже предательски лезли в голову. Совершенно явственно Олкрин понял, что ещё немного - и его сознание взорвётся и выйдет из-под контроля.
   Что-то мягкое коснулось его носа и, скользнув по щеке, уплыло в сторону. Парень открыл глаза. Перед глазами проплыл растрёпанный конец толстой верёвки.
   - Олкрин, - раздался сверху тихий голос.
   - Учитель! - взорвалось всё внутри.
   - Тише! Поднимайся медленно и отгоняй мысли.
   Олкрин поднялся и тут же чуть было не упал, наступив на подвёрнутую ногу. Змеи встревожено зашевелились. Медленно, не делая резких движений, ученик полез вверх по верёвке. Перевалив, наконец, за край ямы и ступив на твёрдую землю, он молча бросился в объятия учителя. Они долго стояли так на краю ямы, пока Олкрин, в конце концов, не оказался в состоянии разжать объятия и взглянуть в лицо Сфагама. Губы парня беззвучно шевелились. Его тряс тот шок, "который после".
   - Я... теперь... прости. Как во сне. Всё теперь...
   - Не говори ничего. Думай только об отдыхе.
   Олкрин вздохнул и расправил плечи, будто очнувшись от тяжкого сна.
   - Пойдём в дом, тебе поесть надо и воды попить обязательно, - позвал Сфагам, - и ногу твою посмотреть надо.
   - Я сейчас! - Олкрин быстро, насколько позволяла лёгкая хромота, метнулся в сторону и вскоре вернулся к яме с длинным ворохом сухого плюща.
   - Сейчас! Надо змей выпустить. Умрут они там без еды. Кормить-то их теперь некому, - озабоченно говорил Олкрин, спуская плющ в яму. - Так! Вот теперь они выползут.
   - Олкрин, - серьёзно сказал Сфагам, - ты поднялся на следующую ступень. Я бы никогда не решился подвергнуть тебя такому испытанию, но тут уж сама жизнь вмешалась. Я очень рад за тебя. Ты даже не представляешь, насколько. Я ведь боялся идти с тобой к гробнице.
   - А теперь?
   - И теперь боюсь, но меньше, - улыбнулся учитель. - Ну, пойдём всё- таки в дом. Ты думаешь, всё кончилось? Тебе надо вернуться в нормальное состояние.
   - Ох уж этот дом! Будь он проклят!
   - Не делай шагов назад. Дом ни в чём не виноват. Силы здесь плохие крутятся - это точно. Но это не повод для проклятий.
   - Сколько же я здесь просидел?
   - Почти сутки.
   - Вот это да! Смотри, а эти всё сидят, - парень указал на неподвижные фигуры солдат за столом возле дома.
   - Они давно мертвы. Она убила их ещё до того, как заманила тебя в яму. А ты и не заметил.
   - Пойдём, пойдём, - поторопил Сфагам ученика, который остановился, не в силах оторвать взгляд от застывших фигур отравленных солдат с чёрно-синими лицами.
   - Вот чистая вода, и хлеба поешь обязательно. Вот этот можно есть, он без добавок из спорыньи. Я проверил. Потом - сразу ложись. Я тебе помогу успокоиться. И ни о чём не думай. Говорить будем завтра, когда отъедем подальше. Как нога?
   - Почти прошла.
   - Ну и хорошо.
   - Учитель, - тихо заговорил Олкрин, когда они улеглись рядом на широкую низкую кушетку, возле остывшей печки, - а куда она сбежала, как ты думаешь?
   - Куда она бежала, я не знаю. Но знаю точно, что её поймали мужики на дороге. Нашли в мешках много всякой колдовской дряни и потащили прямёхонько в управу. Я как раз оттуда ехал. Усвоили, они, стало быть, наши уроки.
   - И что с ней теперь будет?
   - Думаю, то же, что и со старухой, и с той компанией из Амтасы. Что тут может быть особенного? Разве что Тамменмирт захочет ублажить своего палача и даст ему пофантазировать. Хотя, вряд ли... Каждый ищет то, что хочет, а находит то, что заслуживает, и, бывает, сильно удивляется, когда эти вещи почему-то не совпадают. Поговорим завтра. Отдыхай.

Глава 13

  
   Подошёл к концу второй день пути пленников. Солнце уже село, и лощины невысоких, покрытых густой растительностью гор погрузились в глубокие сумерки. Порывы прохладного ночного ветерка то и дело заставляли вздрагивать пламя костров, вокруг которых будущие рабы, в окружении своих бдительных охранников, расположились на ужин и ночлег.
   Закинув руки за голову, Гембра лежала на траве, глядя в быстро меркнущее небо, на котором всё ярче проступали звёздные блёстки. А луна уже сияла почти нестерпимо ярко. Со стороны соседнего костра доносились звуки песни.
   Мой демон проснулся и голос подал
   С тех пор я и радость, и сон потерял
   Устроился ловко он в сердце моём,
   И нет мне покоя ни ночью, ни днём.
   Оставил я труд свой - мешок на плечо,
   И бросил жену, что любил горячо.
   И слёзы в покинутом доме - не в счёт
   А демону мало, кричит он - ещё!
   Мне люди не братья, ведёт меня рок
   Кривыми путями позорных дорог.
   Гордыня буянит, а совесть - молчок
   Но демону мало, кричит он - ещё!
   Утратил я вкус и стыда и любви,
   И руки мои уж в невинной крови,
   Мне мил только звонкой монеты расчёт,
   И демон доволен, но просит ещё!
  
   Нетвёрдый голос поющего то становился чётче, то терялся в нестройном хоре подпевающих.
   Последнее время Гембра всё чаще вспоминала слова Сфагама, сказанные в одной из их первых бесед. "Ты живёшь, словно во сне. Тело мечется, чувства кипят, а сознание спит". Задумываясь над этими словами, она стала догадываться, что ведут её по жизни некие сторонние силы. Всякий раз они бросают её в пучину самых невероятных приключений, но они же её и выручают. Выходит, что, считая себя совершенно независимой и гордясь этим, она на самом деле ничего не решала и не выбирала самостоятельно. Всё происходило само собой - сторонние силы иногда диктовали, иногда нашёптывали единственные решения, и, бессознательно полагаясь на них, Гембра, по сути, не ведала тяжести выбора. Так было с самого детства. Вера в надёжность ведущих её сил придавала ей и отчаянную храбрость, и, порой, опасную опрометчивость, и нежелание, да и неумение, думать о будущем. Беседы со Сфагамом поначалу пробудили в ней интерес к воспоминаниям. Но окунувшись в прошлое, состоящее из множества легко перелистанных дней, она не нашла там ничего, кроме пёстрого калейдоскопа ярких приключений. Не находилось главного - СМЫСЛА. Она почти совсем не помнила своего детства, и это тогда очень огорчило Сфагама. "Всё самое главное происходит в детстве. Не помнить детства - значит не помнить главного. В детстве видны сразу все дороги, а не только та, по которой тебя потом потащат. Того, кто умеет возвращаться в детство, нельзя посадить на ошейник". Похоже, силы, ведущие Гембру, посадили её на крепкий поводок. Сфагам говорил: "Хочешь понять меру свободы человека - поставь его перед выбором. Тот, кто заранее всё знает, ни в чём не сомневается и моментально выбирает, не спотыкаясь о противоречия, - на самом деле самый ведомый и зависимый человек, что бы он сам при этом о себе ни думал. Эти люди могут быть сильными, но это не их сила, а сила тех, кто их ведёт и использует в своих целях. Такие люди могут быть уверенными в себе и своей правоте, но это не их уверенность и не их убеждённость, ибо их сознание не было разбужено и испытано сомнением. Не они говорят, а через них говорится. Не они действуют, а ими делается. Не они выбирают, за них выбирается. Такие люди бывают по-своему счастливы. Но это счастье неведения, и они лишь безличные формы в великом круговороте вещей. Единое легко ими жертвует".
   - Значит, у этих людей нет судьбы? - спросила тогда Гембра.
   - Судьба есть, но судьба эта, можно сказать, не очень обязательна. Она прядётся всего лишь из двух нитей - путь, начертанный ведущими силами, и линия природы и характера. Одним словом, для непроснувшегося духа судьба определяется двумя вещами: каков человек по своей природе и зачем он нужен силам тонкого мира. Большинство людей ведомы слабыми силами тонкого мира, потому и судьба их бесхребетна и случайна.
   Да, силы, ведущие Гембру, ревностно охраняли свои привилегии. Любые попытки задуматься над смыслом своего прошлого, над внутренним рисунком судьбы, над путями трудноразличимых изменений, тотчас же парировались щетиной инерции, подсознательного страха. Сфагам объяснял это тем, что ведущие силы хитрят и, не желая допустить пробуждения внутренней свободы, создают ложное "я", от имени которого и управляют человеком. Это ложное "я" капризно, ревниво, мнительно и влюблено во все свои слабости и недостатки. Вот и теперь, стоило Гембре лишь немного мысленно отстраниться от своего стихийно действующего и переживающего образа, как тут же нахлынули страхи. "А не оставят ли её эти силы - покровители своими заботами? А не начнёт ли пробуждающий дух свободы по неопытности делать ошибки? А не проще ли жить, как живётся, не задумываясь и не ища себе лишней боли?" Но после встречи со Сфагамом сомнения внутри уже поселились, и поделать с этим было нечего.
   Небо стало совсем тёмным. Живописные изломы гор слились в глухие нависающие силуэты.
   Гембра закрыла глаза, мучительно размышляя. Вот теперь, когда она опять попала в опасную переделку, выручат ли её эти самые силы? Или, может быть, она уже больше им не нужна и не интересна? Мысли путались, не желая слушаться. И вдруг, после нескольких мгновений мучительной прострации, пришло чёткая и ясное осознание того, что её бурный авантюрный нрав и презрительное отторжение всех женских добродетелей, могли, помимо скорой дороги на виселицу, толкнуть её и на другой, более и важный и значительный путь. Может быть, столь раннее освобождение её от всяких привязанностей к родне, к дому и к размеренной жизни имеет своё особое, пока не понятое ею предназначение? А череда случайных и бессмысленных стычек, походов и переделок - это тот заданный природой путь, по которому ведущие силы тащат её, не зная ни рисунка, и конечного смысла и предназначения этого пути? Мысли опять спутались. В который раз мучительно остро захотелось, чтобы рядом был Сфагам. И даже не только потому, что он мог играючи перебить всю эту солдатню и своим мастерским мечом снести головы наглым варварским рожам. Он и только он мог всё объяснить тихим рассудительным голосом. Мягко, без тени задевающего поучения, он, как бы рассуждая сам с собой, умел заглядывать в самые глубины души и распутывать самые безнадёжные сплетения мыслей. И тогда робкий ещё дух свободы начинал верить в свои силы. И даже узы любовного чувства, силу которых Гембра только теперь почувствовала по-настоящему, рядом с этим казались не самым важным. Она хотела поделиться своими размышлениями с Ламиссой, но решила повременить.
   Со стороны хозяйских повозок слышались пьяные восклицания и звуки откупоривания очередного винного бочонка.
   - Сам-то, небось, жареных цыплят жрёт, а нам всё бобы да бобы, - донёсся голос плюгавого шорника, сидевшего, как всегда, чуть в стороне.
   - Заткнись, гнида, - брезгливо бросила Гембра, сплёвывая травинку, - ты за жареного цыплёнка готов задницу лизать, хоть карлику, хоть кому! Чего тебя продавать, ты и так раб!
   Шорник что-то невнятно пробормотал в ответ и отвернулся от костра.
   - Ой, Тифард, садись к нам скорей! - тихо воскликнула сидящая рядом Ламисса.
   Только сегодня пленникам было разрешено свободно ходить и разговаривать друг с другом во время привалов, и только сейчас, в вечерней темноте, Тифард впервые смог подобраться к своим, не вызывая излишнего интереса охранников.
   - Что с нашими? - первым делом спросила Гембра.
   - Ганвиса и Ралмантара убили. Вангутра и Ламфа ранили и увезли. Куда, не знаю. Лутимаса тоже не видел. Я двоих положил, а третьему метку поставил. Надолго запомнит, сволочь!.. Меня, правда, тоже немножко поцарапали. А вы как?
   - Мы тоже не совсем даром дались, да толку что? На, держи, у нас тут рыба осталась.
   Тифард замолчал, вертя в руках вяленую рыбину и задумчиво глядя на огонь.
   Слышались приглушённые голоса. У соседнего костра вполголоса обсуждали перспективы.
   - Если кто в науках учён или по домашнему хозяйству - может и к хорошим хозяевам попасть. Ну, при доме там, при детях...
   - А если не умеешь ничего такого?
   - Ну и будешь тогда всю жизнь виноград давить. А как дряхлый станешь - выкинут, как собаку. Они ж варвары. У них закона нет.
   - Хуже всего - на рудник, или камни таскать...
   - Слышь, Ламисса, - заговорила Гембра с невесёлой иронией, - тебе ещё полбеды. Ты ведь у нас учёная. Слышала? Вот попадешь к благородным хозяевам, будешь варварских детей нянчить. Глядишь, и приживёшься.
   Ламисса не отвечала. Она умела молчать.
   - Извини, слышь! Это всё язык мой дурацкий. Не обижайся, ладно! - Гембра, как могла мягко, обняла подругу за плечи.
   - Да ладно, - тихо, почти шёпотом ответила та. - Кто ж знал, что всё так выйдет. Живёшь-живёшь, планы строишь, надеешься и вдруг раз - и нет ничего! Была жизнь, и нет жизни!
   - Рвать от них надо, вот чего я скажу! - деловито заключила Гембра.
   - Палок, что ли, захотела?
   - Испугали меня палками, как же!
   - Завтра же и рванём! Мне в рабстве не светит! Ты, главное, меня слушай. А Тифард нам поможет чуток, верно?
   Парень кивнул.
  

* * *

  
   - Новеньких ведут!
   Процессия остановилась на внеочередной привал. Со стороны боковой дороги в сопровождении конных варваров приближалась большая группа новых пленников.
   Их построили неподалёку на поляне возле дороги, и вскоре до Гембры донёсся гавкающий голос карлика, проводящего с новенькими ознакомительную беседу. Охранники, по понятным соображениям, уделяли основное внимание недавно прибывшим. Да и общее количество пленников было теперь таким, что оцепление стало более редким. Лес был рядом. Случай был самый что ни на есть подходящий. Понял это и Тифард. Видя, что Гембра с Ламиссой, как бы невзначай, подбираются ближе к лесу к краю оцепления, он направился к варвару-охраннику и сделал вид, будто что-то нашёл на земле в паре шагов от него. Дальнейшее развитие сценки можно было наблюдать, не слыша слов. Интерес охранника, наигранная суетливость Тифарда, пытающегося спрятать вещицу, попытка её отобрать, подключение соседнего охранника, который, как следовало из жестов Тифарда, её и потерял. Далее последовало выяснение отношений между варварами, естественным и непосредственным образом переходящее в драку.
   - Давай, давай, давай! - Гембра потянула Ламиссу за рукав, увлекая её в густые заросли, ставшие доступными благодаря разрыву в оцеплении.
   Они неслись через лес что есть духу, то и дело оглядываясь. Погони не было. Густое зелёное месиво скрыло стоянку, и никаких звуков оттуда уже не доносилось. Ламисса, хоть и бежала изо всех сил, всё время отставала, и вскоре беглянки остановились для короткого отдыха. Звуков погони по-прежнему не слышалось, и дальше можно было двигаться медленнее. Но темп надо было держать, и калейдоскоп стволов, камней, сучьев, кустов, высохших коряг и бесконечной многоцветной зелени, забрызганной пробивающимися сквозь густые кроны солнечными лучами, вновь завертелся вокруг них. Наконец, они упали в изнеможении возле ручья, впадающего в небольшое лесное озеро.
   - Перебираться надо, - отстранённо сказала Гембра, не меняя обессиленной позы.
   - Ага, - столь же отстранённым голосом ответила Ламисса, - может, искупаемся сначала?
   - Ну, давай! Только быстро!
   Подруги скинули одежду и прыгнули в озеро. Чистая, холодная вода приняла разгорячённые тела, смывая тяжесть и утомление. Холодная волна, прокатившаяся по нервам, ушла, вода стала казаться тёплой, и вылезать из неё не хотелось. Они долго плавали взад-вперёд по озеру, ныряли, дурачились, брызгались водой, не в силах противиться приливу беззаботной радости. Наконец, стало по-настоящему холодно, и Гембра первой вышла на берег. Съёжившись и дрожа, она подошла к тому месту, где была оставлена одежда. Однако одежды на месте не было. Гембра быстро огляделась по сторонам. Недоумевать пришлось недолго. Из-за ближайшего куста выступили два ухмыляющихся варвара. Один держал в руке обнажённый меч, другой поигрывал дротиком, который тотчас же полетел бы в спину Гембре, если бы та бросилась бежать. Бежать, впрочем, было некуда. Из-за соседнего куста в сопровождении ещё двоих варваров и одного солдата показался и сам Серебряное Блюдо. На его вульгарном, словно вырубленном из грубого чурбана лице, расплылась издевательски-благодушная улыбка.
   - Как водичка? Эх, сами бы поплавали, да нельзя! Служба.
   - Разбой это, а не служба, - глухо отозвалась Гембра.
   - Эй, подруга! А ну давай, вылезай! Побегали и хватит! - крикнул Серебряное Блюдо Ламиссе, продолжавшей плескаться в воде.
   "Как они успели? Неужели шли всё время по следу? Конечно, они знают эти места, но почему всё-таки так быстро?" - задавала себе Гембра мучительные вопросы.
   - Думали, от нас просто убежать? Как же, как же!
   - Одежду хоть отдайте.
   - Перебьётесь. А ну, шагай!
   Ламисса была настолько подавлена, что не проронила ни слова, когда их вывели на дорогу, которая проходила впереди шагах в трёхстах от озера и привязали к сёдлам отпущенной локтей на десять верёвкой за связанные в запястьях руки. Всадники ехали не спеша и, к счастью, бежать вслед за лошадьми не приходилось. Серебряное Блюдо и солдат ехали впереди, и разговор их не был слышен. А варвары всё время болтали на своём диком степном языке, иногда вставляя исковерканные алвиурийские слова. Они то и дело оборачивались, откровенно разглядывая обнажённых пленниц сальными взглядами, тыча пальцами и громко гогоча. Было ясно, что только присутствие начальника удерживало их от разгула скотских страстей. Раскрасневшаяся Ламисса отворачивалась, стараясь не смотреть на варваров, а Гембра, закусив губу, то и дело вскидывала голову, силясь стряхнуть упавшие на глаза чёрные вьющиеся локоны, быстро высушенные тёплым ветром.
  

* * *

  
  
   - Я, Атималинк из рода Литунгов, никогда не бросаю слов на ветер! Всем понятно? - витийствовал карлик, прохаживаясь вдоль длинного двойного строя будущих рабов.
   Вечерний привал был устроен раньше обычного - солнце ещё не спряталось за горные склоны.
   - Вот эти две женщины, - маленькая ручка с хлыстом указала на стоящих перед строем Гембру и Ламиссу, - решили сегодня нас покинуть, то есть убежать. Из-за них наши воины полдня мотались по лесу, вместо того, чтобы заниматься более важными делами. Так вот, чтобы все поняли, что бегать от нас не стоит, эти женщины сейчас будут наказаны. Давай! - карлик махнул ручкой и заковылял в сторону.
   - Лечь на землю! - тихо скомандовал стоящий рядом воин. - Вот здесь.
   Женщины послушно легли на плешивую траву возле дерева. Они не видели, как две верёвки были переброшены через толстую ветку высоко над их головами. Бездумно следя за кружением рядом с ними пыльных сапог, они почувствовали, как тугие узлы стягивают их щиколотки, и ноги стали рывками подниматься вверх. Тянущая сила остановилась лишь когда ладони вытянутых рук неловко упёрлись в землю, а волосы упали в серую пыль. Почти сразу же послышался звук рассекаемого воздуха, и острая пронизывающая боль прокатилась по всему телу от пяток до самой головы. У Ламиссы дрогнули руки, и голова её на миг бессильно уткнулась в землю.
   - Раз! - донёсся сверху царапающий гортанный голос.
   Тут же последовал второй удар, затем третий. Казалось даже, что бьют не по пяткам, а по голове, так сильно отдавалась боль в позвоночнике и затылке. Каждый удар выдавливал, выплёскивал слёзы из глаз Гембры. Эти непроизвольные слёзы боли не имели никакого отношения к плачу, но Гембра из последних сил отворачивала голову, стараясь никому их не показать, особенно Ламиссе. Лицо подруги с высоко поднятыми сведёнными бровями и ртом, судорожно сжимающим густую, пропылённую прядь золотых волос, на миг промелькнуло перед затуманенным болью и слезами взором Гембры.
   - Шесть, семь, восемь!
   Онемевшие руки подкашивались при каждом новом ударе, головы тыкались в пыльную землю, крик боли рвался наружу, но женщины нашли в себе силы подавить его. Лишь от последних трёх ударов Ламисса негромко застонала.
   - Десять!
   Внутри всё сжалось в ожидании нового удара. Но обычного свистящего звука не прозвучало. А через минуту подтянутые кверху ноги наказуемых бессильно упали на землю и верёвки вокруг щиколоток были перерезаны и сняты.
   Карлик ещё что-то вещал собравшимся, но слова его гудели далёким невнятным бормотанием. Всё ощущения внешнего мира померкли и доходили приглушённо и отстранённо, сквозь завесу парализующей боли.
   - Не будь они для нас подходящим товаром, били бы не гибким хлыстом, а бамбуковой палкой, а после бамбуковой палки ходить особенно не в радость. Всем понятно? - донеслись до затуманенного болью сознания последние слова карлика. Затем чьи-то сильные руки подхватили лежащих и поволокли в сторону.
   Они долго сидели молча, опершись спинами о колесо повозки, не замечая ничего вокруг, пока, наконец, унялась дрожь в ослабевших руках, и приступы боли помалу перестали сжимать внутренности. Один из солдат, подойдя, швырнул им две длинные рубашки из грубого небеленого холста. Боясь лишний раз пошевелить ногами, женщины, не вставая, стали осторожно натягивать новую одежду. Справившись с задачей, Гембра даже нашла в себе силы улыбнуться.
   - Ничего, - вяло подмигнула она подруге. - Выкрутимся ещё! А ты молодец. Здорово держалась. Я думала - раскиснешь.
   У Ламиссы не было сил отвечать. Она лишь мучительно, через силу улыбнулась в ответ.
   - Эй, вы как? - Тифард тревожно озираясь, склонился над наказанными.
   - Лучше не бывает! Сыграли в догонялки... криво усмехнулась Гембра.
   - Я вам поесть принёс. Вот каша тут... и лепёшки.
   Ламисса с тихим стоном отвернулась. Есть не хотелось и не моглось.
   - Ну, потом съедите. Совсем без еды-то нельзя. Наши-то вон, ужинают все, А эта мразь даже к общему костру подходить боится. Всё к хозяевам жмётся, гнида!
   - Это ты про кого? - безразличным голосом спросила Гембра.
   - Да про шорника этого. Это ведь он про вас вякнул. Тут они за вами и рванули. Они здесь все тропинки знают. А так и не заметили бы сразу, это точно. Может, и ушли бы вы. Ну, пошёл я, пасут теперь знаете как... Потерпите, утром легче будет.
   - Хороший парень, - сказала Гембра вслед уходящему Тифарду.
   - Заснуть бы, - мечтательно проговорила Ламисса.
   - Да, самое время. - Гембра осторожно подогнула ноги и стала внимательно рассматривать свои пятки, осторожно ощупывая кожу и слегка надавливая то в одном, то в другом месте, будто что-то проверяя.

* * *

  
   Тщедушное тело шорника лежало, нелепо распластавшись на траве. На посиневшем лице застыло выражение животного испуга. Маленькие глазки, тусклые и остекленевшие, бессмысленно смотрели в утреннее небо.
   - Что это значит?! - рычал Атималинк, потрясая хлыстом и в гневе мечась перед выстроенными пленниками. - Только один порядочный человек нашёлся... с пониманием.
   - А ты не говорил, что предателей убивать нельзя! - насмешливо крикнул какой-то мужчина из заднего ряда.
   - Итак, кто это сделал? Я ведь всё равно узнаю!
   - Тогда зачем спрашиваешь? - парировал голос кого-то из недавно прибывших.
   - Ну что ж, для начала отменим завтрак! Потом перейдём к мерам покруче! Спрашиваю ещё раз! Кто его убил?
   - Ну, я убил! - выступил вперёд Тифард, - ну и что ты со мной сделаешь? Дай людям поесть, урод!
   - Я, Атималинк из рода Литунгов... - начал было карлик.
   - А в роду Литунгов все такие красавцы? - перебил его Тифард, складывая руки на груди.
   Карлик в бешенстве махнул хлыстом, и четверо дюжих варваров потащили парня в сторону к повозкам. Бросив злобный взгляд на пленников, начальник заковылял прочь, переговариваясь о чем-то с Серебряным Блюдом.
   Гембра и Ламисса стояли с краю шеренги, приподнявшись на мыски, боясь наступать на пятки и поддерживая друг друга.
   - На каменоломню... - донеслись до них обрывки разговора хозяев.
   Женщины переглянулись и вздохнули.
   В первый день им было разрешено присесть на край открытой повозки.
   А на следующий день они уже шли рядом с другими, спотыкаясь, хромая и подпрыгивая всякий раз, когда их босые ноги наступали на сучки, камешки и выбоины дороги.
   - Сегодня к вечеру будем у перешейка, а через день войдём в славный город Гуссалим, где и завершится наше путешествие! - громогласно объявил Серебряное Блюдо, таким помпезным и приподнятым тоном, будто сообщал будущим рабам нечто очень радостное и утешительное.
   - Будь проклят этот Гуссалим! - проговорила Гембра, смачно сплюнув на пыльную дорогу.

Глава 14

  
   - Что-то ты не торопишься со своим вторым смертельным ходом, Тунгри. Уж не взялся ли ты тайком помогать моему другу? - стрекотал Валпракс, рассекая прохладный, пронизанный солнцем воздух над ребристыми серо-лиловыми нагромождениями скал.
   - Вот ещё! - раскатистым гулом отозвался Тунгри. - Я своё дело знаю. Мне просто не хочется, чтобы это было так грубо, как в прошлый раз. Приятель-то твой и в самом деле оказался не прост.
   - Ещё бы! Уж я то знаю, кого выбирать!
   - И ещё этот мальчишка...
   - Да, не забудь! Тот, кто стал на СОБСТВЕННЫЙ путь, больше не подчиняется воле случайностей.
   - Да, теперь он достоин особого внимания. И я ему это внимание уделю.
   - Но мы ведь не договаривались, что будем играть с ним.
   - А я и не буду играть С НИМ. Я пока сыграю ЧЕРЕЗ НЕГО. Вот заодно и посмотрим, как он стоит на своём пути.
   Зелёные барашки сосновых крон, тронутые золотистым теплом вечернего солнца, провалились вниз - демоны взмыли в ослепительную вышину.
   - Я, кажется, опять слишком много тебе разболтал, - раздражённо прогудел Тунгри.
   - Не беда! Я ведь всё равно пока ни во что не вмешиваюсь, - с ехидной кротостью ответил Валпракс, резко беря вниз. Горный массив вновь заполнил горизонт и понёсся навстречу. Среди разбегающихся сосен заискрилось, переливаясь на солнце, разноцветье каменных пород.

* * *

  
   Чёрная, ощетинившаяся шершавой травой земля мучительно вздыбилась, оттеснив на самый верх страницы полоску неба, по которому туго скрученными жгутами струились жёсткие, будто фарфоровые облака. Деревья, охваченные беспокойно-сумбурным порывом, вцепились корнями в землю, а растрёпанными кронами - в небо, словно ища в нём опору. А из самого угла протягивало свои холодные, колючие и царапающие лучи солнце. Строения, сиротливо разбросанные по сумеречной земной тверди, выгибались под напором давящих и распирающих сил. И даже невозмутимый книжник, сидящий за пюпитром с пером в руке, подняв голову, с тревогой и удивлением глядел в пространство. А вихри неистовых сил уже взъерошили складки его одежды, закрутив их нервной и болезненной рябью. Перо застыло в руке...
   В последнее время книга говорила не столько текстом, сколько филигранными картинками-миниатюрами. Такая картина открылась впервые. Сфагам не без труда оторвал взгляд от изображения и поднял глаза вверх.
   Мелкий дождь вяло шелестел по низкому плоскому навесу.
   Они сидели одни на маленькой террасе убогой харчевни, последней перед горным перевалом
   - Мы едем уже много дней и вот-вот приедем, а за твоим спокойствием всё больше сквозит тревога. И печать грустной задумчивости не сходит с твоего лица, - проговорил Олкрин, вертя ложку в деревянной миске с острым овощным супом, который всё никак не хотел остывать.
   - А ты, я смотрю, приобрёл вкус к возвышенному слогу, - улыбнулся Сфагам, - много стихов читаешь. Всё и раньше было так, просто ты не замечал. Мне действительно есть о чём беспокоиться.
   - О чём же, учитель?
   - Ну, хотя бы о тебе. За последнее время ты стал мне намного ближе, и это принесло мне новые сомнения по поводу наших занятий.
   - Я что-нибудь делаю не так?
   - Ты всё делаешь так. Трудности не у тебя. Трудности у меня. Знаешь, чем бы ты сейчас занимался, если бы остался в Братстве? Тебе сейчас самое время сидеть, или, точнее, стоять в ящике, утыканном изнутри гвоздями, который должен быть подвешен к суку дерева. Это называется воспитание спокойствия духа и тонкости ощущений. Пока эту ступень не пройдёшь - дальше не продвинешься. У тебя это, пожалуй, заняло бы месяца три-четыре. А может быть и больше...
   - Я готов. Будем мастерить ящик?
   Сфагам посмотрел на ученика долгим внимательным взглядом.
   - Пока не будем. Традиции Братства проверены веками. Всё это время человек, постигший монашеские науки, твёрдо знал своё место между землёй и небом, всё чувствовал, всё понимал и жил в ладу со стихиями. И не было в мире человека совершеннее. А теперь что-то изменилось в мире, или, может быть, в человеческой голове. И чтобы в этом разобраться, надо сойти с проторенного пути. Отклониться, хотя бы на несколько шагов, понимаешь. Хранить традицию для будущих времён - это не по мне. У меня другой путь... Свой. Мне кажется, что и у тебя тоже. Впрочем, тебе не поздно вернуться. В Братстве будут тебе рады.
   Олкрин задумался.
   - Я хочу остаться с тобой и искать путь.
   - Свой путь, свой. Это самое главное. Только ради этого стоит делать шаги в сторону от Совершенного Пути старых времён. Так что пока сосредоточимся на боевых искусствах и медитациях. Здесь ты в последнее время неплохо продвинулся. Ну а мои трудности... С недавних пор я стал относиться к тебе почти как к сыну, и мне не хотелось бы сажать тебя, как положено, в отхожую яму и тыкать палкой при любом движении. И это не просто человеческая слабость. Если бы я должен был воспитать просто мастера для Братства или даже будущего патриарха - у меня не было бы затруднений. Но я чувствую, у тебя другое предназначение, и это было бы насилием не над тобой, а над твой судьбой и природой. А насиловать судьбу сына - выше моих сил. Да и не проходят такие вещи даром.
   - Я полагаюсь на тебя, учитель. Я буду делать всё, что ты считаешь нужным, - сказал Олкрин, опустив глаза.
   - Сейчас нужно, чтобы ты начал хотя бы нащупывать свой путь, а я бы не затянул тебя на свой, Знаешь, как обычно отцы вольно или невольно хотят видеть в сыновьях продолжение самих себя? Вот такие заботы... А ещё я очень тревожусь за Ламиссу и Гембру. Что-то с ними неладно, я чувствую. И помочь ничем не могу. Вроде как виноват...- Сфагам откинулся назад, облокотился на стену и в задумчивости поднял голову вверх.
   Вошёл хозяин, поставив на стол тарелку с финиками и кувшин с водой.
   - Тут вот писарь из управы проезжал, новости рассказывал... В Лаганве-то, говорят, мятеж! Да ещё какой! Война настоящая! Сто тысяч войска послали.
   - Ну, сто тысяч - это сказки, - усмехнулся Олкрин.
   - Ну, может, и не сто, а всё равно много, - смутился хозяин, - слава богам, от нас далеко. Лаганва - это ведь далеко, правда?
   - Правда. Очень далеко, - вздохнул Сфагам. - Жаль, что я сейчас не там.
   Хозяин удивлённо поднял брови, едва заметно мотнул головой и вышел.
   - А мы действительно скоро приедем, - продолжал Сфагам, - и сейчас начинается самый трудный участок. По главной дороге мы не поедем. Во-первых, это долго, а во-вторых, ещё никто из тех, кто подъезжал к гробнице по главной дороге, не возвращался. Маги хорошо поработали после смерти Регерта. Поедем прямо через горы. Лошадей оставим здесь, а потом за ними вернёмся. Дорог здесь несколько. Мы пойдём по той, что проходит через древний город высоко в горах. Я ведь здесь уже бывал, хотя и давно. Конечно, о том, чтобы спуститься к гробнице, я и помыслить тогда не мог. Так что проводника брать не будем.
   - Да им только заикнись про гробницу, сразу разбегутся!
   - А ты уже заикался?
   - Да нет, - смущённо проговорил Олкрин.
   - Прошу тебя, больше не заикайся. Это нам ни к чему. Им - тем более.
   - А что ещё тебя беспокоит? - поспешил Олкрин перевести разговор на другую тему.
   - Многое.
   - А может быть, я смогу помочь тебе разрешить твои вопросы? - с обезоруживающей шутливостью предложил ученик.
   - Хочешь новый вопрос про меня? - улыбнулся в ответ Сфагам.
   - Да, задай мне вопрос для долгого размышления, как ты обычно это делаешь.
   - Хорошо. Вот я не могу понять, почему мне бывает до слёз жалко какого-нибудь мёртвого ежа на дороге или даже гусеницу, на которую я ни за что не заставлю себя нарочно наступить, и совсем не жалко тех представителей человеческой породы, которые по своей злобе, подлости или нахальству нарываются на мой меч. Вот такой вопрос.
   Олкрин с глубокомысленным выражением лица взял с тарелки пригоршню фиников, сдвинулся в угол и достал тростниковую флейту. Печальные звуки полились в такт дождю.
   Чужая рука меня за руку держит,
   Чужие глаза в моём доме пустом,
   Остались в саду моём голые ветки,
   Никто не сидит за разбитым столом.
   Стираю я с зеркала пыль вековую,
   Но в зеркале тоже - чужие глаза.
   А голос чужой всё поёт мне простую
   И грустную песню северных стран,
   Тихо продекламировал Сфагам слова старинной песни
   - Эта песня называется "Чужие глаза", верно, Олкрин?
   - Да, учитель.
   - Поиграй ещё. Я люблю слушать, как ты играешь. А потом - отдыхать. Завтра дорога тяжёлая.

* * *

  
   Последние домишки горных жителей давно остались позади, и дорога становилась всё уже и круче. Близился вечер, но настоящей усталости ещё не чувствовалось, а полуразрушенные выступы башен древнего города на вершине перевала, служившие путникам ориентиром, были совсем близко. Вот уже садящееся солнце окрасило золотисто-багровой полосой гладкую серо-песочную стену хорошо видимого издалека огромного пилона с полустёртым рельефом причудливых фигур.
   - Этот город стоит уже три тысячи лет. Здесь жили древние камеланцы задолго до того, как эти края вошли во владения Алвиурии.
   - А потом их что, прогнали, что ли?
   - Нет, алвиурийцы никого никогда ниоткуда не прогоняли. Обычно говорят, что камеланцы ушли отсюда после землетрясения. Но я думаю - дело не в этом. Просто это был очень старый народ. Старый и усталый. Народы ведь старятся, как и люди. Камеланские боги одряхлели и ослабели, всё, что можно было сделать, они уже сделали, всё, что можно было построить, - построили, и жить стало незачем. А при умерших богах люди долго не живут. Каждый человек вроде бы знает, зачем живёт, а все вместе - нет. Вот и вымирают потихоньку. Да и сами города тоже устают от людей. Всякий житель что-то после себя оставляет - прежде всего, следы и звуки в тонком мире. В городе всё близко, всё стиснуто, и в тонком мире тоже становится тесно от беспорядка следов и звуков. Вот рождается человек в таком городе и сразу чувствует, что тяжело ему, слишком много на него давит. А что именно давит - непонятно. Для первых шагов упокоения духа город - не самое лучшее место, особенно такой - усталый. Вот и уходят люди.
   - А я вот одного не пойму, - продолжал спрашивать Олкрин, - почему ты говоришь, что они сделали всё, что могли, ведь вот, к примеру, мы, алвиурийцы, во многом их превзошли. Кто же им мешал идти дальше?
   - Закон. Мировой закон роста и предела. Об этом написано в Книге Круговращений, которую тебе ещё предстоит изучить. Любая вещь, любое растение или животное, любой человек и любой народ внутри себя стремится к бесконечному росту. Но Единое всему отмеряет предел и форму. А где отмерены предел и форма, там отмерено и время жизни. Камеланцы три тысячи лет росли и шли к границам своей формы. И форма эта была по-своему совершенна и поразительна. И неповторима, как неповторима всякая форма. Но когда форма достигнута и исчерпана - жить становиться незачем.
   - А можно перейти из одной формы в другую?
   - Это самый трудный вопрос. Чем совершеннее форма, тем больше у её духовной сущности сил для выхода за свои пределы. Отдельному человеку, достигшему высот освобождения духа, это иногда бывает под силу. Целому народу - нет. К тому же во времена камеланцев и само время текло слишком медленно. Гораздо медленнее, чем сейчас.
   - Неизвестно, что ещё хуже - растерянность от быстрых перемен или сон бесконечной рутины, когда изменений даже не замечаешь, - попытался Олкрин завершить мудрёное рассуждение, ещё раз заставив учителя улыбнуться в ответ на его книжный слог.
   Между тем уже почти стемнело, и бледная ущербная луна ярко засияла сквозь чистый и разреженный горный воздух. Древний город обступил путников со всех сторон. Капители огромных шестигранных колонн, изображающие бутоны цветов, нависали над их головами. Стены, сложенные из больших, гладко отполированных блоков, местами были смяты в мелкую каменную крошку, а массивные гранитные и базальтовые плиты повалены и разбросаны, словно рукой великана-разрушителя. Здесь и там зияли бездонные провалы - следы землетрясения, обрушившего вниз целые кварталы. Их глубина уже не просматривалась в вечерней темноте. Снизу из пропасти, струясь, поднимался седой туман. Ночь вступала в свои права. Холодный зелёный свет луны и чёрные ночные тени преобразили и без того фантасмагорический пейзаж. Олкрин то и дело останавливался, не в силах оторвать глаз от огромных статуй камеланских богов. Они часто имели головы животных - быков, леопардов, птиц, змей, оленей. В их величественной застылости угадывалась скрытая дремлющая мощь, внушающая непреодолимый страх и трепет. Даже слова застывали на устах, боясь нарушить священное безмолвие.
   Полупрозрачное облачко тумана поднялось снизу из бездонного провала и проплыло прямо перед путниками. Неподалёку впереди был мост, построенный уже после землетрясения и соединявший уцелевшие части города.
   - Пойдём, Олкрин. Лучше бы здесь не задерживаться. - Сфагам зашагал вперёд и скрылся в тени, срывающей мост.
   - Сейчас...
   Как завороженный, юноша рассматривал полуразрушенную статую сидящего бога с головой мухи. Лунный свет скользил по огромным филигранно выделанным мушиным глазам, заставляя серый гранит играть живыми зелёноватыми бликами. Вдруг рядом что-то заскребло и зашуршало. Олкрин вздрогнул. Мимо него, с деловитым видом, прокатилась полубесплотной тенью небольшая белая собака. Не обратив на человека никакого внимания, она исчезла в той же рваной чёрной тени перед мостом. Кроны редких деревьев по краям дороги издали глухой шёпот под дуновением ночного ветра. Олкрин облегчённо вздохнул и направился вперёд. "Откуда здесь собака?" И тут будто ледяная рука сжала его изнутри: белая собака - знак смерти! С бешено бьющимся сердцем он почти вбежал в объятья черного тоннеля. Здесь пугало всё, даже звуки собственных шагов. Он позвал учителя, но ответа не последовало. Сжав рукоятку меча, Олкрин ещё более ускорил шаг.
   Проклятый мост, казалось, никогда не кончится. Но вот светлая полоска впереди стала видна отчётливей. Там, на свету, за мостом была уже различима застывшая в ожидании фигура. От сердца отлегло. Но с каждым шагом фигура Сфагама казалась всё более странной - застывшей и неестественно сутулой. Решив больше не подавать голоса, Олкрин почти пробежал последние несколько шагов. Теперь было совершенно ясно - это был не учитель! Тяжело дыша, парень выскочил, наконец, на ярко освещённую луной полоску земли и почти столкнулся нос к носу с незнакомцем. Ежик редких, вздыбленных торчком волос, оттопыренные уши, маленькие, близко посаженные глазки и ящериный рот на чёрно-синем лице, растянутый в мёртвой улыбке.
   - Ты кто?! - голос Олкрина срывался, и слова, натыкаясь друг на друга, не хотели вылетать наружу.
   - А я никуда и не прятался.
   - Что... что тебе надо?
   - А ты наступил на мою тень.
   Кривой рот пополз куда-то в сторону, искажая лицо до совершенно немыслимой формы. Лунный свет скользнул по уродливой гримасе. Стало видно, что белки глаз у незнакомца зелёного цвета. Олкрин отшатнулся, выхватив меч.
   - Тише! Крысу раздавишь!
   Олкрин машинально посмотрел под ноги и, тотчас же подняв глаза, уже никого перед собой не увидел. Он растеряно кружился на одном месте с обнажённым мечом, ища глазами незнакомца, но тот как сквозь землю провалился. Лишь мёртвые и безмолвные, освещённые луной развалины окружали его. Ещё хватало выдержки подавить ледяную волну ужаса и паники, но душевные силы были на пределе.
   - Эй, ты где? Выйди, слышишь! - выкрикивал Олкрин, чувствуя, как звуки собственного голоса отдаются внутри болезненным эхом.
   - Давай ещё раз попробуем, - прозвучал над самым ухом знакомый уже ехидно-сдавленный голос.
   Олкрин резко развернулся. Незнакомец стоял прямо за его спиной и, продолжая уродливо ухмыляться, нелепо вскинул руки в ответ на замах меча. И всё исчезло, смахнулось, пролистнулось, как картинка сна. Олкрин вновь стоял у входа на мост. Неподалёку - статуя с мушиной головой, впереди - та самая уже запомнившаяся рваная чёрная тень. Сбоку - те же струйки белёсого тумана, плавно ползущие из провала. В голове всё спуталось и перемешалось: казалось, всё это происходит не с ним. Все дальнейшие действия Олкрин совершал уже совершенно бездумно, повинуясь безотчётным внутренним командам. Он снова бросился вперёд по мосту - и вновь его объяла чернота, изредка прорезаемая узкими клиньями лунного света, вновь показалась светлая полоска впереди. Но теперь в конце моста его никто не ждал. Парень растерянно ходил по узкому залитому лунным светом пятачку, пытаясь угомонить паническую разноголосицу мыслей. "Может быть, учитель ушел вперёд?" Он сделал несколько неуверенных шагов дальше по дороге. Нет. Здесь не было и НЕ МОГЛО БЫТЬ ни одной живой души. Олкрин вернулся назад. Только теперь он догадался сбросить с плеч дорожную сумку. "Делать! Что-то делать! Не стоять!"
   - Олкрин, ты здесь? - раздался голос из темноты моста.
   Это был голос Сфагама! Парень бросился навстречу, и привыкшие к темноте глаза уже почти различили во тьме фигуру учителя. Уже слышались и его шаги, которые Олкрин узнал бы везде и всегда.
   Дальнейшее было кошмаром внутри кошмара. Незнакомец выскочил прямо из-за спины Олкрина и, непонятным образом перепрыгнув его, тремя неестественными прыжками вырвался вперёд и нырнул в тень. На бегу услышал Олкрин звуки борьбы, и стук осыпающихся камней, и уже совсем рядом, в объятьях темноты, глухой удаляющийся вскрик - дерущиеся сорвались вниз. Это было очевидно, но Олкрин долго стоял на месте схватки, вглядываясь в чёрный провал, не в силах осознать случившегося. Он не верил и не мог примириться с произошедшим. Всё внутри восставало, и крик ужаса и отчаяния рвался наружу. Даже тогда, когда случались гораздо более мелкие неприятности, что-то внутри в первый момент пребывало в уверенности, что всё можно поправить, стоит только вернуться немножко назад во времени. Ведь это же так просто, это же совсем рядом! Ну подумаешь, чуть-чуть назад! И всё было бы по-другому. И теперь сознание не верило, что учителя больше нет. Ну, немножко назад! Это ведь так просто. Ну, совсем чуть-чуть! Всё завертелось в голове в обратном порядке. Дорога, их разговор, статуи, мост и этот проклятый... Где? Где этот зазор во времени, где та точка, в которую можно вернуться? Нет! Всё это прошлое, а вот реальность! Вот эти неподвижные камни, вот эта освещённая луной стена галереи в конце моста, вот эта пустота, вот эта тишина! Вот это - реальность. А учителя больше нет! И никогда не будет! Нет! Назад, назад, назад!... Олкрин бросился вперёд к началу проклятого моста, не сознавая, куда и зачем он идёт и что будет делать дальше. Он то бежал, то вновь сбивался на лихорадочный быстрый шаг. В горле застрял тяжёлый горький ком, и прерывистое дыхание сплелось с рыданием. Ничего не видя, не слыша и не понимая, Олкрин метался среди развалин. Всё окружающее воспринималось уже не в обычной последовательности, а как произвольно склеенные кусочки страшного сна, где из одной точки мгновенно переносишься в другую. Вот опять статуя с мушиной головой, а вот уже дальний конец моста и стена галереи... Учителя больше нет! Но должно же что-то произойти! Не может же так всё остаться! Где-то рядом должно быть что-то такое, что может всё изменить! Слёзы застилали глаза. Воспоминания хлынули потоком, тесня и перебивая друг друга. И каждое отзывалось саднящей душевной болью. Каждый взгляд учителя, каждый жест, каждое слово в их долгих разговорах - всё это из бесконечно длящегося "теперь" провалилось в недостижимое прошлое, которого никогда больше не будет.
   "Назад! Назад!" - с обречённым отчаянием повторял внутренний голос, словно колоколом ударяя изнутри по идущей кругом голове. Фактом своего рождения, фактом своего существования на этой земле, неслучайностью и действительностью всей своей жизни Олкрин оправдывал право внутреннего голоса хоть раз быть услышанным всемогущими высшими силами.
   Но что это? Искажённая слезами картина? Нет... Нет! Он опять там стоит!
   Действительно, на освещённом пяточке в конце моста, вызывая мучительные чувства повторения уже увиденного и пережитого, вновь стояла, в той же самой позе, знакомая сутулая фигура.
   - Ты... ты! - задыхаясь, выдавил из себя Олкрин, совсем не владея голосом.
   Кривой ящериный рот снова пополз в сторону.
   - А ведь это ты убил учителя. Ты. - Зелёные белки ядовито блеснули, задетые лунным бликом.
   "Луна в другой части неба. Время идёт", - пронеслась в голове Олкрина тоскливая и обжигающе трезвая мысль. "В другой, но не в той... Кажется..." - ответила ей другая.
   Незнакомец не подошёл, а будто одним движением придвинулся вперёд. Его чёрно-синее лицо оказалось совсем рядом.
   - Это ты убил учителя. Вот не ходил бы по моей тени... Но ты меня понял. - Не меняя выражения лица с застывшей ухмылкой, незнакомец часто закивал.
   - Давай-ка ещё раз. Посмотрим, что теперь выйдет.
   Всё вновь смахнулось и исчезло. Опять начало моста... Опять знакомая рваная тень. И чернота впереди. Деревья зашелестели от ветра. Но теперь в шелесте листьев угадывался и другой звук. Когда порыв ветра стих, звук стал слышен яснее. Это был плач ребёнка, доносившейся с дальнего конца моста. Уже в который раз за эту безумную ночь проходя по чёрному тоннелю, Олкрин пытался понять, откуда именно доносится плач. Но чем ближе становились звуки, тем более казалось, что место, откуда они исходят, всё время меняется. Вот и тот самый освещённый луной пятачок. Вот и брошенная сумка. А вот и стена галереи. Тихий плач доносился, вроде бы, из-за стены. Но там никого не было, а приглушённые звуки раздавались теперь из за соседних развалин. Но и там - никого. С безумной одержимостью Олкрин носился среди полуразрушенных стен, в безотчётной уверенности, что, в конце концов, должно произойти то, что остановит весь этот кошмар. В погоне за звуками детского голоса он выскочил на главную дорогу. На ту дорогу, по которой они должны были продолжать идти вместе. Вместе с учителем. Это была та дорога, на которой не было не души и которая до того отпугнула его зловещей тишью и мёртвой пустотой. Звуки плача совсем стихли, и Олкрин в растерянности остановился. На миг все мысли исчезли - не было больше сил ни думать, ни чувствовать, ни переживать. Но прострация длилась недолго.
   Неожиданно недалеко перед собой Олкрин увидел собаку. Ту самую белую собаку. В зубах она аккуратно держала завернутого в пелёнки младенца. Положив свою ношу на землю, она внимательно посмотрела на человека, затем снова подхватила ребёнка и бесшумно скрылась в тени. Олкрин кинулся вдогонку, но тихий шорох собачьих лап вскоре стал неразличим, и он снова оказался один среди чересполосицы теней, бликов, световых клиньев и полуосвещённых пространств. Парень продолжал по инерции идти вперёд, почти бесцельно озираясь по сторонам. Обломок стены с грубой кладкой, полуразрушенная арка, кривое дерево, а рядом... Рядом виднелось что-то напоминающее полулежащую человеческую фигуру. Сердце вновь бешено заколотилось. Олкрин ускорил шаг, боясь поверить своим ощущениям. Да! Это был Сфагам. Он лежал без движения в неестественной позе, среди больших камней возле пролома в стене. В руке его был меч, походные сумки валялись рядом.
   Олкрин припал к груди учителя. Жив! С неизвестно откуда взявшейся силой, юноша подхватил бесчувственное тело учителя и осторожно пристроил его на ровное место, отшвырнув в сторону мешавшие камни. Дрожащими от возбуждения руками стал он сражаться с застёжкой сумки. Вырвав, наконец, из кожаного плена флягу с водой, он смочил прохладной влагой бледное лицо учителя. Ученик знал, как привести человека в сознание, - ни усталость, ни возбуждение не могли заставить его забыть усвоенные до автоматизма лекарские навыки.
   Сзади послышался шорох. Белая собака, громко дыша и высунув язык, всё с тем же деловым видом трусила обратно к мосту.
   Сфагам открыл глаза. Олкрин прижал голову учителя к груди, не в силах произнести ни слова. Слёзы счастья душили его. Но в душе ещё змеились тревога и страх. Не видение ли это?
   - Где мы? - Взгляд Сфагама был мутным и болезненным, а голос хриплым и почти чужим. Не слыша сбивчивых объяснений ученика, Сфагам снова закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, начиная концентрацию. Олкрин замолк. Мешать было нельзя. Боясь даже на миг оторвать взгляд от учителя, юноша присел на ближайший камень. Ощущение времени исчезло полностью. Прошла минута, а может быть, и час. Олкрин продолжал неподвижно сидеть, не отрывая глаз от учителя, прислушиваясь к его глубокому дыханию.
   - Ты спас меня, Олкрин. Спас ещё до того, как нашёл меня здесь. Почему это так - я не знаю.
   Голос Сфагама вывел юношу из оцепенения. Это был прежний знакомый голос, и новая волна радостного возбуждения охватила душу ученика. Сфагам поднялся на ноги, первым делом убрав в ножны меч. Бледность лица почти исчезла, но, сделав пару неуверенных шагов, Сфагам присел на камень.
   - Голова ещё кружится... Ничего, сейчас пройдёт.
   - А я думал, ты погиб. Там на мосту... Вы ведь вместе вниз сорвались. Я же сам видел...
   - На мосту? Не помню. На меня напал человек... если, конечно, человек. Но не на мосту... и, кажется, не здесь. Он всё время менялся. Он был похож на человека с головой кабана, который снился мне много лет назад. Я ему нанёс ударов пятьдесят, а он только отскакивал и опять нападал. А потом - яркая вспышка и чернота. Больше ничего не помню...А дальше ты пришёл. Что-то очень важное происходило с тобой, нет, с нами обоими, пока я был в этой черноте.
   - Учитель! Ты жив! Боги помогли нам! Но кто же тогда упал с моста?
   - Нечистое здесь место. Я это сразу понял, поэтому и торопил тебя всё время. Пойдём, вернёмся за твоей сумкой и - поскорей отсюда.
   - Позволь, я возьму твои сумки.
   - Нет, я сам. Мне уже лучше.
   Действительно, походка Сфагама стала теперь по-прежнему твёрдой, и затаённый страх Олкрина, что в каждый момент может произойти нечто страшное и неожиданное, понемногу отступил.
   Сумка, валявшаяся на том же месте, где её бросил Олкрин, была видна издали. Чувствуя невыносимую сухость во рту, парень оторвался немного вперёд и подбежал к ней, желая поскорей добраться до своей фляги с водой. Не глядя схватив сумку, он стал шарить по ней, ища узелок шнурка. Но тут он почувствовал, что его рука сжимает не знакомые на ощупь кожаные складки, а огромное волосатое ухо. Глухо вскрикнув, Олкрин разжал руку и отшатнулся назад. На земле перед ним лежала огромная голова полукабана-получеловека с оскаленным клыкастым ртом и неподвижно уставившимися в лунное небо налитыми кровью глазками. Олкрину показалось, что ухо, за которое он схватился, слабо дёрнулось.
   Подошёл Сфагам. Слабым движением руки Олкрин указал на голову, не в силах вымолвить ни слова, лишь только беззвучно открыв рот.
   - А сумка-то у тебя за плечами.
   Олкрин вздрогнул и, хлопнув себя по спине и встряхнув плечами, убедился, что сумка действительно там.
   - Может, ты её и не снимал?
   - Я... да нет, как же...
   - Пойдём отсюда. Поскорей. Попей из моей фляги и пошли.
   Ни на миг не теряя из виду учителя, Олкрин ещё долго оборачивался, высматривая валявшуюся на освещённой полоске голову, которая неподвижно лежала на прежнем месте, как обычный булыжник.
   Дорога через развалины заняла весь остаток ночи - приходилось обходить груды камней, поваленные стены, пробираться через просевшие участки. И только к утру последние строения и остатки городских стен остались позади. Вершина перевала была пройдена. Начинался спуск - несравненно более лёгкая часть пути. Было решено добраться до ближайшего жилья и там остановиться на отдых.
   А в сизой рассветной дымке с высоты гор уже виднелась просторная долина провинции Гвернесс.
   Глава 15
  
   Чем меньше расстояния оставалось до перешейка, отделяющего Энмуртан от Лаганвы, тем чаще встречались на дороге такие же печальные караваны ведомых на продажу пленников. Атималинк то и дело выскакивал из своей повозки, чтобы обменяться напыщенными приветствиями со своими коллегами по разбою и работорговле, спешащими в Энмуртан за своим барышом. Пройдя перешеек, где таможенную службу нёс вместо обычных чиновников целый отряд вооружённых до зубов солдат армии Данвигарта, пленники совсем пали духом. Виды роскошных домов и богатых поместий местной элиты с их тучными стадами, пышными фруктовыми садами и сотнями рабов на латифундиях, после тоскливых пейзажей разорённой войной и грабежами Лаганвы не радовали их взора. Последние надежды на вызволенье угасали, и лица людей стали скорбны и угрюмы. Будущие рабы почти перестали друг с другом говорить. Каждый ушёл в себя, готовясь к неизбежному.
   В Энмуртане Атималинк направил караван по большой и широкой дороге. Если в Лаганве разбойники чувствовали себя почётными гостями и младшими компаньонами сатрапа, то здесь они просто были у себя дома и уже совсем ничего не боялись.
   Гембра и Ламисса тоже говорили мало. Всё было ясно без слов. Лишь иногда вздыхали они о судьбе Тифарда, который исчез из каравана на следующий день после происшествия. Подол длинных рубашек превратился в рваные и грязные лохмотья, зато боль в ногах почти прошла и походка выровнялась.
   И вот заблестела впереди полоска моря, и предместья Гуссалима обдали путников дымом бесчисленных харчевен и постоялых дворов, запахами дорожных складов и мастерских, оглушили рёвом ослов и верблюдов, гортанными криками погонщиков. Кругом звучала иноземная речь, почти вытесняя алвиурийскую. Пёстрый водоворот смуглолицых восточных купцов, слуг, наёмных солдат, мелких армейских маркитантов, заезжих вельмож, бродячих ремесленников, шутов, базарных перекупщиков, солдат местной гвардии, явных разбойников, навьюченных рабов и многих, многих других подхватил новоприбывших и всосал в чрево города - гнездилища беззакония и порока, как говорили о нём по всей стране.
   У Гембры мелькнула мысль скрыться здесь в городской суматохе, но где там! Атималинк своё дело знал. Оцепление замкнулось в единую неразрывную цепь, отнимая последнюю слабую надежду. От обилия людей, звуков и запахов голова шла кругом. Только одна мимоходом брошенная фраза, долетевшая со стороны хозяйской повозки, саднящей занозой засела в сознании - "Завтра торг".

* * *

  
   - Ты! - Грубая рука схватила Ламиссу за плечо и потащила из-под тёмного душного помоста наверх, где притихшая на минуту толпа ждала появления нового товара.
   - Одежду снять! - на ходу командовал надсмотрщик.
   - Ламисса, держись! Я тебя найду. Найду обязательно! - только и успела крикнуть Гембра, рванувшись было за подругой. Свистнула плётка, Гембра отпрянула назад, яркий свет брызнул на миг из маленькой дверцы, и снова навалилась душная вонючая полутьма, прорезаемая сверху золотыми клинышками щелей в помосте. Уже в который раз за этот нескончаемый день услышала Гембра крик толпы и скрип досок над головой. Она изо всех сил напрягла слух, пытаясь уловить шаги Ламиссы, появление которой вызвало у покупателей и зрителей явное оживление. Возбуждённые голоса перебивали распорядителя, как обычно коротко рассказывающего о достоинствах и уменьях продаваемого невольника. Ему не дали даже объявить начальную цену. Заглушая друг друга, выкрики сливались в неразличимую звуковую кашу.
   - Двести сорок! - трубил чей-то бас.
   - Двести семьдесят! - перекрикивал другой голос, шепелявый и надтреснутый.
   Тоскливо-растерянное лицо Ламиссы, её последний беззащитный взгляд, брошенный на подругу, ранящим видением вставал перед глазами Гембры. Мысли путались. С одной стороны, ей хотелось, чтобы эта пытка унижением закончилась для Ламиссы как можно скорее. Но, с другой стороны, конец означал бы окончательное расставание. Расставание навсегда. В глубине души не верилось, что уже ничего нельзя сделать.
   Один из голосов показался знакомым. Но возбуждённое сознание не в силах было спокойно вспоминать. Что-то звонко ударилось о помост, и голоса на мгновение стихли, чтобы сразу затем разразиться гулом восхищения и удивления. Кто-то из покупателей кинул на помост увесистый слиток золота, что и решило исход торга. Сверху снова донёсся скрип шагов, суетливые вопли и шум толпы. Но в нём не было больше напряжения и азарта. Ламиссу продали.
   - Слышь, ты! Возьми меня! - подскочила Гембра к вновь появившемуся надсмотрщику, надеясь хоть краем глаза увидеть, куда уводят Ламиссу.
   - Обождёшь! Таких красавиц подряд не торгуют! Давай ты! - подозвал он жестом немолодого уже мужчину с нездоровым цветом лица. - Одежду снять! И смотри, не сутулься там!
   Опять короткая вспышка света и шум над головой. Гембра нашла место среди скорченных тел и присела возле опорного столба, обхватив голову руками. Бороться больше не было сил. Продали ещё четверых или пятерых, когда надсмотрщик ткнул в неё пальцем: "Ты!"
   Искажённые гримасами азарта и любопытства лица, пёстрые одежды, белые стены домов и полоска моря вдали - всё слилось в слепящем солнечном свете. Послушно скинув рубашку, сопровождаемая хором восхищённых и заинтересованных голосов, Гембра поднялась по ступенькам и вышла на середину помоста. Казалось, всё это происходит не с ней, и бороться с этим ощущением не хотелось. Атималинк восседал на специальной высокой скамеечке среди заправил торга возле самого помоста. Но представлял товар не он. Этим занимался специальный распорядитель, манерно разодетый и речистый малый, изрядно поднаторевший в своём деле. Он долго выжидал, пока покупатели вдоволь насмотрятся на тело красивой молодой женщины. Наконец, он танцующей походкой прошёлся по помосту и остановился возле Гембры, помахивая точёным прутиком.
   - Горе вашим похудевшим кошелькам, почтенные покупатели, ибо сейчас их ждёт нелёгкое испытание! Готовы ли они к нему?
   Ответом был благодушный смешок.
   - Эта женщина не просто... - фраза оборвалась на полуслове. Лицо торгаша приобрело настороженное выражение. Гембра, внутренне запрещая себе включаться в происходящее, не сразу поняла, в чём дело. Она не заметила изменения интонаций гула толпы и лишь, когда волнение охватило и первые ряды, к ней вернулась способность переживать и думать.
   - Чего язык проглотил, козёл? - тихо бросила она распорядителю. Тот ответил торопливым нервным взглядом и судорожно сглотнул, сжимая свой прутик.
   - Двуединщики идут!
   - Дорогу Пророку!
   - Сам Пророк Света идёт!
   - Это он, Айерен из Тандекара! - посыпались со всех сторон возбуждённые возгласы.
   Передние ряды расступились, давая дорогу группе людей в бедных и тусклых серых одеждах. Большинство лиц, суровых и аскетичных, было скрыто капюшонами. Вслед за ними, рассекая толпу торжища, теснились городские жители.
   "Где же этот Пророк"? - только успела спросить себя Гембра и сразу его увидела. Если бы приближённые Пророка не образовали вокруг него почтительного эскорта, он вряд ли привлёк бы внимание. На первый взгляд, это был самый обыкновенный человек лет пятидесяти с большой почти безволосой головой, короткой седоватой бородкой и печально опущенными усами. Он был немного сутул и выглядел почти тщедушным в своей неброской красно-коричневой с простым узором одежде и маленькой, расшитой мелким бисером шапочке. Прибывшие, не торопясь, шли вперёд, и притихшая толпа устремила всё своё внимание не Пророка. Теперь лицо его стало видно лучше. У него были очень светлые и прозрачные голубые глаза, особенно выделяющиеся на загорелом лице. Над бровями его пролегал косой вертикальный штрих - не то морщина, не то складка. От этого казалось, что Пророк всё время испытывает боль. Руки его, мягкие и немного пухлые были сжаты на груди. Плавным жестом остановив своих приближённых, Пророк подошёл к помосту, долгим и пристальным взглядом осмотрев пёструю публику покупателей. Затем он медленно поднял голову, вперив ясный немигающий взор в распорядителя. Во взгляде его не было ни злобы, ни осуждения, скорее, внимательное сострадание.
   - Какую цену назначишь ты за меня? - негромко спросил он, но в замершей толпе слова его были слышны каждому.
   Распорядитель замялся, не находя, что ответить.
   - Уйди, прошу тебя. Не... не мешай нам, - сбиваясь, проговорил он, наконец.
   - Продай меня, торговец людьми, ибо я заступлюсь без злобы за душу твою перед тем, кто говорит через меня.
   - Что тебе до моей души? Мы дело делаем... - начал было возражать распорядитель.
   Лицо Пророка исказилось страданием. Он почти плакал, но голос его стал громче и твёрже.
   - О, как слепы вы, продавцы и покупатели людей! Не мягкие подушки и полные блюда уготовлены вам в мире неземном. Веками пить вам и не выпить до дна моря солёных слёз человеческих, вашей виной пролитых. Не будет покоя душам вашим от проклятий обиженных вами.
   - Всегда рабов продавали, и ничего! - вставил кто-то из покупателей.
   - Блажен, кто в неведении пребывает. Но вы же знайте, в человеке Небесный Отец созерцает отражение своё, и равны перед ним все человеки и души их, ибо в каждой душе человеческой дух Отца пребывает, и око божье отражается. И нет перед Богом ни раба, ни господина! Не спасёт вас отныне слепота ваша! И жестоко покарает вас тот, кто говорит через меня!
   Голос Пророка из негромкого и смиренного превратился в гневный и раскатистый. Казалось, что говорит и в самом деле не он, а кто-то через него.
   - Долой продавцов душ!
   - Свободу невольникам!
   - Их Бог накажет за торговлю душами, а нас за то, что смотрели и молчали!
   Напирая со всех сторон, люди смяли немногочисленную охрану, разметали скамьи покупателей и стали запрыгивать на помост.
   - Ломай помост, выпускай людей! - прокричал на всю площадь чей-то зычный голос.
   Начались потасовки. Гембра, что есть силы ударив коленкой в пах распорядителю, который, впрочем, и не пытался её удерживать, мигом спрыгнула вниз за помост и подхватила с земли сброшенную перед торгом рубашку. Оказавшийся рядом растерявшийся надсмотрщик получил от неё, между делом, такой сильный удар в челюсть, что, отлетев на добрых восемь локтей, брякнулся о деревянную стенку помоста и, выпустив плётку, медленно сполз на землю. Всю накопившуюся злость, обиду и унижение вложила Гембра в этот удар и не жалела разбитых пальцев. Толкаемая со всех сторон в нарастающей суматохе, она кое-как напялила рубашку и стала протискиваться сквозь толпу. Надо было искать Ламиссу, пока её не увезли далеко. Дорога была каждая минута. Впрочем, она готова была уделить несколько этих драгоценных минут и карлику, если он сейчас попался бы ей на глаза. Но Атималинка видно не было.
   - Горе и позор тебе, Гуссалим! Горе тебе, город зла и страданий человеческих! Грядёт, грядёт кара небесная! А кара земная уж у ворот твоих! Напрасно дымят алтари храмов твоих - отвернулись боги твои и не приемлют более жертв лицемерных! - летели ей в спину раскаты голоса Пророка, перекрывая шум драки и треск ломающихся досок.
   "Сначала в порт!" - думала Гембра, проталкиваясь через густой людской поток, заполняющий узкие улочки, стараясь не упускать из виду слепяще яркую синюю ленточку моря, которая то скрывалась, то вновь показывалась в просветах между тесно прижатыми друг к другу домами.
  

* * *

  
   В то время, когда Гембра металась по Гуссалиму в поисках проданной подруги, на землю Лаганвы, двигаясь с северо-востока, уже вступили войска метрополии. Сметя на своём пути два небольших приграничных форта, где солдаты Данвигарта отгоняли беженцев от границы провинции, имперский гарнизон устремился вглубь территории. Под фиолетовым с золотым грифоном штандартом императорского дома и красочными полковыми знамёнами кавалерийский авангард запрудил главную дорогу. Первым ехал сам Андикиаст, лично принимая донесения высланных вперёд разведчиков. Его крепкая, приземистая, словно влитая в седло фигура - фигура непобедимого мастера конных поединков, полководца с железной волей и железной рукой ­- была хорошо знакома жителям Лаганвы. Здесь была его родина, и здесь он кавалерийским сотником начинал свою военную карьеру.
   Едущие рядом офицеры держались чуть поодаль - никто не хотел лишний раз попадать под грозный взгляд начальника. Широкое, с большими зелёно-жёлтыми глазами навыкате, лицо стратега было почти полностью скрыто низко надвинутым шлемом, но даже едва заметное шевеление длинных завитых усов выдавало знающему глазу крайнюю степень разгневанности. Виды разорённых деревень и выжженных полей, которыми встретили полководца родные места, вызывали у него приступы тихого бешенства. И что удивительнее всего, местные жители, вместо того, чтобы, как обычно, прятать продукты от армейских фуражиров, напротив сами несли навстречу гарнизону остатки своих разграбленных припасов. Жители Лаганвы доверяли своему земляку, видя в нём освободителя от произвола и беззакония, и на пути конницы то и дело появлялись делегации деревень, посёлков и даже небольших окрестных городков, умоляя немедленно направить к ним хотя бы небольшой отряд для наведения порядка.
   Андикиаст задавал короткие точные вопросы, отдавал столь же краткие приказы, внимательно прислушиваясь к рассказам местных жителей. Тактическая ситуация вырисовывалась всё яснее, а дождавшись данных глубокой разведки, можно было приступать к выработке стратегического плана. Его основные пункты полководец уже принялся обдумывать, но новые и новые картины страшных разорений и бесчинств мятежников то и дело путали его мысли. Даже ему, прошедшему огни и воды нелегко было сосредоточиться на своих мыслях, когда конь то и дело натыкался на валяющиеся на дороге трупы. Усы, из-за которых Андикиаста по всей стране знали под прозвищем "лаганвский кот", продолжали грозно шевелиться. Теперь случайно захваченных солдат мятежной армии, лишив оружия и обмундирования, уже не отправляли в обоз. За дело взялся полковой палач, которого Андикиаст обещал в ближайшее время щедро обеспечить работой.

* * *

  
   Весь остаток дня Гембра как безумная носилась по городу, пытаясь напасть на след Ламиссы или хотя бы кого-нибудь из купленных невольников. Несколько раз она побывала в порту, больше всего боясь, что Ламиссу увезут морем и тогда найти её не будет никакой надежды. Была она и на больших дворах у выезда из города, где снаряжались купеческие караваны. Видела она и выводимых из города рабов, но ни Ламиссы, ни кого-либо из тех, кого продавали вместе с ними, обнаружить не удалось. Огромный город навалился на неё пёстрым и шумным водоворотом, где вмиг можно было всё найти или всё потерять, где, как в диком лесу, легко попасть в зубы хищнику, но можно и нежданно набрести на лёгкую добычу. Быстро пробежав мимо бесчисленных портовых харчевен, от которых исходили сводящие с ума запахи яств, Гембра направилась на базар - место, где могли знать всё. Базар в Гуссалиме продолжался до глубокой ночи, и теперь погружающаяся в сумерки базарная площадь была по-прежнему переполнена народом. Голова шла кругом от перебивающих друг друга криков торговцев и кружащейся толчеи, не позволяющей видеть перед собой больше, чем на пару шагов. Нищенский вид Гембры не слишком располагал солидных горожан к разговорам. Заставив себя не отвечать на колкие презрительные реплики и брезгливые мины, она подходила вплотную к беседующим бюргерам, пытаясь хоть что-то полезное уловить из их разговоров. Из набора свежих новостей всех встревожила одна - к Лантрифу, морской резиденции сатрапа Лаганвы приближалась императорская военная эскадра. Лантриф - это ещё не Энмуртан с главным портом Гуссалимом, но появление поблизости крупных военных сил метрополии всегда отзывалось в городе волной вполне обоснованного беспокойства. Слишком откровенно попирались здесь законы империи, слишком много позволяла себе разжиревшая на преступлениях местная олигархия. Обычно удавалось откупаться. А уж теперь, во время нескончаемой грызни властных кланов в столице, заправилы города как никогда верили во всемогущество своих кошельков. Правда, теперь многие связывали тревожное известие с сегодняшней речью Пророка, мгновенно ставшей известной всему городу. Императорская эскадра вполне могла оказаться той самой земной карой, которая, по словам Пророка, уже стояла у ворот.
   Всё это было, конечно, важно, но не имело никакого отношения к поискам Ламиссы. Оставив последние силы в безумном улье базарной площади, Гембра зашла в публичные бани. Бесплатные бани для простых людей - это было то немногое, что сохранилось в Гуссалиме от общепринятых городских порядков Алвиурии. Стараясь не глядеть на продавца медовых лепёшек на выходе из бань, Гембра заковыляла куда глаза глядят. Глядя себе под ноги, она поднималась по узким улочкам портовой части города вверх, где облепленная харчевнями, притонами, лавчонками и публичными домами гора нависала над притихшей пристанью, отражаясь в темнеющей воде мириадами огней. Будто издалека, доносились до её слуха густо разбавленные иноземной речью азартные выкрики игроков в кости, дурноголосое пьяное пение, кокетливый женский смех. Валясь с ног от голода и усталости, углубившись насколько было сил дальше от порта, она зашла в первый же случайно попавшийся двор, ворота которого были открыты, а изнутри доносился нестройный хор весёлых голосов. Двор был полон гостей, сидевших за длинными, заваленными снедью столами. Хозяева отмечали какой-то праздник - может, свадьбу, а может, именины, с ходу понять было нельзя. Гембра даже не присела, а скорее упала на крайнюю скамью рядом с компанией случайных гостей - нищих, бродяг и прихлебателей. Чьи-то руки поставили перед ней миску с овощами, накрытую половиной большой сырной лепёшки. Эта же рука показала и на огромный глиняный кувшин в другом конце двора. Гембра благодарно кивнула и с жадностью принялась за еду. Потом она долго черпала грубой деревянной кружкой воду из кувшина, выпивая одну за другой, никак не в силах утолить жажду. Возвращаться на прежнее место не хотелось - от прихлебательских разговоров о том, дадут ли им остатки из винных бочек или не перепадёт ли рыбы с хозяйских столов, тошнило. Теперь было уже ясно, что поиск Ламиссы - дело непростое и небыстрое. Не в состоянии ни думать, ни двигаться, Гембра прилегла на самую дальнюю скамейку возле неосвещённой стенки сарая и мгновенно заснула под приглушённо доносившийся нестройный гомон ночной пирушки.
   Едва проснувшись от утренней прохлады, ощутимо студившей босые ноги, Гембра, не поднявшись даже со скамьи, принялась обдумывать план дальнейших действий. Единственными, кто мог бы помочь в поисках Ламиссы, были заказчики в Ордикеафе. Но туда надо было ещё добраться. А что творилось теперь в Лаганве, понять было трудно. В любом случае нужно было прежде всего раздобыть немного денег, хотя бы для того, чтобы предстать перед заказчиками из Ордикеафа в мало-мальски пристойном виде. А с босоногой голодранкой и разговаривать не станут. Да и сама дорога требовала денег. "Неплохо было бы раздобыть и оружие, хотя бы нож, а то, по беззаконным теперешним делам, ни одну свинью без оружия на место не поставишь!" - думала Гембра, наблюдая, как слуги прибирают двор после ночного гулянья.
   - Чего, девка, куда идти, не знаешь? - благодушно спросил её аккуратный старичок, смахивающий со стола объедки.
   - Подработать не возьмёте? Ненадолго.
   - Не... Наш сейчас не берёт никого. Вон через три дома по правой стороне красную калитку увидишь... Хозяина Пранквалтом зовут. Он вроде, на виноградник людей берёт. Урожай-то видела какой! Людей не хватает собирать-то! Сходи, может, и тебя возьмёт.
   Гембра направилась к воротам.
   - Погоди, сейчас поесть принесу. Со вчера ещё много чего осталось.

Глава16

  
   Нос лодки глухо ткнулся в борт флагманского корабля, застилающего своей громадой густую звездную бирюзу ночного неба. Сверху тотчас же свалилась верёвочная лестница. Далёкий сигнальный огонь на берегу был замечен уже давно, и на борту были готовы к приёму гостей. Трое закутанных в чёрные плащи пассажиров лодки, не мешкая, поднялись на борт. Встречавшие их офицеры в чёрно-белых доспехах императорского военного флота без лишних разговоров повели прибывших в каюту адмирала.
   Скупо освещённая каюта Талдвинка - командующего второй эскадрой военного флота империи - была обставлена скромно, даже аскетично. Если бы не заваленный морскими картами стол и адмиральский жезл, тускло мерцающий золотом над изголовьем неширокой жёсткой лежанки, можно было бы подумать, что каюта принадлежит кому-то из младших офицеров. Адмирал неподвижно сидел за столом в ожидании встречи. Неровный свет настольного светильника скользил по его худому и бледному, гладко выбритому лицу.
   Молодой аристократ Талдвинк происходил из семьи, родственной древней императорской династии Аментиаксов, и в самом начале своей службы он сразу оказался среди сливок военной элиты. Про таких, как он, говорили, что трамплином для них служат головы их менее родовитых соучеников. Но первые же самостоятельные шаги "любимчика" на поприще командования военными кораблями заставили завистников прикусить языки. Талдвинк оказался прирождённым флотоводцем. В последней морской войне, что случилась четыре года назад, он малыми силами блестяще выиграл несколько серьёзных морских боёв. Где боевой задачей предписывалось лишь остановить противника до подхода основных сил, там вражеская флотилия была разгромлена и потоплена. Где небольшую группу кораблей под командованием Талдвинка использовали в качестве тарана-смертника в лобовой атаке на огромную эскадру противника (таким образом кое-кто из старых адмиралов пытался избавиться от широко шагающего новичка), там строй неприятельских кораблей был невиданным манёвром рассечен пополам, флагманский корабль подожжён и потоплен, а адмирал со всем штабом ещё до начала основного сраженья оказался взят в плен. Удавались Талдвинку и оборонительные бои. В той же войне держал он с четырьмя кораблями узкий пролив против доброй половины неприятельской флотилии, которая в конце концов, потеряв одиннадцать кораблей, отступила.
   Необычные, подчас экстравагантные решения Талдвинка по неожиданной перегруппировке кораблей на рейде перед носом у противника, его головоломные отвлекающие манёвры, часто завершающиеся стремительными прорывами в самую сердцевину неприятельских линий, его почти никому не понятные технические новинки многим казались легкомысленным авантюризмом. Но они не понимали, что за всем этим стоит расчёт. Трезвый и тщательный расчёт. Сила ветра, скорость движения и манёвра своих и неприятельских кораблей, скорострельность луков и бортовых катапульт, степень усталости гребцов и быстрота реакции противника - всё это и ещё многое другое обретало в голове адмирала конкретные вычисляемые величины. Эти величины непостижимым образом взаимодействовали, складывались и вычитались и, в конце концов, рождали тот рисунок боя, где только он, Талдвинк, был хозяином игры. Только он, Талдвинк, мог делать с противником всё, что хотел, и никто не мог повторить его стиля ведения боя. А как видел он карты! Интуиция адмирала безошибочно достраивала все опущенные картографом детали. А любимым его занятием было составление собственных карт, точнейших и подробнейших. Офицеры шутили, что он по любой карте видит рельеф морского дна и учитывает его так, чтобы отправленный на дно неприятельский корабль лёг на нужное место.
   Мало кто мог похвастать столь блестящими отчётами перед Высшим Военным Советом. Завистникам Талдвинка не было числа. Но чего стоит злословие по сравнению с победой? Говорили, что именно ему предстоит возглавить весь флот империи, сменив вялых и ленивых старичков.
   Прибывшие вошли в каюту. Ещё до того, как прибывшие откинули капюшоны, в глаза адмиралу бросился знакомый крупный курносый нос и окладистая пегая борода на полноватом розовом лице. Несомненно, это был сам Мирваст - секретарь - посол высшего Военного Совета. Это означало, что разговор предстоит не совсем обычный. Двое других были послами штаба Андикиаста.
   - Обед или беседа? - спросил адмирал, коротким кивком ответив на поклон вошедших. Он презирал ритуальные приветствия.
   - Мои коллеги действительно сильно проголодались, а я немножко потерплю, - улыбнулся Мирваст своим широким пухлым ртом, оглаживая слегка растрепавшуюся бороду.
   Коллеги, понимающие всё с полуслова, удалились в сопровождении дежурного офицера.
   - Вина послу высшего Военного Совета! - распорядился Талдвинк. Садись Мирваст. Садись и расскажи что-нибудь интересное.
   - Мой первый долг - доложить обстановку.
   - Докладывай.
   - Мятежник собирает силы в центральных районах провинции и готовится к генеральному сражению. Вместе с варварами у него тысяч тридцать. В случае поражения, вероятно, попытается укрыться за стенами одного из подчинённых ему городов. Осада верных императору городов снята, и их гарнизоны готовятся к соединению. План командующего состоит в том, чтобы с помощью сил коалиции городов взять мятежника в клещи. Время теперь работает на нас.
   - А если план будет разгадан?
   - Есть основания думать, что мятежник не намерен уходить морем. Он тебя боится, победоносный. С тех пор как стало известно, что твои корабли появились здесь у Лантрифа, мятежник сюда и носа не показывает. Кораблей у него мало. А может стать ещё меньше. По всей Лаганве его ненавидят - никто ему удачи не желает. Мало ли что может приключиться в порту с кораблями. К тому же Андикиаст умеет преподносить противнику неожиданные сюрпризы в тылу.
   - Командующий решил и за меня повоевать?
   - Нет. Напротив. Командующий восхищён твоим стратегическим талантом и считает несправедливым, что ты, победоносный, играешь в этой компании роль пассивного устрашения.
   - И что же?
   - В штурме Лантрифа с моря нет нужды. К чему ломиться в пустой дом? А просто постоять и уйти - это недостойно тебя. Так считает командующий.
   - Допустим, я тоже так считаю, и что с того? Приказ есть приказ.
   - Андикиаст предлагает тебе сделать то, что давно надлежит сделать.
   - Предлагает? Командующий вправе приказывать.
   - Да. Но Андикиаст желает видеть в тебе равного. Поэтому здесь - твоё решение, твоя победа, твоя слава.
   - Значит, командующий предлагает мне самому раздавить осиное гнездо Энмуртана.
   - Именно так.
   Талдвинк вздохнул, поднялся из-за стола и медленно прошёлся взад-вперёд по каюте. Тень его высокой прямой фигуры заслонила светильник, погрузив грузноватый силуэт собеседника в глубокую тень.
   "Что это? Благородный жест или ловушка? Я уведу корабли на Энмуртан, а мятежник ускользнёт морем. Хорош тогда будет отчёт перед Советом. Нет, это слишком грубо. Тогда - это не просто желание поделиться славой. Это протянутая рука. Рука союзника. Вместе мы, пожалуй, могли бы заставить потесниться кое-какую бестолочь в руководстве армией. Время-то нынче как раз для таких, как мы... Хм... А ещё говорят, что Андикиаст растратил весь свой ум на военные уловки и ничего не оставил для закулисных интриг. Как же, как же! Хитёр лаганвский кот! А если всё-таки подставка? Может быть, этот самый Данвигарт сейчас сидит в порту и только и ждёт, когда мои корабли уйдут с горизонта. Вот и получится... А этот скажет, что ничего не говорил, свидетелей-то нет. Скажет, что только доложил обстановку"
   - Тебя мучают сомнения, победоносный? - словно прочёл его мысли Мирваст, выждав пока закроется дверь за слугой, принесшим вино.
   - Кто бы на моём месте не сомневался?
   - Командующий готов даже оказать тебе помощь людьми. У него достаточно сил для победы над мятежником.
   - Нет. Я всё сделаю сам. Впрочем, я буду признателен командующему, если он направит небольшой отряд замкнуть перешеек. Чтобы крысы не разбежались.
   - Отряд в четыре тысячи уже направлен к перешейку. - Рот Мирваста вновь растянулся в широкой улыбке. Маленькие зелёные глазки довольно заморгали. - А вот здесь, - он протянул жестом фокусника излечённый из рукава небольшой свиток, - карта с предполагаемыми точками дислокации отряда и пароли береговой связи с твоими разведчиками. Командующий любит точность, как и ты, победоносный.
   Талдвинк принялся внимательно изучать свиток. Это было уже нечто конкретное. Это был документ. "Три-четыре корабля я всё-таки здесь оставлю. На всякий случай. А в общем, можно считать, что руки для наказания Энмуртаны развязаны", - адмирал спрятал свиток в шкатулку на столе.
   - Командующий надеется отпраздновать с тобой двойную победу. А удачная инициатива по наведению порядка и восстановлению законности в пределах страны сегодня будет оценена в Каноре как никогда.
   - Ты МНЕ это объясняешь?
   - Прости, победоносный. Андикиаст - человек горячий и я, кажется, от него заразился.
   - Завтра снимаюсь с якоря и иду на Энмуртан. И ветер как раз попутный.
   - Командующий не сомневался в твоём решении.
   Оба поднялись из-за стола.
   - Теперь пора тебе отведать нашей флотской еды. Что-что, а рыбу со специями у нас готовить умеют.
   - Если мои друзья вместе с гребцами её всю не съели, - хихикнул Мирваст, покидая адмиральскую каюту.

* * *

  
   Вот уже несколько дней Гембра каждое утро вместе с другими работниками отправлялась на виноградники Пранквалта. До самой темноты собирали они спелые налитые соком гроздья в большие плетёные корзины, увозимые с полей на телегах, которые хозяйские слуги едва успевали подгонять. Сам Пранквалт, маленький юркий человечек с бегающими крысиными глазками, Гембре сразу не понравился. Впрочем, кормили работников хорошо. Большинство из них было беженцами из Лаганвы. Общие беды сблизили этих людей, и Гембра, хотя и искренне сочувствовала им, но всё же среди них она оказалась почти чужой. В первый же день она узнала всё, что ей было нужно, об обстановке в Лаганве, и разговоры работников стали ей неинтересны. На пятый день виноградное поле было почти убрано. Через день предполагалось окончание работ, традиционный прощальный обед и расчёт с хозяином.
   На следующий день город облетела весть, вызвавшая всеобщий переполох. Пронёсся слух о том, что со стороны Лантрифа в направлении Энмуртана движется императорская военная эскадра, которая при попутном ветре достигнет Гуссалима не позднее чем через два-три дня. Городская верхушка, надеясь откупиться как обычно, мгновенно снарядила самый быстроходный корабль, набила его трюм золотом и драгоценностями и, добавив к ним двадцать экзотически разодетых девушек-наложниц, отправила плавучую взятку навстречу эскадре.
   В порту, однако, было неспокойно. Многие дельцы спешили свернуть свои делишки и на всякий случай подготовить корабли к спешному отплытию.
   Гембра уже не была занята работой на винограднике, и весь день до вечернего угощения и расчёта был свободен. В своей совершенно изодранной рубашке она бесцельно слонялась по городу, чувствуя на себе ехидные и высокомерные взгляды зажиточных горожан. Даже мелкий базарный перекупщик, всем своим видом показывал своё над ней превосходство, при этом мгновенно преображаясь в жалкого и угодливого червя при виде солидного покупателя. Каждый нищий босяк чувствовал себя маленьким начальником возле своего дерева или стенки, считая себя вправе грубо отгонять посторонних. У Гембры не было ни дерева, ни стенки, но она твёрдо знала, что скорее погибнет, чем надолго задержится в этом маленьком убогом мире среди жалких никчёмных людишек. Мысли о Ламиссе не покидали её. Присев на камень на одной из примыкавших к базару улочек, она в который раз стала прокручивать в голове план дальнейших действий. Когда нахальный лжеслепой, собиравший здесь милостыню, попытался бесцеремонно столкнуть её с камня, она, не выдержав, ответила крепким тумаком в нос. Тот, отлетев в сторону, кинулся было жаловаться проходившему мимо солдату, но, получив пинка и от него, съёжился и затих на почтительном расстоянии. "Я не стесняюсь любить животных, похожих на людей, и не стыжусь презирать людей, похожих на животных" - вспомнились ей слова Сфагама. "Интересно, доехал он до этой самой гробницы и что там с ним происходит?" Ещё одна глубокая заноза в сердце болезненно зашевелилась. Гембра горестно вздохнула. Кто-то из прохожих, не глядя, бросил к её ногам мелкую монетку. Ногтем большого пальца ноги слегка подбросила Гембра маленький блестящий кружок.
   - Держи! Твоё! - наподдала она милостыню в сторону лжеслепого и, решительно поднявшись, зашагала в сторону порта. Там она долго выспрашивала всех, кого только можно, об отплывших в последние дни кораблях, надеясь напасть на след Ламиссы. Но о проданных в тот день рабах никто по-прежнему толком ничего сказать не мог. Известно было только, что торгов с тех пор больше не было - проповедь Пророка возымела действие.
   Вечером всех временных работников Пранквалта ждало угощение. Во дворе был накрыты большие столы, где расселись и работники с других полей, а также гости хозяина. Какие-то вооружённые люди в ярких одеждах уединились с хозяином во внутренних, ярко освещённых покоях дома, явно обсуждая нечто важное. Работники ели горячие свежеиспечённые сырные лепёшки, овощи и баранину, запивая это всё терпким виноградным вином.
   - А теперь лучшее хозяйское вино многолетней выдержки! - донёсся до пирующих голос домоправителя, здорового горластого дядьки.
   Гембра обратила внимание, что слуга с кувшином обходит стол несколько необычно, наливая вино не всем. Ей, впрочем, налили полную кружку. Густое сладкое красное вино сразу ударило в голову, и всё вечернее пиршество с беспорядочным шумом голосов и стуком деревянных тарелок, с кусками еды, освещёнными настольными свечами, с яркой луной в сине-лиловом небе и с треском цикад смешалось и поплыло в отяжелевшей голове. Последняя мысль, промелькнувшая в уходящем из под контроля сознании, говорила что-то о том, что нельзя ни в коем случае засыпать - нужно было получить расчёт. А потом всё померкло.

* * *

   На следующий день в городе началась настоящая паника. Корабль, посланный навстречу эскадре, вернулся обратно. Высмотрев ещё издали посланца Гуссалима, вырисовывающегося в одиночестве на фоне чистого горизонта, городские заправилы сперва обрадовались, надеясь, что гроза и на этот раз пронеслась мимо. Но вести с корабля были неутешительны. Адмирал даже не удостоил послов аудиенцией - от его имени говорил один из старших офицеров. Решение было таким: золото и драгоценности конфисковывались в пользу императорской казны, наложницы возвращались обратно, а самим отправителям было рекомендовано запасти побольше кольев для их разжиревших задниц. На поведавших всё это ответственных посыльных не было лица, что произвело особо удручающее впечатление на фоне, как всегда, беззаботно хихикающих наложниц, которые так даже и не поняли, к чему была эта вся морская прогулка. В ответ на вопрос, почему же тогда эскадра задержалась, а не пришла сразу вслед за ними, никто не мог ответить ничего вразумительного. Это осталось тягостной и зловещей загадкой. Загадка стала ещё более зловещей, когда стало известно, что эскадрой командует Талдвинк. Это означало, во-первых, что взятку лучше было не посылать вовсе, и во-вторых, что задержка эскадры явно не случайна, а является частью некоего таинственного манёвра. Жуткие слухи, на лету расцвечиваемые фантазией рассказчиков, понеслись во все стороны прямо с пирса, где проходила встреча злополучных взяткоподателей. Про кого-то из них уже стали кричать, что его скормили акулам, ничуть не смущаясь тем, что этот якобы скормленный, как ни в чём не бывало, стоял рядом у всех на виду.
   Всю первую половину дня из Гуссалима в сторону перешейка в сопровождении многочисленных охранников и наёмных солдат один за одним отправлялись наспех снаряжённые караваны. Их хозяева, боясь фрахтовать корабли, надеялись сушей улизнуть из-под удара и отчалить затем из каких-нибудь небольших портов Лаганвы. Другие начали было снаряжать корабли для поспешного отплытия. Некоторые маленькие суда даже успели сняться с якоря. Но от серьёзных партнёров власти Гуссалима потребовали участия в подготовке обороны города. Нужны были не деньги и товары, которыми многочисленные подельники пытались откупиться, а люди, оружие и боевые корабли. Партнёров же интересовала не оборона города, а возможность поскорее удрать. Начались торги, переходящие в склоки и стычки. Все большие корабли в порту были временно мобилизованы властями. На эти корабли из переполняющих город пиратов, авантюристов, беглых разбойников и прочего сброда стали спешно за огромные деньги наниматься боевые команды. Многие потенциальные защитники, впрочем, предпочли двинуться в сторону перешейка.
   На всех улицах, наводя ужас на жителей, гремели грозные проповеди последователей Пророка, а сам он неподвижно сидел на земле посреди базарной площади, глядя в одну точку и ни на что не реагируя. Площадь вокруг него вмиг очистилась, вплоть до самых краёв, где торговцы продолжали спешно сворачивать свои лотки.
   К концу дня на город обрушилась новая страшная новость. Стало известно, что у перешейка, блокируя единственный сухопутный выход с полуострова, сметя таможенный кордон Данвигарта, стали войска Андикиаста. В городе, конечно. слышали, что императорский корпус движется к Лаганве, но никто не мог ожидать столь внезапного появления войск метрополии у самого перешейка. Теперь стал ясен и замысел Талдвинка. Зная, что они никуда не денутся, он нарочно дал время зажиточным беглецам из города снарядить и отправить караваны, которые увели с собой добрую половину военных сил Гуссалима. Это означало, что теперь эскадра не заставит себя долго ждать.
   Давно не переживал Гуссалим такой тревожной ночи. Город гудел, как растревоженное осиное гнездо. В центральном храме непрестанно хлопотали жрецы. Волны паники и неразберихи прокатывались по улицам и площадям, доносясь до самых отдалённых дворов и улочек. В порту всю ночь творилось что-то невообразимое. Городские гвардейцы и варвары-наймиты силой удерживали стремящихся любой ценой отплыть на своих кораблях купцов и пиратов. Отовсюду раздавались звуки стычек и звон оружия. Кое-кто из наиболее ретивых судовладельцев уже сидел в городской тюрьме. Немалая часть городских олигархов впала в апатию и напилась до бесчувственного состояния. Ответственного за городское военное хозяйство и смотрителя портовых фортификаций с трудом обнаружили в дешёвой курильне среди восточных матросов в совершенно невменяемом состоянии. Среди всего этого хаоса, тем не менее, каким-то непостижимым образом шла подготовка к обороне, и даже был проведён смотр боевых сил. Но Гембра всего этого не видела.
  

* * *

  
   Первым её ощущением после долгого бесчувственного состояния была лёгкая тошнота и нестерпимая жажда. Открыв глаза, она долго не могла понять, куда она попала и что с ней происходило до этого. Наконец до неё дошло, что она лежит на полу в трюме среднего, скорее даже небольшого корабля, среди тесно сгрудившихся людей, некоторые из которых были ей знакомы.
   - Ты Данквилла. Ты тоже работала на винограднике Пранквалта, верно? - обратилась она к сидящей рядом женщине лет сорока, с трудом управляя своим незнакомо хриплым и непослушным голосом.
   - Очнулась? Вот и хорошо. На, попей водички. А мы уж думали - не померла бы.
   Гембра с жадностью, насколько позволяли ослабшие руки, схватила поданную Данквиллой кружку и не оторвалась от неё, пока не выпила всю до дна. Сразу стало легче - тошнота отступила и начала возвращаться ясность сознания. Оглядевшись внимательней, Гембра обнаружила, что в трюме находится примерно человек двадцать мужчин и пятнадцать женщин.
   - Во, отчаливаем! - произнёс чей-то вялый бесстрастный голос.
   Гембра прильнула к маленькой прорези под самым потолком трюма. Действительно, пестрящая парусами пристань и нависшие над ней громады портовых построек плавно отъезжали назад. Шум порта всё удалялся, а плеск волн за бортом становился громче.
   - Ну и что... куда теперь?
   - Люди, слушать! Все сейчас плыть Ордимола! Сидеть тихо! - словно в ответ на сбивчивый вопрос Гембры ответил громкий гортанный голос с сильным восточным акцентом. Все как по команде глянули в сторону люка, откуда свесилась вниз кудрявая чёрная голова с большим носом и огромной серьгой в ухе. Голова тотчас же скрылась и на её место появилась другая в пышной расшитой жемчугом шапке.
   - Меня зовут Халгабер - представилась голова. - Я хозяин корабля и всех вас. Мой друг с Ордимолы неважно говорит по-алвиурийски, но суть дела он изложил верно. Мы действительно плывём на Ордимолу, где вырученные от вашей продажи деньги помогут мне хотя бы частично покрыть расходы, которые я понёс в этом проклятом городе.
   - Куч деньга, отплыть только чтоб! - добавил из-за его спины друг с Ордимолы.
   - Точно! - подтвердил хозяин. - Так что, кто не хочет плыть на Ордимолу, милости прошу за борт. Есть такие?
   Ответом было тягостное молчание.
   - Ну, вот и славно!
   Крышка люка захлопнулась.
   - Опять! От одних разбойников к другим, - иронически простонала Гембра. - а как мы вообще сюда...?
   - Кого опоили, кого силой притащили, - объяснила Данквилла. - Есть хочешь?
   - Гембра безразлично кивнула.
   Данквилла достала из небольшой холщовой сумки холодную сырную лепёшку и грушу.
   - Держи. У меня ещё остались.
   Вслед за лепёшкой из сумки показалась мордочка дымчато-серого котёнка. Он подался вперёд, любопытно озираясь удивлёнными круглыми глазёнками.
   - Муж погиб, дом сгорел, сын пропал, вот он только и остался. - Данквилла нежно погладила котёнка, и тот снова скрылся в сумке.
   - Вот такие дела у нас в Лаганве творятся, - горестно вздохнула женщина, смахнув рукавом слезу.
   - А нам, стало быть, неволя, - завершил кто-то рядом.
   - Посмотрим ещё! - тихо, почти про себя проговорила Гембра, снова прижавшись к прорези и с тоской следя за пенистым следом на ослепительной сине-зелёной глади моря.

Глава 17

  
   Небольшая провинция Гвернесс почти вся умещалась в долине, прижатой огромным Трангванским озером к лесистым северо-западным горам. Только благодаря знаменитой, известной всей стране гробнице эта провинция выделялась из множества неприметных лоскутков на карте империи. Именно здесь, в семье потомственных магов, был рождён будущий император Регерт, волей судьбы в двенадцатилетнем возрасте унаследовавший трон и сидевший на нём более восьмидесяти лет. И первым же начинанием юного императора, единственного в истории страны монарха-мага, было заблаговременное строительство гробницы, которое продолжалось всю его жизнь.
   Долгие десятилетия строительства стали для Гвернесса золотым веком. В заштатную провинцию хлынул поток людей и денег. Были проложены великолепные широкие дороги, по которым день и ночь шли нескончаемые обозы, гружённые всем, что только можно себе представить. Немногочисленные города Гвернесса стали отстраиваться и богатеть на глазах. Рынки заполнились невиданными доселе товарами, разнообразными и сказочно дешёвыми. Как грибы выросли, застроенные добротными каменными домами посёлки приезжих ремесленников, а жрецы, чиновники, офицеры, купцы и подрядчики устраивались ещё комфортнее. Даже местные дровосеки стали жить в домах из дорогого мрамора.
   Наводились мосты, разрабатывались новые каменоломни, возводились дамбы и храмы, не говоря уже о бесчисленных хозяйственных постройках.
   Возводимая гробница была необычной даже для императора. Ничего подобного не строили ни до, ни после. Это был грандиозный комплекс, скрытый от глаз каменным кожухом и представлявший собой, по словам самого Регерта, "императорский град по ту сторону зеркала жизни". Был там огромный многоэтажный дворец с лабиринтом комнат и коридоров, с внутренними святилищами, складами и службами. Были там храмы и залы тайных обрядов, огромный зодиакальный парк с полной картой звёздного неба и бассейны, наполненные магическими составами. Само тело почившего императора, как говорили, было погружено в ртуть, где тлен не мог тронуть его. О несметных сокровищах, спрятанных под каменным кожухом, ходили самые фантастические легенды, но никто ничего не знал наверняка. Все работавшие внутри гробницы, по окончании строительства были внезапно поражены безумием и окончили свои дни в казённых приютах, а от попыток дерзновенного проникновения в гробницу отказались даже самые отчаянные грабители. Дело было не только в её циклопических размерах. Гробница была опечатана проклятьем магов, совершавших свои таинственные обряды с первого дня строительства. В надёжности защиты не сомневался никто. В первые лет пятьдесят местные жители иногда находили возле кургана, скрывшего гладкую каменную облицовку, мертвецов с кирками, лопатами и сумками. Лица их обычно были искажены гримасой ужаса, а тела изуродованы страшными, нечеловеческой силы ударами. Да и с самими живущими по соседству с гробницей стали происходить странные вещи. Люди часто лишались памяти и рассудка. Иногда на время, иногда - навсегда. Маленькие дети вдруг начинали говорить на незнакомых языках, взрослые временами впадали в странную прострацию, а животные проявляли пугающую сообразительность. Постепенно человеческое жильё всё дальше отступало от зарастающего лесом кургана.
   А в жизни Гвернесса, тем временем, всё стало возвращаться на прежнюю колею. Города стали хиреть, величественные сооружения, облепленные бедными домишками, пришли в полуразрушенное состояние. Разбитые, поросшие бурьяном арки и ведущие в никуда пандусы, бывшие когда-то величественными лестницы и одиноко врезающиеся в небо огрызками каменного мяса колонны напоминали редким путешественникам о былом размахе строительства и процветании провинции.
   Гробница стояла уже шестьсот лет, и местные жители давно перестали сожалеть о былом благоденствии. Они отличались спокойным и рассудительным нравом и понимали, что всё происходящее закономерно. Держась от кургана подальше, они неторопливо вели возле грандиозных руин свою обычную жизнь - сплавляли лес по узеньким речкам, тесали камень, привозимый из горных каменоломен, и потихоньку торговали с соседями. И казалось, уже ничего не связывает эту простую и однообразную жизнь провинциального захолустья с таинственным миром по ту сторону каменного кожуха. Даже разговоров о гробнице жители Гвернесса старались избегать. И не только потому, что интерес обычно подогревается степенью удаления от его предмета; то, что видишь каждый день, перестаёт казаться великим, становится обыденным и не волнует более воображение. Живя рядом с гробницей, люди за долгие столетия постигли то, как она влияет на события их жизни, и поняли - чем меньше разговоров, тем лучше. Так что многочисленные легенды о тайном граде Регерта сочиняли другие. Рассказывали о подземных монстрах, бродящих по коридорам дворца, о бронзовых воинах-великанах, о собраниях демонов под крышей магических святилищ, о том, что гробница будто бы имеет подземное сообщение с самой Пещерой Света, и ещё о многом другом, не говоря уже, разумеется, о сокровищах.
   Особой темой выделялись легенды о людях, якобы побывавших внутри. Самих их, правда, никто не видел, и басни об их невероятных приключениях обычно передавались через десятые лица, где каждый не упускал случая приврать что-нибудь от себя. Но то, что гробница Регерта - не просто вход, а чуть ли не главные ворота в запредельный мир, все признавали без споров. А ещё жрецы и учёные монахи говорили, что гробница отвечает на самый главный вопрос человека, если тот ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗАСЛУЖИЛ ПОЛУЧЕНИЕ ОТВЕТА. Но об этом говорили меньше - простых людей это не интересовало. Их воображение больше волновали рассказы о сокровищах и чудовищах.

* * *

  
   Извилистый серпантин горной дороги уже к полудню вывел Сфагама и Олкрина в долину. Величественный холм был виден ещё издалека с горы, и расстояние до него казалось меньшим, чем на самом деле. Но все другие дороги к кургану, особенно центральная, идущая от въезда в долину, были намного длиннее. К концу дня путники вошли в редколесье, где кое-где виднелись развалины давно брошенных домов. Ощетинившийся деревьями курган был совсем близко и застилал уже половину неба.
   - Что скажешь, Олкрин, про это место?
   - Что-то здесь такое... Не пойму даже... Вот как если входишь в комнату, где сидят чужие люди, и заранее знаешь, что они тебя не послушают, что бы ты ни сказал. То есть любые слова говори - всё равно дураком будешь, потому что дух твой - посторонний там...
   - Хорошо сказал. В самую точку.
   - А что чувствуешь ты, учитель?
   - Примерно то же, что и ты. И к тому же сдаётся мне, что встречу я здесь кое-кого из старых знакомых. А что из этого выйдет - не знаю.
   - Вот бы знать будущее! - с искренним пафосом воскликнул Олкрин.
   - Помнишь, в Книге Круговращений: "закинул я десять клубков в десять мышиных нор. И в каждой норке мышка за ниточку дёргает. Пошёл за одной, а девять других утянули нити в норки и концов не видно".
   - Помню вроде. Ну и что?
   - А это как раз про то же. Будущее уже существует. И его можно увидеть ясно, во всех деталях. К этому и стремится ставший на путь совершенства. И ты скоро этому научишься. Но образов будущего несколько и все они уже существуют - в том-то вся и штука. А пойти можно лишь за одной нитью. Пойдёшь за другой - и не только твоя жизнь, но весь мир станет другим. По крайней мере для тебя. Так что даже если видишь будущее - от выбора не уйти. Это ещё в древности знали.
   - В древние времена было проще. Так все говорят.
   - Это верно. Тогда нор было поменьше. Но и выбирать люди тогда ещё не привыкли. Да и сейчас... И сейчас у многих людей всего одна-единственная нора, где прячется мышь, знающая будущее, и одна единственная нить, за которой, хочешь - не хочешь, приходится идти. Что может быть тоскливее?
   Некоторое время путники шли молча.
   - Учитель, - прервал молчание Олкрин. - А что это было там в горах?
   - Точно сказать не смогу, - помолчав, ответил Сфагам. - Ты помнишь, в третьей главе Книги Круговращений говориться о Великой Пустоте?
   - Помню, конечно.
   - Понял ли ты, что такое Пустота? Ведь Пустота - это не просто когда ничего нет, как об этом судит непросвещённый ум.
   - Боюсь, мой ум пока не слишком просвещён...
   - Так вот, Великая пустота - не есть простое отсутствие вещей или бессмысленное ничто. Великая пустота - это всё то, что могло случиться, но не случилось по тем или иным причинам. Вот, например, выбрал ты себе одну дорогу и, стало быть, отказался от других. А если бы пошёл по другой, то всё было бы иначе. И вот все эти несбывшиеся возможности не пропадают, а хранятся в Великой Пустоте.
   - Вот теперь я понимаю! Ты объяснил это гораздо лучше нашего наставника. А в его словах я ничего не понял.
   - Не греши на наставника. Это твоё несовершенство, а не его. А что касается Великой Пустоты, то иногда то, что там хранится, начинает всплывать и высвечиваться, врываясь в нашу жизнь. Иногда такое случается, когда некие могущественные запредельные силы хотят донести до нас своё послание или какой-нибудь важный знак. Или просто хотят позабавиться... Похоже, в городе камеланцев с нами приключилось нечто подобное.
   - Хорошенькие забавы! У меня до сих пор внутри всё дрожит, как вспомню!...
   - Укрепляй дух и волю. На слабость никто скидок не делает - ни в том мире, ни в этом.
   Узкие тропинки совсем растворились в траве, и теперь путники шли напрямую через редкий лес, перемежающийся густыми зарослями кустарника. От ушедших наполовину в землю каменных столбов, отмечающих внешнюю границу кургана по всей её длине, начинался плавный подъём вверх. Проходя мимо столбов, Олкрин сильно волновался, то и дело замедляя шаг и растерянно оглядываясь по сторонам. Подойдя к одному из них, он осторожно провёл рукой по гладкому холодному камню, но затем стряхнул с себя оцепенение и бросился догонять ушедшего вперёд учителя.
   Разговаривать не хотелось. Слух обострился предельно, и каждое шевеление листьев под дуновением лёгкого осеннего ветерка отдавалось внутри тревожным эхом. Подъём становился всё круче, изменился и цвет земли, став из золотисто-бурого красновато-коричневым.
   - Выше забираться не стоит, - сказал Сфагам, остановившись на небольшой поляне и бросив сумку на землю. Ты пока подожди здесь, а я посмотрю тут вокруг.
   Оставив Олкрина с сумками на поляне, Сфагам направился обследовать местность более тщательно. Вскоре, даже как-то подозрительно быстро, ему удалось найти следы внешнего вывода одной из многочисленных вентиляционных шахт. С помощью меча он расчистил от земли и травы каменное кольцо уходящего внутрь узкого колодца. Эта шахта могла быть прямым и простейшим путём внутрь гробницы, но могла быть и ловушкой. Сфагам осторожно бросил камешек в черноту и прислушался. Звук падения так и не донёсся. Это, конечно же, ни о чём не говорило: требовалась основательная проверка. А пока можно было возвращаться.
   Сфагам почувствовал неладное ещё издали и почти не удивился, когда, возвращаясь на поляну, разглядел среди кустов мощный силуэт фигуры Велвирта. Тот невозмутимо сидел в неподвижной позе и даже не обернулся на звук его шагов. Олкрин лежал неподалёку на земле со связанными руками и ногами и с кляпом во рту. Сфагам молча приблизился и сел рядом.
   - Вот мы и встретились снова, брат Сфагам, - проговорил Велвирт, - твой ученик - шустрый малый. Мне пришлось его связать, ты уж прости.
   - Ты связал, ты и развяжи.
   Велвирт сдержанно усмехнулся и, подойдя к Олкрину, двумя скупыми движениями разрезал верёвки. Кляп Олкрин тут же вытащил сам едва освободившейся рукой. Сфагам дал ему знак рукой сидеть поодаль. Велвирт вернулся на прежнее место. Некоторое время никто не нарушал плотного, будто спрессованного из несказанных слов молчания.
   - Могу ли я порадоваться за тебя, брат Велвирт? Разрешил ли ты свои сомнения?
   - Всё будет разрешено здесь и сейчас. А к Регерту войдёт кто-то один.
   - Сейчас так сейчас. Ты помнишь, выбор оружия за тобой.
   - Не выбираю, но предлагаю. Предлагаю выйти на вторую ступень и использовать то оружие, которое у нас есть, - простые мечи. Бой до полной победы. Победитель хоронит побеждённого по всем обрядам Духовных Братств.
   - Это уж как водится - усмехнулся, в свою очередь Сфагам.
   - Тогда начнём.
   Монахи сели рядом в позу медитации и застыли в неподвижном трансе. Олкрин не успел даже толком осмыслить всё происходящее, как монахи поднялись на ноги. Что-то изменилось в их пластике: движения стали одновременно и плавнее и быстрее, а при ходьбе они будто застывали в воздухе, мягко отталкиваясь от земли. Даже лица их неуловимо изменились, а глаза, казалось, видели всё вокруг одновременно и даже заглядывали внутрь предметов.
   Молча разойдясь в разные концы поляны, монахи, обнажив мечи, стали медленно двигаться навстречу друг другу. Олкрин был поражён тем, что увидел не меньше любого, впервые наблюдающего бой воинов второй ступени. Уследить за движениями сражающихся было невозможно. Лишь во время коротких пауз можно было понять, что они действительно стоят на земле, а не парят над ней в невообразимо быстром и невообразимо прекрасном танце. А от их мечей шло физически ощущаемое силовое излучение.
   Впрочем, бой длился недолго. Когда монахи в очередной раз стали сближаться, а Олкрин с замиранием сердца силился разгадать рисунок будущего каскада движений, произошло нечто совершенно непонятное. Сначала в воздухе на высоте человеческого роста над головами сражающихся раздался сухой громоподобный треск. Затем ослепительный комок белого огня нарисовал в этом месте прихотливый витиеватый силуэт и оттуда, словно из вырезанного в реальности отверстия, хлынул поток светящегося ветра. Олкрин невольно зажмурился и на миг опустил глаза. Открыв их вновь, он застал момент, когда нестерпимо яркий силуэт мгновенно заполнился абрисом человеческой фигуры. Бьющее по глазам свечение пропало, и образ застывшего в воздухе пришельца стал более различим. В его облике прежде всего бросалось в глаза почти столь же нестерпимо яркое, несмотря на густо-синий цвет, вихрем закрученное одеяние. Серебряные каймы длиннополого кафтана змеились, бегали и перетекали с почти неуловимой для глаза быстротой. Волнами ходили и две синие с серебряным узором ленты, отходящие от такой же синей с серебром шапочки. Да и само лицо с огромными вытаращенными глазами и торчащими по сторонам чёрными усами было словно выкрашено серебряной краской. Все в пришельце было несколько крупнее обычного, человеческого - и само лицо, и руки, и длинная, не без изящества выточенная чёрная дубинка, которая также непрестанно плясала и вертелась в его руке, и огромные чёрные с раструбами сапоги.
   Силуэт гостя закрыл прорезь в реальности, и потусторонний световой ветер стих. Силуэт прекратил своё мелькающее внутреннее движение и застыл, стоя в воздухе в столь же обычной позе, в которой люди стоят на земле.
   - Конец боя! - бухнул пришелец, вытянув вперёд короткую бычью шею и глядя одним выпученным глазом направо, другим - налево.
   Мечи вернулись в ножны, и гость из иного мира лёгким прыжком спустился вниз.
   - Я - Канкнурт, гонитель бесов и прочих посторонних сил возле гробницы его величества императора Регерта, - провозгласил он, небрежно махнув дубинкой в сторону. Стоящее рядом дерево с треском надломилось и, шумя кроной, рухнуло наземь.
   - А вы, я смотрю, люди непростые и пришли сюда неспроста.
   - Ты прав, Канкнурт, - ответил Велвирт, - у каждого из нас есть вопросы к великому императору, но лишь один из нас может войти в гробницу.
   - Уж это мне виднее, кто может войти, а кто не может, - ответил гонитель бесов, шевеля усами. - Я вижу... Я всё про вас вижу. Боя вашего причина из нашего мира пришла и только в нашем мире разрешиться может. А вы собрались решение в грубом мире мечам доверить.
   Канкнурт уселся прямо в пустоте, словно на невидимую скамью и задумался, глядя перед собой огромными вытаращенными глазами. Никто не нарушал молчания.
   - Вы оба войдёте во владения великого императора. И там, у ворот Регерта, решится ваш спор и завершится ваш поединок - поединок судеб и сущностей. А кто останется, сможет войти и к самому императору. Если сможет... А может, и не сможет. Вы в тайных искусствах искушены - про пилюлю "жизни-смерти" не мне вам рассказывать. Только тонкое тело может запретную границу пройти. А телу простому, грубому лучше и не соваться. Раньше вон по всему лесу скелеты валялись - всё хотели подкопаться да проковыряться, пока дубинкой не шмякнешь. Теперь перестали.
   - Позволь спросить, Канкнурт, - вступил Сфагам, всегда ли ты сам жил в тонком мире?
   - Не-е-т. Рождён я был человеком и жил в самом Каноре. И занятие у меня было преинтересное! Ни за что не догадаетесь! Вызывал я с того света духов жертв и свидетелей для показаний в суде. Против преступников. Не у всякого мага такие вещи получаются, а? Имел я девятый ранг по чиновной службе - это по тем ещё временам! Тогда чины почём зря не давали, не то что сейчас! И была у меня третья степень посвящения придворного мага. А потом меня отравили - уж больно многим моё занятие не нравилось. Вот тогда и взял меня Регерт в свою загробную свиту. А тех молодцов, что меня отравили, я на том свете встретил. Поговорили... Иногда и не только возле гробницы делишки находятся. Вот помните, лет триста пятьдесят назад принц Гентиар заговор раскрыл? Вроде как ни с того ни с сего?
   - Помнить, не помним, но читать приходилось, - ответил Велвирт.
   - Так вот, это я тогда ему во сне разъяснил, что к чему... Ладно, - хлопнул себя по коленям Канкнурт, - пять дней поста и подготовительных медитаций. Без этого просто помрёте и всё. Ну, да вы сами знаете. На шестой день утром получите по пилюле, и проведу я вас внутрь. А ты, малый, - обратился он к Олкрину, - будешь за телами присматривать. Когда кого закапывать - сам поймёшь. Так вот!
   Гибкой пружиной гонитель бесов подскочил вверх, на миг застыл в воздухе и провалился в ослепительную прорезь в пространстве, светящийся силуэт которой затухал ещё несколько мгновений.
   Сфагам достал из сумки пирамидальную металлическую чашу.
   - Надо возжечь огни и почистить здесь тонкое пространство. Наши медитации должны быть глубокими.
   Велвирт кивнул и достал свою такую же чашу.

Глава 18

  
   Монотонный плеск волн за бортом и почти незаметное покачивание корабля сменились топотом ног по палубе, громкими выкриками и заметным изменением курса.
   Гембра вновь глянула в прорезь. Берег был уже далеко. Белокаменный, пестрящий парусами порт Гуссалима теперь едва просматривался в серебристой дымке. Корабль совершал резкий поворот. Откуда-то сбоку выплыло нагромождение белых гладких беспорядочно разбросанных каменных глыб. Это был маленький вулканический островок, к которому Халгабер спешил подогнать свой корабль. Гембра собралась было опуститься на место, но, случайно кинув взгляд против солнца на другую сторону моря, где и небо и вода слились в ослепительной синеве, она увидела, и совсем близко, вереницу исчерченных золотыми лучами чёрно-лиловых силуэтов. Мучительно напрягая зрение, прижала она лицо к жёсткой просмолённой доске.
   - Наши!.. наши корабли идут! - крикнула она, наконец, срывающимся от волнения голосом.
   - Ещё одни разбойники, - равнодушно парировал апатичный голос из темноты.
   - Нету здесь наших. Пираты одни, - добавил другой.
   - Вижу! Вижу императорский флаг! Военная эскадра идёт! - кричала Гембра, судорожно вытирая слезящиеся глаза. - Ага! Забегали, гады! - она, наконец, оторвалась от прорези.
   Пленники зашевелились.
   - За островами укрыться хотят. Я с рыбаками здесь часто ходил, - сказал смуглый пожилой мужчина в старой портовой робе.
   - А мы что же, так вот сидеть и будем?! Вы как хотите, а я не собираюсь! - Гембра, не задумываясь, подскочила к люку и стала позади лесенки.
   - Эй, вы там! - закричала она наверх, - сюда давайте, быстро! Течь в трюме!
   Сверху послышались раздражённые голоса. Доски задрожали под тяжестью сапог. Через пару минут люк открылся. Гембра подалась назад подальше от потока яркого света.
   - Ну что там ещё? Без вас тут мороки хватает!
   - А ты сам посмотри! - ответил кто-то из темноты трюма.
   С замиранием сердца Гембра дождалась, пока тяжёлый окованный железом сапог не ступит на ступеньку лестницы. Быстро обхватив сзади ногу спускающегося, она что есть силы рванула её на себя. Голова пирата ещё не успела грохнуться об пол, а его короткий, широкий, по-восточному немного загнутый меч уже оказался у неё в руках. А в следующий миг он до половины вонзился между лопаток разбойника. Стрелой взлетев наверх, Гембра отработанным ударом снизу всадила клинок в живот его товарища, склонившегося над люком. Несколько секунд были потеряны на то, чтобы осмотреться на ярком свету и на то, чтобы отшвырнуть в сторону упавшее на отверстие люка тело. Но когда третий, находившийся рядом пират попытался достать её ударом пики, Гембра легко отвела удар и встречным выпадом полоснула мечом по горлу нападавшего. Было некоторое особое удобство в этих коротких увесистых восточных мечах. При точно направленном ударе инерция сама вела руку, и результат удара виделся уже как бы со стороны. Но сейчас было не до тонких наслаждений. Стоя возле люка среди двух распростёртых тел, Гембра быстро оглядывалась по сторонам, ориентируясь в обстановке. А из люка уже начали быстро, один за одним выбираться мужчины. Они наконец-то поверили в свои силы. Оружие убитых оказалось в их руках раньше, чем разбойники всерьёз заметили опасность и бросились в сторону люка. Часть команды спешно возилась со снастями, торопясь завершить манёвр, и когда, в конце концов, шесть или семь вооружённых кто чем приспешников Халгабера кинулись в атаку, их встретила уже добрая половина освободившихся пленников. В завязавшейся стычке Гембра, которая была сегодня явно в ударе, прикончила ещё одного вооружённого тесаком здоровяка, отогнала от парусов двух возившихся там матросов и перерубила несколько канатов. Бой шёл по всему судну, которое, потеряв управление, завертелось на месте, накреняясь то на один, то на другой борт.
  
   - Адмирал, впереди справа по борту корабль. Скорее всего, мелкий пират или купец.
   - Купец? А почему тогда прячется от нас за островами? - возразил другой офицер, стоящий немного позади в стороне от адмирала.
   - У них там, кажется, заварушка. С курса сбились, - продолжил первый.
   - Эрдант, разберись, - тихо скомандовал Талдвинк, не отрывая взгляда от морской дали.
   Адмирал стоял на носу флагманского корабля прямым неподвижным изваянием. Взгляд его был прикован к далёкому берегу, а холёное породистое лицо застыло подобно маске. Общий расчёт предстоящего боя был завершён. Теперь Талдвинк внимательно просматривал его внутренним взором целиком и в деталях.
   - Если это пират, то как с ним быть? На дно? - решился Эрдант ещё раз потревожить адмирала.
   - Нет. Там могут быть ценности и случайные люди. Но долго не возись
   Коротко поклонившись, Эрдант быстро удалился с палубы, и вскоре большая шлюпка с двадцатью солдатами в чёрно-белых морских доспехах стремительно приближалась к беспорядочно лавирующему кораблю Халгабера.
   Удирать и прятаться было уже поздно, и бой прекратился сам собой. Никто не стал мешать людям Халгабера выровнять судно и закрепить парус. Когда офицер флагманского корабля в сопровождении вооружённых до зубов солдат ступил на палубу, на ней, прижавшись к противоположным бортам, стояли друг против друга две группы вооружённых людей.
   - Чей корабль? - громко спросил Эрдант, цепким взглядом оглядывая палубу.
   - Корабль мой, о достойнейший! - выступил вперёд Халгабер, сгибаясь в подобострастном поклоне.
   - Говори!
   - Я простой торговец, о достойнейший! Я перевозил товар, принадлежащий моему компаньону с Ордимолы, - указал он на своего восточного подельника. Но в Гуссалиме, будь он проклят, всегда что-нибудь случается! Вот эти люди, - золотое кольцо с крупным рубином блеснуло на простёртом в сторону персте, - обманом проникли на мой корабль и пытались захватить его! И им бы это удалось, если бы не вы! Боги послали тебя, достойнейший!
   Гембра пыталась что-то возразить, но лишилась дара речи, поражённая такой степенью бесстыдства.
   - Они красть мой товар! Они есть гуссалимский разбойник. Им жить надо не! - вступил подельник с Ордимолы.
   Офицер медленно прошёлся по палубе.
   - Вот эта девка убила трёх моих матросов! Она у них главная! - не унимался Халгабер, тыча пальцем в грудь Гембры.
   - Она здоровее меня чем! - добавил ордимолец.
   Эрдант остановился и внимательно осмотрел её с ног до головы. Под его взглядом Гембра с отчаянием подумала, что наверняка и впрямь похожа на представительницу разбойного сословия.
   - Ну а вы что скажете? - обратился Эрдант к её угрюмо притихшим товарищам.
   - Всё, что ты слышал, - враньё! Он силой затащил нас на корабль и теперь на Ордимолу везёт продавать, - ответил пожилой моряк в портовой робе.
   - Если он честный купец, то я - горная фея, - иронично бросил другой мужчина.
   - Не слушай их, достойнейший. Коварство этих людей не знает границ... - начал было снова Халгабер.
   - Молчать! Ты уже говорил.
   - А женщины наши ещё в трюме сидят... - продолжил старый моряк.
   Офицер щёлкнул пальцами. Двое солдат подбежали к люку.
   - Все наверх! - прозвучала зычная команда.
   Женщины поднялись на палубу и, щурясь от яркого света, стали рядом с мужчинами. Эрдант снова прошёлся между двух рядов. В напряжённой тишине серый котёнок выскочил из сумки Данквиллы и, испуганно озираясь, затрусил по палубе. Эрдант проводил его глазами.
   - Так ты говоришь, эти люди хотели захватить твой корабль? И котят в подмогу взяли? - Голос офицера звучал сдавленно - он едва сдерживал гнев.
   - Истинно говорю тебе, подлость этих людей безгранична...
   - Молчать! Как смеешь ты, грязная свинья, оскорблять офицера императорского флота столь бесстыдной ложью?! За борт их! - махнул он рукой солдатам. Те, выставив вперёд копья, двинулись на прижавшихся к борту разбойников. Послышались вопли и плеск падающих в воду тел. Халгабер упал на колени и что-то кричал, не двигаясь с места. Его поддели на копья и швырнули вслед остальным. Туда же последовал и подельник с Ордимолы. Кто-то из выброшенных, неизвестно на что надеясь, сумел вскарабкаться назад и, ухватившись за борт, полез было обратно. Один из солдат небрежным движением, не глядя, ткнул его копьём. Короткий вскрик, всплеск воды - и пенистая синь окрасилась кровью. Это означало, что акулы не заставят себя ждать.
   - Осмотреть корабль. Быстро, быстро! Адмирал ждать не будет! - командовал Эрдант.
   А эскадра проходила уже совсем близко. По команде Эрданта один из солдат быстро забрался на мачту и стал передавать донесение на флагманский корабль с помощью морской азбуки жестов. Все видели, как оттуда стали передавать ответ.
   - Слушайте меня! - обернулся Эрдант к продолжавшим стоять у борта людям, выслушав спустившегося с мачты солдата. - Командующий второй военной эскадрой его императорского величества, победоносный адмирал Талдвинк передаёт вам, честным гражданам Алвиурии, этот трофейный корабль и предоставляет полную свободу плыть куда пожелаете. Вода на судне есть?
   - Есть, есть! - ответил нестройный хор голосов.
   - Провизия есть?
   - Есть! Эти ведь на Ордимолу собирались - еды на неделю хватит, а может и больше.
   - С кораблём управитесь?
   - Управимся! - крикнули сразу несколько человек, и Гембра громче всех.
   - Ну, всё на этом. Мой вам совет - далеко от берега не ходите.
   Офицер направился к шлюпке.
   - Значит, троих прикончила? - мельком спросил он Гембру.
   -Четверых, - ответил за неё старый матрос, - один ещё в трюме валяется.
   - Лихо! - хмыкнул Эрдант, - ну, мы их тоже сегодня пощупаем, чтоб их...
   Пробормотав себе под нос какое-то несусветное морское ругательство, он махнул рукой, и матросы в шлюпке налегли на вёсла .
   Гембра обессиленно опустилась на свёрнутый канат. Окровавленный меч с глухим стуком упал на доски палубы. Внезапно навалилась тошнота и дрожь в руках. Стало темнеть в глазах. Отрава и душный трюм - не лучшая подготовка к настоящему бою. Но теперь Гембра не боялась заснуть. Она боялась проснуться и опять увидеть рядом какую-нибудь разбойничью рожу.
   Без особых споров освобождённые решили направить корабль вдоль побережья Лаганвы, откуда почти все они были родом. Было решено, не подходя на всякий случай близко к Лантрифу, высадиться в каком-нибудь спокойном месте, если удастся, продать корабль и разойтись в поисках своих родственников и друзей. Этот план вполне подходил Гембре - ей не терпелось добраться до Ордикеафа и возобновить поиски Ламиссы. Остальное её не интересовало, и она никак не стремилась использовать свой авторитет, который невольно приобрела среди своих спутников. Разговоры жителей Лаганвы об их домашних делах и несчастьях были для неё тягостны, и она в них не участвовала, держась в стороне. В который раз сердце её обдавал холодный ветер одиночества. Всё чаще задумывалась она над тем, как тяжело жить, когда у тебя есть только ты сама и нет ни семьи, ни дома. Она злилась, ругала себя, отгоняя эти мысли, но после расставания со Сфагамом они приходили всё чаще, а после потери Ламиссы и вовсе не шли из головы, хотя бурные события последнего времени, казалось бы, не оставляли времени для размышлений.
   Ветер был не попутный, и корабль шёл медленно. Эскадра, полным ходом идущая к Гуссалиму, предстала издали во всей своей красоте и мощи. Напрягая зрение, освобождённые вглядывались вдаль, силясь разглядеть, что будет происходить возле той исчезающе тонкой полоски берега, где ещё смутно угадывались силуэты белокаменных построек и яркие паруса гуссалимского порта. Они ещё увидели, как навстречу эскадре двинулись несколько разномастных кораблей, но самого боя они уже не увидели - всё слилось в голубом мареве.
  
  
   Кампания начиналась хорошо. Уводя эскадру от Лантрифа, адмирал любовался дымом горящего порта. Мирваст слов на ветер не бросал - кораблей у мятежника больше не было, и это означало, что можно было двинуть на Энмуртан всю эскадру.
   Талдвинк медленно поднял согнутые в локтях руки. Это означало, что он начинает рисовать бой. Напряжённое ожидание перекинулось на все корабли с налитыми ветром парусами и объяло всех: и капитанов, и кормчих, и офицеров, и солдат. От пальцев адмирала тянулись незримые нити, управляющие каждым движением руля и парусов. Негромкие короткие команды служили только для пояснения. Руки адмирала начали свой плавный магический танец, и в боевом порядке кораблей пошла перестройка. Эскадра рассредоточилась, и каждая группа судов принялась выполнять свой манёвр. И без того неровный строй отчаянно несущихся наперерез гуссалимских кораблей сбился окончательно. Беспорядочно лавируя, они потеряли темп и согласованность манёвра. И вот уже один из кораблей эскадры на полном ходу с максимальной силой, чётко, как на учениях, скользящим тараном ударил в неловко подставленный бок самого большого и неповоротливого из кораблей противника. Треск ломающегося дерева заглушил воинственные вопли разношёрстной команды защитников, добрая половина из коих уже оказалась в воде, упав с резко накренившегося борта. Ещё два идущих впереди гуссалимских корабля были в упор расстреляны из катапульт, и ещё до бортового сближения со своим противником они уже пылали, словно факелы. Флагманский корабль ни на миг не сбавил скорости. Его длинный высокий нос невозмутимо проплыл сквозь коридор горящих парусов и с треском ломающихся мачт. Путь в гуссалимский порт был свободен.
   - Пленных брать или как всегда? - прозвучал возле уха адмирала тихий вопрос.
   - Как всегда. Быстрей подтягивайтесь.
   - Всех бандитов на дно! - понеслась назад команда.
   Не потеряв ни одного корабля, эскадра ворвалась в порт Гуссалима на полном ходу. И полетели пылающими осиными жалами копья-снаряды из бортовых катапульт, сшибая деревянный навес, возведённый на белокаменном массиве. Затрещали и повалились горящие доски и балки на головы лучников и копьеметателей, не успевших даже толком прицелиться. Прямо с борта кинулись на стены абордажные команды. Замелькали крюки, канаты и лестницы, заблестели на полуденном солнце гладко начищенные шлемы, со свистом потекли по небу в двух направлениях тонкие штрихи стрел и дротиков и понеслись со стен, под звон мечей, первые вопли сражающихся. После трёх прицельных залпов с кораблей ряды защитников на пирсе были смяты и рассеяны, и никто не в силах был помешать молниеносной высадке десанта. Воины в чёрно-белых доспехах, едва спрыгивая на землю, мгновенно выстраивались в зачехлённые сплошным панцирем щитов отряды и, ощетинившись копьями, теснили беспорядочные группы защитников.
   Талдвинк стоял на прежнем месте, продолжая невозмутимо рисовать бой пальцами. Теперь, когда десант уже разметал наскоро сооружённую баррикаду в центре объятого пламенем порта, он рисовал высадку на флангах. Ни засевшие на стоящих на якоре гуссалимских кораблях лучники, ни занявшие оборону на стенах расположенной прямо за портом цитадели воины не были для вышколенных мастеров штурмового боя серьёзным препятствием. Но была одна черта, отличавшая Талдвинка от большинства его коллег, которая заставляла его рассчитывать всё, вплоть до каждой мелочи. Адмирал ценил жизнь своих солдат. Всех вместе и каждого в отдельности. Его ответ одному из членов Военного Совета, насмешливо заявившему, что он, Талдвинк, копаясь в деталях, не способен мыслить большими числами, разнёсся тогда по всей столице и стал хорошо известен в армии. Талдвинк ответил: "Рассчитывая детали, я помогаю каждому солдату выиграть свой маленький, но самый главный в жизни бой. На то я и нужен". С этого времени все командование имперской армией окончательно разделилось на ненавидящих Талдвинка и восхищающихся им. Болезненно переживая людские потери, адмирал был безжалостен к противнику. Выйти против него в бой означало либо победить, либо погибнуть. Победить пока никому не удавалось, и морские недруги империи, не говоря уже о пиратах, Талдвинка откровенно боялись. Даже в портовых кабаках не решались задевать его солдат. А солдаты его были, несомненно, лучшими на флоте. Адмирал всех научил сражаться с холодным, расчётливым мастерством. Вот и теперь пёстрая орава защитников Гуссалима, состоящая из городских гвардейцев, стражников, наёмников, пиратов и прочего кое-как вооружённого сброда, выглядела против слаженно действующих солдат неумелой и плохо управляемой бандой, каковой она, в сущности, и была.
   Гуссалим был обречён. В тот послеполуденный час, когда работа в городе обычно прерывалась из-за жары и все степенные горожане, от заправил до лавочников, принимались за дневную трапезу, над цитаделью поднялся, сперва еле различимый из-за чёрного дыма, фиолетовый с золотом императорский штандарт.
   Подавив последние очаги сопротивления, солдаты по приказу адмирала сразу принялись тушить пожар. Простые горожане, до этого боявшиеся высунуть нос из дома, к ним присоединились. А по улицам и площадям уже неслись глашатаи, объявлявшие о том, что не грабители пришли в Гуссалим и честным гражданам нечего опасаться за свою жизнь и имущество.
   - Колья приготовили? - холодно спросил Талдвинк у сияющей золочёными одеждами городской элиты, смиренно выстроившейся у подножья мраморной лестницы внутреннего двора цитадели.
   В ответ бывшие хозяева города со стенаниями повалились в ноги победителю. Брезгливо пнув чью-то обтянутую парчой задницу, адмирал стал подниматься по лестнице, с угрюмым видом выслушивая на ходу рапорт о потерях.
   Глава 19
  
   Эликсир "жизни - смерти"! Кто не слышал о его магическом действии! Учёные монахи и алхимики готовили его по старинным рецептам и все на свой лад. Патриархи и отшельники давних времён бережно передавали преемникам секреты изготовления и употребления эликсира, но главной его тайной владели только силы тонкого мира. Кто из молодых неофитов, подходя к воротам духовного братства или затерянного в горах монастыря с трактатом по алхимии и скромным набором целебных трав в котомке, не мечтал хотя бы к концу жизни открыть ГЛАВНУЮ тайну заветной пилюли! Пилюли, открывающей тайны посмертного опыта и дарующей способность проходить ворота смерти не только туда, но и обратно. Лишь одно знали об овеянном многочисленными и разноречивыми легендами эликсире наверняка - для человека неподготовленного телесно и духовно его употребление не приносит ничего, кроме неизбежной, мучительной и окончательной смерти. И это, судя по тем же легендам, случалось неоднократно.
   Пять дней поста и подготовки прошли незаметно. Олкрину поститься запретили, и он, стесняясь есть в присутствии мастеров, уходил подальше от поляны. Зато многочасовые парные медитации с учителем немало укрепили его опыт. Разговаривали мало. Велвирт почти всё время был задумчив и даже почти угрюм.
   Утром шестого дня появился Канкнурт. На этот раз он просто молча сидел на своей воздушной скамье в ожидании, пока все проснутся, и глядел перед собой остановившимся взглядом вытаращенных глаз. Каким-то непостижимым образом ему удалось сделать так, что мастера во сне не почувствовали его присутствия. Ни один обычный человек не смог бы обмануть их бдительность, и проснувшись, монахи испытали уже давно непривычное для них чувство растерянности.
   Ритуальные приготовления длились почти до полудня. Наконец гонитель бесов протянул неподвижно сидящим в центре магического круга мастерам свои огромные с короткими пальцами ладони, на которых лежало по пилюле. Это были небольшие песочного цвета пористые катышки, но не лёгкие, как пемза, а тяжёлые, как свинец. Беря пилюлю из рук Канкнурта, Сфагам поймал себя на неожиданной мысли. Нет, он не думал о том, что он, быть может, единственный за многие столетья смертный, принимающий НАСТОЯЩИЙ, изготовленный в потустороннем мире эликсир. Не думал он и о том, что может не вернуться из этого более чем рискованного путешествия - "заглядывать через принятое решение" он отучил себя давным-давно. И столь же давно он ни в чём не полагался на чужую волю. А сейчас внезапно вернулось почти полностью вытравленное из души состояние. Быть ведомым - какой это всё таки сладкий яд! Даже для самых сильных и независимых. Положиться на чужой опыт, на чужое знание, на чужую волю - и будь что будет! Уследив за движением Велвирта, берущего свою пилюлю, Сфагам понял, что его противник думает о том же.
   Обе пилюли были проглочены одновременно. В первые несколько секунд никаких ощущений не последовало. Но затем внизу живота будто вспыхнул и разорвался огненный шар. В слезящихся глазах потемнело от нестерпимой боли. Голова закружилась, и всё вокруг растворилось в чёрно-огненных кругах. Сфагам не чувствовал, как повалился на землю рядом с Велвиртом и как Канкнурт вместе с силящимся ему помочь Олкрином усаживали его в особую мудрёную позу. Не слышал он наставлений, которые гонитель бесов давал его верному ученику. Он чувствовал лишь то, что летит сквозь чёрную бездну, стараясь за что-нибудь ухватиться. Но ухватиться было не за что, и полёт вниз продолжался. Вскоре, однако, тело стало невесомым, и из безразмерной глухой черноты тяжким и горьким валом накатилась тревога, перешедшая в тоску и безысходное отчаяние. Сфагам ощущал, что его тело осталось где-то недосягаемо далеко - оно было как далёкий покинутый дом, в котором сама по себе ещё течёт обычная правильная жизнь, но войти в который уже никогда не доведётся. Ничто не сравнимо было с этой космической болью осиротевшей души, предоставленной самой себе во мраке полного одиночества. Не было ни времени, ни пространства, а только бесконечное переживание боли. Но затем вдалеке забрезжил слабый огонёк. Он становился всё ярче, превращаясь в широкое круглое окно яркого и холодного неземного света. Тьма и боль отступили, и свет заполнил всё вокруг. Сквозь снопы лучезарного холода стали медленно проступать очертания пейзажа. Свет не только обволакивал, но и пронизывал остроконечные выступы скал, стволы и кроны деревьев и даже воду в журчащем среди камней ручье. Казалось, что потоки колких белых лучей, проходя сквозь вещество, рассыпаются на сотни тысяч мельчайших гранул, которые, перетекая и пульсируя, слегка окрашиваются сизым и голубоватым цветом ледяной изморози.
   В этом мире не было того плавного и непрерывного течения ощущений, в котором пребывает человек в обычной жизни. Это скорее напоминало сон, где одно состояние, данное в неразрывно слитном пучке ощущений, внезапно переходит в другое. Только здесь всё было несказанно ярче, острее и подлиннее, чем в любом сне. Сфагам уже шёл по этому сказочному, пронизанному светом пейзажу, не чувствуя под ногами земли, когда откуда-то сверху неожиданно появился Канкнурт. Его синий кафтан с серебряными лентами теперь, развиваясь в потоках светового ветра, сиял ещё ослепительнее.
   - Пошли, пошли, нечего к земле жаться! - прогудел он, беря Сфагама за руку. Они поднялись вверх, и Сфагам теперь шёл по воздуху почти так же уверенно, как и его потусторонний проводник. Рядом шагал и Велвирт. Искрящиеся потоки светового ветра трепали его светлые волосы.
   Образы ландшафта сменялись, как картинки в калейдоскопе, и вот среди затянутого текучей белой дымкой поля показалось величественное сооружение из двух громадных каменных столбов с покоящимся на них скульптурно отделанным фронтоном. Разглядеть фронтон было почти невозможно - его всё время обволакивала вязкая пелена бурно двигающихся облаков. Столбы были сделаны в виде человеческих голов - один из них был чёрным, другой - белым.
   - Вот и ворота Регерта, - провозгласил Канкнурт. - Сможете - входите!
   Мастера двинулись к воротам. Их было двое, но каждому казалось, что он идёт один, словно бы в своём собственном сне. С каждым шагом, приближающим к воротам, росло напряжение, и это не было обычным волнением. Каждый из столбов, словно магнит, с чудовищной силой тянул к себе. Но, кроме простой физической тяги, здесь было ещё и другое. Противоборствующие силы схлёстывались и в самой душе идущего к воротам, грозя разорвать её на части. С каждым шагом именно это ни с чем не сравнимое ощущение внутренней раздвоенности становилось всё болезненнее. Чувства звали в одну сторону, разум - в другую, один внутренний человек со своими мыслями, склонностями и воспоминаниями стремился в сторону белого столба, другой же со своим собственным внутренним голосом толкал к чёрному. Эта внутренняя борьба, кроме тоскливой мысли о безумии, приоткрывала пока ещё узкую щёлку в зазоре между половинками души - щёлку в пустоту, в хаос. Образ этого бескачественного и космически жуткого в своей скрытой необъятности хаоса явился в виде зияющей чёрной пустоты. Пустоты НИЧТО, ничего общего не имеющей с таинственной и возбуждающей воображение темнотой ночного неба. Эта страшная чернота наступала из глубин сознания, маяча и проступая сквозь и без того зыбкие очертания предметов. Провалиться в неё означало не просто умереть. Это означало КАНУТЬ В НЕБЫТИЕ, а страх небытия - самый глубокий и корневой страх человека.
   Велвирт удерживал ясность разума из последних сил. Но ещё через несколько шагов он уже сам не знал, контролирует ли он своё сознание или нет. Мысли рвались в разные стороны, таща за собой многолетние корни душевного опыта. Душа теперь увидела себя разорванной и скручивающейся вправо и влево завесой, открывающей посредине бездну небытия. Этот зрительный образ разорванной завесы стал для Велвирта кодом концентрации затуманенного немыслимым напряжением сознания. За обеими половинками уследить было невозможно; одна из них, увлекаемая вихревыми потоками ветра, упала на белый столб и скрыла его своими складками. Двигаясь не столько за ней, сколько убегая от хаоса, Велвирт припал к каменной плоти гигантской головы. Ухватив складки своими большими сильными руками, он стал подниматься вверх, не решаясь смотреть по сторонам. И тут откуда-то извне пришла неожиданно спокойная и даже апатичная мысль: "Всё. Конец". Воздушная ткань затрещала под его пальцами, и под ней открылся холодный камень, не белый, а чёрный. Хаос навалился сразу со всех сторон. Последнее, что ощутил Велвирт, была боль в пальцах, мучительно пытавшихся удержать вес тела, вцепившись в узкую и острую грань непонятно даже чего. А потом всё исчезло.
   Внутренним зрением, которое здесь полностью смешалось с физическим, Сфагам видел, что случилось с его противником. С силой ударившись о каменный столб, тело Велвирта рассыпалось, будто стеклянное, на тысячи прозрачных осколков. Заискрившись в спиральном потоке, они слились с текучими струями серебряной дымки, пронизывающей всё вокруг, и растворились в нем без следа. А яркая голубоватая звёздочка, образовавшаяся на месте столкновения, немного померцав, взмыла вверх и исчезла из виду. Следить за её полётом не было ни сил, ни возможности - надо было идти дальше.

* * *

   Наступал вечер четвёртого дня потустороннего путешествия монахов. Вернувшись, как обычно в это время, на поляну с вязанкой хвороста для ночного костра Олкрин застал изменения в их позах. Впрочем, изменения произошли только с фигурой Велвирта. Белокурый гигант упал лицом вниз. Сознание, по-видимому, ни на миг не возвращалось к нему. Сфагам продолжал сидеть рядом в той же неподвижной позе с закрытыми глазами. Только внимательно осмотрев учителя и убедившись, что с ним пока ничего не произошло, Олкрин, вспоминая наставления гонителя бесов, принялся хлопотать возле тела Велвирта. На то, чтобы отличить подлинную смерть от мнимой, у него уже знаний хватало.

* * *

  
   Сфагам продолжал свой путь между каменных столбов. Они то приближались, то удалялись, то менялись местами. Но не только правая и левая стороны стали неразличимы, смешались даже верх и низ. Из последних сил противостоя разрывающим надвое силам, Сфагам сконцентрировал сознание на ЧИСТОЙ СЕРЕДИНЕ, явившейся в образе уходящей ввысь верёвки со множеством узелков. Кругом был хаос, тьма, мерцание призрачных видений. Зыбкая почва ушла из-под ног, и ни на что сущее нельзя было опереться. Не глядя ни вперёд, ни назад, Сфагам что есть сил держался за уходящую в бесконечность верёвку, медленно двигаясь от узелка к узелку. Ему не было дела до того, сколько этих узелков впереди и кончатся ли они когда-нибудь вообще. В этом запредельном мире конец верёвки вполне мог соединяться с началом, но и это его не интересовало. Он чувствовал, что, достигая каждого нового узелка, он сам неуловимо меняется и мир, отвечая ему, меняется вместе с ним. Сфагам не мог объяснить себе, что это за изменения и в чём именно они заключаются. Он просто это знал и продолжал свою дорогу над чёрной пропастью, не чувствуя времени и думая только о подъёме вверх по стезе чистой середины.
   - Держи! - протянулась сверху огромная рука Канкнурта.
   Нечеловеческая сила потянула Сфагама вверх и помогла ему забраться на узкий острый бортик, отчёркивающий пространство чего-то не вполне определённого, но вещественного от чёрной пустоты небытия.
   - Давай за мной! - держа Сфагама за руку, Канкнурт прыгнул вперёд. На несколько мгновений вихрь синих складок застлал всё поле зрения. А затем взору Сфагама предстали ворота Регерта, видимые с птичьего полёта. Теперь Сфагам и Канкнурт не то пролетали, не то пробегали над ними.
   - Вот и кончился ваш поединок! Никто бы лучше вас не рассудил. Но для тебя самое интересное только начинается. Увидишь то, что никто ещё не видел. Спускаемся!
   С невероятной быстротой они прорвались сквозь влажную пелену густых облаков и оказались на земле. Впрочем, Канкнурт опять куда-то внезапно исчез и Сфагам вновь оказался один. Он огляделся вокруг. Здесь всё было как в обычном мире. Земля была землёй, небо небом и оттуда лился привычный солнечный свет. Впереди высился богато разукрашенный мраморный дворцовый фасад. Не было никаких сомнений, что идти надо именно туда.
   Глава 20
  
   Второй день Гембра шла по дорогам Лаганвы в сторону Ордикеафа. Единственное, что она взяла с корабля, который освобождённые пленники бросили в первой же укромной бухте, так и не решившись зайти в какой-либо порт, была сумка с едой и кинжал одного из убитых ею пиратов. Его она спрятала под всё той же драной рубашкой с полностью оторванным левым рукавом, которая, по здравому размышлению, была в этих местах самой безопасной одеждой. У оборванки было одно несомненное преимущество - она не рисковала стать жертвой ограбления. А от приключений Гембра уже устала, хотя и была, как всегда, к ним готова.
   Высадившись на берег, после нескольких дней плавания вдоль него, уроженцы Лаганвы разошлись кто куда к своим домам искать своих близких. Некоторые из них предлагали Гембре свою помощь, не будучи на самом деле уверены, что смогут её оказать, отправляясь в неизвестность. Она отказалась. Ей нужно было добраться до Ордикеафа. Теперь она просто не осмеливалась строить подробные и далеко идущие планы - события последнего времени наглядно показали цену даже самым продуманным.
   Меряя босыми ногами дороги разорённой провинции - пыльные и каменистые, исправные и разбитые, узкие и широкие, прямые магистральные и извилистые просёлочные, Гембра то втягивалась в унылые потоки беженцев, то оставалась совсем одна, проходя мимо сожжённых селений и брошенных хуторов. Из разговоров с попутчиками она ничего вразумительного не узнала. Слухи о происходящих в провинции событиях были настолько противоречивы и запутанны, что никак не складывались в сколько-нибудь ясную картину. Каждый рассказчик наверняка знал только то, что происходило непосредственно с ним и его близкими. Дальше начинались домыслы и фантазии, иногда настолько вздорные, что Гембра злилась и обрывала разговор. Впрочем, все сходились на том, что ненавидимый всеми Данвигарт долго не продержится. И ещё. Все согнанные с родных мест беженцы стремились попасть на территорию, занятую войсками метрополии, но где эти территории начинаются, никто толком сказать не мог.
   Ничего нового не услышала Гембра и в харчевне, куда она зашла вечером в надежде переночевать на хозяйском сеновале. Даже на вопрос о том, чья власть на дворе, она получила краткий, но многозначный и многообещающий ответ - "Ничья!" Но люди как-то жили - ужинали, пили вино и пиво и между жалобами на жизнь даже смеялись. Среди посетителей было несколько солдат армии Данвигарта. Они держались вместе и вели себя смирно - видимо, дела их командиров были не столь хороши. Отдав последнюю монетку за кружку терпкого, пахнущего бочкой вина, Гембра, в который раз горестно вспомнив Сфагама, села в самый дальний угол тускло освещённой харчевни. Опершись спиной о стену и почувствовав сквозь прорехи в рубашке её прохладную шершавую поверхность, она предалась воспоминаниям. Из густого потока ярких и острых впечатлений её память навсегда выхватила тот вечер в деревенской харчевне, когда Сфагам сидел рядом с ней, бледный и слабый от внезапного недомогания, но по-прежнему трогательно невозмутимый. А потом подсел этот самый... в коричневой шапчонке. Даже в мимолётных воспоминаниях этот образ вызывал непроизвольное содрогание. Хотела бы она вернуться туда и пережить всё это снова? Если с ним, то да! Даже ни с чем не сравнимый ужас той ночи и выходки пьяных разбойников. Наверное, сейчас она вела бы себя совсем по-другому. Но что толку об этом думать!
   Почему-то все события и испытания, которые она прошла рядом со Сфагамом, память занесла в разряд особо значимых, ключевых, подлинных. А всё остальное казалось на их фоне проходным, случайным, необязательным. Почему так? Здесь мысль опять натыкалась на невидимый и раздражающе непроходимый барьер. Гембра допила вино и, прислонив голову к выступающей из стены толстой бревенчатой опоре, закрыла глаза. Волна накопившейся усталости застала её врасплох, и она незаметно задремала. В сонном сознании завертелся калейдоскоп причудливых видений и звуков, и среди них - знакомый голос. Это Ламисса пела на пиру у Эрствира. Голос был её, но песня другая. Беспорядочный шум разговоров, золотые волосы Ламиссы в потоках яркого света, её чистый благородный голос, звон дорогой посуды, восторженные возгласы... Из глубины сна ворвалась и больно резанула тоска о потерянной подруге. От этой боли сознание пробудилось и несколько мгновений досматривало сон как бы со стороны. Гембра открыла глаза, мысленно прощаясь с образом подруги. Серое тускло освещённое дощатое поле с одинокой пустой кружкой, чья-то физиономия в другом конце стола... Горькая реальность вернулась. Но голос... Голос Ламиссы продолжал звучать. Это было совершенно невозможно, и Гембра боялась поверить своим ушам. Нет! Если она не сошла с ума, что, впрочем, тоже нельзя было исключить, это был голос Ламиссы. Гембра вскочила с места и вгляделась через спины посетителей в то место, откуда доносилась песня. Беспорядочно растрёпанные, но по-прежнему золотистые волосы она узнала мгновенно. Ламисса стояла и пела на небольшом пятачке возле хозяйской стойки в другом конце харчевни. На ней была куцая, едва прикрывающая грудь, распашонка без рукавов и широкая, потерявшая цвет, оборванная немного ниже колен юбка из грубого полотна. Даже издали Гембра увидела, что возле запылённых босых ног Ламиссы валяются, блестя на тёмном полу, несколько мелких монеток. Ещё боясь поверить в реальность встречи, опрокидывая грубые стулья и расталкивая сидящих за столами, Гембра стрелой кинулась к подруге. Песня оборвалась на полуслове. Онемев, Ламисса застыла, широко распахнув свои усталые и влажные глаза. Не говоря ни слова, женщины стиснули друг друга в объятьях. По харчевне прокатилась волна понимающих возгласов. Эти люди многого насмотрелись и всё понимали.
   - Ты уже кончила петь, красавица? Очень жаль, хотя мы только этого и ждали! - один из солдат встал из-за стола и направился к Ламиссе. - Весь вечер только и говорим о том, как бы нам всем с тобой времечко провести! А тут ещё и подружка у тебя...
   Гембра резко развернулась, оказавшись лицом к лицу с подошедшим солдатом. Тот в испуге отшатнулся. И даже не потому, что возле его горла оказалось остриё кинжала. По лицу Гембры было до боли ясно, что ей совершенно всё равно, перерезать ли горло ему одному или всей компании. И сомнений в её способности сделать это не было ни малейших. То была "победа до начала", которую противник всегда ясно чувствует и не смеет противостоять. Этот самый трудный урок Сфагама прежде ей не давался.
   - Чумная! - солдат попятился назад под ехидные смешки товарищей, к которым присоединились насмешливые реплики остальных посетителей. Чувствовалось, что к солдатам сатрапа здесь относились без особых симпатий.
   - Пойдём, пойдём отсюда! - словно укрывая своим телом подругу от провожающих взглядов, Гембра увлекла Ламиссу в сторону.
   Они вышли на двор. Сдерживать слёзы радости больше не было сил. Чёрные вьющиеся локоны Гембры и золотые Ламиссы спутались единый пушистый клубок.
   - Ну, рассказывай. Рассказывай! - судорожно сглотнула слёзы Гембра. - Слушай, ты есть хочешь?.. - она стала суетливо развязывать сумку и вынимать из неё остатки скудной провизии.
   - Погоди, погоди, - шептала Ламисса, - я ещё не поверила...
   Они снова стиснули друг друга в объятьях, не обращая внимания на предательский треск правого рукава Гембры.
   - Меня купил Эрствир... - начала, наконец, свой рассказ Ламисса.
   - Тот самый?.. Блистательный? Точно! - хлопнула Гембра себя по колену, - слышала я там снизу его голосок. Не узнала только...
   - Хотел, чтобы я его женой стала, - продолжала Ламисса. - И так и сяк приставал...Только из города выехали - тут эти появились... как их... двуединщики. Всех рабов отбили. Такая драка была... двух охранников насмерть... палками. Эрствиру самому глаз подбили. Еле ноги унёс.
   - Что заслужил, то и получил, скотина! - лицо Гембры расплылось в ехидной ухмылке. - Так ему и надо, блистательному!
   - Вот тогда я и убежала. А потом... - Ламисса горестно вздохнула и обхватила голову руками. - Ты не обижайся, я лучше потом как-нибудь расскажу, ладно?
   - Да уж и так понятно. В этих местах торчать радости мало, ясное дело!
   - Нигде проходу не дают, каждая свинья издевается, как хочет. А человека здесь убить - что муравья раздавить! Законов никаких... - голос Ламиссы задрожал, и слёзы вновь полились из её глаз.
   Гембра заметила что белые и на зависть мягкие и нежные руки Ламиссы сплошь покрыты синяками.
   - Ничего! - процедила Гембра, - мы теперь вместе, и я тебя больше в обиду не дам - любой сволочи кишки выпущу! Завтра в Ордикеаф пойдём, твоих клиентов поищем. А по дороге я тебе про свои дела расскажу. Тоже есть что вспомнить...
   - До Ордикеафа отсюда дня полтора пути, Я узнавала... Мы, наверное, потому и встретились, что обе туда шли. Хороши мы там будем в таких нарядах.
   - Ничего... Доберёмся - видно будет.
  
  

* * *

   - А ведь скажи, Тунгри, в передвижении по воде есть особая прелесть! - Красная грива Валпракса стремительно неслась, рассекала водную гладь, навстречу волнам. - Такие виды открываются! Одни только скалы на островах чего стоят!
   - Мне больше нравятся подводные виды. И скалы под водой красивее, - пробасил в ответ Тунгри, струясь по воде копной полупрозрачных нитей.
   - Это кому как! А вообще ты здорово придумал навестить других участников нашей игры. Нельзя же, в самом деле, их оставлять без внимания.
   - Тем более что главный герой сейчас в нашей опеке не нуждается.
   - Да уж! У него теперь и без нас хватит впечатлений.
   - А мне, по правде сказать, и не хочется без особой нужды соваться к Регерту. Много у него там всяких разных...
   - Точно, точно! Зато здесь есть на что посмотреть - война! Сколько я уже видел войн и штуки там всякие подстраивал, а всё никак в толк не возьму некоторые вещи!
   - Какие же это вещи?
   - Вот раньше, когда жили они, люди эти, в соломенных хижинах, одевались в звериные шкуры... Тогда они могли видеть нас обычным зрением, и мир духов был для них совсем близким. Войти в наш мир через ворота смерти было для них делом лёгким и безболезненным, и каждый отдельный человек не слишком много воображал по поводу значения своей жизни.
   - Ну, так и что?
   - А то, что войн тогда почти не было. Ну, грызлись, конечно... За божков своих, как правило...
   - Как трогательно!
   - Но вот так, чтобы в большом количестве собраться вместе, вооружиться до зубов и отправиться незнамо куда что-то там завоёвывать или отвоёвывать - такого в те времена не бывало.
   - А я всегда говорил: если бы каждый из этих странных людишек не ценил ничего превыше своей жизни - так и не воевали бы вообще. И жили бы спокойно! Вот и выходит, что жизнь свою они ценят всё дороже и дороже, а воюют неизвестно за что всё больше и больше - вот что непонятно, - заключил Тунгри.
   - Ха-ха! А разве не мы с тобой и ещё разные другие из нашего мира дразнят их таинственными целями за гранью жизни? Не мы ли толкаем их в погоню за горизонтом прочь от слишком привычного и слишком известного? Не мы ли запрягаем те великие колесницы, что едут столетьями из одного края земли в другой, сминая под колёсами тысячи и тысячи жизней тех, для кого важнее всего хоть немножко проехать, держась за это давящее его колесо? Это мы сбиваем их в толпы и армии, дразня иллюзией бегства в запредельное. А кто понял подлинную цену своей жизни, кто постиг свою судьбу в потоке Единого, тот воевать не пойдёт.
   - Говоришь, иллюзия бегства в запредельное? Может, оно и так, - проворчал Тунгри. - Да только начинают всегда воевать за святыни, а кончается всё делёжкой барахла. Ни одного исключения не помню!
   - И что удивляться. Как смекнут, что за горизонтом не угонишься, так сразу и начинают делить что поближе. Что с них взять, с людишек-то! Надоело мне копаться в их заварушках!
   - Да и мне тоже! Хотя и здесь интересного немало. Видел, как сильная рыба вырывается из водоворота? У судьбы сильного человека свой рисунок, у войны - свой. При наложении такие фигуры получаются...
   - Что ж, посмотрим!.. Подводные скалы, говоришь? А ну, покажи. - Красная грива нырнула под воду, и белёсый струящийся клубок последовал за ним.

* * *

  
   За несколько дней до входа в Лаганву императорских войск офицеры городского гарнизона Ордикеафа, арестовав правителя и верхушку городского собрания, открыли ворота стоящим у стен отрядам Данвигарта. Это был последний крупный тактический успех сатрапа, немало упрочивший его позиции. Потеря богатого и хорошо укреплённого Ордикеафа чувствительно ослабляла силы городской коалиции. Данвигарт же, напротив, получил в лице городского гарнизона сильное подкрепление и надёжную оборонную позицию в случае отступления. Впрочем, когда стало ясно, что придётся иметь дело с войсками метрополии, о том, чтобы отсидеться за городскими стенами, мечтать уже не приходилось. Здесь могла спасти только решительная победа. Но уверенности в ней не было. Несколько дней мятежный сатрап бездействовал, почти безвылазно пребывая в своей ставке. Часами проводя время на ложе, устланном драгоценными мехами, он, запуская руку в шелковистые волосы одной из многочисленных наложниц, мучительно обдумывал ситуацию, ожидая услышать подсказку богов. Искушение бросить всё и бежать из Лантрифа на Ордимолу с чем есть было велико. Но когда ему сообщили, что Лантриф блокирован императорской эскадрой под командованием Талдвинка, Данвигарт понял, что решающей битвы не избежать. О том, чтобы прорвать морскую блокаду, не могло быть и речи. Хорошо, что известие о блокаде застало его ещё в ставке, а не по дороге в Лантриф. А когда вскоре стало известно о поджоге кораблей в порту, он даже почувствовал странное облегчение: теперь ни при каких обстоятельствах ему не придётся связываться с морем.
   Данвигарт боялся моря. Особенно ночного. Он боялся чёрной, поблёскивающей в свете луны, бездонной водной стихии, воплощением которой был Талдвинк. Лишь однажды видел Данвигарт адмирала во время боя. Но с тех пор страшное видение неотступно преследовало его, являясь со всей физической остротой и ясностью деталей. Ему слышался треск ломающихся корабельных досок, беспомощное скольжение ног по вздыбленной палубе и свинцовые объятья холодной воды. А дальше - что-то неразличимое, поднимающееся из тёмной глубины в ответ на судорожные барахтанья. Невидимые зубы отхватывают ноги. Боли почти нет, но сердце выскакивает из груди от ужаса и отчаяния. Открытый в судорожном крике рот захлёбывается горькой жижей, мутная водяная завеса, колеблясь, смыкается над головой, и последнее, что различает глаз там, наверху, - это Талдвинк, его невозмутимый равнодушно-презрительный взгляд, провожающий его, Данвигарта, уход в небытие с высоты палубы флагманского корабля.
   Много раз отгонял он это жуткое видение, но оно неизменно возвращалось, расцвечиваясь новыми болезненными подробностями. Нет! Только не море! Что же оставалось? Бежать в Энмуртан было глупо. Данвигарт прекрасно знал цену дружбы тамошних заправил. Они любили его богатого и сильного. А попади он к ним, спасаясь от Андикиаста, - они тут же преподнесут императорскому полководцу его голову на золотом блюде - лишь бы их самих не тронули. Тактика увиливания от боя и изматывания противника в данном положении тоже выручить не могла. Территория провинции была не столь велика, Андикиаст не так прост, чтобы позволить втянуть себя в такие игры, варварские силы для таких манёвров вообще не подходили, и ресурсов для долгой войны не было. Всё это могло кончиться лишь предательством ближайших офицеров, пленением и позорной выдачей победителю. Оставалось одно - пока большая часть провинции ещё была под его контролем, собирать силы и готовиться к генеральному сражению. И Данвигарт начал готовиться.
   Переместив ставку в наиболее удобное место одного из центральных районов провинции, он принялся стягивать туда верные ему войска, сняв после долгих колебаний осаду непокорных городов. Войско собиралось немалое, но время работало против него, и Андикиаст, понимая это, не спешил приближаться. Он методично освобождал район за районом, постепенно отрезая мятежника с севера от главных дорог и связи с подчинёнными ему городами. В то же время стратег вёл активные переговоры с силами городской коалиции. Всё это не сулило Данвигарту ничего хорошего, и он начал метаться, совершая непоследовательные и противоречивые действия. Он то заигрывал с подчинённым ему населением, надеясь заслужить его лояльность, то устраивал зверские и бессмысленные расправы с нарушителями его сумасбродных и невыполнимых указов.
   В последние дни особую ярость сатрапа вызвали известия из Ордикеафа. Стоящие в городе войска с удручающей быстротой теряли боеспособность. Гвардейцы, которым было доверено схоронить от варваров богатые погреба ордикеафских виноторговцев, стали опустошать их с ними за компанию. Деньги, провиант, оружие и военное снаряжение из города, на которые рассчитывала ставка, почти не поступали в район расположения основных сил. Начать повальные конфискации, или, проще говоря, грабежи не позволяли гарантии, данные офицерам-предателям, сдавшим город. А по-хорошему жители ничего не отдавали. Более того, солдаты сами распродавали оружие направо и налево, предаваясь беспробудному пьянству и разврату. И это за считанные дни до генерального сражения! И когда в ставке вновь встретили полупустой обоз с полусгнившим провиантом под охраной полупьяных гвардейцев, терпение сатрапа лопнуло окончательно. Удар тяжёлого медного гонга заставил разбежаться испуганных наложниц - в ставке ближайшее окружение Данвигарта собиралось на совет.
  
  

* * *

   Гембра и Ламисса вошли в Ордикеаф вместе с толпой беженцев, таких же полуголодных и оборванных, как и они. В городе царила неразбериха, но не шумная и суматошная, как в Гуссалиме, а какая-то вялая. Никому ни до чего не было дела. То ли оцепенение в ожидании бурных и грозных событий, то ли усталость от тягостной неопределённости и смутного безвластья и безвременья сделали жителей некогда весёлого и богатого города неразговорчивыми и угрюмо апатичными.
   Держась подальше от шляющихся по улицам орав пьяной солдатни и оглашающих окрестности нестройным громогласным пением кабаков, Гембра и Ламисса стали, не теряя времени, разыскивать дом Калвантвиса из рода Линберктов - богатого владельца ремесленных мастерских и члена городского совета, которому везли они свой драгоценный заказ из далёкой Амтасы.
   Переживания по поводу нищенского вида оказались напрасны. Говорить было не с кем. Все двери и окна большого дома Калвантвиса, как и калитка, ведущая в сад, были наглухо заколочены. Соседи рассказали, что ещё в самом начале смуты хозяин, вместе со всей семьёй и прислугой, оставив дом, успел уехать к родственникам в Бранал, увезя с собой всё ценное имущество. И когда он вернётся, если вообще вернётся - одни боги знают, да и то наверняка не точно.
   - Рассудительный мужчина, - заключила Гембра, - не то, что мы. Ламисса ничего не отвечала. Последние силы оставили её. Да и что тут можно было сказать. Не испытывая ни малейшего желания ни обдумывать, ни обсуждать дальнейшие планы, они понуро направились к центральной площади, где возле большого водоёма, к неудовольствию местных нищих, коротали ночь бездомные беженцы. Прижавшись друг к другу и забывшись беспробудным, от чрезмерной усталости сном, они не подозревали, что судьба уже готовит им новый страшный сюрприз.
   Глава 21
  
   Сфагам не торопился входить в тёмный зев огромного мраморного портала. Пережитое недавно приключение, встряхнувшее его сознание до самой изнанки, не шло из головы, мешая сосредоточиться на окружающем. Он поднял голову. Портал раскинул перед взором мириады скульптурных изображений - больших и маленьких, заключённых в клейма и ниши и вырывающихся из стены навстречу взгляду. Каменные фигуры покрывали и мощные пилоны, и нависающий гигантским полукругом тимпан. Кого тут только не было! Древние боги, герои легенд, чудовища, мудрецы и пророки, духи и демоны, звери и птицы, завораживающие узоры и таинственные жреческие символы стародавних времён. Некоторые сюжеты были знакомы, некоторые - нет. Но не это было самым удивительным. Стоило ненадолго отвести взгляд от той или иной сцены и потом вернуться снова, как глаз уже не находил прежних образов. Всё оказывалось другим. "Самая лучшая игра, чтобы заставить человека забыть, что он уже не снаружи, но ещё и не внутри", - отметил Сфагам, радуясь, что способность спокойно размышлять и наблюдать свои ощущения, наконец, к нему вернулась. Теперь можно было войти внутрь.
   Исходящий неясно откуда свет едва проникал в широкую гулкую галерею, свод которой терялся во тьме. В ту же тьму к неразличимому своду устремлялись гладкие и стройные малахитовые колонны. Дойдя до середины галереи, Сфагам почувствовал чье-то незримое присутствие. Он остановился, внимательно оглядываясь по сторонам. Со стороны ниш, едва видневшихся у стен за колоннами, послышались гулкие тяжёлые шаги. Они приближались одновременно с двух сторон; грохочущие звуки становились всё громче и вот уже на узкой полоске света посредине галереи, появились две огромные фигуры. Это были бронзовые воины, каждый высотой в полтора человеческих роста, при полной боевой амуниции. Их лица, изваянные с неожиданной портретной точностью, не выражали никаких эмоций. Некоторое время они неподвижно стояли напротив Сфагама, а затем одновременно повернулись и зашагали вперёд, держась немного впереди по сторонам от него.
   Грохот железных шагов оглашал гулкие пространства залов, коридоров и галерей, звенящим эхом уносясь под высокие своды. Но звуки эти, врываясь в мир сгустившейся за многие века тишины, не в силах были её развеять. Тишина будто стискивала разносящийся звук, заставляя эхо глохнуть и растворяться среди стен, колонн и лестниц.
   Они миновали коралловый зал, где из гладкого зеркального пола вырастали причудливые соцветия переливающихся дивными красками коралловых деревьев. Этот зал был повторением точно такого же в императорском дворце в Каноре. Прошли они и узкий выгнутый мост с низкими перилами из драгоценного палисандра, под которым раскидывался необъятный зодиакальный парк. С высоты он напоминал застывшую гладь ночного озера, в котором отражается звёздное небо. И лишь при пристальном вглядывании было заметно, что мерцающие огоньки звёзд соединены между собой тонкой паутиной линий, рисующих символы созвездий - дракона, грифона, льва, орла, скорпиона и других зверей и птиц. Но долго разглядывать это захватывающее дух зрелище не пришлось - украшенные богатым лепным орнаментом стены вновь обступили идущих, и высокие своды сомкнулись над их головами.
   Нарушаемая грохотом шагов тишина, казалось, хранила память обо всех проглоченных ею много веков назад звуках. И в любую секунду она могла исторгнуть их. И тогда эти пустынные пространства гулких залов взорвались бы лавиной голосов и образов. Эта пустота затаившихся звуков не была тем всеотрицающим НИЧТО, как там, возле ворот. Она таила в себе все возможные звуки и образы, которые способно было постичь сознание. И все они только и ждали момента, чтобы вырваться наружу.
   Тронный зал был огромен. Высокие светильники на тонких витых ножках, бликуя полированной бронзой, наполняли его мягким рассеянным светом. Бархатная ковровая дорожка между рядами светильников, стелясь по узорчатому полу, вела к выложенной белым мрамором полосе. Там, за полосой, где не было на полу никаких узоров, на высоком девятиступенчатом пьедестале мерцал золотом и слоновой костью трон самого императора Регерта. Трон был пуст. Ещё издали Сфагам заметил, что фигуры на выступающих подлокотниках трона повторяют изображения голов, образующих главные ворота. Одна была чёрной, другая белой.
   Бронзовые воины остановились на некотором расстоянии от черты и застыли, обратившись к трону и склонив головы. Сфагам не успел сделать и нескольких шагов вперёд, как перед ним завертелся смерч уже знакомого светового ветра. Прорисовавшийся в его середине Канкнурт, взметнув полы своего ослепительно синего кафтана, воздел руки вверх и что-то прокричал громким, но глухим и невнятным голосом. Сфагам смог различить только имя Регерта. Умолкнув, гонитель бесов застыл с поднятыми руками. Через несколько мгновений перед троном стало сгущаться лёгкое, светящееся голубоватым светом облачко. Оно становилось всё ярче, и границы его явственно приобретали форму ромба, из углов которого истекали потоки рассеянных лучей, а внутри уже явственно проступали очертания фигуры императора-мага. Прикрытое серебристой вуалью светового облака, лицо его, тем не менее, было хорошо различимо. Сфагам отметил, что Регерт не был похож ни на одно из своих многочисленных изображений, которые можно было во множестве наблюдать в книжных миниатюрах и настенных изображениях во дворцах и храмах. Другими были даже не столько черты смугловатого стариковского лица с острыми скулами и большими чёрными глазами, сколько его выражение. В облике императора не было той суровой, часто напыщенной величественности, которой неизменно наделяли его образ художники. Настоящий Регерт был скорее весёлым или даже насмешливым, чем грозным. Во всяком случае, таким он предстал в этот момент. На голове императора не было даже неизменно присутствующей на всех изображениях короны. Её место занимала небольшая чёрная с золотым ободком шапочка, расшитая рубинами и жемчугом, из под которой выбивались длинные седые пряди.
   Канкнурт поклонился и исчез в смерче светового ветра. Сфагам сделал несколько шагов к трону и, остановившись у черты, опустившись на одно колено, поклонился императору, как того требовал общепринятый обычай приветствия монархам. Регерт ответил лёгким кивком и знаком руки позволил гостю подняться и приблизиться. Сфагам перешёл белую полосу и остановился в нескольких шагах у трона. Вынув из сумки книгу, он положил её к мраморному подножью трона.
   - Малое возвращается к большому, и эта капля должна влиться в реку, - С этими словами Сфагам отступил на прежнее место.
   - Мне известно твоё имя и история твоей жизни, - донёсся сверху голос императора. - И всё же, кто ты?
   - Я тот, кто задаёт вопросы.
   - А я, выходит, тот, кто на них отвечает? - большой рот Регерта растянулся в усмешке. - Что же ты хочешь от меня услышать? Если бы ты сам не мог ответить на свои вопросы, то ты не прошёл бы через мои ворота.
   - Это было нелегко.
   - Нелегко? Что может быть проще! Вот видишь, одной рукой я держусь за чёрную голову, а другой - за белую. И не раздумываю где я - справа, или слева. Я просто держу их в своих руках. И не я у них, а они у меня. Вот и всё. И вопросы меня не мучают. Ха-ха!.. На самом деле, все люди проходят через мои ворота и проносят через них все плоды своих земных трудов. Но, к счастью для себя, они этого, обычно не замечают. А когда начинают замечать - тут уж ничего не поделаешь, начинают беспокоиться. Иногда даже бегут ко мне. Как ты, например.
   - Если в мире есть равновесие, то, лишаясь покоя блаженного неведения, человек должен получить ключ к познанию, а всякая боль должна указывать и рецепт исцеления.
   - Верно. Но ТВОЙ ключ не лежит под сиденьем МОЕГО трона. А рецепт исцеления открывается тогда, когда ум затуманен болью и не лезет со своими рассуждениями. Только ты сам можешь ответить на свои вопросы. И не ко мне ты пришёл за ответами, а к самому себе. Я могу лишь предложить тебе прогулку по моему миру, где твои вопросы обретают зримую форму. Ведь не для того же я всё это строил, чтобы спрятать золото от наследников. Ха-ха! Дурачьё!... Здесь у меня кое-что поважнее и поинтереснее. И не зря ты сюда пришёл. Надеюсь, мы сможем продолжить нашу беседу. Немного позже.
   Границы светового ромба задрожали, и заключённая в них фигура Регерта стала таять и растворяться в голубой дымке. Вскоре исчезла и она. Скользнув взглядом вниз от опустевшего трона, Сфагам увидел, что вместо книги на нижней ступеньке пьедестала лежит большое яблоко. Сердце Сфагама дрогнуло. Это яблоко он мгновенно узнал бы среди тысяч других.
   В памяти тут же всплыла навсегда запечатлённая картина того далёкого дня, хмурого и ветреного, когда он покинул родительский дом, отправляясь в Братство. В тот день с утра моросил мелкий дождь, и море было неспокойно. Свинцовые валики пенистых волн с шумом накатывались на берег, оставляя на нём клубки чёрно-зелёных водорослей. Море всегда было видно с их улицы, и Сфагам смотрел на него, сидя на краю готовящейся к отбытию повозки. Прощание уже закончилось; отец и мать молча стояли поодаль возле калитки, а возница всё продолжал возиться с лошадьми - что-то искал или поправлял. Потом отец мягко тронул мать за плечо и, стараясь не глядеть в сторону повозки, скрылся за калиткой. Но мать продолжала неподвижно стоять, ободряя сына улыбкой, но наполненные грустью глаза выдавали её. Наконец, возница щёлкнул кнутом, и повозка неуклюже тронулась по размытой дождём дороге. Ещё некоторое время мать всё так же недвижно стояла, не отрывая глаз от удаляющейся повозки, но затем вдруг бросилась за ней и, догнав, сунула в руки сыну большое красное, с зелёновато-золотистым боком яблоко. Сфагам долго не сводил глаз с одиноко стоящей посреди улицы фигуры матери, зная, что она тоже видит сейчас только его. И лишь когда повозка стала сворачивать на главную улицу, их взгляды разъединились. Но за те полмгновенья, когда фигура матери исчезала за поворотом, Сфагам успел заметить, что она, думая, что он уже её не видит, перестала сдерживать слёзы и, прижав к лицу платок, повернулась к дому.
   Сфагам так и не съел это яблоко. Ни сразу, ни потом. Всю дорогу он держал его в руках, и оно, нагревшись от тепла его рук, казалось, стало само испускать тепло. Оно стало живым, с ним можно было разговаривать - оно знало всё, что происходило в родительском доме. Стоило мысленно обратиться к нему, и голоса отца и матери начинали звучать внутри даже с большей ясностью, чем окружающие звуки. Яблоко могло поведать обо всём - передать шум утреннего прибоя и шёпот листвы старого платана, растущего возле их калитки, передать неторопливый разговор соседей и рассказать о проделках мальчишек, с которыми Сфагам часто играл на улице или у моря. Держа в руках яблоко, он всегда мог оказаться там, у домашнего стола или на узкой тропинке залитого солнцем сада, где весной деревья одевались в ослепительный сказочный наряд цветения, а осенью среди забрызганной солнечными зайчиками травы можно было собирать упавшие сливы, персики и яблоки. Много, много яблок... Настоящая жизнь была там, а всё окружающее казалось сном, случайным видением, чем-то неподлинным и необязательным.
   Прибыв в Братство, Сфагам положил яблоко на полочку возле кувшина с водой в своей келье и каждый вечер после утомительных занятий осторожно брал его в руки и долго, долго разговаривал с ним. По правилам Братства каждому монаху, независимо от возраста и положения на лестнице совершенства отводилась отдельная келья. Сверстники Сфагама - мальчики-неофиты - немало от этого страдали, тяжело перенося уединение и стремясь быть поближе друг к другу. Сфагам их не понимал. Присутствие рядом с ним и с яблоком кого-то постороннего было бы для него невыносимым. Но им это было непонятно.
   Яблоко не портилось на удивление долго. Даже наставник, зайдя как-то в келью Сфагама, с трудом поверил, что оно привезено ещё из дома. Всей своей внутренней силой Сфагам оберегал яблоко, иногда умоляя его продержаться подольше, иногда волевым натиском отгоняя от него силы тлена. Но когда, в конце концов, яблоко всё же сгнило, это было самым сильным переживанием в жизни семилетнего мальчика. Аккуратно завернув остатки яблока в кусочек льняной ткани, Сфагам закопал их в дальнем конце обширного сада-парка, где монахи проводили время в трудах, занятиях и беседах. Много раз приходил он к заветному месту и подолгу стоял в странном оцепенении, словно прислушиваясь к голосам из уже недосягаемо далёкого мира. Но теперь всё поменялось - окружающее стало подлинной реальностью, а жизнь в родительском доме скрылось под вуалью призрачности. Связующая нить оборвалась, и он не мог больше видеть и слышать то, что происходит дома - душе его, с этого времени, был закрыт доступ к незримому присутствию там. Оставались только воспоминания. Воспоминания, приобретшие теперь болезненную остроту. Нестерпимо хотелось отыскать в этой текучей и межеумочной реальности хоть какую-нибудь щель, лазейку, через которую можно было бы вернуться назад и прожить каждый миг ещё раз. Подставить лицо тёплому ветру с вечернего моря, провести рукой по золотым солнечным зайчикам на белой стене дома, глянуть на своё отражение в уличном колодце, держась за руку отца пройтись по порту, где всегда можно было увидеть что-нибудь диковинное. А потом рассказать об этом ребятам с улицы - они ведь так любили слушать его рассказы...
   Когда Сфагам, не выдержав, рассказал о своих мыслях наставнику, тот, выслушав всё, как обычно, с вниманием и участием, сказал, что щель в реальности - это не что иное, как дорога в тонкий мир. "Ты счастлив, ибо уже теперь знаешь, зачем тебе туда идти. Это облегчит дорогу".
   После этого разговора Сфагам переключил всю свою недюжинную, как вскоре выяснилось, внутреннюю силу на достижение успеха в занятиях. Теперь у него была цель. Будучи ребёнком, Сфагам не мог ещё ясно сформулировать её в словах, но суть заключалась в том, что он твёрдо вознамерился превратить свою внутреннюю жизнь в реальность и пребывать в ней неизбывно. И ещё, может быть, соединив свою волю, фантазию и видения души с силами тонкого мира, потеснить и хоть немного исправить эту глупую, грубую и злобно отчуждённую реальность, самонадеянно и нагло притязающую на единственность и неразрывность. Но это - если получится. Главное - избавиться от неё. Цель казалась вполне достижимой. Упорство Сфагама в занятиях не знало границ и удивляло учителей. Уроки давались Сфагаму сравнительно легко ещё и потому, что он никогда никому не завидовал. Успехи его товарищей не вызывали у него ничего, кроме искреннего восхищения. От души радуясь успехам других, он уже тем самым нащупывал путь к их достижению. Но главная побуждающая сила коренилась глубже. Одна только мысль, что его заветная цель не будет достигнута, кидала Сфагама в объятья ужаса и тоски.
   С годами, научившись защищаться от реальности презреньем и изощрённой иронией, он научился также не думать о цели - наставники были правы, говоря, что, идя по дороге, надо думать о самой дороге, а не о том, что тебя ждёт в конце её. Иначе слишком часто будешь спотыкаться, а когда дойдёшь, то цель может оказаться не той, да и ты сам будешь уже не тот, что в начале пути. Но, изгнав из сознания болезненно беспокоящий образ цели, Сфагам сохранил ей верность в своём сердце и никогда не забывал о ней, неуклонно поднимаясь по ступеням мастерства.
   Он осторожно взял яблоко с холодной мраморной плиты. Внимательный взгляд узнавал на нём каждое мельчайшее пятнышко. Сейчас, держа в руках заветное яблоко, Сфагам почувствовал странную уверенность. Быстро осмотревшись, он решительно направился к одной из многочисленных дверей в тронном зале, которые до того были совершенно незаметны.

* * *

  
   Порывы ночнго осеннего ветра уже по-настоящему трепали кроны деревьев, закручивая хороводы сорванных листьев. Тревожный шум ветвей временами становился почти оглушительным и перекрывал настойчивый шелест дождя, грозившего погасить дымный костёр. Олкрин то и дело вскакивал и возился возле огня, то так, то этак перекладывая отсыревший хворост. Добившись, наконец, надёжного пламени, он по привычке бросил взгляд на учителя, неизменно сидевшего, вот уже который день, всё в той же оцепенело неподвижной позе. Произошедшая в образе учителя перемена заставила Олкрина вздрогнуть. Всегда закрытые глаза Сфагама теперь были открыты, и их неподвижный взгляд был устремлён вперёд. В сочетании со скульптурной неподвижностью всей фигуры и лица это живое и в то же время неживое состояние глаз выглядело пугающе противоестественным.
   Олкрин в растерянности приблизился. Глаза учителя смотрели сквозь него, не реагируя ни на свет, ни на едкий дым костра, то и дело направляемый ветром прямо в лицо. Вблизи было видно, как капли дождя падают с давно промокших волос и разбиваются на мельчайшие частицы водяного бисера, ударяясь о нечувствительную поверхность неподвижного лица. Олкрин осторожно снял мокрый лист, попавший в волосы учителя. Что ещё он мог сделать? Вглядевшись в расширенные зрачки Сфагама, он будто бы различил в них смутное движение нездешних отражений. Ему увиделись неясные очертания маленькой комнаты, и в ней что-то происходило, но что именно - разобрать было невозможно.
   С тревожно бьющимся сердцем ученик вернулся на прежнее место и сел, подперев голову руками, готовясь скоротать всю ночь у костра. Заснуть в маленьком шалаше всё равно бы не удалось - не стоило даже и пытаться.

* * *

  
   Комната, в которую Сфагам зашёл, миновав несколько коридоров и проходных залов столь уверенным шагом, будто заранее знал, куда идёт, была более чем знакомой. Это была та самая келья, в которой он провёл долгие годы учения в Братстве. Комната была одновременно и та и не та. Всё было на своём месте - и маленькое окошко в монастырский сад, и полка с книгами, и кувшин с водой, и узкая лежанка, вписанная в тесный каменный закуток слева от двери. В отличие от большинства других келий, обитель Сфагама имела неправильную форму. Лишь с годами понял он, как ему с этим повезло.
   Он провёл пальцем по кожаному переплёту томика стихов Тианфальта, который всегда лежал наверху в стопке книг. Слой пыли был не старше двух-трёх дней. Да, всё было вроде бы так, как в день его отъезда из Братства. И всё-таки не так. Эти стены не были пропитаны его мыслями. А каждая клеточка этого тесного пространства не содержала в себе вобранную за многие годы бесконечную вселенную его чувств, переживаний и фантазий. Это не было вместилищем тайной бесконечности душевного опыта, это была просто тесная комната. Не совсем чужая, но и не своя.
   Оставленная полуоткрытой тяжёлая дубовая дверь с шумом захлопнулась за спиной вошедшего. Это был знак. Сфагам почти не удивился, когда, не без труда отворив её, обнаружил за ней глухую стену. Окошко было слишком маленьким, да и так было понятно, что простые физические способы выхода бесполезны и бессмысленны. Не для того он здесь оказался, чтобы ломать стены. Вопросы начали, как сказал Регерт, обретать форму. Сфагам давным- давно научился изгонять ещё с детства ненормально острый страх пребывания в закрытом пространстве. Машинально положив яблоко на его место рядом с кувшином, он прилёг на лежанку и, успокоив дух с помощью глубокого дыхания, сосредоточился на давно знакомых щелках и сучках в досках низкого потолка. Теперь можно было начать концентрацию и вникнуть в существо вопроса, начавшего приобретать форму.
   Из дальнего угла кельи, где стоял маленький низкий столик, послышалось тихое шуршание. Ненадолго прекратившись, оно переместилось ближе и, задержавшись под лежанкой, переползло под потолок. "Неужели...? Только бы не ОН", - пронеслось в голове Сфагама. Но сомнений не было - это был ОН.

Глава 22

  
   Однажды в детстве - Сфагам даже не помнил точно, сколько ему тогда было лет, - после того, как он вместо того, чтобы учить грамоту, пробегал целый день на море с мальчишками, мать усадила его напротив и рассказала ему историю про карлика. Про горбатого, безобразного и злобного карлика, который примечает кого-нибудь из тех, кто не ценит время, тратит лишние слова и почём зря тратит отпущенные ему силы и способности. Незаметно следуя за этим человеком день и ночь, карлик собирает всё потерянное время и несделанные из-за лени и нерадивости дела в свой горб, который затем передаёт человеку после его смерти, чтобы тот неизбывно носил его в стране мёртвых.
   Если бы мать знала, насколько серьёзно воспримет её маленький сын этот рассказ, она наверно не стала бы его рассказывать. Образ карлика настолько поразил воображение Сфагама, что с того дня в его душе проснулась тревога и задумчивость. Да и вся жизнь его стала подспудно меняться. Карлик рос, набирал силы и умнел вместе с ним. Если сначала он был просто источником страха и смутного беспокойства, от которого следовало прятаться, или пытаться обмануть его, то со временем от него стали исходить ясные и конкретные упрёки. Теперь он не просто напоминал, что где-то в тонком мире запущены невидимые часы, которые отсчитывают отпущенное ему, Сфагаму, время. Он скрупулезно подсчитывал неисполненные планы и отложенные на неопределённый срок дела, нанизывал в гирлянды лишние, всуе сказанные слова и подгребал всё упущенное время до последней секунды. Время! Сфагам сначала почувствовал, а затем и понял, что как и широта мира, подлежащего освоению в течение одной жизни, так и отпущенное на это время не бесконечно. Отведённый судьбой срок нельзя продлить - можно только УПОРЯДОЧИТЬ И ЗАПОЛНИТЬ ЕГО ИЗНУТРИ. И тогда, для него самого, этот краткий миг во вселенной может стать долгим, почти бесконечно долгим. Надежды на то, что переезд в Братство поможет отделаться от карлика, оказались тщетны.
   Из бесед с наставником Сфагам узнал, что ребёнку мир кажется безграничным, а время бесконечным. Затем, взрослея, обычный человек осваивает кусочек мира, и он становится для него обыденным, а привычные занятия меряют рутинное время его жизни. Так человек становится рабом времени и пленником в клеточке пространства. Тот же, кто стремится к пробуждению скрытого смысла своего существования, первым делом ищет щели в своём внутреннем времени, чтобы поселиться в них и перестать быть рабом обыденности. Сфагам правильно понял наставника. Вероятно, лучше всех других молодых учеников. И именно потому карлик не прощал ему ни малейшей промашки. В то время как товарищи по занятиям поражались быстроте, с которой Сфагам осваивал труднейшие упражнения и овладевал всеми монашескими искусствами от фехтования до рисования и от ясновидения до алхимии, сам он едва ли не каждую ночь слышал в своей келье зловещие поскрипывания. А затем писклявый голос начинал разговор о потерянном, упущенном, несделанном... Даже когда Сфагам стал почти полным хозяином внутреннего времени, карлик не хотел оставлять его в покое. Впрочем, в последнее время он напоминал о себе нечасто.
   Скрип и шуршание становились громкими, как никогда. Сфагам закрыл глаза, продолжая концентрацию. В это время карлик медленным шагом, идя, будто по полу, по стенке над головой Сфагама, приблизился и остановился, заглянув сверху в его лицо. Сфагам открыл глаза. Перед ним застыло перевёрнутое лицо карлика - безобразно сморщенное, со съехавшим на щёку глазом, редкими жёлтыми зубами, жидкими седыми волосиками, торчащими из-под скомканного колпака. Теперь, видя своего многолетнего врага ясно, как никогда, Сфагам не чувствовал ни страха, ни тревоги, ни внутренней боли.
   - Ты здорово мне помогал, - тихо сказал он, - без тебя я бы не добился того, чего добился, и не понял бы то, что понял. Теперь мне тебя даже жаль.
   Безобразный рот карлика растянулся в улыбке.
   - Ты думаешь, моя работа была напрасной? - ехидно спросил он своим скрипучим голосом. - Как бы не так! Думаешь, ты МЕНЯ победил? Хи-хи! А знаешь, что такое твоя победа? Это значит, что я заманил тебя на середину моста. На са-амую серединку. Ты ведь искал середину, верно? Вот теперь, ты, мастер, владеющий временем и ничего не делающий зря, будешь вечно стоять на мосту между двумя берегами. Берег, где живут обычные люди - рабы мест, привычек и собственной глупости, - никогда тебя не поймёт и не примет. А берег древней мудрости тебя УЖЕ не принял, ибо ты не готов растворить свою гордую самость в безличном потоке Единого. А кто вскормил твою самость? Я! В пустой середине живёт умелая самость твоя! Привет тебе, мастер гордой пустоты, пьющий ледяную чашу одиночества!
   - Когда ты успел прочесть те же книги, что и я? - усмехнулся Сфагам
   - Когда успел? Уж у меня-то времени достаточно! Хи-хи-хи...
   - А что если и для моей самости дело найдётся? Где-нибудь между высоким потоком Единого и миром застывших вещей. Кто запретит мне прыгнуть с твоего моста?
   - Что ж, поищи, поищи! Может, и найдёшь. А я своё дело сделал. И возиться мне с тобой больше нечего. Прощай!
   Карлик спрыгнул на пол, потянул коротенькой ручонкой дверную ручку и застучал деревянными каблуками по гулкому коридору.
   - Я давно тебя простил, - тихо сказал ему вслед Сфагам.
   Глубоко вздохнув, он, не забыв прихватить с полки яблоко, вышел через полуоткрытую дверь в коридор. Стоило почувствовать в руке знакомую форму заветного яблока, как сразу становилось ясно, куда следует идти. Надо было пройти коридор до конца и, не обращая внимания на множество дверей, спуститься по лестнице вниз. Так и было сделано.
   Яркий свет, хлынувший из открывшейся двери, на несколько мгновений ослепил Сфагама. Лишь сделав несколько шагов вперёд и оглядевшись, он понял, что находится на берегу моря. Было тепло. Даже почти жарко. С моря дул лёгкий ветерок. Берег был безлюден, только далеко впереди у кромки воды виднелась одинокая фигурка ребёнка, играющего в песке. Сфагам, не торопясь, пошёл вперёд, глядя себе под ноги и наблюдая за тем, как мягкие пенистые волны смывают комья тяжёлого мокрого песка с его сапог.
   Его любимым занятием возле длинного песчаного берега были воспоминания. Песок, вода и ветер хранили все картины его жизни вплоть до мельчайших подробностей. А ещё... Ещё он очень любил - и в детстве, да и много позже - рисовать острой палкой на мокром песке различные фигуры. Тренируя память и руку, он, в промежутке между накатами двух волн, быстрыми движениями наносил контуры дерева, лошади, дракона, дома, повозки и разных других существ и предметов. Было что-то завораживающее и не до конца постижимое в этом почти мгновенном рождении образов из небытия и столь же быстром их туда возвращении. Иногда на месте рисунков после ухода воды ещё оставались следы - едва заметные, стирающиеся на глазах канавки. Сфагаму казалось, что ему иногда удаётся мысленным усилием задержать их исчезновение. Кто рисует нас всех на мокром песке? Кто помнит, какой рисунок был хорош, а какой нет? И что за море слизывает эхо разрушенных форм? Вопросы, вопросы...
   Мальчик, лет пяти-шести, строивший из песка огромный дворец был так поглощён своей игрой, что не обратил на подошедшего никакого внимания.
   - Смотри, что я построил! - наконец провозгласил он с гордым видом, повернув к зрителю своё лицо и то, что было заметно ещё издали, стало очевидным. Мальчик был похож на Сфагама. Похож не только чертами не по-детски сосредоточенного лица, цветом глаз и густых вьющихся волос - движениями, мимикой и чем-то ещё, что нельзя описать, а можно только почувствовать.
   - Ты где живёшь, мальчик? - спросил Сфагам, оглядывая берег и не видя никаких следов жилья.
   - Я? Вот здесь, - мальчик указал на песчаный дворец.
   - А кто твои родители?
   - Отец - это ты. Ты ведь и сам знаешь, - ответил мальчик с некоторым удивлением. - А мама живёт там, - он опять показал на своё песчаное произведение. - Хочешь, пойдём туда? Ты её увидишь!
   Сфагам едва удержался, чтобы не схватить этого маленького человечка на руки. Схватить, прижать к себе и не выпускать никогда-никогда, защищая от всего переполненного злом мира. Уж он-то мог бы защитить! Защитить и научить всему, всему, всему!.. "Но нужна ли ему эта наука? Он, такой умный и способный, наверняка пойдёт своей дорогой. Прошли времена, когда дети, не задумываясь, шли по стопам отцов, повторяя их жизненный путь. Тогда отцы, продолжаясь в детях, извечно пребывали в безначальной и бесконечной цепи Рода. В этой цепи живые разговаривали с мёртвыми, стоя с ними рядом, и сама смерть не способна была разлучить предков с потомками. Оттого и умирать не боялись, а смерти ждали просто как успокоения.
   А здесь... Что будет здесь? Если я не увижу в нём своего продолжения, то перестану чувствовать его как сына. А он перестанет меня понимать и будет прав. Он не будет слышать мои слова и будет прав. Он будет отводить глаза в сторону, отвечая на мои вопросы, и тоже будет прав. По-своему прав. Он будет решать задачи СВОЕЙ жизни. Своей, той, что между рождением и смертью, а я буду для него просто стариком, который когда-то очень давно поставил его на ноги и кое-чему научил. А если даже не так? Если он будет меня любить и слушать - это будет означать лишь то, что мне подсунули более сладкую приманку".
   - Хочешь яблоко? - Сфагам протянул мальчику свою тайную святыню.
   Протянутая было ручонка застыла на полпути.
   - Нет, - сказал малыш с пугающей серьёзностью. - Это ТВОЁ яблоко. Мама говорит, чтобы я никогда не брал чужое.
   - Но ведь я твой отец.
   - Всё равно, - ответил мальчик, вновь берясь за своё дело. Было ясно, что разговор ему наскучил.
   Сфагам осторожно переступил дворец и пошёл дальше по берегу.
   "Вкус свободы сладко-горький - полурадость-полуболь" - вспомнилось ему начало одного из стихотворений Тианфальта, посвящённого его неродившемуся сыну. "Почему я всё вижу наперёд? За что мне это?" - думал Сфагам идя по берегу, время от времени оглядываясь на играющего мальчика. Он знал, что никогда больше его не увидит.
   Ветер усиливался. Но дул он теперь не с моря, а с берега, и причём из какой-то одной невидимой с берега точки. Сфагам отошёл от кромки моря и стал подниматься по вязкому сухому песку в сторону кремнистых скал, облепленных кривым низкорослым кустарником. Ветер, вырывающийся из неприметной с виду расщелины в скале, поднимал тучки песка и трепал кусты, срывая с них листья, что послабее. Возле самой пещеры трудно было даже устоять на ногах, и Сфагам, сунув яблоко в сумку и сильно пригнувшись, с трудом преодолел завесу колкого секущего песчаного дождя и вошёл внутрь. Ветер мгновенно стих. Под высокими сводами пещеры царил дух торжественного спокойствия. Здесь и там на стенах глаз различал нанесённые не слишком умелой рукой изображения.
   Вот пастух в шляпе и с посохом. А овцы не сгрудились, как обычно, рядом, а идут за ним гуськом на задних ногах, будто вереница слепых. Вот человек, спускающийся по лестнице вниз. Лица его не видно - в руках он держит что-то светящееся, может быть, само солнце, а люди, ловящие рыбу и собирающие виноград, повернули к нему свои головы, и во взглядах их светится надежда. Наивная повествовательность сцен, выполненных неопытной в многотрудном искусстве живописи рукой, придавала образам особую остроту и пронзительность. А вот древние боги и демоны, нелепо и неловко плавающие в пространстве, лишённые твёрдой опоры. Они опрокинуты и разбросаны лучами света, исходящими сверху от полустёртой - нет, просто ещё не написанной человеческой фигуры.
   Идя вслед за ведущими вглубь пещеры росписями, Сфагам оказался в большом полутёмном зале. В середине его возвышалась гладко отёсанная гранитная божница, похожая одновременно и на жертвенный алтарь. На ней светилось что-то белое. Подойдя поближе, Сфагам увидел, что это не что иное, как завёрнутый в пелёнки младенец. Вытаращив глазёнки и вертя головкой, он с любопытством разглядывал посетителя. Один край пелёнки размотался и свесился вниз. Сфагам поднял его, желая поправить, и только тут заметил, что гранитная божница расколота надвое. Это была не случайная трещина. Камень был словно рассечён на две равные половины. Перехватив мысль Сфагама, младенец беспокойно заёрзал, выползая из пелёнок. Концы белой ткани опали по сторонам, скрыв трещину. Младенец довольно улыбнулся. Взгляд его становился всё более осмысленным. Разжав кулачок, он показал Сфагаму белый камушек. Повертев его в малюсеньких пальчиках, он не задумываясь, отправил его в рот и проглотил без малейшего усилия. В другом кулачке был чёрный камушек. Сделав вид, что хочет проглотить и его, малыш поднёс ручку ко рту. Но потом, то ли моргнув, то ли подмигнув, ловко сунул его в щель под пелёнками. Было слышно, как тот с лёгким стуком проскочил куда-то вниз.
   За спиной со стороны входа в пещеру послышались негромкие шаги. Несколько длинных теней пролегли по неровному полу. Сфагам поспешил отойти в сторону и скрыться среди каменных уступов. Вошедшие остановились у края световой полоски на некотором расстоянии от божницы и, преклонив колени, застыли с опущенными головами в позе поклонения. Из своего укрытия Сфагам мог хорошо их разглядеть: один, чернобородый, в высокой шапке, был одет по-восточному, другой, в грубой одежде из шкур и с длинными нечёсаными волосами, походил на варвара северных лесов, третий - старик, закутанный в длинный пастушеский плащ, - мог быть скорее не пастухом, а аскетом-отшельником. За спинами мужчин стояли две женщины. Их головы были скрыты накидками, и лиц их разобрать было нельзя. Судя по фигуре и походке, одной из них можно было дать лет сорок, другой - не больше двадцати пяти. Некоторое время все пятеро стояли, не нарушая священной тишины.
   - Он родился и пришёл к нам, - торжественно произнёс, наконец, старик.
   - Он родился и пришёл к нам, - негромким хором повторили все остальные.
   - Он пришёл к нам, чтобы мы смогли прийти к нему, - продолжил старик, и все снова повторили его слова.
   - Он пришёл указать путь.
   - Он пришёл указать путь, - отозвалось эхо пяти голосов.
   - Он пришёл один. Один человек на всех, и все человеки да сойдутся в нём!
   - И все человеки да сойдутся в нём!
   - Смени же, собравший всех человеков, жизнь земную на жизнь вечную!
   Женщины достали из складок одежды флаконы и глиняные горшочки с ароматными маслами. Запах их разнёсся по всей пещере. Старик поднялся с колен и медленно подошёл к младенцу.
   - Войди же, человек, в жизнь вечную и воссияй над нами во славе!
   В руке старика блеснул нож. Через мгновение он был уже занесён над младенцем. А ещё через мгновение Сфагам, с непостижимой для самого себя скоростью выскочив из укрытия, успел схватить старика за широкий рукав. Рука с ножом дрогнула, и остриё ткнулось в прикрытый пелёнкой гранит. Пол пещеры дрогнул. По стенам побежали огромные трещины. Не удержавшись на ногах, все повалились наземь, а с потолка уже заструились каменные осыпи и стали падать тяжёлые валуны. Божница с младенцем, отсечённая широким разломом, поехала куда-то в сторону. Всё смешалось в гуле земли, грохоте камней и мелькании прерывистого света.
   Сфагам не помнил, как выбрался из пещеры. Теперь ветер дул с моря. Но то был не тёплый ветер с берега воспоминаний. Берег стал другим. Золотистый песок превратился в серо-стальной, и его широкую гладкую плоскость прорезали тонкие серебристые протоки. Волны накатывались на берег как-то осторожно, без всякого звука. Дальние горы читались мягким кремовым силуэтом, а перед ними тянулась полоска вздыбленных и колких серо-лиловых льдин. На чёрных, покрытых инеем скалах не было никакой растительности, а сами они были изваяны будто из тонкого, жёсткого и ребристого фарфора.
   За низкой "фарфоровой" каменной грядой высилась гигантская фигура. Сфагам медленно направился к ней.
   Глава 23
  
   С первыми лучами солнца центральная площадь Ордикеафа огласилась звонким цоканьем копыт и гулко разносящимися в утреннем воздухе возгласами.
   Открыв глаза, Гембра и Ламисса увидели кавалькаду вооружённых всадников, въезжавших на площадь со стороны главных ворот. Вслед за закованным в латы с ног до головы знаменосцем, высоко вздымающим красно-жёлтый штандарт Данвигарта, ехал, несомненно, высокого ранга военачальник. Серебряный медальон командующего десятитысячным корпусом, красовавшийся на его груди, был заметен ещё издали, как и алая бархатная перевязь, пересекающая серый глянец доспехов. Эта перевязь на языке военных символов означала, что носящий её наделён, кроме обычных, ещё и особыми полномочиями. Свой шлем с белым опереньем офицер держал в руке, и его немного одутловатое лицо, выражавшее сдерживаемый гнев и брезгливое недовольство, было хорошо различимо. Чуть поодаль ехали другие офицеры, рангом пониже, но все в пышных сияющих доспехах. За ними следовал отряд конной гвардии Данвигарта, а дальше виднелась небольшая вереница военных повозок.
   Знаком приказав одному из офицеров приблизиться, военачальник на ходу давал распоряжения. Из тревожного шушуканья проснувшихся беженцев Гембра и Ламисса поняли, что это не кто иной, как сам Квилдорт - правая рука Данвигарта, известный не только свей собачьей преданностью сатрапу, поднявшего его из мелких офицеров, но и свирепым нравом, сочетавшимся с ненасытным властолюбием и холодной жестокостью.
   - ... Пусть подготовят доклад о вооружении и припасах. Штаб будет здесь. Начальника гарнизона и сотников ко мне немедленно! Завтра - всеобщий смотр боевых сил. Винные погреба опечатать! Пьяным солдатам рубить головы без суда! Всех бродяг сюда на площадь и никого не выпускать! К вечеру подготовить список горожан, уклоняющихся от военного налога! - Распоряжения сыпались направо и налево, и всадники галопом неслись во все стороны их исполнять. Площадь наполнилась шумом голосов, конским ржанием и всеобщей суетой. Замелькали начищенные шлемы воинов, перекрывающих идущие во все стороны от площади рукава улиц. После нескольких неудачных попыток просочиться сквозь кордоны Гембра и Ламисса вернулись на прежнее место к водоёму.
   - Хоть к воде поближе, - сказала опытная Гембра, устраиваясь возле гладкой каменной стены бассейна. - Ты не волнуйся. Что будет, то будет, - успокоила она подругу, продолжавшую растерянно топтаться на месте и теребить оборванный край своей распашонки. Обреченно кивнув, Ламисса присела рядом.
   Народ тем временем продолжал прибывать. Со всех сторон солдаты вталкивали на площадь всё новые и новые группы бездомных беженцев, бродяг и нищих. К полудню вся площадь была заполнена. Разделив с подругой остатки еды, Гембра невозмутимо дремала, прислонившись к стенке бассейна и подставив лицо солнцу. Ламисса сидела съёжившись, с подавленным видом, закрыв глаза и зажав пальцами уши. Она не могла больше слышать переполнявшие воздух тревожные слухи о том, что не то пятнадцати, не то двадцати пьяным солдатам уже снесли головы, что члены городского собрания арестованы, начальники варварских отрядов разжалованы в рядовые, а куртизанки, которых принялись вылавливать по всему городу, будут завтра повешены на базарной площади во избежании дальнейшего разложения армии. Новости наваливались одна за другой, но Ламисса предпочитала их не слышать.
   Но прокатившаяся внезапно по толпе волна возбуждённого шума донеслась и до неё. Солдаты потеснили толпу возле примыкающего к площади большого здания городского собрания, где располагался теперь штаб Квилдорта. На освободившемся пространстве в несколько шеренг выстроились гвардейцы. В середину был поставлен большой стол, маленький столик и несколько стульев, вынесенных из здания собрания. За большим столом уселся сам Квилдорт и его приближённые, а за маленьким пристроился гарнизонный писарь со своими свитками. Призывать к тишине не пришлось. Напряжённое молчание повисло над толпой. Квилдорт, только что выслушавший доклад о положении дел неподвижно сидел, глядя перед собой угрюмо-злобным взглядом. Наконец, он что-то сказал сидящему рядом офицеру, и тот поднялся с места.
   - Бездельники, бродяги, нищие и прочий сброд, большая часть из которого состоит из воров и мошенников... - офицер сделал многозначительную паузу, - ...нам в городе не нужен! Сейчас вы будете построены в ряды, и каждый второй из вас будет повешен на деревьях вдоль дороги за городскими воротами. Остальные... Остальные, - продолжал он, перекрикивая возгласы ужаса и негодования, - могут быть свободны и убираться куда угодно. Но советуем держаться подальше от нашего города.
   В толпу бросились солдаты строить людей рядами.
   - Тот, кто укажет нам на лиц... - продолжал офицер - уклоняющихся от военного налога или скрывающих неучтённые запасы оружия, довольствия, а также любого военно значимого товара, будет помилован! Те же, кто сможет указать на вражеских лазутчиков, которых, по нашим сведениям, в городе полно, получит, кроме того, дополнительную награду!
   Не обращая внимания на несущиеся со всех сторон мольбы и стенания, говорящий дожидался, пока солдаты кончат построение.
   - Начинай счёт! - скомандовал он, садясь на место.
   - Ну, со мной всё ясно! - криво усмехнулась Гембра, невесело подмигнув стоящей за неё Ламиссе. Та лишь беззвучно шевельнула в ответ побелевшими губами. Попытаться стать не одна за другой даже не пришло им в голову.
   Считать начали одновременно во всех рядах.
   - Раз - два!
   - Раз - два!
   Глухие вскрики отчаяния и радостные возгласы облегчения доносились из разных рядов почти одновременно.
   - Раз - два! Раз - два! - блестящий шлем солдата, ведущего счёт, неумолимо приближался.
   Несчастные вторые номера с обречённым видом направлялись на правую от стола часть площади. Никто из них не сопротивлялся. Некоторые пытались, проходя мимо стола, что-то сказать, но их не слушали. Там, в кругу оцепления, их стояло уже человек сорок. Среди них было несколько беременных женщин и подростков.
   - Раз! - палец в тяжёлой кожаной перчатке ткнул в плечо Гембры.
   - Два! - Ламисса машинально выступила вперёд, растерянно приоткрыв рот и хлопая глазами. Беспомощно оглянувшись на подругу, она сделала пару неуверенных шагов в сторону обречённых.
   - Чего стоишь? Шевелись давай! - подтолкнул её солдат. - Вон туда!
   Этот окрик вывел Гембру из оцепенения - такой поворот был для неё слишком неожиданным.
   - Эй, начальник! - крикнула она так громко, что не только офицер-распорядитель, но и сам Квилдорт повернули к ней головы.
   - А какая награда полагается за выдачу шпионов?
   - Деньги или любая другая просьба! - ответил офицер.
   - А если я выдам шпиона, вы их отпустите? - Гембра кивнула в сторону обречённых на казнь. - Всех!
   Квилдорт и офицер-распорядитель о чём-то коротко пошептались.
   - Да! Мы их отпустим, слово чести! Не вздумай только с нами шутить! Итак, мы тебя слушаем!
   - Вы ищете вражеских лазутчиков! - Гембра перевела дыхание, набрав побольше воздуха. - Это я!... Прикажи их отпустить!
   Площадь стихла. Все взоры обратились на Гембру.
   На лице Квилдорта отразилось удивление. Он щёлкнул пальцами, и сразу десяток воинов, расталкивая толпу, метнулись к ней с разных сторон.
   - Слушай меня!.. Слушай! - лихорадочно заговорила Гембра, схватив Ламиссу за руку. Голос её срывался.
   - Найди его, найди его обязательно, слышишь! Скажи... скажи ему, что повесили меня эти собаки. Нашла меня судьба... он знает! А я только его любила, только его, поняла?! Найди его, слышишь, найди и ребёнка от него роди. Ты сможешь. Ты такая...
   Подскочившие солдаты схватили Гембру за руки и потащили к столу. Ламисса пыталась было пробиться за ней, но встречный поток бегущих назад из оцепления людей, отсёк её от подруги и отбросил в сторону.
   - Как зовут? - угрюмо спросил Квилдорт, разглядывая найденный у Гембры кинжал.
   - Ну, Гембра, не всё ли равно!
   - Кому служишь?
   - Да никому! Денег пообещали, если у вас тут посмотрю кое-что. - Гембра с трудом сдерживала свой язык, опасаясь, что начальник может со злости отменить своё решение и не отпустить людей, которые тем временем спешно покидали площадь.
   - И много насмотрела?
   - Какой там! Только вчера в городе оказалась, а тут и ты пожаловал!
   - Вовремя! Других шпионов знаешь?
   - Знала бы - сказала. Мне-то что!
   - Ну ладно, - заключил Квилдорт, видимо, удовлетворившись этим кратким допросом. - Как шпионка ты будешь повешена.
   - Ясное дело! - хмыкнула Гембра.
   - Прямо сейчас? - уточнил офицер-распорядитель.
   - Нет, завтра. На базаре. Отдельно от шлюх, чтоб неповадно было. Убрать пока!
   Гембру потащили прочь, а начальство, закончив дела, покинуло полупустую площадь, направившись в штаб.
  

* * *

  
   Розоватые лучи вечернего солнца едва проникали сквозь узкое зарешёченное окошко подвала, служившего тюрьмой для арестованных при новой власти. Старая тюрьма была давно переполнена. А здесь долго никого держать не собирались.
   Гембра лежала возле окошка на соломе, закинув ногу на ногу и бессмысленно покусывая сухие колкие стебельки. Проститутки, которых было здесь уже не меньше двадцати, держались на почтительном расстоянии. Попытавшись поначалу её задирать и получив без долгих разбирательств несколько добрых зуботычин, они благоразумно решили оставить её в покое. Встречая, всякий раз, вталкиваемых стражей своих новеньких, они про неё забыли. А она забыла про них. Их бесконечная болтовня и смешки не доходили до её сознания - ей было о чём подумать. То, что на этот раз ничто не спасёт её от петли, она знала совершенно точно. О борьбе и поисках выхода можно было не думать. Как ни странно, но полная безнадёжность положения даже успокаивала. Но тяготило другое. Впервые силы, ведущие её и всякий раз толкающие на всевозможные авантюры и приключения, оставили её. Впервые она осталась один на один с подступающей смертью без притупляющей остроту азарта борьбы и неизменно побеждающей, приходящей извне, уверенности. Перед лицом неотвратимого повешения она оказалась одна, со всей своей стихийной, сумбурной, неустроенной и, в общем-то, бесцельной жизнью. Особенно досадно было то, что только сейчас она, начала о чём-то смутно догадываться, с трудом нащупывая дорогу к пониманию своей судьбы, её смысла и тех путей, которые ей, возможно, надлежало бы пройти, следуя своей природе. Но жизнь не дала ей времени довести эти поиски до конца. Если бы она встретила Сфагама раньше! Раньше? Насколько? Год? Два? Три? Поняла ли бы она его? Или, может быть, просто посмеялась бы? Нет! Всё важное случается вовремя. Только тогда судьба свела их, когда они оба были к этому готовы. А была ли она действительно готова? Впервые в жизни Гембра стала всерьёз ругать себя и ТОЛЬКО СЕБЯ за глупость и легкомыслие. Это было непривычно, и мысль в страхе перескочила в обычное русло. В который раз она представила, как Ламисса рассказывает Сфагаму о её гибели. Что он скажет? Будет, как обычно, невозмутим? Или... Горький ком подкатил к горлу. Только бы не заплакать перед этими...
   Дверь в очередной раз отворилась, и стражник втолкнул в подвал Ламиссу. Гембра остолбенело проводила её взглядом.
   - Привет, - тихо улыбнулась та, усаживаясь рядом.
   - Ты что... Как ты сюда... За что?
   - Я им сказала, что шпионила вместе с тобой, ну вот и...
   - С ума сошла, дурёха! Хочешь со мной рядышком болтаться?
   - Хочу! - очень тихо, но решительно ответила Ламисса, глядя перед собой твёрдым взглядом. - Мне так всё равно жизни не будет! Непонятно, что ли?
   Некоторое время Гембра молча глядела на подругу широко распахнутыми глазами, не находя слов. Затем она что есть силы обхватила её руками и стиснула в объятьях. Проститутки понимающе захихикали.
   - Эй, тихо там! Кто ещё по роже хочет?! - крикнула Гембра, из последних сил подавляя предательскую дрожь в голосе.
   Проститутки стихли, продолжая ехидничать вполголоса.
   -Ты посмотри на них, - шепнула Гембра, натужно улыбнувшись и смахивая рукавом слезу. - Их всех вздёрнут завтра, как сучек, а им всё "хи-хи, ха-ха". Аж завидно...
   - Когда людей много, страх прыгает по кругу, ни у кого долго не задерживаясь. Их много - вот им и не страшно, - сказала Ламисса. - Но мы теперь опять вместе. И нам тоже не страшно, - добавила она глуховатым сдавленным голосом.

* * *

   - Нет, я определённо перестал понимать, что к чему! - пожаловался Валпракс, раскладывая алое оперенье на кроне высоченной сосны.
   - Чего же тут не понять - игра выходит из-под нашего контроля. Слои предначертанного разошлись во времени, и люди падают в эти щели. Падают и пропадают. Во время войн это обычное дело, - рассуждал Тунгри, обматывая серебристый шлейф вокруг гладкого золотистого ствола.
   - А я не люблю, когда игра выходит из-под контроля! Подумаешь, война! Мне-то какое дело! Мы-то с тобой на что? - с манерной капризностью стрекотал Валпракс.
   - А ты прав! Мы-то на что! Почему бы, в самом деле, самим не разобраться? У меня у самого накопилось порядочно вопросов...
   - Вот и славно! Ты уже выбрал себе образ?
   - Это дело недолгое.
   -Ну, так и я готов!
  
   Утром следующего дня рыбаки из Ордикеафа, вышедшие, как обычно, на лов на реку Астимол были поражены невиданным зрелищем. Прямо из зарослей густого камыша, где никого никогда не видели, кроме уток, вдруг выплыла лодка. Да какая! Вся разбитая, дырявая, почти без дна. Но и без вёсел эта лодка плыла так ровно и быстро, будто её тянули под водой крокодилы. А сидели в лодке двое. Один маленький кругленький и лысый, с мясистым личиком, малюсенькими глазками и красными оттопыренными ушами. Другой высокий, с чёрными с проседью волосами, густобровый и смуглый с худым лицом, и чёрными глазами. На коротышке был длинный синеватый кафтан с тонкой красной каймой и франтоватые башмаки с алыми завязками, а на длинном - чёрный плащ и высоченные сапоги. "Так вот, сидели они в лодке, как ни в чём не бывало. Коротышка книгу какую-то смотрел и читал из неё что-то. А длинный всё больше кивал. Несутся себе в лодке своей раздолбленной, как будто так и надо. И дела ни до кого нет! Рыбаки так рты и поразевали. Тут коротышка повернулся, да как пискнет: "Эй, рыбачьё! Как рыбка ловится, что ли?"
   - Да ловим потихоньку! Боги помогают! - отвечает тут один.
   - Потихоньку - неинтересно! - пищит коротышка. - Раз потихоньку, значит плохо помогают! Вот сейчас я тебе помогу!
   Рыбаки, ясное дело, в смех. - Помог тут один такой, до сих пор по дну гуляет!
   Ну, смеются, смеются, а тут раз - у того самого рыбака, что с ними говорил, прямо возле лодки рыбья голова вылезает. С четверть лодки, не меньше. Рот разинула: - "Потихоньку - неинтересно", - говорит. Да как сиганёт прямо в лодку. Ну, лодка-то, ясное дело, вверх дном, рыбак - в воду бултых! Остальные - кто куда! Так вот", - закончил свой рассказ старый рыбак, собравший возле себя добрую половину всех посетителей харчевни.
   - Врёшь ты всё! - брезгливо отреагировал тощий башмачник, поднимаясь из-за стола. - Знаем мы эти ваши рыбацкие истории.
   - Сам видел, клянусь богами! - стукнул старик кулаком по столу.
   - У нас теперь в Ордикеафе кого только не встретишь. Как началось всё это... Эх, жизнь наша тяжкая... - вступила в разговор хозяйка, забирая со стола пустые глиняные кружки. Как был в городе порядок - людей по всем улицам не вешали, и дома не грабили, и всякие такие в разбитых лодках не плавали. Я не удивлюсь, если эти малохольные и к нам зайдут горло промочить! Уж такого за последнее время насмотрелись!... - Хозяйка направилась было к стойке, но вдруг застыла, раскрыв рот и держа на вытянутой руке тяжёлый кувшин. В дверях харчевни показались они. Те самые - лысый коротышка и второй, высокий.
   Как ни в чём не бывало, они прошли через всю харчевню и уселись за пустым столом у стенки.
   - Что угодно? - спросила хозяйка, боязливо приблизившись к новым посетителям.
   - Что нам может быть угодно? - философически закатил свои маленькие глазки коротышка. Если ты исполнишь то, что нам угодно, твою статую отольют из чистого золота и поставят в храм вместо...
   - Не слушай его, это он так... - прогудел высокий, - принеси печёной рыбы и пива. А там видно будет.
   - Ну вот, люди как люди, - шепнул кто-то из компании, - и ничего особенного.
   - Может, в кости сыграем? - обратился к прибывшим молодцеватый франт, обыгравший сегодня человек десять и вконец обнаглевший от везения.
   - В кости? Ну, иди сюда к нам. Здесь посвободнее, - ответил высокий.
   - Ставлю три вирга. Для начала, - заявил на ходу игрок, подсаживаясь к столу. Большая часть компании тихо и, как им казалось, незаметно последовала за ним, плотно обступив стол.
   Игрок долго тряс кости в стаканчике.
   - Две шестёрки! - с довольным видом провозгласил он. Ему определённо продолжало везти.
   Коротышка, с азартом запихнув в рот кусок белого, сдобренного специями рыбьего мяса, небрежно наподдал пальцем стаканчик с костями.
   - Шесть и семь!!
   - Вот это да!
   - Костей с семёркой не бывает! - загомонили вокруг сразу несколько голосов.
   - Не может быть! - шептал игрок, поедая глазами костяшки. - Десять лет я играю этими костями...
   - Вот и доигрался! - ехидно вставил кто-то из-за его головы.
   - Какой бес нарисовал здесь седьмое очко? - продолжал недоумевать проигравший.
   - Какой бес? Ну, это не твоё дело, приятель, - пояснил коротышка, прожевав, наконец, рыбу. - В чётных числах всегда чего-то не хватает, верно? - заговорил он с учительским видом.
   - Вот, к одной точке добавить нечего. Ей самой себя хватает. Может, она весь мир в себе стянула? А вот где две точки, там уже хочется поставить третью, верно? Тогда опять добавить нечего - всё завершено. Где четыре - там и пять. А где шесть - там и семь. Чего уж тут удивляться?
   - Так это ты на моих костях пририсовал? Значит твой выигрыш незаконный!
   - На твоих костях? На твоих костях, приятель, - пищал коротышка, сражаясь с очередным куском рыбы, стоят совсем другие числа - тридцать четыре и два. Не совсем ровно, но так уж выходит! Понял, да?
   Игрок, которому было тридцать четыре года, побледнел и осёкся.
   - А два это... - наконец вымолвил он, облизывая пересохшие губы.
   - Точно! - кивнул коротышка, отбросив в сторону рыбий хребет и упрятав пол-лица за днищем пивной кружки. - Через два года все смогут рассмотреть твои кости поближе, хотя не думаю, что это будет очень интересно. Ну, а чтоб ты не расстраивался... - коротышка резко дунул на костяшку сдул с неё седьмое очко.
   - Нет, лучше даже так! - он схватил костяшку, дунул на неё сильнее и торжественным жестом вернул остолбеневшему игроку совершенно чистый кубик.
   - Я сейчас, - пролепетал игрок, робко поднимаясь из-за стола.
   - Куда же ты? - с театральной кротостью в тяжёлом глухом голосе спросил высокий. - А то б сыграли ещё.
   Но игрок широким, переходящим в бег шагом уже уносил ноги из харчевни.
   - Эй, деньги свои забери, честно заработанные! - крикнул ему вдогонку коротышка, расправляясь с сырной лепёшкой.
   - Со мной сыграй! - сурово заявил подошедший воин-десятник из гвардии Данвигарта. - На эти три вирга. Только без костей - на пальцах. Посмотрю я, что вы за птицы такие.
   - Разве мы птицы? - спросил коротышка у своего спутника.
   Тот многозначительно покачал головой.
   - Ну что, играем? - зловеще спросил воин. - Раз, два...
   Немая сцена длилась долго. На руке десятника было разжато четыре пальца, на руке странного гостя - семь. Семь длинных смуглых пальцев с длинными узкими ногтями. Под неотрывными взглядами компании ногти стали вытягиваться и превращаться в острые стальные наконечники.
   - Я же говорил, что мы не птицы, - пояснил высокий, сдвигая густые брови.
   - Дал бы ты ему оплеуху, нахалу такому, а то даже поесть не дают спокойно, рыбку вкусную! - посоветовал коротышка. - А ты не дрожи - расплатимся, - крикнул он хозяйке через головы столпившихся вокруг зрителей, - а то от твоих волнений у меня пиво в кружке киснет, и руки трясутся от смущения...
   Десятник не мог отвести взгляда от чёрных, глубоко посаженных буравящих глаз высокого. Эти глаза оказались страшнее его семипалой руки, которая всё продолжала стоять перед его лицом. Собрав все силы, он вырвался из леденящего оцепенения и нетвёрдой походкой направился к выходу. Остальные последовали за ним.
   - Ну вот, что за люди, - посетовал высокий, - только интересный разговор начнётся - так сразу ноги делают. Вечно одно и то же.
   - А поесть мешают, - добавил коротышка
   - Да успокойся ты! - крикнул он хозяйке, притаившейся за стойкой и нервно комкавшей в руках полотенце.
   Золотая монета блеснула в воздухе и, пролетев через всю харчевню, угодила в узкий неровный разрез её платья. Та, прижав руки к груди, бросила полотенце и стрелой взлетела по лестнице вверх.
   Высокий покачал головой.
   - А вот интересно, умеют ли здесь делать хорошее вино из тёмного винограда? - спросил коротышка, внимательно разглядывая, поднесённый к глазам, тщательно обглоданный рыбий скелет.
   - Лет двести назад умели. Сейчас - не знаю.
   - Надо у хозяйки спросить. Да... А куда это все подевались?
  
   Глава 24
  
   Спина сидящего в недвижной позе гиганта, выглядывающая из-за каменной гряды, была закутана в хвостатый светло-терракотовый плащ, скроенный словно бы не из ткани, а из поблёскивающего кварцевыми искорками камня. Над скрытым плащом затылком высился несоразмерно большой бритый костистый череп. Рельефные складки золотисто-серой кожи обтягивали скульптурно вылепленный затылок не совсем обычной для человека формы. Поля огромной, низко надвинутой на лицо чёрной шляпы круглым ореолом обрамляли странную голову. Холодное безмолвное оцепенение излучала эта фигура.
   Сфагам хотел обойти сидящего и увидеть его лицо, но тот, не двигаясь с места и не меняя позы, всякий раз оказывался к нему спиной. Лишь край оттопыренного уха появился за скалистым выступом затылочной кости. Зато за отступившей каменной грядой открылось серое полотно песка. На нём, как на листе благородного волокнистого шёлка, змеистым извилистым контуром нарисовались два серебристо-зеленоватых силуэта - мужчины и женщины. Не касаясь ногами земли, их обнажённые фигуры изгибались в плавном завораживающем танце, то проявляясь, то почти исчезая в холодном разреженном воздухе. А рядом, из той же холодной пустоты, возникла третья фигура. Это был старик в свободной чёрной накидке с длинным посохом в руке. Широкими растянуто-замедленными шагами он, так же паря над землёй, бежал в сторону танцующих, но расстояние между ними не уменьшалось. Лица старика не было видно, ветер трепал его седые космы и раздувал полы ветхого плаща. Нелегко было оторвать глаз от этой гипнотической сцены.
   - Как тебе нравится моя новая старая игра? - раздался в голове Сфагама глуховатый, немного насмешливый голос исполина. - А-а! Я вижу, тебя мучают вопросы. Когда-то и меня мучили. Теперь я сам их мучаю.
   Каждая фраза гиганта, беззвучно входя в сознание Сфагама, сопровождалась физически ощущаемым холодным сквозняком, всякий раз заставляющим внутренне сжиматься.
   - Я - Великий Медитатор, - продолжал вещать глухой голос в голове Сфагама. - Я тот, кто прошёл путь осознания до конца. До самого, самого конца. Когда-то я природнялся к вещам, стремясь слиться с их природой, затем я стал природнять вещи к себе и растворять их природу в своей. А теперь, когда неприроднённых вещей не осталось, я повернулся к ним спиной и стал играть с их следами и образами. Я собираю незнакомое из кусочков знакомого. Я сводник знаков и принимающий роды смыслов, рождённых от их браков. Но люди ещё не скоро начнут понимать мои игры... Что? Ты тоже не всё понял? Это бывает... Сталкиваясь с любой новой вещью, люди стремятся природниться к ней или природнить её к себе - это не важно. Но когда сладостное единение распадается, а оно всегда распадается, как тут ни крути, - тогда человек даёт вещи имя, чтобы навсегда овладеть ею в своём уме и в своём сердце. Так люди накапливают слова, образы, знаки и прочие следы вещей. А теперь - самое интересное! Когда этих следов становится слишком много - самих вещей уже не видно. И вот тогда начнётся тоска и страх. Вот тогда, оборотившись назад, они увидят, что полки, на которые они бережно укладывали природнённые вещи, обвалились и рухнули, а все записи их имён в амбарных книгах безнадёжно перепутались. И повернувшись лицом к созданному их собственными руками хаосу, к хаосу, что во сто крат страшнее того, что обрушился на них, когда они поняли, что они не животные, люди кинутся исправлять имена и прорываться через них назад к вещам в надежде вернуть их подлинную сущность. А скажи мне, бывало ли хоть раз, чтобы кто-нибудь, куда-нибудь вернулся? Ты знаешь хоть один случай? Я - нет!.. Они ещё долго будут время от времени исправлять имена, воевать со словами и тешить себя иллюзиями возвращения в мир истинных значений. Но на пороге хаоса ложных имён буду их ждать я. Я, Великий Медитатор, господин имён и образов, ничем не обязанный вещам. Я - строящий миры из хаоса следов и знаков. Я, обеспечивающий увлекательность движения и гарантирующий скуку при всякой остановке... Я вижу, ты всё уже понял.
   Сфагам действительно всё понял. Не отрывая глаз от продолжающегося танца на берегу, он присел на невысокий, торчащий из песка голый камень. В раздумьях, переведя глаза вниз, он увидел среди колеблемых ветерком сухих травинок торчащую из земли разбитую голову древней статуи. На мраморном лице молодого мужчины лежала печать страдания. Неподалёку из песка выглядывал не то панцирь моллюска, не то полуистлевший остов лодки.
   - А разве сами вещи не могут помнить свою истинную суть? - мысленно спросил Сфагам.
   - Могут. Но мне-то что до этого? - снова подул холодный сквозняк беззвучных слов, - Хм... Ты подсказал мне интересный поворот игры. Зачерпнуть из памяти самих вещей - это любопытно!
   - А как проникнуть в память вещей?
   - Человеку это почти невозможно. Человек соприкасается с памятью вещей только тёмной стороной своего ума. Той его частью, что скрыта от света осознания. Человек видит дом и говорит о надёжности камней, из которых он сделан, о крыше, о стенах, об очаге и о прочих вещах, занимающих его ум. В конце концов, даже о красоте этого самого дома. Но сама божественная геометрия дома, указывающая на самые первые, истинные и безусловные значения - она находит отзвук лишь в самых тёмных глубинах духа, далеко за порогом слов и умственных размышлений. Не так-то легко туда пробраться! А всё, что налипло сверху - это те самые имена, которые выдают себя за сущности и которые люди всё время будут исправлять и переделывать в надежде навсегда пригвоздить вещь в какому-нибудь слову и, владея словом, распоряжаться вещью с её бесконечной природой. Кого обманывают? Пресыщенность? Притуплённость ощущений? Прибегут, никуда не денутся...!
   Голос умолк. Молчал и Сфагам. Ему вспомнилась последняя поездка домой, когда после смерти матери городской суд решал вопрос о наследовании. Это было всего несколько лет назад, и память дотошно хранила все подробности - пустые, ненужные, не имеющие никакой ценности. Помнилось тревожное лицо племянника, который больше всего боялся, что Сфагам заявит свои права на дом, и его трусливые натужные улыбки, за которыми он пытался неловко скрыть свои переживания. Тогда Сфагам от всего отказался. Это был уже не ЕГО дом. Кажется, он тогда вообще не произнёс ни слова, только спросил, жив ли ещё их старый кот. А племянник сначала даже не поверил - всё ждал подвоха. Его было даже жалко... С тех пор он так и поселился в этом доме со своей семьёй. И дом стал жить совсем другой жизнью. И для кого-то эта жизнь была настоящей, родной, единственно подлинной...
   Сцена на берегу изменилась. Теперь на холодном сером песке лежали два огромных белых яйца. Их оболочки мучительно растягивались под напором бьющихся внутри существ, стремящихся навстречу друг другу. Над ними нависли мощные каменные изваяния с вытянутыми носатыми головами и узкими покатыми плечами. На песке из-под яиц побежал во все стороны пёстрый цветочный ковёр. Он играл и переливался формами и красками, свойственными скорее не рыхлой и текучей стихии растений, а жёсткой и гранёной мозаике цветного камня. Причудливая поросль каменных цветов на глазах скрыла весь берег, и даже море перестало быть видно. Терракотовый плащ Медитатора замерцал глуховатым нутряным рубиновым огнём, подсветив изнутри неестественно яркую коричневую кайму. Бездонный чёрный нимб вокруг его головы заискрился блёстками- звёздочками, а в небе зябкое молоко туманного утра почти мгновенно сменилось на звонкую иссиня-лиловую краску тёплых летних сумерек.
   Сфагам шёл среди сияющих кристаллическими гранями каменных соцветий. Фигура Великого Медитатора давно скрылась из вида. Обломки скал и каменные глыбы, с устремлёнными в густеющую бирюзу неба колкими вершинами, всё плотнее обступали узенькую тропинку. В их глухих силуэтах всё отчётливее узнавались очертания древних руин. Местами трудно было сказать, где кончается творение природы, а где начинается сотворённое рукой человека, и это несло в себе печать непостижимости.
   Вот стали уже различимы правильные формы полуразрушенных комнат с обвалившимися стенами и вывороченными из пола плитами. Кое-где скупые лучи вечернего света позволяли различить остатки старинных фресок.
   "Удастся ли когда-нибудь проникнуть в их СОБСТВЕННУЮ память, а не довольствоваться тем, что мы пожелаем им приписать?" - думал Сфагам, вглядываясь в полустёртые изображения. В который раз мысль наталкивалась на непроходимую завесу. Сейчас эта завеса овеществилась в гладкой пористой поверхности древней стены, скрывшей за собой мир давно пережитых, забытых и отчуждённых вещей. "Да! Именно так! Следы и ничего, кроме следов. Всё остальное недостижимо и призрачно. А истина - морковка, привязанная перед мордой идущего осла. Тогда откуда же у людей такая уверенность в существовании подлинных сущностей? Заблуждение? Самообман? Или работа ВЕЛИКОГО ОБМАНЩИКА?"
   Развалины почти утонули в пышных зарослях. На удивительных ярко синих кустах горячим золотом пылали густо-жёлтые бутоны, опоясывающие их извилистыми колыхающимися лентами. А рядом на пурпурно-лиловых купинах рассыпались белоснежные лепестки цветения. Даже в сумерках этот неземной сад ослеплял богатством форм и красок. И буйное цветение весны, и богатство летних плодов, и увядающее многоцветие осени - всё собралось здесь в неправдоподобном единстве. Свет неба почти угас, но в разноцветных лучах, испускаемых мириадами цветов, бледно-кремовое мерцание узкого речного берега было хорошо различимо. Неясные, тягуче-мычащие звуки, идущие словно из недр земли, разносились над неподвижной гладью неслышно текущей речки. Разноцветные отражения кустов и деревьев растворялись в тёмной рубиново-коричневой глубине. Идя вдоль берега, Сфагам наткнулся на обломки каменной выгородки, когда-то обрамлявшей маленькую речную заводь. Обойти её оказалось непросто - пришлось продираться сквозь кусты и перелезать через нагромождения каменных плит и валунов, всё дальше уходя от берега. Здесь было гораздо темнее, и идти приходилось осторожно. Бездумно двигаясь в сторону наиболее освещённого места, Сфагам вышел на травянистую, увенчанную сводом густо сплетённых ветвей поляну. Пёстрые светящиеся кусты вплотную подступали к обломкам разрушенного мраморного барьера. Подойдя ближе и глянув вниз, Сфагам увидел бездонный омут. В центре его темнела иссиня-чёрная воронка, внутреннее движение которой угадывалось лишь по круговращению тусклых бликов на поверхности. По сторонам от воронки идущих не сверху, а пробивающихся из самих глубин скупых лучах сизо-синего света мерцали, колебались и перетекали друг в друга причудливые образы. Описать их было невозможно - их непрестанные изменении не останавливались ни на миг. Камни превращались в водяные растения и наоборот, неузнаваемые чешуйчатые существа, вырастая из губчатого тела коралла, приобретали получеловеческие лица, витки раковин превращались в уступы лестницы, на вершине которой уже стояло нечто непонятное. Даже сам уровень воды подчинялся общему закону затягивающей гипнотической изменчивости - было совершенно невозможно понять, где он находится - далеко или совсем близко.
   Чтобы вырвать взгляд из неумолимо затягивающей воронки, Сфагам сосредоточился на скользящих по поверхности смутных отражениях. Там, где вода должна была отразить его тусклый склонённый силуэт, из глубин вязкого потока поднялся к поверхности странный образ. Это был ярко-малиновый цветок, облепивший цепкими корнями колючий серый камешек. Ни к чему не прикасаясь, этот приросший к камню цветок плыл, медленно поворачиваясь в бездонном чёрном пространстве. Следя за его гаснущими в глубине очертаниями, Сфагам не заметил, как на поверхности воды рядом с ним возникло новое отражение.
   - Ищущий глубины идёт ко дну... - тихо прогудел голос Канкнурта.
   - Да. И вся надежда только на отсутствие дна.
   - Пойдём, император ждёт тебя.
  

Глава 25

  
   - Шлюхи - на выход! Весь базар уж собрался! - весело гаркнул стражник, становясь возле открытой двери.
   Яркие лохмотья замелькали, чередой скрываясь в дверном проёме. Стражник, ухмыляясь, провожал глазами отправляемых на казнь, иногда игриво похлопывая их по попкам. Те в ответ вяло огрызались.
   Ламисса поднялась было с соломы и сделала несколько шагов к двери.
   - Не спеши! Успеешь повисеть ещё! - остановил её жестом стражник.
   Ламисса стала беспокойно ходить взад-вперёд у дальней стенки, и только когда дверь за стражником закрылась, она снова присела рядом с подругой.
   За окном уже стоял день. Небо, хорошо видимое сквозь узкое окошко, давно стряхнуло с себя остатки утренней бледности и набрало обычный густо- синий цвет яркого солнечного полдня. На беспорядочно разбросанной по полу соломе, где только что располагалась пёстрая и неугомонная компания проституток, резвились слепящие солнечные зайчики. Стало неожиданно тихо, и шорох соломы, сопровождавший каждое движение, не столько нарушал, сколько подчёркивал эту вязкую сдавливающую тишину. Ламисса снова прошлась от стенки к стенке.
   - Сядь, не мельтеши, - вяло сказала Гембра, - Висеть так висеть - чего зря дёргаться?
   - Слушай, а это вообще как... ну, очень больно, а?
   - Говорят, не очень... Дрыг-дрыг ножками - и привет. Ну, и рожа конечно, дурацкая, когда висишь, - спокойно ответила Гембра, пытаясь немного привести в порядок свои свалявшиеся смоляные локоны.
   - Ну, это кому как повезёт, - продолжала она, видя, что столь лапидарный ответ не слишком удовлетворил подругу, - иногда бывает совсем быстро - сама видела. Это если что-то там ломается. Если узел слева сбоку - тоже вроде быстро, а почему - не знаю. А то, бывает, не повезёт и дрыгайся, пока не задохнёшься.
   - Хоть бы сразу... - вздохнула Ламисса, судорожно сглотнув.
   - Вот и я говорю. - Гембра прыжком вскочила с соломы и, став на цыпочки, подтянулась к окошку.
   - Видно там что-нибудь?
   - Не-а. Стенка.
   - Никогда не думала, что всё вот так кончится. Раз - и всё. Все будут дальше жить, а я нет. Всё это останется - и эта солома, и эта стенка за окном, и весь этот город и люди, а меня не будет.
   - И их время придёт, - философически заметила Гембра, не поворачивая головы от окна, - только попозже. Какая разница.
   - Как какая? А ещё столько сделать могу... И не просто могу - должна! А тут... И ведь не узнает никто, - продолжала вздыхать Ламисса.
   - Должна - значит сделаешь. А не случится сделать - значит, не должна. Значит, это другому сделать положено.
   - Ты говоришь, как он. Но он бы так не сказал. Он сказал бы, что осознавший свой долг получает и возможность его выполнить.
   Гембра опустила чумазые пятки на пол и повернулась к подруге. Она уже открыла рот, собираясь что-то ответить, но вдруг на несколько мгновений застыла, будто прислушиваясь.
   - Ты что? - настороженно спросила Ламисса.
   - Да так... Мне показалось, что этот наш разговор сейчас кто-то слушает.
   - Так нет же здесь никого.
   - Да уж это точно. Нету никого... Просто бесы куражатся.
   Они долго сидели напротив друг друга у разных стенок, не говоря больше ни слова.
   Наконец, за дверью послышалась возня, и вошёл знакомый уже стражник. Криво ухмыляясь, он дал рукой знак двигаться на выход. Женщинам связали руки за спиной, и шестеро стражников, взяв их в кольцо, повели по городу в сторону базарной площади. Всё в это утро чувствовалось особенно остро - и успевшая нагреться от солнца земля, и сам солнечный свет, и ветерок, задевающий края драной одежды, и реплики немногочисленных прохожих, и камешки под ногами.
   Стражники переговаривались о чём-то своём, спорили, хихикали, но ведомые на казнь их не слышали. Они впитывали последние послания мира, проникающие сквозь железное оцепление солдат, для которых это утро было таким же обыденным, как и всегда. После полупустынных улиц базарная площадь казалась многолюдной, хотя почти половина торговых рядов пустовала. Впрочем, для стоящих обычно в тени длинного ряда старых деревьев и брошенных теперь как попало лотков, столов и небольших тележек нашлось новое и не совсем обычное применение. На глазах у базарных зевак гвардейцы и солдаты-варвары с помощью этих нехитрых приспособлений вешали на деревьях пойманных вчера проституток. Делали они это быстро, деловито и без церемоний. Один ловко перебрасывал верёвку через сук, быстрым заученным движением делая на ней петлю. Двое-трое других подтаскивали к ней очередную жертву и поднимали её на лоток или тележку. Даже тем, кто неистово вырывался, кричал и кусался, удавалось вырвать у жизни не более нескольких лишних мгновений. Петля захлёстывала шею, и стук падающего лотка или скрип отъезжающей тележки сливался с последними судорожными звуками, издаваемыми повисшей жертвой.
   Замедлив шаг, стражники стали переговариваться с гвардейцами-палачами. Гембра и Ламисса чувствовали, что разговор идёт о них, но смысл его не доходил до их сознания. Ламисса не могла оторвать взгляда своих широко раскрытых глаз от того, что происходило под деревьями. И само непостижимое превращение живого человека в нелепо дёргающуюся куклу и вид повешенных ранее, коих было уже не меньше тридцати, гипнотически приковывал её внимание. Вглядываясь в детали - позы, лица, непроизвольные уже движения, - она мысленно примеряла всё это на себя, наталкиваясь на стену непредставимого. Её взгляд бессознательно выискивал в качающихся телах хотя бы искорку жизни и не способен был примириться с её отсутствием. Растрёпанные волосы, искажённые лица, приоткрытые рты, застывшие взгляды распахнутых глаз, верёвочные узлы на искривленных шеях. Кружение, качание, подёргивание...
   - Не смотри! - толкнула Гембра плечом застывшую подругу. - Не смотри, слышь, чего говорю!
   - Чего стала? Двигай, давай!
   Грубый толчок в спину столкнул Ламиссу с места, но так и не вывел из оцепенения. Она то и дело оглядывалась на ходу, прислушиваясь к обрывающимся крикам и всматриваясь через головы стражников и зевак в раскачивание новых повешенных. Их болтающиеся фигуры то срывались в тени деревьев, то выплывали на яркий свет и солнечные зайчики, пробиваясь сквозь пыльные кроны, играли на обрывках пёстрых одежд.
   В середине площади в тени старого раскидистого дерева, которое ещё издавна охраняли от топора городские жрецы, стоял уже знакомый начальственный стол, а рядом маленький столик писца. За столом сидела всё та же компания - Квилдорт, офицер-распорядитель и ещё двое его приближённых. Писец возился со своими свитками. Завидев процессию стражников, Квилдорт сделал короткий знак рукой, и несколько стоящих перед столом горожан поспешно отошли в сторону. Любопытствующих собралось немало, и когда стражники, пробившись сквозь их плотное кольцо, подвели Гембру и Ламиссу к дереву, офицер-распорядитель довольно кивнул и поднялся с места.
   - Сила и доблесть нашего единственно законного правителя Данвигарта несокрушимы! - начал он, - Что бы ни предпринимал враг - мы всегда разгадаем его замыслы! Разгадаем и возьмём верх, да помогут нам боги! Эти две женщины признались в том, что ради мелкой наживы шпионили в пользу наших врагов. Сейчас на ваших глазах они будут повешены, как того требует военный устав и в назидание всем, кто втайне намеревается нам вредить. Их тела запрещается снимать в течение... - оратор наклонился к своему начальнику и, выслушав его короткую реплику, вновь выпрямился, набрав воздуха.
   - Под страхом смерти запрещается снимать в течение... - ораторский порыв был явно сбит, - в течение... Вообще запрещается снимать! Ясно? Вот так! Чтоб вас...
   Народ сдержанно загудел.
   - Это про нас? - очумело спросила Ламисса.
   - А то про кого же? Долго будем дерево украшать. Да, пошли они...! - ответила Гембра, сплюнув себе под ноги.
   Квилдорт отдал негромкое распоряжение солдатам и склонился над свитком, который ему всё это время норовил подсунуть какой-то юркий человечек. Больше начальник не поворачивал голову в сторону дерева. А там началась привычная работа. Под крепким и самым заметным со стороны суком как из-под земли выросла небольшая деревянная скамейка локтя в четыре высотой. Один из солдат тут же запрыгнул на неё, делая петли на двух перекинутых через сук верёвках. Другой солдат возился внизу, закрепляя вторые концы верёвок на низких сучках у основания ствола. Гембре все эти приготовления казались невыносимо долгими. Она стояла, переминаясь и сплёвывая, беспокойно озираясь по сторонам. А на лице Ламиссы выражение растерянности сменилось решимостью и твёрдой сосредоточенностью. Две грубые петли уже легонько покачивались от ветра в ожидании жертв, а солдаты всё ещё продолжали о чём-то вполголоса спорить.
   - Эй, давай сюда скорей! Здесь ещё двух вешают! - прорезал сгустившуюся тишину звонкий и восторженный детский голос. В толпе сдержанно захихикали. Гембра, невесело улыбнувшись, ступила на скамейку. Вслед за ней поднялась и Ламисса. Пара мгновений, в течение которых всё окружающее виделось через качающееся перед носом кручёное верёвочное кольцо, казались невероятно долгими. Наконец, один из солдат, поднявшись на скамейку, стал пристраивать петли на шеях казнимых. От прикосновений грубых рук и шершавых витков верёвки Ламиссу била крупная дрожь. Но, невероятным усилием подавляя прокатывающиеся внутри ледяные спазмы, она сохраняла внешне спокойный и невозмутимый вид. Несильно затянув наспех сделанный узел поверх растрепавшихся золотистых локонов, солдат-палач занялся Гемброй.
   - За волосы не дёргай, козёл! - огрызнулась та, тряхнув головой.
   Солдат только хмыкнул в ответ и, разгребя беспорядочную чёрную копну, насколько мог аккуратно пристроил узел на приоткрывшейся под ней крепкой загорелой шее.
   Ещё несколько бесконечно долгих, как им казалось, мгновений после того, как солдат спрыгнул со скамейки, женщины продолжали чувствовать своими босыми подошвами её прохладную отшлифованную поверхность. Они ещё успели переглянуться, и Гембра, сбросив на миг парализующую отрешённость, нашла в себе силы послать подруге ободряющий кивок.
   Они не услышали звука удара по скамейке и не почувствовали, как легонько дрогнул сук под их тяжестью. Просто прохладно-гладкая опора вывалилась из-под ног и провалилась в недосягаемый низ. Ноги ещё судорожно искали опору, а удар ломящей боли в затылке уже затуманил сознание. Всё кругом запрыгало, закружилось, заплясало. Лица людей слились в одно колыхающееся пятно, и сверху на него, вместе со звоном в ушах, наехала скачущая паутина чёрных веток, перечёркивающих бледное меркнущее небо. Откуда-то сбоку перед угасающим взором Гембры проплыло лицо Ламиссы со сложенными трубочкой губами и застывшим взглядом широко раскрытых глаз, полускрытых рассыпанными по лицу волосами. А потом всё растворилось в вязком красном гуле, исчерканным бисером бегающих чёрных точек. Затем что-то хрустнуло, по позвоночнику пробежала выворачивающая игловая боль, перекрывшая даже боль от железного кольца, сдавливающего горло, и наступившая темнота унесла с собой остатки слипшихся звуков.
   Дальше было уже совсем иное. Из перетекающих золотых, голубых и зеленоватых линий постепенно соткалась видимая одновременно с нескольких точек картина. Близко, очень близко Гембра увидела себя, качающуюся в воздухе. Глухой и в то же время прозрачный силуэт, застилая горизонт, поворачивался то лицом, то спиной, то становился виден со всех сторон одновременно. Картина отъехала немного назад, и стал виден и силуэт Ламиссы. Его окутывала лёгкая серебристая дымка. Яркий свет брызнул сразу со всех сторон, растворив всё видимое и увлекая за собой в ослепительно белый простор, где не было уже земного времени, и земные чувства не способны были охватить и выразить видения души. Был уходящий в бесконечность водоворот света, были незнакомые, но внутренне родные беззвучно зовущие голоса, был убегающий из-под ног нестерпимо яркий зелёный луг, были прозрачные лица и светоносные фигуры. И было знание. Знание обо всём сразу. Знание без слов и знаков, без речи и даже без мысли. Вся её земная жизнь, представленная в образе беспорядочных зигзагов, выглядела теперь кратким и бессмысленным мигом, лишь подводящим к тому великому порогу, за которым мир начинает приоткрывать свои главные тайны. Те сущности, которые были в земной жизни расколоты, разорваны, распылены и разбросаны в необратимом потоке времени, теперь совместились, будто давно искали друг друга и сложились в ясную и до слёз простую картину. "Вот! Вот оно, оказывается, как!" - кричало всё внутри. Но описать картину было нельзя. Земные слова, тоже подчинённые ходу обычного времени, были бессильны, грубы и излишни. Только в прямом, всепоглощающем переживании давалась эта картина.
   В круговороте лиц и образов Гембра безошибочно узнавала своих предков и давно умерших сородичей, хотя многих из них не видела ни разу в жизни. Они что-то говорили ей без слов и без звуков, и их мысли напрямую проникали в её сознание. А всякие мысли о земной жизни и воспоминания о земных событиях, будь то сожаление, обида или просто мысленное перенесение назад, неизменно рассыпались, развеивались, будто разбиваясь о незримую прозрачную стену. Казалось оттуда, с другой стороны стены, соприкасающейся с физическим миром, более ничего не доносится.
   Душа Ламиссы в своём запредельном полёте созерцала иные видения. Прожитая ею жизнь не была похожа на зигзаг. Она больше напоминала прямую, глубокую, но изломанную в нескольких местах колею. Но и она также была лишь затянувшимся мгновением перед порогом бесконечности. Из хоровода призрачных лиц выплыло и приблизилось одно - лицо погибшего мужа. Он остался таким, каким видела его Ламисса в последний раз, перед тем роковым боем. Но теперь печать земных забот исчезла - черты лица разгладились, и взгляд излучал только свет и понимание. Понимание без малейшего привкуса упрёка или обиды, где напрямую передаваемые мысли и состояния сплетались так, что неясно было, где кончается своё и где начинается чужое. Да и не было здесь ни своего, ни чужого.
   А потом кто-то мягко взял за руку и увлёк её за собой. Внутренне соприкоснувшись с этим вновь появившемся образом, Ламисса узнала Гембру. Её полупрозрачные черты были почти неузнаваемы. Никогда ещё лицо её не было исполнено такой просветлённой красоты в сочетании с углублённой и ненапряжённой серьёзностью. Сама Гембра тоже держалась за чью-то почти невидимую руку, и так все вместе они летели вверх и вверх в бесконечность всепоглощающего света.
   Лишь одна мысль вплеталась в несказанное блаженство полёта - мысль, или, скорее, даже предвестие мысли о том, что это только начало путешествия. Нечто самое главное ожидало впереди. Но не впереди по обычному счёту времени. То, что ожидало впереди, уже коренилось в прошлом, в этой слепой, мучительной и непутёвой земной жизни. То, чему надлежало произойти, уже произошло: сначала сложилась комбинация цветных камушков в золотых ячейках тонкого мира, затем они отразились в растянутом времени земных судеб и привели в действие закон исполнения определений, и теперь, наконец, должен был быть подведён итог, включающий в себя и начало, и середину. Сколько цветных камешков - сколков космического духа - не попало в свои ячейки и не воплотилось в земные формы и смыслы? Смогут ли встроиться эти не до конца заполненные золотые лунки в необъятный и непостижимый в своей грандиозности предвечный и постоянно меняющийся рисунок Единого, не нарушив его мудрого узора? Все эти вопросы ждали ответа. И ответ был готов. Ответом была прожитая и оставшаяся за порогом вечности жизнь. Оставалось только получить этот ответ и вместе с ним, быть может, - новый набор цветных камушков, растушёвываясь по которым, человеческая душа смутно вспоминает, что когда-то и сама жила в простом камне.
   - Хорошо болтаются! - солдат-палач с удовлетворённым видом обошёл вокруг повешенных, едва не споткнувшись о валяющуюся под ногами скамейку. - Эта, смотри, как кулачки сжала, - показал он на Гембру своему напарнику, прикрепляющему к стволу назидательную надпись. - Ладно, давай там кончай, и пошли. И так провозились тут с ними...
  
   Глава 26
   Сфагам и Канкнурт летели над берегом воспоминаний. То ли густая вечерняя темень спустилась на него, то ли бурый туман ещё не занявшегося утра окутывал его скалистые очертания - сказать было трудно. Что-то неуловимое было разлито в прохладном сыром воздухе, и это подсказывало, что было всё-таки, утро. Длинные глуховато-фиолетовые лоскуты облаков тянулись из конца в конец по бледному, обескровленному небу. Берег был пуст. Сонмы образов, принесённых человеческой памятью к этим молчащим скалам, к этому вязкому серому песку, к этим ритмично шепчущим волнам, притихли и затаились, дожидаясь момента, когда живая и тёплая человеческая мысль вызовет их из мира неосуществлённых возможностей и заставит воплотиться в красках и звуках.
   Лёгкие багряные отблески мягко подсветили угрюмые силуэты облаков, и бледно-серая холодность неба затрепетала в предчувствии вторжения первых лучей зари. Полёт был плавным и быстрым. Ветер гудел в ушах и заставлял плясать франтоватые ленточки на шапке Канкнурта, и вихревые складки извивались на вздуваемой парусом синеве его широкого кафтана. Сфагам знал, что никогда больше не окажется на этом берегу, по которому можно было бродить вечно. Теперь этот берег с его всезнающими камнями и серебристо-пенистыми волнами, несущими ритмы вселенной можно будет посещать только в глубоких медитациях. И это было, само по себе, немало. Но теперь хотелось бесконечно продлить каждое мгновение этого завораживающего полёта, навсегда слиться с шумящим в ушах ветром, растворясь в холодном пронизывающем воздухе.
   Тронный зал выглядел немного по-иному. Сейчас, при более ярком освещении, в нём было больше торжественности, чем таинственности. На гладких стенах, среди разводов цветного мрамора, не было и следов каких-либо дверей, помимо главного входа.
   Регерт действительно пребывал в ожидании, восседая на своём высоком троне в завесе голубоватого света. Сквозь эту мерцающую дымку виднелось его шитое золотом одеяние, отделанное мехом горного барса. На голове сияла золотая, с бесчисленными изумрудами, высокая трёхъярусная корона. Из-за неё выглядывал кончик фигурной костяной заколки, скреплявшей тщательно уложенные седые волосы. Руки монарха, унизанные драгоценными перстнями, размер камней в который поражал воображение, крепко сжимали головы-рукоятки. Неторопливым жестом император остановил поклон Сфагама и дал ему знак приблизиться.
   - Итак, монах, получил ли ты ответы на свои вопросы?
   - Сейчас мне это ещё не ясно. Но помощь твоя была неоценимой. Я буду благодарен тебе всю жизнь.
   - Что ж, я принимаю твою благодарность. Сначала я просто послушал Канкнурта и позволил тебе войти в гробницу. Ты ему очень понравился, и он за тебя просил. Но потом мне и самому стали интересны твои вопросы. Поэтому я, вопреки обычаям, скажу тебе кое-что и сам.
   Регерт вздохнул, подняв глаза вверх. Некоторое время под сводами тронного зала царила тишина.
   - Когда человек смотрит на небо, небо смотрит на него. Но он этого не замечает. Каждая мысль меняет вселенную, не говоря уже о действиях, но заметить и понять эти изменения не может почти никто. Это потому, что человек с детства напуган той пропастью, которая разверзлась между ним и миром. Смотрит на мир, а видит пропасть... И заделывает её как может... Он убеждает себя, что мир внутренне похож на него, что в каждой вещи можно узнать себя, а не узнать - так сделать такую вещь своими руками.
   Регерт говорил тихо, не торопясь, часто делая паузы, поднимая голову и устремляя взгляд к высоким сводам.
   - Когда-то мир был таким, каким его видели животные. Для них он и сейчас такой. А люди видят мир человеческим. Глядя на него, они ДЕЛАЮТ его таким. Но чтобы увидеть, КАК ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МЕНЯЕТСЯ ОТ НАШЕГО В НЁМ ПРЕБЫВАНИЯ, ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН ПЕРЕСТАТЬ ВИДЕТЬ ЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ. Человек должен выйти за пределы человеческого. Ни больше, ни меньше. Овеществить свой собственный мир, заставить тьму отпавших вещей следовать законам и вере ОДНОГО - такое мало кому под силу. Раньше я бы сказал - никому из смертных. Раньше отдельный человек был ещё слабее, чем теперь. Даже чтобы просто бросить взгляд на мир, людям нужно было собираться всем вместе. Только тогда этот взгляд чего-то стоил, обретая силу и собственную жизнь, подчиняя себе волю каждого отдельного человека. Так люди овеществляют свою веру, и эта вера, становясь между ними и миром, управляет ими, подсказывая, как смотреть на мир и чем в нём заниматься. Они думают, что это и есть мост через пропасть. Бесконечный мост... - Регерт улыбнулся своим мыслям. - Но сейчас времена особые. Там, наверху, уже давно завидуют древней мудрости, умевшей жить, почти не замечая пропасти... Тот, кто овеществит свою веру, - изменит вселенную. И сделать это сможет один. Только один... Но довольно! Я и так многовато сказал... Твоё посещение было для меня небезынтересным. Канкнурт проводит тебя. А это - на память обо всём, что ты здесь увидел и понял. Рука императора указала на нижнюю ступеньку трона.
   Сфагам не успел даже склониться в прощальном поклоне, как серебристая дымка на троне растаяла без следа. Там, где Сфагам оставил книгу и где затем появилось яблоко, теперь лежала маленькая вещица - амулетик в виде цветка, обвившего корнями камень. Едва притронувшись к амулету, Сфагам понял, что он, как и прикреплённая к нему цепочка, сделан из неизвестного наверху металла наподобие электра, но гораздо прочнее.
   - Хоть ты и один, - Канкнурт ткнул в амулет коротким толстым пальцем, - но милость великого императора теперь с тобой. Ох, и повезло же тебе!
  

* * *

   С самого утра этого семнадцатого по счёту дня Олкрину было особенно неспокойно. Неясные предчувствия ещё с ночи начали терзать его, и он то и дело подходил к неподвижно сидящему учителю, силясь обнаружить какие-нибудь изменения. Но изменений не наблюдалось. Тело Сфагама было всё так же неподвижно, и взгляд раскрытых глаз не менял своего пугающего мёртво-живого выражения. Олкрину доводилось немало слышать о чудесах глубокой медитации, не говоря уже об эффектах пилюли жизни-смерти. Рассказывали, например, о некоем монахе из монастыря на острове Ланхорт, который, будучи покрыт позолотой, просидел без малого пятьсот лет в глубокой медитации в одном ряду с золотыми статуями, стоящими в нишах монастырского реликвария. Считали, что в статуе живёт только его душа, и когда золотое изваяние вдруг ожило, это вызвало всеобщий испуг и удивление. Правда, выйдя из медитации, монах так и не вернул себе всей полноты рассудка и скончался через несколько месяцев. Немало удивительного рассказывали и о монахах-отшельниках. Теперь Олкрин жалел о том, что всегда с жадным интересом слушал эти истории. Его воображение навязчиво рисовало картины одна другой тягостнее. Мучительно борясь с наседающими тревогами, он пытался отвлечься работой - возился в шалаше, ходил за водой и дровами, долго упражнялся с мечом и, наконец, выбившись из сил, растянулся на плаще возле шалаша, забывшись беспокойным сном.
   Проснувшись и, как обычно, первым делом, взглянув на то место, где сидел Сфагам, он похолодел. Учителя не было. Вскочив, Олкрин заметался по поляне, с шумом взбивая ногами ковёр высохших осенних листьев.
   Сфагам стоял за шалашом, держась рукой за ствол дерева и подняв голову к бледному облачному небу.
   - Учитель! - срывающимся голосом крикнул Олкрин, со всех ног бросаясь к нему.
   Лицо Сфагама, несмотря на бледность и отрешённое выражение, было по-настоящему живым. Олкрин почувствовал это с первого взгляда и долго не выпускал учителя из радостных объятий.
   - Я давно приготовил сок из ягод. И настойки... Всё, как ты сказал... Я боялся, что ты не вернёшься. Так долго ведь... Семнадцать дней...
   - Семнадцать? - непослушным сдавленным голосом спросил Сфагам.
   Внутри ещё был разлит тяжёлый привкус пилюли, руки и ноги слушались плохо, голова немного кружилась, а глаза болезненно реагировали на свет.
   - Ты нездоров? Что там случилось с тобой? Как я могу помочь? - сыпал Олкрин возбуждёнными вопросами.
   - Погоди, - слабо улыбнулся Сфагам, глубоко вдыхая сыроватый воздух осеннего леса. - Вода есть?
   - Есть! Свежая! Только из ручья!
   - Хорошо. Пойдём...
   Нетвёрдой походкой, слегка опираясь на руку ученика, Сфагам прошёл на другой конец поляны и остановился возле присыпанного опавшими листьями бугорка земли над могилой Велвирта. Говорить было трудно, а главное - не хотелось. В ответ на вопросительный взгляд учителя Олкрин многозначительно кивнул.
   - Он... это... почти сразу... - выдавил он.
   - Я знаю. Я потом тебе всё расскажу.
   Выпив немного воды, Сфагам проспал остаток дня и всю ночь.

* * *

  
   Силы Сфагама восстанавливались быстро, но режим выхода соблюдался неукоснительно. Даже Олкрин знал, сколь опасен поспешный выход из глубокой многодневной медитации. Питаясь в первые дни одним лишь соком лесных ягод, Сфагам долгие часы проводил в физических упражнениях и прогулках по безлюдным окрестностям, время от времени набредая на полуистлевшие кости незадачливых искателей сокровищ, живо напоминавшие о неподъёмной дубинке Канкнурта.
   Дни стояли ещё по-летнему тёплые, но вечера и ночи уже дышали осенней прохладой. Потому огонь вечернего костра с каждым днём становился теплее и ближе, и учитель с учеником, бывало, просиживали возле него целую ночь. Глядя на огонь, Сфагам подробно рассказывал ученику обо всём, что с ним произошло внутри. Ему полезно было это знать. Не меньше пользы от своего рассказа извлекал и сам Сфагам - облекая свои впечатления в слова, он двигался к их более глубокому осмыслению. Здесь тоже нельзя было торопиться. Удивительным было то, что острота и яркость воспоминаний о том, что произошло в гробнице, нисколько не притуплялась повседневными впечатлениями. Фантастические видения отнюдь не казались сном или иллюзией, незаконно вклинившейся в мир подлинных и упорядоченных сознанием образов. Обыденный рассудок неспособен был отстранить и задвинуть этот "сон" в глубины памяти: всё произошедшее внутри гробницы не просто казалось, а ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО подлинней, чем вся "наружная" реальность. И удивительный амулет - подарок Регерта не был в руках Сфагама лишь зримым доказательством всего произошедшего - пустым и мёртвым символом условной подлинности сна. Будучи иносказательным портретом самого Сфагама, он таил в себе все откровения древней мудрости, с которыми тот соприкоснулся по милости Регерта.
   Уже на третий день последние опасения, что острота переживания полученных откровений скроется за горизонтом обычной человеческой памяти, развеялись полностью. Такого ещё никогда не было, но Сфагам твёрдо знал, что ЭТО теперь останется с ним навсегда.
   Ещё через несколько дней восстановилась обычная продолжительность сна - четыре-пять часов. И, кроме того, то ли в силу целебных свойств местной воды, то ли от чего-то ещё, полностью исчезли следы от ран, полученных в недавних приключениях. Изменения, которые Сфагам замечал в себе, походили на удивительным образом растянутое новое рождение. Но не только и без того совершенное и натренированное тело избавлялось от немногочисленных дефектов и изъянов - отметин тридцатипятилетней жизни. Самым главным было другое - шло освобождение от внутренней отягощённости сомнениями, и, более всего Сфагам боялся каким-нибудь неосторожным внутренним движением спугнуть это состояние.
   Возобновились регулярные занятия с Олкрином. Лучшее место для них вряд ли можно было найти: здесь скрытые энергии были открыты как нигде, и теперь Сфагам не давал ученику никаких поблажек. А тот лишь радовался и старался изо всех сил, немало преуспевая в упражнениях по "собиранию духа".
   Наконец, новое внутреннее рождение состоялось. Теперь, совершенно не представляя, куда и зачем идти, что делать и к чему стремиться, Сфагам твёрдо знал, что ЛЮБОЕ его решение будет изначально осмысленно и оправдано. Не имея по-прежнему ничего своего в этом мире, он как никогда чувствовал свою в нём укоренённость. Ему не нужна была никакая КОНЕЧНАЯ ЦЕЛЬ, невидимая, но остро ощущаемая нацеленность была разлита теперь во всех его мыслях и действиях. Эта была и ЕГО и, в то же время, НЕ ЕГО нацеленность. Кто-то очень сильный и знающий поселился в нём и, признав его, Сфагама, права по-своему сказать их общие слова и сделать их общее дело, избавил его от всяких сомнений и мучительных вопросов. Это означало, что ГЛАВНЫЙ ВЫБОР БЫЛ СДЕЛАН. Это означало, что не надо было больше думать, куда идти и что делать. Теперь можно было просто двигаться навстречу обстоятельствам и поступать так, как подсказывал избавленный от терзающей раздробленности внутренний голос.
   - Сегодня мы уходим, - сообщил Сфагам ученику, вернувшись после долгой прогулки.
   - Сегодня тридцать пятый день с тех пор, как ты вернулся, учитель.
   - Да, тридцать пятый день... Мы взяли в этом месте всё, что могли. Даже больше... Теперь мы должники Регерта на всю жизнь. Не будем об этом забывать. Пойдём, воды наберём побольше.
   - Куда же мы теперь пойдём? - спросил Олкрин, без промедления подхватывая два кувшина.
   - Пока что вернёмся обратно к тому месту, где мы оставили лошадей.
   - Если хозяин их ещё не продал.
   - Не продал. Он не мошенник, я знаю... Но пойдём не через то место в горах, а другой дорогой. Там их несколько...
   - Да уж! Помню я то место!
   - Ну, а там - видно будет.
   - Зная, что дальнейшие расспросы бесполезны, Олкрин, помахивая кувшинами, зашагал к ручью, не отставая от учителя.
  
   Глава 27
  
   - Так, ну кто там ещё? - недовольно морщась, Квилдорт поднял голову от разложенных на столе свитков.
   - Там каких-то два чудака... Странные такие... - ухмыльнулся подошедший к столу офицер. Не то книжники, не то лекари. Говорят, лечить могут.
   - Лекари могут сгодиться. Давай сюда их... Посмотрим что за лекари...
   - Значит, я могу идти? - не веря своему счастью, пробормотал стоящий перед столом на коленях горожанин. - Значит, у меня больше ничего не отнимут?
   - Пшёл к бесам! - рявкнул Квилдорт - Надоел...!
   Горожанин подскочил и, как ужаленный, кинулся прочь, наткнувшись на бегу на неторопливо приближающуюся к столу парочку незнакомцев, назвавшихся лекарями.
   - Потише, малый! - пискнул ушастый коротышка. - Не больно-то ты нам здесь нужен!
   Но тот, ничего не слыша, уносил ноги с площади.
   - Так вы и есть лекари? - угрюмо спросил Квилдорт, недоверчиво разглядывая прибывших.
   - Лекари?... Гм-м... Пожалуй... - протянул высокий в чёрном плаще.
   - Можно сказать и так, - поддержал его коротышка, с шкодливой задумчивостью подняв глаза к небу. Вот у тебя, к примеру, - ткнул он пальцем в офицера-распорядителя, - печень раздутая. Много вина неразбавленного пьёшь.
   - Это не ваше дело! Раненых лечить можете?
   - Раненых? Можно, конечно... Хотя это занятие скучноватое... - принялся рассуждать длинный. - Судьбу припарками не выправишь.
   - Да! Мелковато как-то!.. Размаха нет! - с брезгливым видом добавил маленький. - Вот мёртвых поднимать - это ещё куда ни шло.
   - Ты что, сумасшедших мне привёл? - злобно спросил Квилдорт офицера.
   - Если они оживят мёртвого, я проглочу свой меч... - попытался отшутиться тот.
   - Ха! Вот это здорово! На это стоило бы посмотреть! - оживился коротышка. - Ради этого, наивысокочтимейший Квилдорт, можно и попыхтеть немножко. Так, где тут ближайшие мертвецы?
   Писец за маленьким столиком, хихикая, поскрипывал пером.
   - Это, в самом деле, становится интересным, - криво ухмыльнулся Квилдорт. - Но если вы вздумали морочить нам голову базарными фокусами...
   - Может быть, твой победоносный офицер и брал уроки глотания мечей у базарного фокусника, но мы-ы...!
   - Хватит болтать! Давай за дело! - неожиданно рявкнул длинный, в точности воспроизведя слова Квилдорта, которые вот-вот готовы были сорваться с его языка.
   Взгляд начальника лишь на миг выдал его удивление. С ехидно-зловещим видом он поднялся из-за стола.
   - Эй, посмотри там, эти сучки ещё не протухли? - бросил он команду, не сводя глаз со странных собеседников.
   - Висят себе, как положено, - донёсся от дерева ленивый, но в то же время подобострастный голос.
   О чём-то тихо переговариваясь, так называемые лекари вразвалку направились к повешенным. Заинтересованное начальство последовало за ними.
   - Та-а-а-к! - по-хозяйски протянул коротышка, остановившись на небольшом расстоянии от висящих и вытянув перед собой маленькие ручки с куцыми растопыренными пальцами.
   - А вы - в сторонку, - прогудел длинный, становясь рядом и принимая ту же позу.
   Воздух под болтающимися ногами повешенных странным образом сгустился и стал похож на вязкое и текучее расплавленное стекло. Свободное покачивание тел под дуновением ветра прекратилось; пальцы их ног их обрели подобие незримой опоры. Ехидные смешки позади "лекарей" прекратились. Все притихли, не спуская глаз с происходящего. Почти полностью разошедшаяся толпа стала опять собираться вокруг дерева.
   -Видишь?.. Ага!.. Ворота Великих Судей ещё не пройдены... Угу, хорошо!.. А то ещё неизвестно... - доносились до зрителей обрывки негромких переговоров манипулирующей у дерева парочки.
   - О чём это они там? - с ноткой тревоги в голосе спросил Квилдорт.
   - Эй, вы что там колдуете? - крикнул офицер-распорядитель.
   - А вот мешать не надо. Так не договаривались! - огрызнулся коротышка, не поворачивая головы.
   Офицер схватился было за меч, но начальник жестом остановил его.
   - Погоди, посмотрим, что они там наколдуют!
   Тем временем коротышка подошёл ближе к черноволосой повешенной, а длинный - к её подруге. Было хорошо видно, как руки колдунов совершают энергичные пассы, а пальцы выделывают в воздухе замысловатые фигуры. Но самым удивительным было то, что происходило с самими повешенными. Мертвенная бледность вместе с печатью смертной муки стала сходить с их лиц, которые всё более становились похожи на лица спящих. Застывшие оковы последней судороги упали с их окоченевших членов, и теперь на верёвках висели не безжизненные, а просто бесчувственные тела. Стянутые и надломанные петлями шеи выправились, и верёвки теперь лишь поддерживали повешенных в странном полупарящем положении.
   - Т-а-а-к! Теперь самое главное! - интригующе сообщил коротышка своему товарищу.
   - Да. Ведь ОТТУДА возвращаются совсем другими. Это может поломать нашу игру. Ведь мы хотим посмотреть, как новый поворот судьбы достанется ТОМУ ЖЕ САМОМУ ЧЕЛОВЕКУ. Хотя так бывает нечасто. Я даже и не припомню...
   - Да, что уж поделаешь... Кто виноват, что одна из них уже избыла свою судьбу и подругу с собой прихватила, а игра наша ещё не закончена.
   - Что ж, пусть благодарят твоего героя... Значит, ВСЁ, ЧТО ТАМ, стираем до конца?
   - Почти до конца, - уточнил коротышка, воздев вверх растопыренные ладони. Его оттопыренные уши стали наливаться краской.
   В ослепительно-прозрачном пространстве завертелась воронка. Она надвигалась, всё сильнее и сильнее затягивая внутрь, закручивая и разбрасывая в стороны сонмы хрупких мерцающих силуэтов. Невидимый поводырь исчез, и теперь Гембра и Ламисса, держась за руки, неслись назад по кружащемуся световому коридору, и это почему-то вызывало чувство горечи, тоски и сожаления.
   Снова хоровод лиц, та же нестерпимо яркая зелень луга и затем мелькание теней и цветных пятен. И то знание, прямое знание сразу обо всём, знание без слов и мыслей, провалилось в такие глубины памяти, откуда его невозможно было извлечь. Они были уже по эту сторону невидимой стены, и сознание постепенно возвращалось.
   - Эй, смотри, смотри! - прорезал напряжённую тишину испуганный голос кого-то из зрителей.
   По толпе прокатилась волна удивлённых возгласов; всем было хорошо видно, как черноволосая слегка пошевелилась и, повернув голову к подруге, подмигнула ей. А та, широко раскрыв глаза, ошалело осматривалась.
   - Колдуны!
   - Настоящие колдуны!
   - Они ж мёртвые висели! Все видели! - Неслось из толпы.
   - Эй, вы там! Хватит! Мы убедились в вашем искусстве! - крикнул Квилдорт.
   Коротышка с раздражённым видом резко развернулся назад.
   - Закрыл бы ты свою гнусную пасть, второстепеннейший Квилдорт. Неужели мы для того сюда пришли, чтобы тебя развлекать? Ты посмотри на него! - легонько тронул он за руку своего долговязого напарника.
   Зрители разом ахнули, предчувствуя развязку. Офицер, выхватив меч, в бешенстве кинулся на говорящего. Коротышка с невозмутимо-позирующим видом, отставив ногу в сторону, сложил руки на груди. Занесённая над его головой рука с мечом застыла, а затем, явно вопреки воле её хозяина, стала неестественным образом изгибаться.
   - Это, что ещё за выходки! - недовольно пищал коротышка, шевеля пунцовыми ушами. - Подрядился мечи глотать, так уж давай, не журись!
   С трудом удерживаясь на ногах, офицер из последних сил сопротивлялся явно берущей верх невидимой силе. Все мускулы на его покрасневшем, блестящим от пота лице были напряжены до предела. В вытаращенных глазах отражалась смесь ужаса и ярости, а остриё меча уже просовывалось между мучительно разжатыми челюстями. Под нарастающие возгласы удивления и испуга широкий клинок чуть ли не до половины вошёл внутрь. На побелевшем лице заалели струйки крови, текущие из углов разрезанного рта. Издав несколько тихих кряхтяще-кашляющих звуков, офицер отпустил рукоятку меча, судорожно и нелепо взмахнул руками, и как подкошенный, рухнул наземь лицом вниз.
   - Ну вот! А ты говоришь, фокусы... Такого и на столичной сцене не увидишь. Разве что по большим праздникам... - глухо забубнил высокий, приближаясь к остолбеневшим начальникам.
   - Вот так и бывает, когда кишка тонка! - назидательно добавил маленький, следуя за ним.
   - Гвардейцев сюда. Всех! - вполголоса распорядился Квилдорт, и его ординарец с более чем понятным рвением со всех ног кинулся выполнять приказ.
   - О чём ты так печалуешься, наимерзопакостнейший Квилдорт? - осведомился коротышка, подойдя вплотную к начальнику. - Не всё выходит, как ты хотел, да? А кто сказал, что всё должно выходить по-твоему, а? Я тебя спрашиваю!
   - Вы... вы кто такие? Откуда? Я сейчас прикажу... - сбивчиво выкрикивал Квилдорт, пытаясь придать голосу твёрдость и шаря глазами вокруг, мысленно торопя вызванных гвардейцев.
   - Прикажу, прикажу! - пробасил длинный. - А что это он здесь раскомандовался? - искренне поинтересовался он у коротышки.
   - И не говори! - отозвался тот. - Вешать любишь, да? - почти что с участием спросил он.
   - Любит, любит, я знаю! - уверенно кивая, подтвердил длинный. - На базаре видел?
   - А кто тебе разрешил вешать-то? А, паскуда?
   - Взять их! - истерично крикнул Квилдорт гвардейцам, спешившим к нему со всех сторон, расталкивая толпу.
   - Ох, и надоел же ты мне! - тягостно вздохнул коротышка и внезапно выбросил из усеянного мелкими острыми зубами рта длинный раздвоенный змеиный язык, который вмиг обвил шею остолбеневшего начальника. Застывшие в нескольких шагах гвардейцы не двигались с места глядя, как их предводитель, стоя на подкосившихся ногах, беспомощно трясёт руками. Лицо его побагровело, глаза вылезали из орбит. Затем змеиный язык резко изогнулся вверх, и тело Квилдорта, как лёгкая щепка, взмыло в воздух. Десятки голов, как по команде, поднялись вверх, безмолвно следя за полётом кувыркающегося в воздухе начальника. Глухо и страшно ударившись о высокую каменную стену, окаймляющую базарную площадь с одной из сторон, обмякшее тело нового хозяина города упало вниз и застыло в неестественной позе переломанной куклы, заброшенной в угол шаловливым ребёнком.
   - Тьфу, гадость! - сплюнул коротышка оранжево-синим огненным комком под ноги офицеру-распорядителю. Языки пламени мигом взвились от его сапог вверх по одежде.
   - А вас кто звал? - крикнул ушастый гвардейцам и сильно дунул в их сторону.
   Их волосы и одежда вспыхнули быстрее и ярче сухой соломы. Бросившись врассыпную, охваченные огнём передавали его своим подбегающим товарищам с малейшим прикосновением. Площадь наполнилась сумятицей и паническими криками.
   - Вот видишь, как легко передаётся зуд? - невозмутимо комментировал маленький. - А ты всё говоришь, что война тебе не понятна. Что ж тут непонятного? Сливающийся с носящими амуницию избавляется от тяжести собственного выбора и собственной борьбы, которую всякому человеку положено вести от рождения. Только они могли придумать такой способ увиливания. Где один, там и все, где все, там и один, и никто даже не задумывается, кто, куда и зачем тащит эту ораву.
   - Как же сладостно, должно быть, это увиливание, если оно стоит дороже самой жизни.
   - Готовый убивать ради чего-то не имеющего к нему прямого отношения, должен быть готов за это же и умереть. Тут уж ничего не попишешь.
   - Мне их не жалко! Лишь проснувшаяся самость достойна внимания и сострадания к своей одинокой борьбе с многоголовым телом, стремящимся её проглотить или раздавить. А капля, растворённая в общем потоке, это так, ничто, фу-фу, заменяемая игрушка чуждых сил.
   - Экие философические рассуждения! Не наш ли герой тебя заразил? А чуждые силы - это вроде нас! - хихикнул коротышка.
   - Ага! Вроде нас.
   - Пойдём, прогуляемся, что ли?
   Продолжая невозмутимо разглагольствовать, странная парочка не торопясь двинулась прочь с охваченной огнём и ужасом площади, не обращая внимания на разбегающихся с их дороги людей.
  
   - Привет! Давно не виделись!.. - проговорила Гембра, снова подмигивая подруге. - Как тебе это нравится?
   Ламисса не отвечала, ловя ртом воздух и продолжая оглядываться вокруг непонимающим взглядом.
   Дерево с чудесным образом оживлёнными и продолжавшими находиться в полуповешенном состоянии женщинами было островком затишья посреди охваченной хаосом площади. Несколько горожан, косясь на продолжавшую мерцать под ногами повешенных стеклистую подушку, стали осторожно приближаться к воскресшим. Один из них медленно протянул было руку с ножом ко второму концу верёвки, завязанному вокруг низенького сучка.
   - Руки сначала развяжи! Брякнемся ведь! - крикнула Гембра, крутанувшись в петле в сторону подошедшего. Тот в ужасе отскочил назад.
   - Ну, давай, давай, чего стоишь? Повешенных не видел?
   - Вы что, вправду живые? - последовал ошалело-бессмысленный вопрос.
   - А то! Ну, давай, давай!
   Нерешительно приблизившись, горожанин перерезал верёвки, стягивающие за спиной руки Гембры, а потом и Ламиссы. Как только несильно натянутые вторые концы верёвок оказались перерезаны, вязкая полупрозрачная опора вспыхнула на мгновение голубым огоньком и исчезла без следа. Спасённые оказались на земле.
   - А я уж думала, никогда больше по земле не пройдусь! - потянулась Гембра. - Бывает же! Интересно, это кто такие были? Ты сама-то как?
   - Мне кажется, я что-то забыла. ТАМ, понимаешь, - сказала Ламисса, стряхивая остатки транса.
   - Точно! - согласилась Гембра, и лицо её на миг стало серьёзным. - А, ладно! Второй раз повесят - вспомним!
   - Что-то забылось, а что-то осталось... - ещё немного заворожённым голосом проговорила Ламисса. - Я теперь всю жизнь буду стараться это вспомнить.
   - Пойдём-ка отсюда...
   Кучка изумлённых горожан поспешно расступилась, провожая их долгими пристальными взглядами.
  
   Дальнейшие события этого памятного для жителей Ордикеафа дня пересказывались многочисленными очевидцами в живописном и противоречивом разнообразии. Одни говорили, что большая часть солдат Данвигарта и новоприбывшего отряда Квилдорта сгорела в колдовском огне, который, не зажигая ничего вокруг, перекидывался от одного воина к другому. Другие утверждали, что колдуны вдобавок разрушили, между делом, ещё и казармы с конюшнями и похоронили немало солдат под их обломками. Одни клялись, что видели, как после учинённого разгрома таинственные незнакомцы превратились в чудовищ и унеслись по воздуху. Другие утверждали, что видели своими глазами, как они, всё в том же человеческом облике, преспокойно покинули город через главные ворота и даже оставили по одному виргу ошалевшим от страха привратникам, как было сказано "на память". Сами привратники, впрочем, ничего вразумительного сказать не могли.
   Однако, как бы то ни было, власть Данвигарта и его посланников в Ордикеафе пала. Городские жители, взявшись за оружие, завершили разгром верных сатрапу сил, большая часть которых, впрочем, сдалась без долгого сопротивления. Уцелевшая часть отряда варваров, особо ненавидимых горожанами, оставив на улицах не менее половины состава убитыми, с трудом вырвалась за ворота и разбежалась по округе.
   Вечером, когда по всему городу ещё подбирали и хоронили убитых, тушили пожары и снимали трупы повешенных, в городском собрании уже был созван чрезвычайный совет. Было решено в кратчайшие сроки восстановить боеспособность городского гарнизона и вновь присоединиться к силам противостоящей сатрапу коалиции. Незамедлительно были отправлены гонцы: один в объединённый штаб войск коалиции, другой - в ставку командующего императорскими войсками. Оба везли свитки с подробным описанием последних произошедших в городе событий.
   А на следующий день в Ордикеафе собирались по всей строгости закона судить пленных врагов, и те из них, кто особо усердствовал в грабежах и исполнении свирепых приказов сподвижников сатрапа, не ждали от этого суда ничего хорошего.
   Но Гембра и Ламисса ничего этого уже не знали и не видели. Вечером, когда не стих ещё звон оружия и шум уличных боёв, когда повсюду царила всеобщая суматоха и поднимался к темнеющему небу чёрный дым пожаров, они, решив, что в этом городе им уже оказали достаточно внимания, незаметно покинули Ордикеаф вместе с толпой перепуганных нищих и беженцев. Эти несчастные затравленные люди ещё не знали, чья возьмёт, и решили на всякий случай удрать из города, где их в любой момент могли без лишних церемоний повесить, не говоря уже о том, что всем им хотелось держаться подальше от места, где орудуют демоны. Так что, когда городские власти, наведя через день-два относительный порядок, вспомнили о чудесно воскрешённых и стали их разыскивать, Гембра с Ламиссой были уже далеко от Ордикеафа, продолжая скитаться по дорогам разорённой войной Лаганвы.
   Глава 28
  
   Через несколько дней после необыкновенных событий в Ордикеафе, ранним и туманным осенним утром в ставку Андикиаста пришло донесение о приближении большого военного отряда. Это были объединённые силы городской коалиции, идущие на соединение с императорскими войсками, появление которых ожидалось со дня на день. Командующий лично выехал навстречу союзникам, и уже к полудню среди фиолетовых знамён императорского гарнизона запестрели разноцветные штандарты городов, сохранивших верность метрополии.
   В тот же день об объединении сил противника узнал от своей разведки и Данвигарт. Но его разведчики не знали, что большая часть сил коалиции не пошла на соединение, а двинулась обходным манёвром ему в тыл. Там солдаты городских гарнизонов и собранные по всей провинции ополченцы должны были, не атакуя, занять прочные позиции и отрезать мятежнику путь к отступлению. Таков был стратегический замысел командующего, во всех деталях согласованный с союзниками через тайных посланцев. Потому-то разведчикам сатрапа и была дана возможность беспрепятственно доложить о соединении войск, а также и о том, что силы прибывших под командование Андикиаста союзников сравнительно невелики. Тем же из них, кто сумел разгадать истинную картину манёвра, уже никогда не суждено было вернуться к своим командирам. В штабе командующего действовали опытные мастера контрразведки. К тому же Андикиаст знал эти места как свои пять пальцев. По его расчёту, противник должен был обнаружить, что ему зашли в тыл, не раньше, чем накануне сражения, что должно было, в свою очередь, вынудить его к атакующей стратегии боя. Так оно и случилось.
   Всю ночь перед сражением Данвигарт продумывал план атаки, ибо только решительный разгром объединённого войска и прорыв из внезапно сомкнувшихся клещей мог принести ему полную победу. А поскольку время работало против него, то всякая неполная победа была бы победой противника. О, если бы удалось сломить Андикиаста! Тогда строптивые города не посмели бы ему сопротивляться. Тогда он снова был бы полновластным хозяином Лаганвы, и ему хватило бы времени для осуществления всех своих планов до подхода новых сил метрополии. Тогда он опять контролировал бы всё побережье провинции и Талдвинк с его военными моряками не был бы так страшен. В конце концов, его эскадра не могла растянуться вдоль всего берега и запереть все порты. Да! Если бы...! А пока что разведка доносила, что Талдвинк, вернувшись после разгрома Гуссалима к берегам Лаганвы, методично захватывает один порт за другим, причём некоторые из них сдавались без боя.
   Атака, атака... Где она, победная формула? Где он, этот главный и единственный ход, от которого зависит всё? Он непременно должен найтись - не может быть, чтобы судьба не дала ему шанса! Но в глубине души Данвигарт чувствовал, что где-то на невидимой канве всё уже предрешено и записано. И что бы он сейчас ни решил - произойдёт только то, что должно произойти. И ничего иного. Заглянуть на эту канву и прочесть то, что на ней начертано было страшно. Ему мучительно хотелось отменить начертанное и перекроить там всё по-своему. Это напоминало болезненный сон, когда измученное сознание, вторгаясь в ткань кошмарного сновидения, волевым усилием отстраняет некий пугающий образ, с тоской понимая, что НА САМОМ ДЕЛЕ он никуда не делся. Он здесь!
   Андикиаст до позднего вечера объезжал своё объединённое войско. Со своими офицерами и капитанами городских частей он уже всё обсудил. Теперь предстояло обеспечить согласованность действий на уровне младших офицеров и даже простых воинов. Придавая последнему пункту особое значение, стратег всегда занимался этим сам. Он прекрасно знал, как меняется настроение солдат, когда перед боем сам командующий приходит к ним с бесхитростным неначальственным разговором. Андикиаст беседовал с воинами непринуждённо и живо. Он даже позволял им не подниматься с земли, подъезжая на своём мощном рыжем скакуне к их походным кострам. Видя, как в ответ на его грубовато-веские слова о злодеяниях мятежников сжимаются рукоятки мечей, гневно стискиваются зубы, наливаются сталью холодной безжалостности глаза, а руки тянуться к боевым топорам и копьям, Андикиаст обычно заканчивал свои речи призывом отделать врага так, чтобы никому не взбрело в голову устроить нечто подобное в тех краях, откуда родом его солдаты. Затем он подзывал к себе младших офицеров вплоть до десятников и давал им чёткие и подробные указания, что делать в той или иной боевой ситуации. Всех их он помнил по именам и каждому умел внушить, что от него-то всё и зависит. Это был давно отработанный и проверенный приём, в результате действия которого, войско даже проигрывая бой, никогда не превращалось в беспорядочно бегущую ораву. Дорого, очень дорого платил противник за редкие победы над армией Андикиаста.
   Осеннее утро было, как обычно, солнечным и ясным. Лёгкий ветерок, задевая кончики высокой желтеющей травы, гнал по полю невесомые золотисто-зелёные волны. Здесь, на этом обманчиво безмолвном пространстве скоро должны были оборваться множество жизней, и ничто уже не в силах было это предотвратить. Если бы Сфагам был здесь, он почувствовал бы насколько "сломан" воздух этой тишины. Сломан ещё заранее, до начала пира кровавых случайностей. Он сказал бы, что в колких изломах этого воздуха, воздуха, который невыносимо больно вдыхать, уже с точностью записаны все стихийные эпизоды, в силу которых одни будут вспоминать это утро долгие годы, воссоздавая его в своих рассказах, а другие никогда уже ничего вспоминать не будут... А ещё он сказал бы, что это самая жестокая, но и самая надёжная проверка того, имеет ли человек свой особенный рисунок судьбы, или подчиняется закону больших чисел и тем необязательным чужим законам, что являются ему в виде случайностей. Как правило, роковых...
   Завидев сквозь утреннюю дымку, что холм в противоположном конце поля покрылся лесом фиолетовых знамён, Данвигарт подал знак выдвигать вперёд боевые порядки. Полчаса назад он отправил назад послов Андикиаста, пришедших с предложением сдаться. Ни жизни, ни свободы послы, между прочим, не сулили...
   Пора было начинать. Шеренги воинов сатрапа ещё некоторое время продвигались вперёд и затем, по команде командиров, остановились. После недолгой паузы их ряды разомкнулись, выпуская на поле уже взявшую разгон за их спинами варварскую конницу, которую Данвигарт мыслил использовать как таран.
   С дикими криками и свистом эта разношёрстная конная лавина понеслась навстречу невозмутимо ровным линиям противника. Их встретили императорские стрелки, вооружённые небольшими, собранными из роговых пластин луками. Эти луки обладали огромной пробивной силой, и непрерывно следующие один за одним согласованные залпы затормозили накатывающуюся варварскую ораву, словно поставив перед ней невидимый барьер. Позади земля ещё дрожала под копытами несущихся во весь опор всадников, а впереди уже забурлила растущая, как снежный ком, беспорядочная свалка людских и конских тел. Изрядно покошенная конница всё же прорвалась сквозь тучу стрел и вклинилась в боевые порядки Андикиаста. Здесь конным варварам пришлось иметь дело с тяжеловооружёнными копейщиками - стратег не спешил вводить в бой свою кавалерию и расчёт его был верен. Вражеская конница увязла и, несмотря на свою многочисленность, лишилась своих главных достоинств - скорости, манёвренности и силы натиска. Опытные копейщики умело разбивали забуксовавшую массу всадников на небольшие группы, и, отработанными ударами тяжёлых железных наконечников выбивали варваров из сёдел и поражали их дротиками. Те, тщетно пытаясь закрываться небольшими лёгкими щитами, только и могли, что в бешенстве отмахиваться своими недлинными, годными лишь для ближнего боя мечами.
   Видя, что его таран застрял, Данвигарт бросил ему на подмогу конных лучников, а на флангах двинулась вперёд пехота. Теперь крики, стоны, конский топот и ржание слышались по всему полю. Какое-то время ни в одной из точек арены боя не было ясности, чья сторона побеждает. Но то, что было для солдат пьянящим кровавым хаосом, для стратега виделось как ясная и, главное, управляемая картина. Именно тогда, когда правый фланг Данвигарта, опрокинув оборонительные линии городской коалиции, грозил прорваться в самую сердцевину императорских войск, Андикиаст бросил в бой тяжёлую кавалерию. В результате её внезапной атаки пехота сатрапа оказалась так плотно зажата в тиски, что его воинам не удавалось даже пустить в ход свои мечи.
   Исход битвы приближался. Понимая, что без немедленной и решительной поддержки его главные силы будут перемолоты, Данвигарт направил им на помощь штурмовой отряд кавалерии под командованием одного из своих ближайших сподвижников, который после внезапной и загадочной гибели Квилдорта занял место его правой руки. Навстречу ему выехал со своими гвардейцами сам Андикиаст. Он тоже чувствовал решающий момент и знал, когда пора появиться на поле. Конные отряды схлестнулись в смертельном бою. Непревзойдённый мастер поединка Андикиаст двумя ударами вышиб из седла первого налетевшего на него всадника. Жизнь второго была продлена на один удар благодаря крепкому шлему. А вскоре, на глазах у сражающихся, командующий обратил предводителя вражеского отряда в бегство и, оторвавшись от своих гвардейцев, бросился его преследовать. Оставив позади кричащее и грохочущее поле, с оглушающим звоном мечей и треском ломающихся копий, они вылетели на небольшой лужок с двумя-тремя убогими заброшенными домиками, а затем их разъярённые кони взбили тучи брызг в маленькой мелководной речушке. Здесь Андикиаст и настиг своего противника. Тот ещё пытался на скаку закрываться от сыплющихся на него железных ударов, но усилия его были тщетны - начищенный шлем, блеснув на солнце, соскочил с рассечённых креплений, и обмякшее тело, вылетев из седла, тяжко шлёпнулось в воду, окрасив её алыми струйками. Находившиеся неподалёку всадники из резерва Данвигарта не осмелились приблизиться.
   Императорские войска перешли в контратаку. Тремя клиньями двинулись они, наступая на пятки беспорядочно отступающим силам сатрапа. Но даже когда большая часть его недораздавленного атакующего кулака в панике бежала под свист стрел и копий над своими головами, Данвигарт не собирался сдаваться. Ещё долго с отчаянием обречённых сопротивлялась конная гвардия. Ещё долго с глупым остервенением отбивались варвары, силясь не пустить неприятеля внутрь огороженного колесницами круга. Это обычное для степняков укрепление было первым внешним кольцом обороны ставки Данвигарта. Но самого его там уже не было. С небольшим отрядом телохранителей он, неизвестно на что надеясь, покинул поле боя, и, когда Андикиаст во главе авангарда закованных в железо всадников с фиолетовыми флажками за спинами ворвался в ставку, он не застал там никого, кроме перепуганных слуг и наложниц.
   Битва была выиграна. Остатки армии сатрапа складывали оружие, сдаваясь на милость победителя, зная, что победитель вряд ли будет милостив. В гражданских смутах побеждённых, как правило, не жаловали.

* * *

  
   Две золотых чаши соединились с благородным звоном.
   - Клянусь богами, самое лучшее вино делают у нас в Лаганве! - убеждённо заявил Андикиаст, с наслаждением осушив кубок до дна.
   Талдвинк, немного пригубив вино, сдержанно улыбнулся.
   - А Гинтракес, где мы его пьём, без сомнения, лучший в мире город.
   - Ну, лучший не лучший, а как-никак главный в Лаганве. И поэтому главный, на сегодняшний день, человек в провинции, то есть я, должен сидеть именно здесь. И отсюда, так сказать... начинать... ну, одним словом... Тебе, я знаю, нравится другой букет, но этот всё-таки восхитителен! И вообще...
   - Мятежник схвачен и стоит в цепях у входа в ставку - доложил появившийся в дверях дежурный офицер - Прикажешь привести его?
   - Ты хочешь на него посмотреть? - спросил Андикиаст Талдвинка. - Шесть дней, сволочь, по округе петлял. Всё искал, куда бы улизнуть... Это от меня-то... Думал сунуться тут в одну крепостишку, вроде как к своим. А они ему... - Андикиаст сделал малоприличный, но весьма красноречивый жест. -Боятся! Своя-то шкура дороже... Вот прямо к твоему прибытию и попался! Так что, удостоим аудиенцией?
   Адмирал брезгливо покачал головой, вновь поднося к губам кубок.
   - Я тоже его не хочу видеть! - поморщился стратег. - Дерьмо такое! Даже заколоться духу не хватило.
   - Или времени, - бесстрастным голосом добавил Талдвинк.
   - А ведь точно! Как мои стали к нему подбираться, так местные же его и сцапали. Даже до мечей не дошло! Эх, снести бы ему башку сразу да без затей, - мечтательно проговорил Андикиаст.
   - Отчего же? На затеи он себе заработал.
   - И то верно! Отправить с этапом в Канор. Охрана усиленная. Пусть судьи с ним разбираются. А нам здесь и без него хватит расхлёбывать... Натворил делов, чтоб его!..
   Офицер, поклонившись, вышел.
   - Думаю, в столице будут довольны, - заключил Андикиаст.
   - Ещё бы. Там давно ждут чьей-нибудь крови.
   Лицо Андикиаста стало серьёзным. Он многозначительно кивнул, остановив на собеседнике внимательный и даже немного испытующий взгляд своих жёлто-зелёных кошачьих глаз. Без шлема, со своими шестью искусно завитыми косицами густых с проседью волос, стратег был ещё больше похож на норовистого и матёрого кота.
   - Ты, конечно, можешь смеяться, - снова улыбнулся он, - но мне точно помогают воевать! Боги уж или ещё там кто... Не веришь? Точно, помогают! Причём, когда думаю - один помогает, а в самом бою - другой! Словно бес какой вселяется! Когда за мной конница в атаку идёт, так это не за мной - за ним идёт. А руку как укрепляет - сам удивляюсь! Как чувствую, что вошёл он в меня - так сразу что стрелы, что копья, что дротики - хоть бы что! Ничего не берёт! И не возьмёт никогда! А уж в поединке...
   - В поединке ты хорош. Уж это верно.
   - Да не я! Это он хорош! И знаю - если скажу чего не так или даже подумаю - уйдёт. Вот тогда весело будет... А как у тебя с помощниками? Небось, по всем трюмам сидят, а?
   - Вероятно, они всё время со мной, поэтому я их не замечаю.
   - Хм... может оно и так. Да! Чуть не забыл. Я тут одн,о развлечение приготовил, - стратег вновь наполнил опустевшие кубки. - Ты слышал, наверное, о двух женщинах, которых мятежники повесили в Ордикеафе и которые потом, якобы, чудесным образом воскресли. А те бесовские силы, которые их спасли, вроде как и разгромили там целый гарнизон. Слышал?
   - Если бесовские силы помогают тебе воевать, то почему они не могут вернуть к жизни людей, которые им понравились, не говоря уже о разгроме гарнизона?
   - Э-э-э!.. Много я слышал всякого подобного! Уверен, что эта история навроде той, про мошенника, которому вместо отрубленной головы базарный лекарь приставил верблюжью. И ходил он, якобы, с ней целый год! И ещё деньги брал за показ. Выдумают же! Правда, эти женщины сами ни о чём таком не рассказывают и внимания к себе не ищут. Но нам, я думаю, расскажут. Я приказал их разыскать и доставить сюда в ставку.
   - Что ж... интересно.
   Андикиаст несильно ударил в небольшой медный гонг.
  -- Приведи этих... ну, которых... - приказал он дежурному офицеру.
   Почувствовав под ногами глубокий ворс мягкого ковра, Гембра и Ламисса одновременно поняли одно и то же. Под нескончаемой полосой приключений подводится черта. Здесь и теперь. Что будет за чертой - неизвестно. Но непременно будет уже нечто совсем другое.
   Женщины остановились у входа, поклонившись полководцам.
   - Так это вас, стало быть, в Ордикеафе повесили? А потом оживили эти, как их... Ну, рассказывайте, рассказывайте! С самого начала! - Андикиаст развалился на низком ложе, не спуская с женщин своих круглых кошачьих глаз.
   Гембра начала рассказывать. Голос её звучал сначала робко и сдержанно, потом всё азартнее и увереннее. Ламисса лишь изредка вставляла краткие, но точные и важные реплики, оттеняющие трезвыми пояснениями яркую и местами сумбурную речь Гембры.
   В жёлтых глазах командующего засверкали огоньки, и даже на невозмутимом лице Талдвинка отразился неподдельный интерес.
   - Да. Именно так и было, - подтвердил он, когда Гембра дошла до эпизода стычки на корабле Халгабера и появления военных моряков.
   Андикиаст, зная, что Талдвинк ни одного слова не говорит зря, ответил многозначительным кивком и возбуждённо зашагал по комнате. А когда Гембра стала рассказывать о казни и вмешательстве демонов, он уже не мог сдерживать коротких восклицаний удивления и восторга.
   - Всё это видели многие жители города, - завершила Ламисса рассказ подруги. - Они видели демонов с самого начала, как только те появились на площади. Эти люди могли бы дополнить наш рассказ, потому что мы в это время...
   - Да-да! - возбуждённо воскликнул Андикиаст. - Вы в это время висели... Гм... Насколько я знаю, когда человека вешают, у него на шее остаётся след от верёвки. А у вас что-то не видно.
   - Более того, когда человека вешают, он обычно умирает, - невозмутимо вставил Талдвинк. - Если демон за что-то берётся, то доводит дело до конца. На то и демон...
   Андикиаст ещё раз прошёлся взад-вперёд по комнате.
   - Так ты говоришь, обозы охраняла? - обратился он к Гембре.
   - Охраняла и буду охранять, да будет на то воля богов, - с некоторым вызовом ответила та.
   - Гм... А ну держи! - полководец быстро сдёрнул со стены меч и кинул его Гембре.
   Та ловко поймала оружие и тут же отбила прямой проверяющий удар. Ламисса растерянно завертела головой, ища место, куда бы отступить в сторонку, чтобы не попасть под случайный удар. Талдвинк с лёгкой улыбкой указал ей место рядом с собой у низкого резного столика. Она быстро проскользнула в середину комнаты, которая уже наполнилась звоном мечей. Андикиаст методично наступал, испытывая оборону Гембры крепкими и жёсткими, словно дробящими ударами. Но рука девушки, соскучившаяся по настоящему оружию, не просто с умением, но и с наслаждением и азартом отражала удар за ударом. Живущая в ней пантера проснулась от тяжкого дурманящего сна и вспомнила про свои когти.
   Андикиаст, конечно же, сражался не в полную силу, но внутренняя, собранная в точку мощь его ударов едва не сбивала Гембру с ног. У разных бойцов удар бывает силён по-разному. У неумелого бойца это сила слепая, грубая, нерасчётливая и несобранная. У Сфагама, мастера Высшего Круга, сила была лишь наконечником стрелы, которую направляла непостижимая быстрота и виртуозная точность. Даже немного приобщившись к науке Сфагама "побеждать, не тратя сил", и усвоив всего несколько уроков его "тонкой техники", Гембра могла уверенно стоять даже против такого матёрого мастера меча, как Андикиаст.
   Выбрав момент, она, отбив очередной выпад, провела контрвыпад с двойным обманным движением. Не желая в самом деле всадить клинок между рёбер своего условного противника, Гембра чуть-чуть замедлила завершающее движение. Андикиаст, едва успев уйти из-под удара, попятился назад и, теряя равновесие, едва не растянулся на ковре, ухватившись в последний момент за край стола.
   - Ха! Это приёмчик в монашеском стиле! Такой за два раза не разучишь! Неплохо, клянусь богами! - воскликнул он, возвращая меч в ножны. - Молодец! Значит, будешь и дальше обозы охранять? Под такой охраной я отправил бы даже свою жену с полковой казной в гости к тем самым демонам. А как насчёт того, чтобы послужить в императорской армии? Для начала сотником? Работы, чтоб мечом помахать, хватает, да и кавалеров тоже, - украдкой подмигнул он, переворачивая винный кувшин верх дном.
   - Ещё вина! - крикнул он, ударив в гонг.
   Такого поворота Гембра не ожидала. Она переводила неуверенный взгляд то на Ламиссу, то на Талдвинка, то уводила его вверх под потолок.
   - Налей всем! - распорядился Андикиаст вошедшему слуге.
   - Так что скажешь? - вновь обратился он к Гембре.
   - Не знаю... Это большая честь... Но я всегда принадлежала сама себе... Иначе не могу...
   Слова застывали в горле под прямым взглядом кошачьих глаз стратега.
   - Такие дела сходу не решают, - раздался спокойный голос Талдвинка. - Её колебания говорят о почтении к императорской армии, что свойственно натуре благородной и ответственной. Какой-нибудь пустой ловила согласился бы сразу. А от натуры ответственной и глубокой нельзя требовать мгновенных решений, враз меняющих всю жизнь.
   В ровном и бесстрастном голосе Талдвинка было нечто гипнотическое.
   На лице Андикиаста отразилась задумчивость.
   - Я, в самом деле... - снова заговорила было Гембра.
   - Так! Вот что! - решительно прервал её командующий. - Ты говоришь, здесь в Лаганве потерялись твои друзья, да и врагов немало имеется. Так?
   - Так.
   - Вот и поищешь своих друзей и врагов, а заодно и поучаствуешь в благородном деле наведения законности и порядка в составе моих отрядов. А потом, если понравится, - будешь дальше служить. Ну, а нет - неволить не стану! Как будем уходить из Лаганвы - сдашь офицерский жетон, и на том попрощаемся. Согласна?
   - Согласна!
   Вновь раздался звук гонга.
   - Выдать ей полное обмундирование конного сотника и оружие! - отдал Андикиаст распоряжение вошедшему офицеру. - Сотню примешь сегодня же. Сдаётся мне кое-кому в Лаганве скоро будет не до веселья! Встретишь своего карлика - привет ему от меня! Горячий! - кулак лаганвского кота выразительно сжался. - А сейчас выпьем все нашего вина, которое, я настаиваю, лучшее в мире!
   Теперь уже четыре золотых кубка, соединившись, наполнили комнату мелодичным звоном.
   - Сегодня вечером мы празднуем победу над мятежником, - вновь заговорил командующий. - Соберётся весь цвет провинции. Вся аристократия...
   - Которая ещё уцелела, - невесело вставил адмирал.
   - Да, та, что уцелела, - невозмутимо продолжал Андикиаст, - мои двери будут открыты для всех, кто сопротивлялся узурпатору или пострадал от него. Вас я тоже хотел бы видеть среди гостей.
   Гембра и Ламисса ответили благодарным поклоном.
   - Сможете завести массу полезных знакомств, - доверительно-дурашливым шёпотом добавил командующий. А уж кавалеров-то! Только не попадайтесь на глаза его жене! - подмигнул он, как бы незаметно кивая на Талдвинка, - а то вас опять повесят! Она у него ревнивая - жуть! Шучу! Эй!..
   Комнату вновь огласил удар гонга. - Ещё вина, винограда и персиков!

* * *

   На следующий же после празднования победы день Гембра, ни на шаг не отпуская от себя Ламиссу, во главе сотни императорских конников принялась, в боевом содружестве с другими отрядами, наводить порядок на истерзанной земле Лаганвы. Они настигали недобитков сатрапа, очищали дороги от многочисленных разбойничьих шаек, вылавливали незаконных работорговцев, воров, мародёров, грабителей и прочую нечисть, обнаглевшую от безнаказанности в смутное время беззакония и военного произвола.
   Не забывала Гембра и о своих делах. На одной из каменоломен ей удалось найти Тимафта. Ударом дубинки надсмотрщика у него была сломана рука. Таких, как он, использовали на подсобных работах и держали в бараке с больными, где ежедневно умирало от побоев и истощения человек по десять. Появись Гембра немного позднее, и вряд ли она застала бы беднягу в живых.
   Неожиданно нашёлся и Лутимас. Въезжая в одну из крепостей, Гембра мигом распознала в толпе его открытое лицо, украшенное знакомыми пшеничными усами. Ему тоже немало пришлось претерпеть, хотя до серьёзных увечий дело не дошло. Других товарищей-охранников найти не удалось.
   Каждый день Гембра обращалась к богам с просьбой отдать ей в руки приснопамятного Атималинка из рода Литунгов. Но боги распорядились иначе. От командира другого отряда стало известно, что карлик со своей шайкой был недавно выслежен в другом конце провинции. Там, окружённый императорскими солдатами в маленьком селении, он покончил с собой, а его подельники во главе с Серебряным Блюдом были частью перебиты, а частью схвачены и посажены на кол. Гембре было досадно, что это дело обошлось без неё, но не сказать, чтобы очень. В конце концов, мерзавец своё получил.
   Вскоре Гембру хорошо знали уже по всей Лаганве - её безошибочное чутьё, кому следует помогать, а кого наказывать, снискало ей всеобщее уважение. Жизнь в провинции меж тем постепенно входила в обычное русло: возвращались домой беженцы, отстраивались сожжённые деревни, оправлялись от разорения города, восстанавливались дороги, налаживалась торговля. Стало известно, что и заказчик, которому надлежало доставить столь дорого обошедшийся товар, вернулся в свой дом в Ордикеафе.
   Близился час, когда между Гемброй и Ламиссой должен был произойти тот разговор, который ни та, ни другая не хотела начинать первой, но неизбежность которого осознавали обе.
   Драгоценные ларцы были благополучно выкопаны в том примеченном месте в лесу, где их чудом успели спрятать. Теперь Ламиссе в сопровождении сорока воинов из отряда Гембры предстояло отвезти, наконец, злополучный заказ в Ордикеаф. Стоя рядом, женщины долго молча смотрели, как воины снаряжают в путь крепкую и надёжную армейскую повозку.
   - Через пять дней армия уходит из Лаганвы, - тихим отстранённым голосом сказала Гембра. - Ты как... может, со мной? - с надеждой в голосе спросила она после долгой паузы.
   - Мне тяжело с тобой расставаться... Очень тяжело. Но я должна вернуться в Амтасу. Вернусь и буду ждать. Хочешь - поедем вместе. Будешь жить в моём доме.
   - Ну, нет, ждать - это не по мне! И вообще... - заявила Гембра, вскакивая в седло. - Верну жетон, займусь своим делом... А там видно будет. Но смотри, если я его найду первой - он мой!
   - Будь, что будет. Я не буду искать. Я буду ждать.
   - Жди - твоя воля! Может, и дождёшься.
   - Слушай, - Ламисса подняла на подругу свои большие светлые глаза, - приезжай в Амтасу, хоть ненадолго... Мы ведь теперь не просто... мы ведь и ТАМ вместе были. А так... может, и не увидимся больше никогда.
   - Да... я тоже думала... нелегко мне без тебя будет... Привыкла я к тебе, - сбивчиво говорила Гембра, отводя взгляд в сторону. - Но раз уж так выходит... прощай! Извини, если чем обидела. Может, и свидимся ещё! - почти крикнула она, резко пришпорив коня и смахивая на скаку предательскую слезу.
   - Постой! - услышала Гембра за спиной негромкий возглас Ламиссы, отъехав шагов на двадцать.
   Конь мигом остановился и развернулся, словно наткнувшись на невидимую преграду. Подбежав к подруге, Ламисса схватила её за стремя.
   - Пока мы его любим, где бы мы ни были, мы вместе. Все трое! Не забудь!
   Отпустив стремя, Ламисса отступила в сторону. Тряхнув головой и закусив губу, Гембра ударила по конским бокам. Шестьдесят всадников галопом понеслись за ней, поднимая облачка пыли на лесной дороге.
   Ламисса ещё долго стояла, глядя им вслед, вслушиваясь в замирающий вдали топот копыт.
   - Едем в Ордикеаф, - устало сказала она командиру отряда, забираясь в повозку. Ехать в седле ей больше не хотелось.
  
  
  
   227
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"