Гуляев Владимир Георгиевич: другие произведения.

Любань. 1942. часть 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 7.00*4  Ваша оценка:

 []
  
   Художественно - документальная повесть
   'Война' Глава 1.
  
  
  
   Предисловие
  
  Книг, посвященных подвигам и трагедиям Великой Отечественной войны, написано много как участниками, так и историками-исследователями.
  Долгие послевоенные годы тема о 2-й ударной армии замалчивалась по известной причине: сдача в плен и предательство генерала армии А. А. Власова во время Любаньской наступательно-оборонительной операции Волховского фронта в 1942 г. Его пленение и пленение нескольких тысяч солдат и офицеров легло тёмным пятном на вышедших из окружения и оставшихся в живых, на десятки тысяч погибших и пропавших без вести, утонувших, в бескрайних Новгородских болотах.
  Выжившие ветераны Любаньской операции, прошедшие рядом со смертью через всю войну, не хотели вспоминать о том, что происходило там, в тех местах, которые за полгода стали огромным кладбищем в несколько сотен квадратных километров. И только иногда, в узком кругу родственников, они скупо делились своими переживаниями и воспоминаниями. Клеймо предательства и несправедливые слухи о 2-й ударной армии, как о 'власовской предательской армии', приносили ветеранам моральные страдания. Как пишут историки и мемуаристы: это одна из страниц истории войны. Но за этой страницей и в этой странице находятся десятки, сотни тысяч сломанных судеб человеческих.
  В текстах многочисленных мемуаров и исследованиях военных историков главное внимание обращалось на развитие военных операций с точки зрения военной науки, рассматривались полководческие способности генералов и командования.
  На сегодняшний день многое прояснилось о событиях у Мясного Бора, но многое так и осталось за неоткрытой страницей. За цифрами погибших, сдавшихся в плен вместе и отдельно от генерала А.А.Власова, оставшихся в живых и вышедших из котла - 'долины смерти', стоят души людей, солдат и офицеров, рабочих и крестьян.
  Мой родной дед, Гуляев Леонтий (Леонид) Сергеевич - участник тех боёв у Мясного Бора с января по июль 1942 года, рядовой красноармеец 236 кавалерийского полка 87 кавалерийской дивизии 2-й ударной армии. После выхода из окружения в районе Мясной бор в конце июня 1942г., он продолжал воевать, защищая Ленинград, был трижды ранен: дважды ранения были средней тяжести, третий раз, в конце августа 1944г. он получил тяжелое ранение и после четырёх месяцев излечения в госпитале отправлен в отпуск домой до июля 1945г.
  Собирая годами по крупицам воспоминания и информацию о нем и других родственниках, для создания истории своей фамилии и своего рода, я пришёл к мысли, что нужно написать рассказ - историю о солдате, о человеке, прожившем не очень длинную жизнь - всего пятьдесят три года, но честно прожил и ярко, прожил так, что многие из сельчан помнят его до сих пор.
  Будет ли он (рассказ) интересен, не знаю, знаю то, что он должен быть. Как память о том поколении сибиряков, которые родились в самом начале 20 века, прошли несколько войн и революцию, коллективизацию и становление Советской власти.
  Основной моей целью было не описывать общеизвестные документальные факты и хронологии военных действий, а показать обычную военную жизнь простого русского солдата.
  В книге были использованы реальные документы и воспоминания, происходивших тогда событий, с элементами художественного домысливания эпизодов, что не повлияло на достоверность характера главного героя.
  
  Автор.
    []  []  []
  
   Часть 1. Война.
   Солдатская Любань.
  
  * * *
  Война.
  Любань.
  Долина смерти -
  Мясной Бор.
  Болота.
  Голод.
  Выстрелы
  В упор.
  Полгода
  Адской круговерти.
  И смерть
  Друзей однополчан:
  Сержантов и солдат.
  Кровавый взрыв,
  И ранен дед.
  Телега,
  Тряска,
  медсанбат.
  ................
  Ты помнишь,
  дед мой,
  Ветеран,
  Свист пуль
  И крик души
  в атаке.
  Как танк на танк
  Шел на таран,
  И солнце
  в кровь
  В каком-то мраке.
  Был старшина
  Неуязвим,
  Переползал
  От щели к щели:
  Кто ранен -
  жив,
  Кто невредим
  Вперед!
  В атаку!
  Мы у цели!
  И поднимались,
  матерясь,
  ругались
  Как умели.
  Вперед шли
  Смерти не боясь -
  Не все
  из роты
  уцелели...
  
  ...Ты помнишь, дед мой,
  Ветеран
  Санбат
  И красные бинты.
  Как умирал сосед
  От ран...
  А прямо за окном -
  ЦВЕТЫ
  1985г.
  
  Февраль 1945г.
  
  Февральским морозным утром 1945 года Леонтий сошел с поезда на вокзале города Барнаула, вдохнул полной грудью родной сибирский воздух. Почти три с половиной года не был он дома. Три долгих военных года! Казалось, что прошла целая вечность. Его никто не встречал, он специально не стал сообщать о своем приезде домой из госпиталя, где ему дали увольнение в запас, после трехмесячного излечения, на целых шесть месяцев! Шесть месяцев тишины, без войны! Шесть месяцев без стрельбы и потерь боевых товарищей! Шесть месяцев дома с женой и детьми!
  Какое-то время Леонтий стоял, не двигаясь, наслаждаясь привокзальным городским шумом, из-под расстегнутой шинели на его груди виднелись две блестящие медали 'За отвагу' и 'За оборону Ленинграда'.
  Только сейчас, только здесь в Барнауле он ощутил то, что война далеко, а дом близко - вот он рядом, каких-то девяносто километров! 'Как же я давно не был дома! Целую вечность! Манька-Марийка, дочка, уже во втором классе! Генке уже шестнадцать, а Фёдор с Николаем вообще уже мужики! Николай тот и повоевать успел, и в госпитале побывал - по инвалидности комиссован, но главное что живой! Скоро-скоро свидимся!' - мысли вихрем неслись в его голове.
  Суета вокзала его радовала, где-то рядом в этой суетной толпе смеялись и плакали, но это были слезы встречи, слезы радости. Мимо пробегали гражданские, встречавшие своих солдат, военные, прибывшие, как и он, из госпиталей: кто-то в увольнение, кто-то совсем по инвалидности, на костылях. Из первых двух вагонов выносили на носилках тяжелораненых, эвакуируемых в Барнаульские госпитали, для многих из них война, возможно, уже закончилась.
  'Ну, что же, до июля побуду дома, а там видно будет, может и война окончится, а нет - так на фронт! А сейчас бы, самое время, перекусить, да попутку до деревни или, хотя бы до Павловска, поискать' - подумал Леонтий и, прихрамывая на левую ногу опираясь на палку - трость, вышел в город на привокзальную площадь.
  На площади было людно, поодаль стояли конные подводы из саней-розвальней и саней - кошёвок да пару полуторок наполовину крытых брезентом. Некоторые возчики, одетые в длинные тулупы были явно издалека. В надежде встретить знакомых Леонтий подошёл к группе пожилых возчиков, куривших самокрутки.
  - Привет, мужики!
  - И тебе, солдат, доброго здравия!
  - Что, всё? Отвоевался, слава Богу? Али как?
  - Али как! Вот как бы в отпуск домой на полгода. С госпиталя.
  - Ну, это, слава Богу, живой остался! А там, глядишь, и война закончится. Походу дела к лету фрица задавим! Кончилась его сила! Похоже, что приперли мы его к стене-то! Так, солдат?
  - Похоже так! Но уж больно он сопротивляется, сволочь!
  - Да и народу-то сколько положил! У нас в деревне в каждом доме, почти, похоронка. А где и две! Вот таки дела!
  Мужики некоторое время курили молча.
  - А ты, сам-то, с какой стороны будешь?
  - Из-под Шелаболихи я, с деревни Новообинцево. Вот, думал, может кто из земляков среди Вас есть, или с ближней деревни, или с Павловска.
  - Да был здесь один с под Павловска, из Рогозихи вроде. Кого-то привез встречать тоже. Вон его сани стоят у чайной, сам-то, наверно, для согреву зашел принять.
  - Где воевал-то?
  - Под Ленинградом. С января 42-го всё там, под Ленинградом.
  - Долго в госпитале-то пролежал?
  - С конца августа 44-го.
  - Долго, однако! Серьёзное ранение.
  - Да, в ногу попало. Третий раз за войну. Два раза-то более-менее, а вот в третий раз - хорошо задело. И главное опять в левую ногу, как на Гражданской. 'Везучая' нога!
  - Да, уж!
  - Ну ладно, мужики, спасибо!
  - За что спасибо-то? Это тебе, солдат, спасибо за службу твою.
  - Прощевайте! Пойду в попутчики проситься, авось повезёт.
  - Да повезёт, куда он денется!
  Леонтий направился к чайной.
  Внутри, в прокуренном зале, пропахшем пивными парами, несколько небольших компаний мужиков решали насущные вопросы за кружкой пива.
  За крайним столиком сидел мужичок в сером тулупе, перед ним было полстакана с водкой и шматок сала с луковицей и хлебом, это явно был тот возчик из Рогозихи, который и нужен был Леонтию.
  - Привет, земляк!
  - И тебе, солдат, не хворать. - Рогозянин степенно допил водку, закусил.
  - Ты ведь, земляк, с Рогозихи будешь?
  - С Рогозихи. А ты вроде как не с нашей деревни. Откуда знаешь про меня?
  - Да мужики там, у вокзала, сказали. Я с Шадры, с Новообинцево, значит. Вот напроситься хочу у тебя до Павловска добраться. А там уж я и пешком доберусь до деревни, или в попутчики попаду к кому-нибудь.
  Рогозянин не торопясь завернул сало, остатки хлеба и лук в тряпку, сунул сверток в карман тулупа:
  - Я-то и не против, вот председатель даст добро так по мне и поезжай.
  Перекусить Леонтию не удалось.
  Они вместе с возчиком вышли из чайной и направились к саням, количество которых заметно поубавилось - разъехались.
  - Вона и председатель с супругой идут. Она у него на курсах каких-то была в Новосибирске. Поговори с ним, мужик он нормальный, тоже бывший фронтовик.
  От вокзала к ним подходили женщина и мужчина. Мужчина немного прихрамывал. 'Видимо тоже ранение в ногу было'. - Подумал Леонтий. - Добрый день, председатель! Земляка до Павловска не подбросите? Своим не стал сообщать, нежданно решил приехать.
  - С Шадры он, с Новообинцево.
  - Добрый-добрый, надеюсь! Отвоевал, значит.
  - Нет ещё, на полгода на излечение еду, до июля. Фамилия моя - Гуляев. Леонтий Сергеевич.
  - Ну, что ж, усаживаемся в сани, а по дороге и поговорим. Не поспешая. Часов пять до Павловска будет, так что время есть наговориться.
  Застоявшаяся лошадь резво взяла с места, быстро перейдя с шага на мелкую рысь.
  - Добрая лошадь, легко идет.
  - А ты где воевал-то, Леонтий Сергеевич?
  - Да, с января сорок второго все под Ленинградом, да около него. Вначале в кавалерии, а потом стрелком, пешим ходом да ползком.
  - Да!... Не сладкое дело, война! Страшная и жестокая.
  - А ты, председатель, видать тоже фронтовик?
  - Да, весной сорок второго уже отвоевался. Комиссовали подчистую.
  На этом их недлинный разговор двух солдат и закончился; до самого Павловска Леонтий и председатель перебросились ещё несколькими короткими фразами: не любили фронтовики о войне говорить, не любили и не хотели. Укутанные в теплые тулупы, под размеренное покачивание саней, мерный скрип полозьев о снег и похрапывание лошади, попутчики периодически погружались в короткий сон.
  К вечеру въехали в Павловск. В центре села остановились, чтобы размять ноги.
  - Леонтий Сергеевич, я вот спросить тебя хочу: а Николай Леонтьевич из Шелаболихи, случаем не твой сын?
  - Николай? Мой, старший сын. А, что?
  - Да, дельный парень! Сейчас он - первый секретарь райкома комсомола Шелаболихинского района. Серьёзный, деловой! Отличный будет руководитель, хозяйственник! Я как-то в городе на совещании с ним познакомился. Молодой, боевой парень, он тогда ещё с костыльком ходил, прихрамывал. Да мы многие так - война пометила.
  - Да, пометки на всю жизнь. Ну, спасибо, председатель! Приятно слышать такое хорошее о сыне! Ну, что ж, спасибо Вам, что подвезли! Может ещё и встретимся!
  - А в Павловске есть кто свои-то?
  - Есть! Переночую, а завтра и дома буду!
  На следующий день, ближе к полудню, Леонтий вошёл в родную деревню. То ли показалось ему, что солнце светит ярче, а воздух чище и мягче, а от снежных сугробов исходит такая легкость, какую он уже давно не испытывал, что хотелось бежать вприпрыжку, как в далёком детстве, то ли на самом деле было так. Комок подкатил к горлу, сердце учащённо стучало, готовое выскочить и бежать впереди него, глаза увлажнились.
  Такого с ним ещё не было, а может, и было когда-то давно-давно, в другой жизни, но затерлось, забылось...
  
  Июнь 1941г. Мобилизация.
  
  Леонтий Гуляев, придя домой из конторы колхоза, швырнул фуражку на лавку у печи и сказал куда-то в угол избы, не глядя на жену:
  - Всё, Паша, немчура опять войну затеяла! Стало быть, на днях мобилизуют. Это не гражданская буча будет, прольётся походу крови много. Ладно, что сыны ещё пацаны, может и минует их лихо. А мне надобно будет собираться.
  Прасковья, жена Леонтия, охнув, опустилась на лавку, поднеся к лицу кончик платка, зажатого в левой руке.
  Она, молча, посмотрела на мужа, как бы говоря ему:
  'А как убьют? Чё делать-то будем?'. Паша всегда мало разговаривала, такой у нее был характер - неразговорный, но все родные понимали её с полу-взгляда, с полуслова.
  Леонтий понял, и ему стало жаль её, эту маленькую, робкую и всегда спокойную женщину; он, возможно, впервые увидел всю её беззащитность и понял, что дороже этой женщины, матери его четверых детей, у него нет! Хотелось сказать какие-нибудь ласковые слова, но это было не в его характере - 'нюни распускать' и он просто присел с ней рядом, приобнял своей крепкой мускулистой рукой:
  - Не, не убьют, Паша, не убьют.
  Сказал и как-то сам себе поверил, что не могут его убить на войне, не его это время! Не его! Ничего, они и не такое преодолевали, хоть в гражданскую, хоть в годы коллективизации: вилы всегда заточены были, да берданка заряжена.
   Деревенские мужики, первыми получившие повестки, собирались в центре села, прощались с женами, детьми и родственниками, усаживались в кузов полуторки, чтобы ехать в Барнаул на призывной пункт. С ними уезжал добровольцем младший брат Леонтия, отказавшийся от 'брони', тридцадевятилетний Фёдор, работавший заведующим в Шелаболихинском 'Заготзерно'.
  После их отъезда, как будто образовалась в деревне пустота, видимо и природа почувствовала беду потому, что птицы стали пощебечивать, а не в полный голос петь да насвистывать, солнце хоть и пекло, но казалось, что светит через хмарь.
  Через полтора месяца, в августе, пришел срок и Леонтию идти на фронт. В то время уже начали приходить похоронки в ближайшие деревни.
  Рано утром Прасковья затопила печь, испекла шанежки. Дети тоже проснулись рано, расселись за столом все, всей семьей, что было в последнее время не так часто. Леонтий сел, как всегда, в торце стола:
  - Ну, вот дети, такие дела, война значит. Посидим, позавтракаем все вместе на дорожку. Может, и не свидимся более, по-разному мы жили: и хорошо и не очень, но дружно, как деды наши жили дружно и уважали свой род Гуляевых, да и к другим людям не врагами были. Так и вы живите далее. А бог даст, свидимся! Ну а нет, помнить будете.
  Шанежки ели молча, макали в мед и запивали молоком. Все понимали, что отец может погибнуть. Одна маленькая Мария была радостная, видимо от того что все были рядом и что солнечное утро своими теплыми лучами играло по комнате.
  Провожала Леонтия вся большая родня: жена с детьми, старшие братья Прохор и Архип, каждый со своим многочисленным семейством. Прохору было сорок пять, а Архипу сорок три года, но на фронт его уже не возьмут, отвоевался он в Гражданскую - получил сильную контузию, почти глухой стал после того.
  - Эх, Лева, повоевал бы и я с тобой, как тогда в Гражданскую.
  - Нет, брат, ты своё отвоевал. Здесь давай в деревне будь. Своих пацанов подымай, да за моими приглядывай. - Громко прокричал Леонтий Архипу на ухо, - давай, брат, прощевай.
   Молчаливый Прохор протянул Леонтию руку, обнял крепко, да разговорился:
  - Прощай брат Лёва! Федор уже воюет, вот и тебе время подошло. Если, что зла не держи, мало ли что было! Береги себя, насколько можно! Бог даст, свидимся! Я, видимо, тоже скоро призовусь, заявление уже написал в военкомат. О детях, не беспокойся, мы с Архипом, да с жинками, присмотрим за ними. Да и в деревне, почитай, почти все родственники, так что не обижены будут. У меня самого семеро, как на фронт уйду, тоже люди помогут им, поди. Вот такие, брат, дела.
  - И ты, Прохор, на меня не обижайся, вроде в мире жили, но если есть обида, не держи!
   Полуторка с сидевшими в кузове мужиками из Батурово, Кучука, Шелаболихи уже стояла у сельсовета, в ожидании новообинцевских новобранцев.
  Прощался с семьёй Леонтий не долго, не любил он эти нежности разводить, защербило что-то в груди, заныло. И чтобы не затягивать время прощания, он обнял быстро жену, крепко пожал руку старшему сыну Николаю, потрепал по плечу среднего Фёдора, прижал к груди младшего Геннадия, пятилетнюю дочку Марусю, которую он нес на руках от самого дома, поцеловал, погладил по голове, поставил на землю и повернулся к сыновьям:
  - Матери, сыны, помогайте, Марию не забижайте. Вернусь, проверю! - С этими словами он забрался в кузов отъезжающей полуторки и пыль, поднятая её колесами, какое-то время ещё висела облаком, скрывая силуэты уезжающих мужиков. Многие из них так и исчезли в той пыли военных дорог навсегда. И пыль толстым слоем засыпала их следы. Только память осталась в семейных альбомах и фамилии на плитах мемориала в центре села.
  Полуторка тряслась и подпрыгивала на ухабах дороги, раскачиваясь из стороны в сторону. Мужики молчали и курили самокрутки, зажатые в кулаке, думали каждый о своём, оглядываться назад не хотелось, смотреть вперед тоже особо желания не было.
  Страха Леонтий не испытывал, была какая-то тревога, щемящая в груди, какое-то волнение, как перед грозой, когда начинала беспокоить раненая, ещё в Гражданскую, левая нога.
  Вспомнился ему старший брат, Савелий, погибший в 1-ю мировую 1914 года. Двадцатипятилетний Савелий, молодой и красивый, с белокурыми кудрявыми волосами, высокий и широкоплечий, схожий чем-то с братом Фёдором, тогда тоже уехал с несколькими мужиками на подводах на ту войну и не вернулся; не вернулись с войны в деревню и ещё мужиков тридцать. Леонтий многих знал и помнил. Воспоминания всплыли сами, как-то сразу и так явно, как будто вчера происходило. Деревенские пацаны и девки провожали своих отцов и братьев до самой Каменской трассы, и они: беременная жена Савелия - Ольга, братья - Прохор, Архип, Леонтий и Фёдор, тоже шли рядом с телегами, прощались с Савелием, оказалось, виделись с ним последний раз и прощались навсегда.
  Позже Ольга родила раньше срока сына Алексея, практически в день гибели Савелия. Сейчас Алексей тоже, наверное, призывается в Новосибирске на фронт.
  Вспомнились ему и давнишние предреволюционные годы, когда они с братьями разнимали шадринских и самодурских мужиков, дерущихся на льду. Чего делили подвыпившие мужики с соседних деревень так никто и не узнал. А он вспомнил тот случай с улыбкой и с внутренним удовольствием, как будто сейчас было: мужики дрались, а они, братья Гуляевы, пошли их разнимать, с миром пошли, но получили кулаком кто в нос, кто в ухо.
  Не стерпели. Понесли.
  Уложили на лёд тогда почти всех: и своих и чужих. После этого случая их стали звать 'куликами' - 'Кулик не велик, а все же птица'. Роста они были небольшого, но широкоплечие крепыши и за себя могли постоять и своих не дать в обиду.
  Несколько мужиков из той 'свалы' сейчас тоже ехали с ним в кузове. Им, как и ему, было уже много лет, кому-то под 40, кому-то уж под 45.
  Вспомнил и то, как они с Архипом в 20-х годах уходили на Гражданскую войну, как вернулись: Архип полуглухим после контузии на польском фронте, а он - хромающим после ранения в левую ногу.
  После Гражданской ещё долгое время бывшие колчаковцы, разбежавшиеся и расселившиеся по мелким поселениям и заимкам, вредили и 'портили кровь' местным властям. Они и сынки местных кулаков создавали в округе сёл и деревень вооружённые 'летучие отряды', которые укрывались в лесах и сводили счёты с местными активистами, а то и просто занимались обыкновенным грабежом и бандитизмом. Остатки банды Кайгородова долгое время скрывались за рекой в Инском сосновом бору, откуда устраивали свои налёты на близлежащие сёла и деревни.
  Поэтому в те далёкие годы всех председателей Сельских Советов вооружали винтовками и наганами. И ему тоже, как председателю сельского Совета, избранному в 1929г. выдали оружие: винтовку, берданку и наган, который он всегда носил с собой.
  По всей Сибири был сильный голод и, процветало воровство: воровали всё, что можно было съесть или продать. В основном воровали животных, поэтому селяне вынуждены были загонять на ночь свой скот прямо в дома, если не было хорошо укреплённого скотного двора. Сельским Советам сильно добавило хлопот и тревог большой наплыв кочующих цыган и выселение из Киргизии в Сибирь бывших богатых киргизов - эти люди, не имея ничего своего постоянного, не имея работы и своего жилья, вели себя как временщики, и воровство сделали своим главным ремеслом. Редкая ночь проходила спокойно, очень часто среди ночи кто либо из сельчан стучался в дом и просил помощи в розыске похищенного. И он поднимал по тревоге свой актив, вооружал их - и начинался поиск. Часто получалось быстро обнаружить пропажу и воров, которые сознавались в совершенном воровстве и раскаивались. Но бывало, что и не сразу.
  Вспомнился случай 1932 года, когда ворами были уведены две 'коммунарские' лошади, поиск в течение суток ничего не дал. И только после того как один киргиз, которого Леонтий пристроил на жительство в колхозной конторе видя, что большое семейство киргиза не сможет выжить, если им не помочь с жильем и работой, сообщил ночью, кто украл и где пропажа; вор был найден, но не сознавался в содеянном. Пришлось посадить его до утра в погреб - ледник 'для обдумывания своего бытия'.
   'В то время (30-е годы) сельским Советам было разрешено иметь свои 'каталажки' - обычно это были амбары, куда сажали провинившихся крестьян или пойманных воров для временного задержания до передачи их соответствующим органам'.
  
  На следующий день подозреваемого забрали сотрудники районного ОГПУ, но немного погодя его отпустили за недоказанностью, а через несколько дней Леонтия арестовали и осудили на семь месяцев по статье 110 УК (от 1929г.) - 'Превышение власти или служебных полномочий...', обвинив его в незаконном лишении свободы невиновного человека.
  Как быстро бежит время, думалось ему. И эти думки о скоротечности жизни, о постоянной борьбе за что-то и с кем-то, двигали его желваки, а руки сами сжимались в кулаки. 'И чего им всем надо, бьёшь их, бьёшь, а они всё не уймутся! Живи, работай, рыбачь, детей расти. Только жизнь более-менее наладилась. Хоть немного бы спокойно пожить, так нет, на тебе! Войну опять затеяли...Ну, что же, значит, будем биться, чтобы не убиться'. - Думал он.
  Проехали Павловск. Там на площади тоже толпились люди, уходившие на фронт и провожающие.
  Ещё через час полуторка въезжала в Барнаул.
  
   Формирование дивизии.
  
  'В конце 1941 года НКО в целях экономии живой силы и лошадей начал формировать новые легкие кавалерийские дивизии, имевшие всего по 3447 человек личного состава. Эти дивизии состояли из трех кавалерийских полков, артиллерийского дивизиона с тремя батареям: из четырех 76-мм пушек М-27, четырех 76-мм пушек М-39 и четырех 82-мм минометов, а также полуэскадрона связи и небольшой службы материально-технического обеспечения. Полк легкой кавалерии такой дивизии состоял из четырех сабельных эскадронов, одного пулеметного эскадрона со 128 автоматами, артиллерийской батареи с четырьмя 76-мм и двумя 45-мм пушками, противотанкового взвода с семью противотанковыми ружьями, саперного взвода,
   а также санитарной группы и группы снабжения.
  Все эти кавалерийские корпуса и дивизии показали себя весьма ценными в ходе боев в конце лета 1941 года и позже, во время битвы за Москву и зимнего наступления Красной Армии 1941-1942 годов. Именно кавалерия, играя роль мобильных сил, становилась в авангарде наступательных операций и развивала успех при прорыве, проводя глубокие рейды по тылам вермахта.43 Число кавалерийских корпусов, дивизий и полков достигло своего пика на позднем этапе зимнего наступления, в феврале 1942 года, когда Красная Армия имела в общей сложности 17 кавалерийских корпусов, 87 кавалерийских дивизий и два отдельных кавалерийских полка.'
  'В августе 1941 года на Алтае, в Барнауле, были сформированы 380-я стрелковая и 87-я кавалерийская дивизии (впоследствии 87-я была переименована в 327-ю стрелковую и 64-ю гвардейскую и отличилась в боях на Волховском фронте и при снятии блокады Ленинграда.)'
   (http://blogs.altapress.ru/65let/archives/1839).
  
  В Барнауле вновь прибывших распределили по баракам, а на следующий день определили места службы. Леонтий, как бывший кавалерист ещё с Гражданской войны, был зачислен в 236 кавалерийский полк 87-й кавалерийской дивизии, который располагался в бывшем пионерском лагере в Сухом логу.
  В эту же дивизию, только в другой полк, попал и двоюродный брат Леонтия, полная его противоположность, Тимофей Гуляев - хитрый и скрытный от рождения, постоянно ищущий везде и во всем только личную выгоду, часто ничем не брезгуя. Он и тут умудрился пристроиться в продовольственном транспорте, чем и подтвердил свою деревенскую кличку 'Тима хитренький', которой его окрестили односельчане за его постоянные приспособленческие уловки и хитрости.
  - Что, Тимоха, требуху набивать теперь будешь? Смотри аккуратней будь, не обожгись.
  - Да, чё ты, Лева, я 'аккурат', может, ещё и тебе лишний кусочек мяса подкину. Мы же - сродники!
  - Кому сродник, а кому и неугодник! Прощевай, Тимоха!
  - И тебе ветер в спину, Лева.
  Вот такой диалог состоялся между Леонтием и Тимофеем Гуляевыми, и их дороги, у одного прямая как он сам, а у другого - извилистая, как у ужа, разошлись окончательно.
   Леонтий даже рад был тому, что служить они будут в разных полках, а то он в бою обязательно подведет, подножку подставит, пускай уж подальше будет, так спокойней...
  
  'Тимофей Гуляев, которого в деревне прозвали 'Тима Хитренький' был призван в одно время с моим отцом в формирующуюся на Алтае 87-ю кавалерийскую дивизию, которая в боях под Любавой Волховского фронта была окружена, но большинство кавалеристов сумело выйти из окружения, а Тимофей сдался в плен. Этим своим малодушием он окончательно погубил свою жизнь. Дальнейшая его судьба сложилась очень плохо, вначале он вместе с другими пленными был увезён в Германию, затем во Францию и дальше в Америку американцами в конце войны, а затем по договору между США и СССР они были возвращены на родину через Владивосток.
  Мне в июне 1945 года довелось быть в г. Барнауле на комсомольских курсах, и мы слушатели тех курсов организованно ходили встречать первый поезд с демобилизованными солдатами - победителями, пришедшего прямо из Берлина. Я тогда тоже встретил двух своих земляков - односельчан: Павла Степановича Бородкина и Ивана Яковлевича Гулимова. Оба они - артиллеристы, участвовали во взятии и штурме Берлина: артиллерийским огнём поддерживали пехоту, штурмовавшую Берлин. Выглядели они прекрасно - тогда ещё молодые, бравые солдаты.
  И надо же так случиться, что в стороне от этой бурно ликующей толпы, мы увидели припухлого, грязного и небритого, одетого в старую латанную-перелатанную одежду нашего земляка - 'Тиму Хитренького'. Мы его с трудом узнали: - Тима, ты откуда же взялся такой? - Я вернулся из кругосветного путешествия. За все эти годы своего плена я объехал вокруг земного шарика - был ответ.
  И это была правда. После высадки из Америки во Владивостоке, он зайцем на товарняках пробирался в г. Барнаул - на родину. Больше, после той встречи, я его не видел - в родную деревню он не вернулся. Второй случай - дезертирство из трудармии Максима Гуляева, который долгое время скрывался в Заобских лесах и в 1943 году замёрз в стогу сена. Третий дезертир, Николай Тапильский (старше меня на 2 года), дезертировал из действующей армии и, вместе себе подобными, скрывался за рекой в лесах, а в 1946 году был арестован за убийство сторожа при ограблении магазина, и за всё приговорён к расстрелу.' (Из воспоминаний Ветерана и инвалида ВОВ Н.Л. Гуляева, р.п. Павловск, 1988г.).
  
  В полк стало поступать обмундирование, вооружение, лошади и фураж. Каждый день новобранцы с Алтая, Красноярска, Новосибирска и Омска пополняли полк, все в основном были из сельских мест, знающих и умеющих обращаться с лошадьми.
  Ежедневные занятия по боевой и конной подготовке проходили в усиленном режиме: с утра до обеда будущие кавалеристы отрабатывали посадку, удержание равновесия при разных движениях лошади: рысь, галоп, карьер и аллюры, различные способы управления лошадью. Нужно было, не только научится правильно сидеть на лошади, но и найти контакт с ней для точного и правильного управления ей.
  После обеда проходили стрельбы на скаку и лежа с седла: лошадь должна была привыкнуть к выстрелам, чтобы потом в бою не испугалась. Это оказалось целой наукой, но мужикам от сохи было чуть проще, чем городским, улучшить свои навыки верховой езды, поэтому Леонтий через две недели уже плотно сидел в седле на своем коне по кличке Седой. Седой был резв, смел, послушно и четко выполнял команды, даже на стрельбу почти не реагировал, воспринимал как само собой, казалось, что он родился, чтобы быть кавалерийским конем и именно у Леонтия. Они научились так понимать и дополнять друг друга, что даже новый командир полка майор Романовский, на днях прибывший в полк из госпиталя, при осмотре проходивших занятий подъехав к группе всадников, завел разговор:
  - Я, командир полка, майор Романовский.
  Рядом с Леонтием гарцевали, на разгоряченных после скачек лошадях, от которых шёл пар, несколько всадников-красноармейцев, с которыми он уже хорошо подружился. Мужики были почти его возраста и такие же деревенские, спокойные и рассудительные, как и он: один земляк с соседней деревни Старообинцево - Бахарев Иван, двое со Змеиногорского района - Алексей Обидин и Матвеев Яков, и один - новосибирец Гриша Меньшиков.
  - Красноармеец Гуляев.
  - Красноармеец Бахарев.
  - Красноармеец Обидин.
  - Красноармеец Матвеев.
  - Красноармеец Меньшиков.
  - А как Вас величать-то, красноармейцы?
  - Меня Леонтий, а это Иван, Алексей, Григорий и Яков.
  - Хорошо, запомню. - И обратился к Леонтию:
  - А ты молодец-боец, похоже, прирожденный кавалерист. И конь у тебя добрый, понятливый!
  - Да, товарищ майор, Седой молодчина! А я просто служил немного в кавалерии, ещё в Гражданскую, ну и в деревне всю жизнь на лошадях. А тут прямо наука! Вот мы её сотоварищами и изучаем.
  - Ну, что ж, хорошо осваивайте науку, бойцы, пока время есть и на фронт ещё не едем, в бою поможет - там учиться некогда будет... Там стреляют... Вижу вас постоянно вместе, это правильно, научитесь чувствовать друг друга, то и в бою будет легче. А сейчас главное Вам запомнить, бойцы, что сегодня не Гражданская война, она сейчас другая, механизированная. Поэтому шашкой махать не часто придется, а коней надо использовать для быстроты передвижения, как при преследовании врага, так и в рейдах по тылам, а может когда и при отступлении для перегруппировки и накопления сил. В общем, учитесь лавировать и думать, думать... Я в госпитале до этого дошёл.
  - Ясно, товарищ майор, учтём.
  - Ну, вот и добре!
  Майор ушёл. Мужики спешились, привязали коней к веткам деревьев, присели кружком, достали кисеты и свернули самокрутки. Некоторое время курили молча.
  - Вон оно как, мужики, майор уже и в госпитале успел побывать, а всего три месяца война-то! Прёт немчура. Видимо на границе служил.
  - А у нас в деревне, жена написала, уже на троих похоронные письма пришли.
  - Надо нам друг дружки держаться, майор правильно сказал. Может и прорвёмся!
  - Прорвёмся, обязательно прорвёмся. Ладно, покурили и вперед, - Леонтий молодцевато вскочил на коня, пригладил густые волнистые волосы, лихо водрузил фуражку и рванул с места в карьер, ему как-то легче стало после разговора с майором, уверенности, что ли он ему добавил, снял камушек, торчавший где-то посреди груди...
   А майор шёл и думал о том, что многие из этих крепких сибирских мужиков будут убиты, кто-то, конечно, и выживет, но мало выживут, а судя по первым месяцам войны, по вооружению немцев, по их технической оснащенности, она будет затяжной и жестокой. Он уже почти со всеми в полку повстречался, со многими побеседовал, и сделал для себя горький вывод: мало времени на подготовку и обучение, мало. Хоть практически все бойцы и в возрасте, от 30 до 45 лет, жизнь знают, кто-то гражданскую прошел, кто-то с кулаками и белобандитами в деревнях у себя дрался, но здесь другое сейчас, совсем другое. Что они, бойцы с саблями да винтовками против танков и самоходок смогут сделать, только видимость большой армии создать. Нет, убьют их всех. Надо другой тактики их учить, совсем другой. Тому, чему учат кавалеристов в училищах - учить этих бойцов времени нет, да и лошади не кавалерийские практически. Ну, вот хотя бы эта 'пятёрка', они ведь верно делают, сошлись в маленькую группу и отрабатывают взаимодействие при ведении боя. Им точно будет проще перестраиваться в атаке, да и чувствуют они присутствие и действия друг друга. Хороша мысль, нужно командирам эскадронов и взводов дать задание поработать в этом направлении, поучить атаковать и обороняться малыми группами, оно будет более приемлемо. Но мало времени, ох как мало, скоро должно быть отправят на фронт, формирование полка, да и дивизии, закончилось почти. Ещё бы недельки две-три...
  Майор вспомнил свою погранзаставу, начало войны. Тогда едва рассвело, как на военный городок был совершен массированный налет: вначале десятки бомбардировщиков сбрасывали, как горох, бомбы, за ними следом налетели истребители. В результате погибло, и было ранено, много командиров и бойцов из личного состава, а также много боевых коней. Остатки гарнизона отошли на оборонительные позиции и в течение суток сдерживали наступление немцев. Он, прошедший боевой путь через Туркестан, Халхин-Гол, не мог представить себе, что его эскадрон в считанные дни перестанет существовать и бойцы, которых он знал всех поименно, будут гибнуть на его глазах под бомбами, будут раздавлены танками и самоходками. Пулеметные очереди выкосили эскадрон как траву. Как он выжил, как попал в тыл, в госпиталь, майор не помнил. Последнее, что запечатлелось в памяти: яркая вспышка, летящие комья земли, забивающие глаза и черная пустота...
  ...Потом был госпиталь.
  Внешние телесные раны подлечили, но внутренние остались открытыми: неужели все красноармейцы - пограничники, его бойцы, с которыми он, бок обок, почти два последних года охранял границу, которых обучал военному делу, погибли?! Может хоть кто-то из них выжил в той мясорубке, как он был ранен и лечится где-нибудь в госпитале. Встретятся ли они когда-нибудь? Как жизнь быстро закрутила, не думал - не гадал, а вот он живой, в Сибири, куда никогда и не собирался попасть, с новым назначением в качестве командира кавалерийского полка.
  И сейчас, глядя на этих новобранцев, деревенских мужиков, он, вдруг, как наяву увидел их убитыми, лежащими 'навалом', друг на друге, в неестественных позах с вывернутыми руками и ногами. От этого заломило в затылке, холодный ветерок зашевелил волосы. Придя в себя от страшных и непонятных видений, он увидел улыбающихся и уставших от занятий мужиков в военной форме без военной выправки. Они полулежали и сидели небольшими группами, курили и что-то обсуждали. Где-то в стороне, за деревьями, играла гармонь, и гармонист пел песню, хорошо пел, душевно. Несколько голосов подхватывали припев.
  
  'В далекий край товарищ улетает,
  Родные ветры вслед за ним летят.
  Любимый город в синей дымке тает,
  Знакомый дом, зеленый сад
  и нежный взгляд.
  Пройдет товарищ все бои и войны,
  Не зная сна, не зная тишины.
  Любимый город может спать спокойно
  И видеть сны и зеленеть среди весны.
  Когда ж домой товарищ мой вернется,
  За ним родные ветры прилетят.
  Любимый город другу улыбнется:
  Знакомый дом, зеленый сад,
  веселый взгляд.'
  
  'Красиво поют, спокойно. Как будто и войны нет. Как же мне их научить, подсказать им: как не погибнуть в первом бою...'.
  Его мысли опять вернулись к 'пятёрке бойца Леонтия', так он автоматически выделил для себя эту группу. Их задумка прямо вписывалась в тактику, в соответствии с какой и нужно будет иногда действовать кавалеристам. Суть была проста, она и раньше применялась в кавалерии и была в следующем: в одном из учебных рейдов по пересеченной местности, Леонтий спрыгнул с коня и несколько десятков метров двигался вместе с Седым, держась одной рукой за подпругу, в другой руке была винтовка. Сбоку казалось, что лошадь бежит одна, без всадника, потом он быстро вскочил в седло и произвел выстрелы по мишени. В другой раз он спешился и залег за небольшим холмиком и подготовился к стрельбе, а конь тем временем продолжал движение без него какое-то время. В бою это могло дать бойцу преимущество, ввести в заблуждение противника, и дать время для выбора удобной позиции и подготовки к атаке или обороне. Да, завтра же, начнем отрабатывать и эти уловки, введем их в тактику ведения боя.
  
   1941г. В деревне.
  
  С уходом мужиков на фронт, некогда людное и шумное село, как-то сразу осунулось, погрустнело. На улицах стало безлюдно. Будто жизнь замерла, приостановилась. Не было прежнего привычного людского гомона, разухабистых песен молодёжи на вечеринках, казалось, что всё окунулось в пустоту и мрак, паники и растерянности не было, но в души людей поселилась боль и тревога за жизнь близких, ушедших на фронт, за судьбу Родины. Каждый независимо от возраста понимал, что настало трудное, тяжкое время. Война - это как большой пожар для страны. Пожар беспощадный и долгий.
  Помнили ещё в деревне белобандитские расправы с жителями в гражданскую, помнили и надеялись, что не допустят немца так далеко, все равно побьют его мужики.
  Помнили и пожар в 28-м году, когда осенним ветреным днём из-за шалости детей с огнём загорелась деревня с ветреной стороны, головёшки бросало на сотни метров по ветру. Основная масса людей находилась в поле, и тушить пожар практически было некому. Люди, увидев пожар, побросали все полевые работы, и кто как мог, прибежал в деревню тушить пожар всеми возможными подручными средствами, но бушующее огненное море потушить было невозможно. Спасти практически ничего не удалось. Выгорела вся нагорная часть деревни, некогда красивая, с широкими и прямыми улицами, застроенная добротными пятистенными домами с резными наличниками на окнах, крытыми въездными воротами и входными калитками, с добротными амбарами и надворными постройками, со многими посадками - декоративными и плодоносящими. За один день, к вечеру, вся деревня превратилась в чёрную, зияющую зловещей темнотой пустошь.
   Люди долго и трудно выходили из этой трагедии, это была трагедия для многих жителей деревни, которые своим трудом из поколения в поколение возводили и поднимали своё хозяйство, строили дома - чтобы жить. И как всегда было на Руси - ближний помогал ближнему, так и в то время: помощь пришла из соседних близлежащих сёл, помогали всем: кто лесом, кто своими трудовыми руками, кто тем, что присылал какие-то продукты, в основном картошку и хлеб погорельцам, а кто и последним делился из зимней одежды.
  Так уж испокон века повелось, что Русь жива скорбью и лихом, и в дни лихолетья самый бедный отдаст нуждающему самое последнее, что он имеет. И тогда стараниями людей и помощью из государственной, социалистической казны, нагорная часть деревни была за 2-3 года почти полностью восстановлена, поднята из пепла и гари. Вот и сейчас, знали сельчане, что всем миром одолеют врага, кто с оружием в руках на фронте, а кто здесь своим трудом на полях да фермах.
  
   'К началу войны в Новообинцевском сельсовете было 5 колхозов: "Комсомолец", "Красноармеец", "Красный Путиловец", "Заречный Трудовик", Степной Трудовик". Почти с первых дней войны председатели всех колхозов были призваны в действующую армию. Их заменили женщины. А ранней осенью 1941 года, после окончания полевых работ, от всех этих колхозов была сформирована большая группа молодых, пятнадцати - семнадцатилетних, ребят и девчат и послана на учёбу на курсы трактористов, в МТС, в соседнюю деревню, чтобы за зиму подготовить механизаторов, готовых выполнять работу ушедших на фронт трактористов и комбайнёров. Все были молоды, полны решимости и энергии.' (Из воспоминаний Ветерана ВОВ Н.Л. Гуляева, р.п. Павловск, 1988г.).
  
   Прасковья, рано утром, приготовив завтрак, будила старших сыновей, Николая и Фёдора:
  - Вставайте, ребятки, уж петухи скоро закукарекают, на работу пора, да и на учебу поспеть, на курсы - то.
  Старший Николай семнадцати лет, рослый и крепкий парень, на целую голову был выше отца, два раза ездил в райвоенкомат, просился на фронт - с отцом воевать рядом.
  - Молод, парень, вижу что большой, но возрастом пока не подходишь. Подожди, на следующий год призовём, успеешь ещё, навоюешься, учись пока на тракториста, может в танкисты пойдёшь, а может 'бронь' получишь! - говорил военком.
  'Бронь-бронь', нужна мне эта 'бронь'! На фронт идти надо' - думал Николай.
  Средний Фёдор, ростом был мал для своих пятнадцати лет, полтора метра всего, но крепенького телосложения, часто подтрунивал над Николаем. Вот и сейчас за завтраком:
  - Коль, вот мне бы от тебя сантиметров пятнадцать росту забрать, мы б с тобой одного роста были, тогда бы и мне и тебе в тракторе удобно было бы сидеть. А так с твоим ростом тебя и в танкисты не возьмут - голова из башни будет торчать и в кавалерию, как отца, тоже не возьмут, ноги длинные. Только в пулеметчики, сила есть, пулемет носить. А может, и командиром будешь! Да, Коль?
  - Ладно, болтать-то. Поели, ну и пошли коров кормить, а то еще в Шелаболиху на занятия опоздать не хватало.
  Серьёзный был Николай, ответственный.
  Встав из-за стола, Николай вышел из дома, Фёдор догнал его уже возле калитки. По дороге к ним присоединился старший сын дяди Архипа, двоюродный брат Иван, одногодок Фёдора. Немногословный и всегда немного угрюмый, Иван был заядлым рыбаком. В рыбалке равных ему было не много, даже взрослые деревенские мужики, лучшие рыбаки села, признавали в нем себе ровню - по умению и удачливости в рыбной ловле. Архип, работавший кузнецом, тоже был настоящий рыбак, но Иван, которого он начал приучать к рыбацкому делу почти 'с пелёнок', обогнал его в этом деле уже к годам четырнадцати. Это была его страсть, его призвание. Братья первыми поздоровались с Иваном:
  - Привет, Иван, чё такой хмурной-то? Не выспался, что ли?
  - Не выспался, не выспался. Выспался! Вчера с Генкой перемёты ставили, да мордушки в затоне установили. Щас батя с Петькой и Генкой будут рыбу вынимать, ещё перемет утопят! А я коровам хвоста крутить буду! Тьфу! - ответил Иван, смотря куда-то в сторону.
  - Ничего, они не утопят, не впервой.
  - Утопят, как пить дать, утопят.
  - Давай шагу, братья, прибавим, вон и девчонки уже впереди нас.
  - Тебе бы только рыбачить! А на тракторе тоже нужно научиться, девки, что ли будут за тебя пахать?
  - Рыбу-то мы тоже в колхоз сдаём. Это тоже для колхоза, не только домой. Да и душа у меня к технике этой не лежит так, как у вас.
  Ребята догнали девушек, тоже идущих на ферму:
  - А вот и женихи наши, а мы-то думали, вы уже сено кидаете!
  Фёдор подскочил к ним, ловко подхватил двоих под руки:
  - Сено-солома! А мы с вами знакомы? Меня Фёдором зовут!
  - Ух-ты, ухажёр, какой! Небольшой, а шустренький!
  - Мал золотник, да дорог!
  Все 'курсанты-трактористы' утрами, часов в пять, встречались либо по дороге, либо на скотных дворах, девчата доили коров, парни убирали загоны и приносили сено на корма. После они всей компанией направлялись в соседнюю деревню, которая находилась в трех километрах от их села, на учебу. Нужно было успеть к 9 часам.
  Ребята и девчата в первую половину дня изучали теорию, а после обеда разбирали и собирали двигатель и ходовую часть гусеничного трактора 'Сталинец-60'. Изучалось все до мелких частей и деталей.
  Николай автоматически разбирал и собирал узлы трактора не вникая в самую суть, в основу работы двигателя, трансмиссии, системы передач, понимая что 'Фёдор, видимо, прав - не быть ему танкистом, вон в фильмах танкисты, как и лётчики, все небольшого роста, значит либо артиллерия, либо Морфлот. В мае ему будет восемнадцать, значит, после посевной могут забрать на фронт, а это значит в июле-августе, а может и после уборочной, как отца. Как он там? То, что отец попадёт в кавалерию, сомнений не было, в военкомате знали, что он был в конной армии. Увидеться, в ближайшее время, не придётся, до Барнаула далековато, из колхоза не уйдёшь, не отпустят. Может на фронте, потом, увидимся? Хотя вряд ли!'
  Домой с учёбы возвращались поздно.
  - Скоро дожди начнутся, а там и зима не за горами. Надо бы нам лошадь с телегой в правлении выпросить. Поди, дадут?
  - Ты у нас, Коля, самый представительный, поговори в сельском Совете, выделят...
  После ухода братьев, сразу проснулся и младший Гена.
  - Ты чего так рано встал-то? Спи ещё, в школу-то рано.
  - Да я, мам, пойду 'мордушки' проверю, да переметы гляну.
  - Поешь.
  - Потом приду с рыбалки, поем. Дядя Архип, поди, уже на берегу с Петькой.
  Генка убежал.
  Прасковья стала убирать со стола, а думки были о детях и Леонтии: 'Как он там, сердешный? А ну как убьют! Коля с Федей уже почти взрослые, теперь вот на механизаторов учатся, некогда им по дому дела делать, отойдут вскоре от семьи, Маша ещё совсем мала, вся мужская работа на Генку ляжет. Да она и сейчас на нём. И огород вскопать и дрова заготовить, вон и крышу надо к зиме залатать, а годков-то ему всего двенадцать! Трудно будет, ох, трудно' - Думала про себя, а вслух о своих бедах и тревогах никогда и никому не говорила.
  Подходя к, длинному, речному затону, шириной метров сорок, с берегами, поросшими камышом, Геннадий увидел Петьку с дядей Архипом.
  Начиналась добыча рыбы с проверок мордушек. Архип не торопясь вытягивал одну, а братья Гена и Петр тащили, вдвоём, другую. Рыбу выкладывали в плетеные корзины, потом подвешивали жмых внутри мордушки и погружали её опять в воду. Опростав все мордушки, около десятка, они приступали к проверке переметов.
  Процесс ловли рыбы увлекал, а утренняя тишина и водная гладь затона, подёрнутая серебристой дымкой тумана, легкого и прохладного, действовала успокаивающе. В эти утренние минуты, вблизи реки, особо ощущается тонкая грань между тенью и светом, и открывается тайна жизни: рождение нового дня. И, кажется, что такая тишина и спокойствие везде, и нет войны. С первыми лучами осеннего солнца рыбалка заканчивалась и предстояла работа по чистке рыбы, сортировке по размерам и засолки в бочках.
  Уставшие рыбаки позволили себе отдых. Архип достал кисет, соорудил 'козью ножку', раскурил её и, глядя вдаль за реку, заговорил:
  - Вот так, сынки, и деды, и отцы наши рыбалили здесь. Когда я был такой же, как вы, то тоже с братьями у дедов учился этому делу. Река тогда далее была, да и по шире чуток. Залив этот уже был, днями тут, бывало, такие чехарды с дружками устраивали, что ого-го-го, шумливые были, молодые... А дед-то ваш, отец мой, Сергей Лексеевич, заядлый был рыбак, лучше его и рыбака-то в деревне не было, уж ежели он пойдет где сети ставить, так ты хоть рядом свою сеть забрось по ходу или после хода, всё равно вся рыба в его сеть пойдёт. Заговор знал, наверное. Вот Ванька, видимо, в него. И дед Лексей, говорили, тоже рыбак был! Может и он вот также на этом месте сидел, да смотрел на 'зареку', восход встречал, как мы сейчас. Может и ваши дети и внуки, потом, тоже здесь будут рассвет встречать, да рыбу ловить, только заводь эта лет через тридцать, наверное, в Обь уйдет, видите, как река течением забоку подмывает и подмывает.
  Архип всегда что-нибудь вспоминал и рассказывал ребятам, пока курил свою самокрутку. Вопросы ему не задавали, кричать надо было, по причине его глухоты после контузии. Да он и сам знал, что и когда рассказать, а слушать его истории было всегда интересно.
  - Ну, что, полюбовались утречком, понесем теперь женщинам улов готовить в засолку, а то вам скоро в школу бежать, а мне в кузню, кувалдой малость постучать.
  
   1941г. В Барнауле.
  
  Вот уже чуть больше месяца Леонтий находился в армии, в Барнауле, получая весточки из дома, что всё нормально, дети в школу пошли, уборочная закончилась, с зерном на зиму будут, грибы, огурцы и капусту засолили, картошки накопали много.
  Он вспомнил как почти в это же время, только в 37-м году, ему тоже не пришлось заниматься уборочной и подготовкой к зиме, а пришлось целый месяц жить в городе у дядьки, материного брата.
  Он, красноармеец - кавалерист, почти целый месяц скрывался от второго ареста!..
  Урожайный 1937 год стал тогда для колхозников великим трудовым испытанием. На уборку обильного урожая были брошены все силы. Большую и трудоёмкую работу, с раннего утра до вечера, выполняли женщины и девочки - подростки: они вязали снопы, ставили их в кучи для последующего скирдования в клади, после чего производился обмолот кладей молотилками. А мужики - колхозники практически сутками находились в полях, на полевых станах, работая и днем и ночью, отдыхая по переменке по два-три часа в сутки. Леонтий был бригадиром одной из полеводческих бригад. С техникой было сложно - всего один трактор 'Фордзон', и косовица выполнялась в основном конными жатками-лобогрейками и крылатками (жнейками самоскидками). Пыль стояла над полем постоянно, не успевая оседать на землю. Привозной воды хватало на приготовление пищи и немного промыть глаза, поэтому все были черно-серые от пыли и загара.
  Леонтий, на свой страх и риск, периодически отпускал домой на 'помывку' по одному человеку на пару-другую часов, а сам в это время исполнял работу за отсутствующего.
  В субботний день во время обеда мужики решили тоже отпустить своего бригадира в баню:
  - Иди, Сергеич, домой. В бане помоешься, отдохнешь нормально хоть разок. А утром завтра и вернешься. Мы справимся, не подведем.
  - Точно справитесь?
  - Да не сумневайся иди, а то вон как вымотался за неделю! А мы тут ускорим жатку-то!
  Ближе к ночи Леонтий направился домой: 'Вёдро' стоит устойчивое без облачка, стало быть, успеем убрать пшеничку'.
  Часа через три он уже сидел за столом, отмытый и разгоряченный. Картошка в мундире, соленые грибы и огурцы стояли в ряд, аромат наваристой аппетитной ухи, зеленого лука и укропа расслаблял:
  - Ну, вот, Паша, теперь чай можно и стопаря под ушицу! Да грибочков с огурчиком! Хороший нынче урожай, Паша! Очень хороший. На трудодни будут зерно выдавать, с хлебом да с кашей будем, значит. Надо будет сусек подделать.
  Вся семья сидела за столом, сыновья с серьезным видом хлебали уху, годовалая Маша не спала, а вертелась у матери на коленях. Рано утром, до рассвета по прохладе, Леонтий пошел на бригадный стан. Над полем стелился сплошной утренний туман. Вдруг из тумана, как из воды, вынырнул прицепщик Ваня:
  - Дядя Леня, не ходите туда, там эти в фуражках приехали, Вас спрашивают.
  - Чего ты мелешь? Кто приехал, кто спрашивает?
  - Один из них ругается, говорит, куда он ушел, про Вас, как он посмел бросить работу, говорит, что Вас посадят. Дядя Леня, мужики меня послали, предупредить!
  То, что посадят точно, это Леонтий знал, тоже точно. Правда, могут и не посадить, но это вряд ли! Время тяжелое, вон Егора Поногушина, кузнеца сельского, как забрали непонятно за что рано утром так уже скоро третий месяц ничего о нем не слыхать. Да и сам-то он тогда, в 32-ом, семь месяцев ни за что отмотал!
  Мысль сработала сразу: нужно рвануть в Барнаул, к родственникам матери, там отсидеться и поглядеть, куда эта чёртова кривая выведет! Город большой, поди и искать не будут.
  Пробираться до Барнаула Леонтий решил вдоль берега Оби: подальше от дорог, да и деревьев вдоль берега много. К утру следующего дня он был уже в городе.
  Пока шел в город, все время думал о том, кто же мог донести на него, да так быстро: ушел-то он домой поздненько вечером, домой пришел уже затемно, вроде ни с кем не встречался! Но кто-то же донес! Так и до сих пор он не узнал, кто же это был. Догадка, конечно, есть! Но это - догад, а он не бывает богат! 'Что ж, видимо так и не узнаю, кто?' - Думал Леонтий.
  Родственники приняли беглеца, что ж делать, сами в свое время вынуждены были уехать из Барнаула, чтобы скрыться от расстрела, всей семьей, правда, это было в 18-м или 19-м году! Но было. Так что знакомая ситуация, а свой своему поневоле друг.
  На третий день Леонтий неожиданно попал в больницу: поднялся сильный жар, ломота по всему телу, аж кости выворачивало. Лечили три недели, а там и в деревне и в районе постепенно все улеглось, Леонтия никто не разыскивал.
  Выписавшись из больницы, он с больничной справкой, похудевший вернулся домой. Получилось, что его никто и не искал, с работы он не сбегал, а лечился в больнице. Так вот вышло, что судьба не дала его в обиду, а то пилить бы ему лес где-нибудь на Севере.
  Как интересно жизнь распоряжается судьбами человеческими, думал Леонтий. Вот у брата матери, Туева, тоже судьба поработала с выдумкой, судя по его рассказам.
  В 1890-1996 гг. он проходил службу на Дальнем Востоке, жребием судьбы в конце службы выпало ему около года проходить службу, по-хозяйству, у тамошнего флотского чиновника высокого ранга, уже довольно пожилого, обрюзгшего и вредного старикашки лет семидесяти. Работа была разная: уборка двора, конюшни, уход за четырьмя добрыми рысаками, попутно дрова порубить и прочее.
  А вот жена у него была молодая и статная дама тридцати одного года. И матрос Туев, стал замечать заинтересованные взгляды молодой хозяйки.
  Потом начались расспросы: откуда он? Как служба идет? Скоро ли домой? Матрос, помогите это, принесите то...
  Одним словом, однажды произошло то, что и должно было произойти между двумя молодыми мужчиной и женщиной. Через пять месяцев, в течение которых молодые люди продолжали тайком встречаться, у Фёдора Туева закончился срок службы, и он уехал домой в Томскую губернию, в село Павловск.
  Прошло много лет, Фёдор переехал в Барнаул, женился, занялся небольшим бизнесом при пароходстве: поставлял некоторые продукты питания для буфетов пароходства, мало-помалу скопил капиталец, выбился так сказать в люди. Приобрел хорошую квартиру на первом этаже в районе речного порта. А тут война, потом революция, после которой начались смутные времена в городе, власть почти два года постоянно менялась, переходя от большевиков к белогвардейцам, шла Гражданская война. В один из периодов очередной смены власти в конце 1918 года, когда красные вновь вошли в город, однажды под вечер в квартиру Туевых в сопровождении нескольких красноармейцев вошел молодой комиссар. Пройдя в большую комнату, он сел на стул, осмотрелся по сторонам. Потом некоторое время рассматривал стоящих перед ним членов семьи, спросил:
  - Как Ваша фамилия?
  - Туевы мы.
  - А Вы служили в девяностых годах на Дальнем Востоке?
  - Да, служил.
  - Прошу всех выйти. - Приказал молодой комиссар красноармейцам. Потом ещё раз внимательно посмотрел на Фёдора и после продолжительного молчания сказал:
  - Значит, вы мой отец! Знаете, а я представлял Вас немного другим. Мать очень хорошо отзывалась о Вас и долгое время думала, когда стала вдовой, что Вы вернетесь. Только благодаря тому, что она Вас любила, я посоветую Вам забрать свою семью, самое необходимое и сейчас же, немедленно покинуть город. Иначе Вы будете расстреляны, как мироед и классовый враг, ваша фамилия в расстрельном списке. Поспешите. Это всё, что я могу для Вас сделать. Если будет нужно, я Вас позже найду... Прощайте!
  - А... Ваша мать? Она...?
  - Она умерла пять лет назад. У Вас мало времени! Через два часа, мы будем здесь снова, так что у вас есть всего час-полтора.
  На этом они расстались, и больше их дороги не пересеклись. Скорее всего он, его сын, погиб в том революционном огне. Всё произошло тогда так быстро, что Туев, даже, не успел узнать ни фамилии, ни имени их семейного спасителя, оказавшегося его сыном.
  Почему-то именно эти воспоминания неожиданно всплыли из памяти Леонтия, с такой ясностью, как будто это было вчера, и они придали ему уверенность в том, что и в это раз его судьба сделает правильный ход, подскажет ему правильный путь.
  
   На фронт.
  
  В конце сентября пришло указание о прекращении встреч красноармейцев полка с родственниками, это означало, что скоро полк должен будет отправляться на фронт. Начался период ожидания и подготовки к отправке, занятия продолжались, все было вроде как прежде, но чуть по-другому. Вопрос, куда отправят, прямо висел в воздухе.
  По сводкам информбюро фашисты приближались к Москве! Значит под Москву!
  В октябре полк погрузился в эшелоны и отправился на Запад, на фронт.
  На встречу с запада шли эшелоны с ранеными и гражданским населением, эвакуированными в тыл с фронтовой зоны. Железнодорожные станции напоминали большие муравейники.
  Через несколько дней эшелон прибыл на станцию Чебсара Вологодской области, где в полк поступило небольшое пополнение из вологодских новобранцев с лошадьми.
  Линия фронта была уже близко, немецкие самолеты периодически бомбили железнодорожные станции, деревни и дороги, по которым в обе стороны шло движение: армейские части к фронту, беженцы в тыл.
  В этих условиях, приближенных к боевым, полк, до ожидания особого распоряжения о дальнейших действиях, продолжил боевую и конную подготовку. Приближалась зима и моросящие дожди, переходящие в мокрый снег, ночные заморозки и холодные ветра давали понять, что она не за горами, поэтому у кавалеристов добавилось забот: нужно было готовить лошадей к зимним условиям, самим привыкать к зимнему снаряжению.
  Во время ухода за лошадьми после долгих дневных тренировок, Леонтий сказал мужикам:
  - Да, братцы, похоже, майор прав был, когда говорил, что шашкой нам махать не придется.
  С его старшинством мужики как-то сразу, впервые дни знакомства, согласились и воспринимали его слова, как слова рассудительного и правильно принявшего решения человека. Видимо это произошло из-за его мужицкой прямоты, спокойствия при разговоре, убежденности в своей правоте и уверенности.
  - Прав! Нужно нам сейчас больше учиться прятаться за лошадью и спрыгивать на ходу, падать с неё учиться, чтобы не переломать себе ребра. Вот что я думаю! Скакать-то мы почти научились! Прятаться будем учиться.
  - Падать-то мы хорошо научились, - пошутил Иван Бахарев.
  - А щас в морозы вообще будем соскальзывать как пирог с лопаты, - поддержал шутку Обидин Алексей.
  Все дружно рассмеялись и продолжили чистить и обтирать лошадей от пота, чтобы потом укрыть попоной от холода.
  В середине декабря была объявлена боевая тревога, прошло срочное полковое построение:
  - Товарищи, красноармейцы, получен боевой приказ командования. В результате успешного контрнаступления войск под Москвой и снятием непосредственной угрозы столице нашей Родины, дивизия направляется на спасение Ленинграда, находящегося в блокаде с сентября месяца. Город задыхается от голода и холода... Наша боевая задача...
  
  ...Срочно погрузились в эшелоны, которым был дан зеленый свет в направлении на северо-запад.
  Вскоре выяснилось, что эшелоны направляются через Вологду на Волховский фронт, под Тихвин, и что там идут очень тяжелые бои.
  
   1942г. Волховский фронт.
  
  'В начале января 1942 года по дивизии было объявлено, что она теперь входит в состав 13 кавалерийского корпуса, а командир корпуса - Гусев Николай Иванович. А корпус входит во 2-ю Ударную Армию - командующий армией генерал Клыков Николай Константинович. Главная цель 2-й Ударной Армии - прорвать блокаду Ленинграда.'
  'Готовилась Любанская операция. Замысел этой операции заключался в том, чтобы ударом войск центра Волховского фронта (силы 2-й ударной и 59 армии) и 54 армии Ленинградского фронта прорвать оборону противника, развить наступление и соединиться в районе г. Любань, тем самым окружив и уничтожив большую группировку немецких войск в этом районе (см. рис.). Выполнение этой задачи давало нашим войскам в дальнейшем выйти в тыл немецко-фашистским войскам, блокировавшим Ленинград с юга.
  Наступление началось 7 января. Оно велось в лесисто - болотистой местности, в условиях бездорожья, по глубокому снегу. В войсках не хватало автоматического оружия, транспорта, средств связи, продовольствия и фуража. В течение трех дней наши войска пытались прорвать оборону немцев, но успеха не достигли. 10 января командующий фронтом временно прекратил атакующие действия частей. В этот же день у 2-й ударной появился новый командарм - генерал-лейтенант Н.К.Клыков.
  На Волховском фронте были перегруппированы силы, сосредоточены резервы. 13 января после полуторачасовой артиллерийской подготовки наступление возобновилось на всем участке центра Волховского фронта. К сожалению, только 2-я ударная армия имела основной и единственный успех в этой операции. Её натиск действительно был страшен. Усиленные резервами, переброшенными с других участков фронта, войска второй ударной 17 января прорвали первый оборонительный рубеж противника.
  К концу января ей удалось вклиниться узкой полосой, между деревнями Мясной Бор - Спасская Полисть, в расположение 18-й армии противника, и продвинуться вглубь немцев на 75 км, перерезав железную дорогу Новгород - Ленинград. Передовые части 2 армии вышли на подступы г. Любань и охватили вражескую группировку с юга. Остальные армии фронта практически остались на исходных рубежах и вели тяжелые оборонительные бои.
  Между 2-й ударной и 54 армией Ленинградского фронта оставалось всего 55 км.'
  
  По прибытии на ст. Большой Двор, спешным порядком была произведена разгрузка и 236-й полк, в составе 87-й кавдивизии, конным строем двинулся на Тихвин. Во время марша стало известно, что наши войска взяли Тихвин и успешно продвигаются к реке Волхов. Дивизия в составе 236-го, 241-го, 244-го кавполков продолжила 'марш' на Волховский фронт походным порядком: все бойцы шли пешком, а на лошадях в седлах транспортировали боеприпасы и фураж.
  - Ну, вот, Леонтий, а ты падать учись, падать! Чтоб ребра не сломать! Второй месяц на лошадь не садились, - пошучивал Бахарев, - Эвон, змеиногорцы за лошадей как спрятались, не то, что немец, я их уже неделю не вижу и не слышу.
  - Эт они с лопаты соскользнули. Да затаились, чтоб табачком не делиться, - поддержал его Гриша Меньшиков.
  - А чё, у них еще табачок остался? Я бы погрелся, малость, табачком-то. А то мороз гуляет под шинелькой.
  
   'В январе-апреле 1942 г. ударные группировки Ленинградского и Волховского фронтов предприняли наступление навстречу друг другу на Любаньском направлении с целью разгрома немецкой группы армий 'Север' и деблокирования Ленинграда. Главная роль в этом наступлении отводилась соединениям 2-й Ударной армии Волховского фронта. Навстречу войскам Волховского фронта в направлении на Любань наступала 54-я армия Ленинградского фронта. Активная роль в наступлении отводилась 13-й кавалерийскому корпусу генерал-майора Н.И. Гусева.
  Корпус был сформирован в конце декабря 1941-начале января 1942 гг. из 25-й кавдивизии полковника Д.М. Баринова, 80-й кавдивизии полковника Л.А. Сланова и 87-й кавдивизии ('Алтайской') полковника В.Ф. Трантина3.
  Командовать корпусом был назначен боевой опытный командир Николой Иванович Гусев. Директивой командующего Волховским фронтом за ? 0021 от 23 января 1942 г. 13-му кавкорпусу в составе 25-й, 87-й кавалерийских дивизий, 366-й стрелковой дивизии и трех лыжных батальонов было приказано с 6 часов 24 января войти в прорыв на участке 2-й ударной армии и разгромить остатки противника в полосе Ленинградского шоссе, не допустив образования обороны противника на реках Тигода и Кересть.
  Была поставлена задача к исходу 25 января выйти на р. Трубица, выдвинув передовые отряды к Сенной Керести, Новой деревне, Финеву Лугу. В дальнейшем наступать в общем направлении Ольховка, Апраксин Бор и Любань. Не позднее 27 января перехватить шоссе и железную дорогу Чудово - Ленинград и овладеть Любанью.'
  'Искусно использовав глубокие ложбины перед линией немецкого фронта, красноармейцы врубились в позиции противника, раздавили цепь опорных пунктов и главными силами 13-го кавалерийского корпуса из состава 2-й ударной армии, словно вода в половодье через прорванную плотину, устремились в немецкий тыл.
  Постоянно бросая в трех - пятикилометровую брешь новые и новые части, русские продвигались к дороге Новгород - Чудово. В кошмарный мороз, когда столбик термометра опускался до отметки 30-40 градусов ниже нуля, рассеянные немецкие роты закреплялись на лесных полянах и росчистях, на высоких снежных холмах и заставляли красноармейцев, дорогой ценой платить за каждый шаг продвижения.
  Бойцам 13 кавалерийского корпуса понадобилось четыре дня, чтобы покрыть восьмикилометровый путь до дороги. Когда же они, наконец, вышли к ней, то достигли немногого, поскольку три немецких укрепленных пункта - Мостки, Спасская Полисть и Земтицы - продолжали сдерживать натиск. Окруженные русскими, эти опорные пункты продолжали держаться на протяжении нескольких недель в тылу советского наводнения. Они стали основными точками притяжения сил в боях за жизненно важные дороги, связывавшие север и юг Волховского фронта. Это был превосходный прорыв, но "тоннель", по которому продвигались войска, оказался чересчур узким.'
  
  Тридцатиградусные морозы, бомбежки с воздуха и плохие дороги сдерживали передвижение дивизии, но, тем не менее, во второй половине января 1942 года она вышла на намеченные позиции и с 18 по 22 января находилась в резерве фронта в районе Большой Вишеры и сосредоточили достаточные силы, для развития наступления. После непродолжительного отдыха, 26 января, дивизией был получен приказ выдвигаться в прорыв в район северо-западнее Мясного бора, и освободить от врага населенный пункт Ольховка. В дальнейшем наступать в общем направлении Ольховка, Апраксин Бор и Любань, не позднее 27 января перехватить шоссе и железную дорогу Чудово-Ленинград и овладеть Любанью. С организацией обороны не связываться...
  Это означало, что пришло время необстрелянной дивизии вступать в бой. Этим же днем 236 кавполк впервые был атакован немецкой авиацией.
  При появлении бомбардировщиков и истребителей кавалеристы бросились в рассыпную, но шедший всю ночь снег помешал бойцам быстро рассредоточиться и укрыться в перелесках и овражках.
  В результате более сорока человек были убиты и ранены, также было уничтожено несколько пулеметных расчетов. После того, как воздушная атака противника закончилась, полк, преодолевая бездорожье и глубокий снег, все-таки атаковал деревню Ольховку.
  Фашисты сопротивлялись отчаянно, у них было большое преимущество: хорошее вооружение и укрепленные пулеметные точки с хорошим обзором для ведения боя. Знали бы они, что их атакуют не обстрелянные и наспех обученные бойцы, еще недавно бывшие деревенскими мужиками.
  В пылу боя Леонтий потерял из виду своих сотоварищей, только односельчанин Иван Бахарев держался рядом с ним. Они и ещё несколько бойцов, заскочив в деревню со стороны огородов, спешились с лошадей, пролезли через разваленную изгородь, проползли по глубокому снегу и залегли возле какого-то сарая. По всей деревни были слышны взрывы, пулеметные и автоматные очереди, пули, казалось, летели со всех сторон, не давая поднять головы.
  
   Первый бой. Ольховка
  
  - Так, Иван, ты помнишь, как на охоту в забоке ходил? Или ты не охотник?
  - Да охотник я, я же тебе уже говорил, что охотник. И чё?
  - Так вот лежи и слушай, понял?
  - Чего слушать-то?
  - Чего-чего! Откуда пуль больше летит, а откуда меньше? Это и слушай. И вы, мужики, глядите, где нам фрица лучше отстрелить.
  А сам думал: 'Вот попали так попали, по самые уши, чё делать, где эти наши командиры, куда наступать-бежать, кого пугать, куда стрелять... вот, как в полымя бросили, и ...никого!'. Что предпринять Леонтий не знал, а сдуру помирать, охоты не было. Ждать надо, осмотреться. 'Паша, Маша, Коля, Федя, Гена...' - как молитву молвил он про себя.
  Снег пошел большими хлопьями, начинало смеркаться.
  - Мужики, расползитесь хоть по сторонам чуток, да кто-нибудь гляньте: в сарай можно залезть, и с того угла сарая посмотрите чего там с той стороны делается, может пулеметчика или пушку приметите.
  Леонтий уже сосредоточил свое внимание на чердаке дома, находящегося метрах в двадцати от них, откуда пулеметный расчет немцев стрелял вначале в сторону сарая, явно просто, не видя их, а затем переместил размеренную стрельбу в улицу. Видимо там залегли наши.
  - Иван, видишь окно на чердаке?
  - Вижу.
  - Ты, лежа, я с колена, стреляем на три. Бери в прицел чуть ниже и правей на локоть, я возьму чуть выше и ещё правей. Потом ты сразу перезаряжай, бери чуть левей и ниже и сразу стреляй, понял. На три. Раз-два-три.
  Два выстрела слились в один, потом еще вслед - бах, бах.
  Немецкий пулемет смолк.
  Леонтий, согнувшись почти до земли, побежал от сарая к дому, на ходу достал лимонку, кинул её в окно дома и залёг за крыльцом. Рядом плюхнулся Иван. Взрыв лимонки вынес оконные рамы, в избе никто не вскрикнул, значит там пусто.
  А по улице уже бежали красноармейцы и впереди них с немецким автоматом майор Романовский. Леонтий с бойцами двинулись огородами, осматривая сараи, погреба и дома. В нескольких погребах были жители деревни, выгнанные из домов немцами.
  От вида сельчан, находящихся в одном из погребов: старика со старухой, женщины лет сорока и трех ребятишек, закутанных в разные платки и лохмотья, которые при свете зажженной лучины смотрели на солдат обреченным взглядом, Леонтию стало не по себе, колкие мурашки пробежали по спине. Он представил на месте этих ребят своих детей. Да так ясно представил, что ему стало зябко. 'Ну, нет! Этого, такого, не будет, никогда!' - дал он клятву себе.
  - Как вы тут, никто не ранен?
  - Да нет, милок, раненых нема. Холодновато только, да боязно! Что ж вы их так далёко запустили-то?
  - Ничего, мать, прогоним! Дайте только время, обозлиться.
  Было ощущение, что прошла целая вечность. Стрельба не утихала, но показалось, что переместилось направление обстрела.
  
  'На левом фланге начали стрелять наши пушки: это взвод полковой батареи старшего лейтенанта Ващеева блокировал дорогу на Вдицко и вел огонь по немецким пулеметным точкам. Это расчет орудия полковой батареи 236-го кавполка, выкатив 76-миллиметровую пушку на открытую позицию начал обстрел Ольховки. Через некоторое время в той стороне одна за другой умолкли три пулеметные точки фашистов. Это дало нашим подразделениям к 16 часам, до темноты, полностью освободить деревню Ольховку. Во время отступления гитлеровцев по дороге на Вдицко, артиллерийский расчет Степанова продолжал стрелять картечью по отступающим и уничтожил еще несколько гитлеровцев.'
  
  После почти семичасового боя, немцы спешно покинули деревню, под прикрытием наступившей темноты и продолжающегося снегопада. В таких условиях преследование врага было решено не продолжать и командиром полка, майором Романовским, был отдан приказ - закрепится в Ольховке, собрать трофеи, тела убитых и отправить раненых в тыл.
  Один из домов в центре села был занят под штаб полка. Поздно ночью майор Романовский собрал командиров взводов и эскадронов, он выглядел больным. Все командиры тоже были очень уставшие, но в приподнятом настроении, ведь это была их первая победа в первом бою.
  - Поздравляю, товарищи командиры. Вы и бойцы хорошо поработали, знаю, что было трудно. Будет еще трудней. Немец, он теперь обозлился, что мы его в поля, да леса загнали. Теперь ваша задача собрать своих бойцов, раненых отправить в тыл, определить места сбора по тревоге, обеспечить связь и расставить караулы. Смена караула каждые два часа. Исходя из результатов дневного боя, проведите инструктаж взаимодействия бойцов по тактике ведения боя. Обеспечьте горячим обедом бойцов и население Ольховки, и дайте отдых бойцам.
  - Все свободны. Сбор здесь в 6 утра. Капитан Надирадзе нужно установить связь с другими полками и штабом дивизии.
  - Есть. Вам бы отдохнуть, товарищ майор! Плохо выглядишь, командир.
  - Хорошо, часика два вздремну, потом разбудишь, пойду караулы проверю...
  
   'Надирадзе Георгий Александрович год рождения __.__.1913 в РККА с __.__.1929 года, место рождения: Грузинская ССР, Ахалкалакский р-н, с. Килда. Доброволец. Капитан. До 07.02.42г - зам. командира 236-го кавалерийского полка, с 7 по 9.02.42г. и.д. командира полка 236 го кавалерийского полка 87 кавалерийской дивизии 236 КП 87 КД 13 КК 2 УА'.
  http://www.obd-memorial.ru/html/
  
  После боя бойцы полка собрали свои первые боевые трофеи: 5 лошадей, 8 грузовых машин, 1 легковую, 42 артиллерийских орудия, 20 мотоциклов, 24 повозки с фуражом и продовольствием. По деревне были собраны тела убитых немцев, более 50 человек, и сложены в овражке за селом. Своих погибших однополчан похоронили тоже на краю села, в ближайшей ложбине, но в другой стороне от немцев, молча, почтили память. Это были первые потери тех, с кем еще сегодня утром вместе завтракали, а днем, бок обок, шли в атаку. Раненые были отправлены в тыл. Ни среди погибших, ни среди раненых Леонтий с Иваном не нашли своих товарищей, только уже к утру отыскался Григорий Меньшиков. А Алексей Обидин и Яков Матвеев как пропали. Не объявились они ни на следующий день, ни в другие дни.
  - Да, видимо погибли наши друзья - однополчане, Яков и Алексей.
  - А может в плен попали?
  - А может раненые в той бомбежке, лечатся теперь где-нибудь в медсанбате.
  - Может и так...
  Не знали они тогда, что их сотоварищи Обидин А.Ф. и Матвеев Я.Е. погибли во время той первой авиабомбёжки в районе деревни Мясной бор.
  
   'Обидин Алексей Федорович Дата рождения __.__.1902 Место рождения Алтайский край, Змеиногорский р-н пропал без вести 26.01.1942г. в районе д. Мясной Бор. Номер описи источника информации-818883. Матвеев Яков Ефимович Дата рождения __.__.1911 Место рождения Алтайский край, Змеиногорский р-н, с/с Плосковский пропал без вести 26.01.1942г. в районе д. Мясной Бор. Номер описи источника информации-818883.' http://www.obd-memorial.ru/html/
  
  Ночь прошла спокойно.
  Вымотанные за прошедший день бойцы, спавшие вповалку в нетопленных домах и сараях, просыпались с трудом. Огонь и костры жечь было запрещено. И никто из них не мог себе представить, что эту ночь те, кто останется в живых до весны, будут вспоминать как райскую ночь. Больше такой спокойной ночи у них просто не будет...
  Связь со штабом была налажена.
  Романовский всю ночь ходил по Ольховке, проверял караулы, заходил в дома, где отдыхали солдаты. В некоторых домах были и хозяева, местные жители, которые не эвакуировались, и пережидали вчерашний бой в погребах.
  - Сынок, как же дальше-то жить будем? Неужели под немцем останемся, когда вы уйдете. Ох, страшно-о-о!
  - Нет, мать, не останетесь, мы их побьём, всё равно.
  - Да, уж хоть бы. Деточек жалко...
  В душе майора всё перевернулось, что-то больно кольнуло в груди и заныло под лопаткой, в голове запульсировало. Что он мог сказать этой старухе, этим деревенским теткам и старикам? Он и сам не знал, что будет дальше. То, что Красная армия победит, это было ясно. Но когда это будет? Не знал про то майор Романовский. Враг силен. Вдруг голову сковала, широким кольцом, тягучая боль, в глазах на какое-то время потемнело, потом темнота отошла. Но что-то странное стало со зрением: перед ним стояли люди в разном цветовом изображении - его заместитель, капитан Надирадзе, выглядел как обычно, а вот местные жители были как на черно-белом фото.
  'Что за наваждение?'- мелькнула мысль. Майор тряхнул головой, закрыв и открыв глаза. Голова кружилась, а перед ним стояли обычные люди. 'Следствие контузии' - подумал он.
  - Всё будет нормально, мать, - как-то не совсем уверенно сказал майор: Нор-маль-но...
  Проходя мимо одного двора, майор увидел старого знакомого бойца, раздетого по пояс, обтирающегося снегом.
  - Вроде, Леонтий тебя по имени зовут, боец? Не простынешь в такой мороз раздетым-то?
  - Да нет, товарищ майор, привыкший. Дома-то каждую субботу в баньку да в прорубь раз по несколько. И ничего.
  - А где твои друзья-товарищи? Все живы? Что-то не видать.
  - Да вот двоих пока нет. Ни в раненых, ни в убитых. Заплутали, может где, вон какая метель вчера была. А может и хуже.
  Из дома вышли два бойца и подошли к ним.
  - Здравия желаем, товарищ майор.
  - Здравствуйте, бойцы, кажется Иван и Григорий. Вот смотри, капитан, про этих бойцов я тебе говорил тогда в Барнауле. Сообразительные бойцы.
  - Помню.
  Вдруг в голове майора опять что-то щелкнуло, и на какой-то миг он увидел, что рядом с Леонтием стоят два бойца как с черно-белого фото.
  - Скоро в бой, держитесь вместе, бойцы.
  Майор с капитаном вернулись в штабную избу. Вскоре собрались командиры взводов и эскадронов.
  - Подведем итоги вчерашнего боя. Слушаю Вас, товарищ капитан.
  - Наши боевые трофеи 27 января 1942г. составили: 5 лошадей, 8 грузовых машин, 1 легковую, 42 артиллерийских орудия, 100 велосипедов, 20 мотоциклов, 24 повозки с фуражом и продовольствием. В деревне собраны более 50 тел немцев, за деревней, по дороге на Вдицко, полковой батареей уничтожено ещё около 20 фашистов. Согласно списков командиров взводов в бою отличились: командир 4-го эскадрона старший лейтенант Е.С. Заровный, он первым ворвался в деревню, был дважды ранен во время атаки и только после третьего тяжелого ранения его вынесли из боя. Лично он уничтожил две огневые точки и 12 фашистских солдат. Отправлен ночью в тыловой госпиталь. Красноармеец С.Г. Строгов один из первых ворвался в деревню со станковым пулеметом и уничтожил до 10-ти солдат противника. Красноармеец Степанов, наводчик полковой батареи - это он уничтожил около 20 гитлеровцев на дороге Вдицко. Также в бою отличились сержант Ф.Е. Леонов, замполитрука П.В. Мартынов, красноармеец Д.С. Бобков, старшина 1-го эскадрона Н.Е. Пометко, красноармеец Л.С. Гуляев. Наши потери составили: до начала боя, во время авиационной бомбардировки вчера утром в общей сложности 52 человека: 11 - ранены, 32 - убиты, 9 пропало без вести. Во время боя в деревне Ольховка погибло - 26, ранено - 15.
   - Товарищи командиры, нами получен приказ в течение двух дней провести глубокую разведку в направлении Ольховские хутора - урочище Кривенский мох - Сенная Кересть. Проводя разведку, смотрите своих не постреляйте: в районе Вдицко находится в наступлении 240 полк, а в районе Новая Деревня - 241-й. До особого распоряжения наш полк закрепляется в Ольховке. Командирам взводов обеспечить караульную службу. Бойцам, находящимся на отдыхе, привести оружие в боевую готовность, отдохнуть, накормится. По сведениям дивизионной разведки немцами устроены укрепленные блиндажи и дзоты. Нужно разведать их точное расположение, подходы к ним. В Ольховке решено расположить тыловые службы дивизии, стало быть, после разведки - мы будем наступать. А вот куда - дождёмся приказа. И ещё раз напомню о необходимости провести с каждым бойцом беседу, проинструктировать его, как ему действовать. Вопросы есть? Нет. Все свободны.
  
   Ручьи. Апраксин Бор.
  
  '28 января 1942 года 240-й полк дивизии овладел Вдицко, уничтожив до 100 солдат и офицеров противника, захватив одно орудие и 7 автомашин. 29 января 1942 года 241-й полк взял Новую Деревню, где нанес удар по тылам 215-й пехотной дивизии, уничтожив до 60 солдат и офицеров противника, взяв в виде трофеев 15 грузовых, 6 легковых автомашин, тягач, 8 мотоциклов, 13 пулемётов, 6 миномётов и боеприпасы.
  Дивизия, продолжая наступать в направлении на Любань, в ночь на 30 января 1942 года вместе с 45-м, 46-м, 49-м лыжными батальонами освободила деревни Кривино и Новая, продвигаясь на север, вместе с 53-й стрелковой бригадой и 169-м, 170-м, 171-м лыжными батальонами освободила деревни Тигодский завод и Червино.
  Но далее, у деревень Крапивно, Ручьи и Червинская Лука наступление дивизии застопорилось, и, несмотря на то, что в помощь ей были направлены 57-я стрелковая бригада и 25-я кавалерийская дивизия, сломить противника не удалось.'
  28 января 236-й кавалерийский полк, получил приказ, выдвинутся в наступление на деревню Ручьи и 30 января полк подошел к окраине деревни, справа было село Крапивно, слева Червинская Лука, но овладеть Ручьями полк не смог.
  В этом районе немцами были созданы прочные укрепления: дзоты вокруг деревень и пристрелянные артиллерией участки территории со стороны района Апраксин Бор задержали наступление полка. Это уже было серьезнее боя за Ольховку.
  Как выяснилось после нескольких неудачных атак, днем вести наступление не представлялось возможным: почти полное отсутствие дорог, глубокий снег, покрывающий толстым слоем огромные территории болот, неглубоких длинных балок и ложбин полностью парализовал кавалерию.
  Был отдан приказ спешиться.
  Коноводы отвели лошадей в перелески. Спешенные кавалеристы предприняли атаку, но глубокий снег не давал возможности быстро атаковать и на открытом пространстве они стали отличной мишенью для немцев, засевших в дзотах. И артиллерия немцев размеренно обстреливала подходы к Ручьям. Перед немецкими позициями всё было изрыто снарядами и устлано трупами бойцов, тяжелораненые, потеряв сознание, просто замерзали, легкораненые пытались ползти через эти трупы, и погибали от пулеметных очередей из дзотов.
  В этих дневных боях красноармейцы забирались в воронки и прятались за трупы. Леонтий с Григорием и Иваном завалились в ближайшую воронку. Пули свистели над головами, а впившиеся в мерзлый грунт рядом с воронкой, шипели как ядовитые змеи, растапливая снег и лёд. Недалеко от их ненадежного и маловатого для троих убежища, лежало несколько мертвых тел бойцов, иногда чуть пошевеливающихся от попадавших в них пуль.
  - Хоть это и не по-нашенски, но надо бы их поближе к воронке подтащить, как бруствер защитный сделать, да простят нас ребятки!
  - Ты, что, Леонтий всерьёз это?
  - Всерьёз-всерьёз, куда уж серьёзней. Им уже не помочь! Нету их, понятно, нету! Нас, еже ли, убьют, пусть другие так же сделают! Спрятавшись за них, мы хоть ещё повоюем, постреляем нескольких фрицев. А шальной пулей нас убьёт, каков толк от того? Мне тоже ребят жаль, но мы тут в бою все на равных под пулями! Так вот я мыслю. В гражданскую так делали.
  Стрельба прекратилась, как показалась, внезапно. Кое-где, в отдалении, то справа, то слева 'потявкали' короткие очереди, но вскоре и они смолкли. Звенящая тишина накрыла колючим холодом. Мороз, который не чувствовался во время обстрела, стал предательски залезать под одежду, колоть лицо. Ветер нес по полю снежную пыль, смешанную с земляной пылью, поднятой снарядами.
   - Судя по затишью обед, поди, у фрицев, полдень. - Откашлявшись, произнес Леонтий.
  - Пора нашу задумку исполнить, а то до темноты еще далеко, а как начнёт немчура прицельно стрелять, то нам мало не покажется.
  Над полем с левой стороны глухо пронеслась команда от воронки к воронке:
  - Приказ командира: до темноты не атаковать, в ночь отойти на исходные позиции. Дальше по цепочке передать!
  Григорий, лежавший на боку, тоже заорал в правую сторону: 'Приказ командира: до темноты не атаковать, в ночь отползать на исходные позиции. Дальше передать!'
  - Чего орёшь-то!
  - По цепочке передаю!
  - Вообще-то в приказе 'отойти' сказано, а не отползать!
  - Видишь ли, Леонтий, рифма получается: атаковать-отползать-передать!
  - Твою мать!
  - Это в приказ не вписывается!
  - Ну, вот ожили в тишине, это хорошо. У нас, наверное, минут тридцать время есть, чтоб укрепить воронку до следующего обстрела. Так что давайте поспешать. Я вылезаю, хватаюсь за тело, а вы меня быстро втаскиваете в воронку.
  - Ясно.
  - Начнем. Только быстро меня тащите.
  Леонтий высунул шапку из воронки, подержал некоторое время. Тишина. Никто не стрелял. Тогда медленно, вжимаясь в снег, он выдвинулся навстречу со смертью, вытянув руки вперед, пополз ужом, бороздя щекой колючий снег. Двадцать сантиметров, полметра, метр. Сердце колотилось так, что, казалось, немцы в дзоте слышат этот стук. Руки ткнулись в мертвое тело. Зацепившись замерзшими пальцами за одежду убитого, Леонтий прошептал:
  - Прости, браток! Не по-нашенски это, но так уж вышло.
  - Тащите, мужики!
  Потянули, как показалось, медленно.
  'Вот сейчас фрицы начнут стрелять... вот сейчас!' Но стрельбы не было. Снег забивался под ватник, шапка снялась с головы и тащилась между рук. Вскоре Леонтий был втянут в воронку, труп бойца лежал на краю, его лицо было повернуто к ним и заледеневшие глаза, казалось, смотрели в упор.
  - Закройте ему глаза! Да простит он нас за это. - Сказал Леонтий, выгребая снег из-под ватника.
  - Надобно ещё одного подтащить, надёжней будет. Сейчас, малость, передохну и повторим.
  Со вторым тоже прошло гладко.
  - Документы надо забрать у ребят и медальоны.
  - Ну, вот, от пуль мы чуть сховались, ну а уж если снаряд упадёт, значит, судьба!
  Полуденный мороз не отпускал, небо было затянуто серыми тучами. Лежать в тесной воронке, даже прижавшись, друг к другу, становилось холодно. До наступления темноты было часа три. Эти часы могут стать последними для многих. Вдалеке послышался шум немецкого самолета - разведчика. 'Сволочь! Сейчас рассмотрит всех нас сверху, и артиллерия накроет. И всё!' После проведенной авиаразведки, немецкая артиллерия начала размеренный обстрел. Несколько снарядов разорвалось неподалеку от их укрытия: вот справа - бух, бух, потом слева и, прямо чуть ли не у них в головах - бух. В ушах стучало глухо: бум-бум-бум. А тело, убитого бойца, скатилось им на головы...
  Примерно через час, артиллерийская стрельба прекратилась так же неожиданно, если можно было так сказать, как и началась. Снежная и земляная пыль, перемешанная с морозным воздухом, провонявшим дымом, пороховой гарью и болотом, медленно опускалась на поле, а ледяная земля гудела и вибрировала, как от боли. 'Живы! Живы, опять живы!'
  Леонтий пошевелил правой рукой, стряхнув землю, потрогал рядом лежащего Григория. И как будто издалека услышал приглушённый голос:
  - Чё, ты меня лапаешь, я ж тебе не девка! Живой я, живой!
  - Фу ты, балабол.
  Слева стал приподниматься Иван, тряся головой. Леонтий придержал его:
  - Иван, лежи! Не вставай! Ну, слава богу, живы!
  Придя в себя, они сообща вытолкнули тело убитого из воронки. Начало темнеть. Немцы короткими очередями постреливали из дзотов.
  Под покровом ночи, оставшиеся в живых, ползком покидали 'поле боя', забирая у убитых винтовки и обоймы с патронами, тем самым пополняя свои скудные запасы: патронов бойцам выдавалось по одной - две обоймы, это 10 патронов, на одну винтовку! Руки и ноги, после многочасового лежания на морозе, практически без движения, в тесной воронке, отказывались выпрямляться и сгибаться.
  Иван, Григорий и Леонтий, подталкивая друг друга, с трудом выбирались из своего 'укрытия', только сейчас они ощутили настоящий холод, который пронизывал 'до самых костей', и, стеганые штаны и фуфайка, не спасали от мороза. Зубы стучали дробью от холода и расслабления после нервного напряжения. 'Ползти, ползти' - пульсировало в голове. Стыда от того, что они отползают от немецких позиций, не было, было не понимание ситуации...
  
   'Подснежники' и дзоты.
  
  Выйдя на 'исходные позиции', до ближайших перелесков, куда не могла достать артиллерия немцев, уцелевшие бойцы полка разгруппировались по своим отделениям, взводам и эскадронам. Получив приказ рассредоточиться и окопаться, бойцы 236-го полка стали готовиться к затяжному ожиданию, толи наступления, толи обороны. При сорокаградусном морозе, о выкапывании щелей или окопов в мерзлой, ледяной земле, не могло быть и речи, поэтому из воронок устраивали своеобразные землянки, накрывая их ветками, в сосновых рощах сооружали шалаши, тоже, из сосновых веток, засыпали сверху снегом. Сложнее было спрятать лошадей. В глубине рощи для них соорудили несколько десятков укрытий.
  А бойцы, в соответствии с приказом, рассредоточивались небольшими группами по три-пять человек на расстоянии друг от друга пятнадцать-двадцать метров, до утра должны были полностью подготовить и замаскировать убежища, так как утром немецкие самолеты-разведчики обязательно будут изучать местность и определять квадраты для бомбёжки и обстрела.
  Леонтий с сотоварищами, Иваном и Григорием, решили оборудовать укрытие в длинном овражке, на окраине перелеска, максимально ближе к деревьям, по всем правилам сибиряков-охотников. Выкопали в плотном, слежавшемся снегу, под небольшим углом лаз-углубление до твердого дна овражка, установили плетеную еловую лесенку, расчистили вглубь в виде кувшина пещерку, устелили дно мелкими сосновыми ветками, более толстыми укрепили потолок, снаружи ветками обозначили условный периметр своей 'берлоги'. В дальнем углу оставили место для разведения огня: кипяток вскипятить, погреться при случае. Под утро, съев по сухарю, голодные и уставшие, но согревшиеся от работы, прикрыв вход сплетенным из веток творилом, прижавшись друг к другу, они заснули. Снаружи лютовал буран: морозный, колючий ветер заносил снегом тела погибших во вчерашнем бою, прикрывал ночные следы живых и места укрытий красноармейцев.
   С наступлением вечера и после окончания немцами артобстрела бойцы выползали из своих 'укрытий' для осуществления ночного наступления. Командиры отделений собирали своих, оставшихся в живых, бойцов.
  - Бойцы, перед нами поставлена задача: уничтожить противника в дзотах, прорвать их оборону и удержаться на занятых позициях. К нам на помощь идут две стрелковые дивизии. До их подхода будем удерживать занятые позиции. Задача ясна?
  Далее, бойцы, при продвижении необходимо проверять воронки и овражки, возможно, там могут быть раненные. В ночную атаку пойдем пешком. Проверить свое оружие, обмундирование, обувь, выступаем через час.
  В отделении Леонтия осталось семь человек вместе с сержантом.
  - Ещё не воевали, а уже шестерых нет.
  - Кто знает, что дальше будет.
  - Бойцы, во время атаки держитесь в трёх-четырёх метрах друг от друга, без надобности не стрелять. Передвигаться перебежками, используя естественные укрытия: воронки, расщелины. Выйдя на позиции, оцениваете обстановку и ждёте моего приказа.
  Шли молча, в голове ещё гудело от вчерашних взрывов. Походу проверяли воронки: смерть вставала из воронок, частично занесённых снегом, в некоторых в разных позах лежали бойцы, одни были убиты, другие, возможно, просто замерзли, будучи тяжелоранеными или без сознания. Страха и жалости не было, была обида. Обида на то, что вот так может через минуту или час упасть и лежать любой из них.
  'А фашист сидит в дзоте и ждёт свою мишень. - Думал Леонтий, - И когда же они успели так быстро дзоты понастроить, как узнали, что именно здесь надо строить, что здесь будут бои. Ну, нет, я так просто не дамся! Паше и детям пообещал живым вернуться'.
  Впереди на черном горизонте вырисовались шапки дзотов.
  По цепочке прозвучала команда:
  - Ползком максимально приблизиться к рубежу противника. Залечь и подготовиться к атаке.
  Где короткими перебежками, где ползком продвигались бойцы, защищённые ночной метелью. Леонтий чувствовал приглушенное дыхание Григория и Ивана, справа и слева от себя. Как-то неожиданно шум и завывание метели разрезали пулеметные очереди из дзотов, Леонтий ткнулся в снег, стараясь глубже вмяться в него. Тут же началась стрельба по всей линии и перед ним прошипели пули, расплавляя снег. Следующая очередь просвистела сзади, кто-то глухо простонал и умолк. 'Пристреляли местность, сволочи. Ровно кладут. Ну, нет, я так просто не дамся! Паше пообещал живым вернуться!' Леонтий резко продвинулся вперед на метр, буравя снег впереди себя, и свалился воронку. Сзади, где он только что лежал, простучали пули, вспарывая мёрзлую землю. Прикладом винтовки, обстучав край воронки, Леонтий оборудовал себе позицию для стрельбы. Впереди, метрах в сорока, над снежным полем торчал дзот, из которого, размеренно велся пулеметный обстрел. Периодически с немецкой стороны взлетали белые ракеты, освещая вспаханное взрывами поле и цепочки немецких дзотов, размеренно простреливающих свои сектора. Прямая атака была невозможна.
  - Леонтий, ты здесь? Живой? - донёсся до него, справа, голос Григория Меньшикова.
  - Живой! Ты как?
  - Тоже пока нормально. Во жмёт, немчура, патронов не жалеет!
  Ночные вылазки в наступление приносили мало пользы. Подползали максимально близко к немецким позициям и лежали в ожидании появления случайного фашиста в поле выстрела и в бойнице дзота. Иногда предпринимались атаки, но немцы открывали пулеметный огонь, и приходилось с потерями отходить на позиции, недоступные обстрелу.
   Нужна была артиллерия и поддержка авиации. Но не было ни того, ни другого.
  Буран усиливался, засыпая лежащих красноармейцев. Немецкие дзоты скрывались из виду в снежной круговерти и потому еще интенсивней стали вести обстрел.
  Над воронкой, где находился Леонтий, возник заснеженный взводный Никонов:
  - Живой? Не уснул, случаем?
  - Живой.
  - Приготовиться к атаке, самое время. Метель нам помощница. По сигналу ракеты - в атаку.
  Взводный так же быстро исчез, как и появился.
  Погладив винтовку и взяв её поудобней, Леонтий изготовился к атаке.
  Пулеметные очереди ложились дружно, размеренно взрыхляя мерзлую землю, разлетавшуюся ледяными брызгами.
  - Сколько же у них патронов заготовлено, строчат без остановки! А у нас тут по десятку на брата!
  Справа донесся голос Григория:
  - Леонтий, сколько ж это у них патронов-то. Хоть передохнули бы, что ли!
  - Про тоже сейчас думал. Готовься, скоро сигнал подадут.
  - Готов уже.
  - Слышь, Леонтий, если что убьют меня, не бросай здесь, хорошо!
  - Не дури, Гриша, прорвёмся. И мысли эти брось!
  По сигналу ракеты бойцы цепочкой двинулись к дзотам. Те, кто встал в полный рост, были положены сразу, кто выдержал несколько секунд после пулеметной очереди, сумели приблизиться к дзотам метров на двадцать. Вход пошли гранаты. Где-то справа, вдалеке, осветились от взрывов боеприпасов, сначала один, а немного погодя и второй немецкий дзот.
  Внезапно Леонтий ощутил кусающую и жгучую боль возле ребер в левом боку и упал, боковым зрением увидев, как какой-то боец слева от него, резко остановился, словно ударившись о невидимую преграду, медленно опустился на колени, уронил винтовку и тут же уткнулся лицом в снег.
  Жжение подмышкой растекалось тёплым и липким. Леонтий пошевелил пальцами, потом слегка рукой. Всё работало. "Значит скользом прошло и нужно остановить кровь". Перевернувшись на спину, он расстегнул ватник и достал кисет с махоркой, заложил его на рану, прижав рукой. В голове стучало и шумело. Подполз Григорий:
  - Леонтий, ранен? Куда? Давай перевяжу.
  - Да уже, махоркой перевязался!
  Немцы перенесли пулеметный обстрел из дзотов на ближайшие подступы к своим позициям. Немецкая артиллерия молчала, видимо, чтобы не попасть в свои укрепления, но атака прекратилась: был получен приказ снова отойти на исходные позиции, забирая раненых и оружие убитых.
  Позже к Григорию и Леонтию присоединился Иван, они сопроводили его до полевого госпиталя, который располагался в перелеске недалеко от их "берлоги".
  В госпитальной палатке было много раненых, одни громко кричали, кто-то стонал, а кто-то сидел, молча, закусив от боли губы до крови. Молоденькая медсестра обработала и перевязала раны, вернув ему окровавленный кисет:
  - Это Вы правильно сделали, что вот так остановили кровотечение и обеззаразили раны. Я бы сразу и не додумалась бы до этого.
  - Махра, дочка, давнее средство лечебное. У нас в Сибири все про то знают. Не раз выручала, даже зубную боль вмиг снимает. Ну, спасибо тебе, дочка. Подлечила. Пойду я.
  Пока Леонтий был на перевязке, Григорий с Иваном проведали лошадей и узнали новости прошедшего боя.
  - Представляешь, Леонтий, это наш, тот молодой лейтенант Малахов, помнишь, это он целых два дзота забросал гранатами.
  - Не помню, но молодец лейтенант! Я вот только его не припомню, это ты шлындаешь везде и всех знаешь. Как там кони? Седого-то видели?
  - Нормально всё. Коневоды ухаживают, блюдут службу справно. А Седой твой, так вообще, красавчик! А ещё говорят, что нам на смену подходят две стрелковые бригады. Не обманул взводный. А мы, значит, почти в тыл отойдём, на отдых и пополнение. Живы пока, слава богу!
  - И когда ты Гриша, всё успеваешь выведать? Прямо дар у тебя на новости.
  - Планида у меня такая. Лёва! А лейтенанту, наверное, орден дадут, это точно, не меньше! Два дзота за раз завалить! А мы вот по амбразурам стреляли, а интересно, хоть одного фрица свалили? А? Как ты думаешь, Иван? Попал в кого-нибудь?
  - Можа и попал, почем я знаю. Стрелял вроде точненько в дырку!
  - В дырку это ты в сортире стреляешь, а у дзота - амбразура! Усёк, Ваня!
  - Григорий, ну ты и ботало, у меня прямо от смеха повязка сползает.
  - Смех, Лева, это хорошо! Раны быстро заживляет. Всякие - и тельные, и душевные! А вот ещё, братцы, более всего заживляет всякие дела там - борщец с мяском, да с капусткой! Может сегодня-то покормят горячим, пятый день сухари жуем.
  По морозному воздуху и впрямь растекался приятный запах от полевых кухонь.
  Ночные наступления в течение недели, при сорокаградусных морозах, при господстве немецкой авиации и практически отсутствия прикрытия нашей авиацией, полное отсутствие артиллерии и минометов, а также хорошо укрепленные позиции немцев не приносили должного успеха. Но кавалеристы в спешенном строю наносили определенный урон противнику, хотя и несли большие потери. После ночных наступлений оставшихся в живых отводили на исходные позиции и там кормили.
  Командиры отделения и взводов собирали своих бойцов.
  Ряды бойцов полка после сегодняшнего боя ещё заметней поредели.
  
  " 30-го января 87 -я кавалерийская дивизия начала наступление в северном направлении на Кривино, Ручьи и вдоль реки Ровань в районе Апраксин Бор и встретила здесь сильное сопротивление - много было построено вражеских дзотов! К одному из них на пятнадцать метров подполз лейтенант В.Е. Малахов. Гранатами он уничтожил в дзоте двенадцать гитлеровцев. В течение боя со своим взводом он уничтожил еще два дзота. За проявленный героизм лейтенант 236-го кавполка В.Е. Малахов был награжден орденом 'Красного Знамени'...
  
   Майор Романовский.
  
  На второй день февраля на помощь конникам и для их смены стали подходить 58-я отдельная стрелковая бригада и 57-я отдельная бригада. А за ними двигалась 191-я стрелковая дивизия. На правый фланг этих соединений к Сенной Керести выходила 4-я гвардейская дивизия генерал-майора Андреева. Через горловину Мясного Бора в прорыв втягивались все новые и новые части.
  - Ну, чё я говорил, смена подошла. Отдельные стрелковые бригады, да ещё с лыжниками. А то мы на копытах никак!
  - Ну и добре. Теперь дело пойдёт.
  - Конечно, пойдет. Вон и майор говорил на построении, что мы выполнили большую задачу, вон какие просторы заняли и сдерживаем. Погибло, правда, много... А вы обратили внимание, как-то плохо майор выглядит. Измотался весь. Мы, правда, тоже не подарки, но он чё-то здорово сдал.
  - Заботы много, вот и сдал. Весь спрос-то с него.
  Днем бойцы повзводно около часа проходили политобучение, но в основном находились в своих ненадежных укрытиях: от ветра и мороза малость спасало, а вот от случайного попадания бомбы с самолетов не спасло бы. В этом случае, как бог укажет, туда и судьба повернет. Больше холода досаждал голод, продукты в полк поступали с большой задержкой. Выручал, иногда, постный бульон, приготовленный поварами из конины, чай из хвои и коры. И чтобы отвлечь себя от нудного урчания в животе, отвлекались разговорами.
  Леонтий уже почти поправился. Даже по утрам опять стал обтираться снегом. Григорий это быстро подметил, а долго молчать он не мог:
  - Дюжий, ты, Леонтий! Как на собаке всё быстро зажило. У нас в деревне тоже один дед, ему лет сто, наверное, никто не знает точно, а он не говорит, живет один бобылём на окраине. Всё травки собирает, отвары какие-то лечебные варит. Вся деревня к нему ходит за отварами этими при хворобах. Так помню, один раз он шипом боярки веко под глазом разорвал, так дня через два ничего и не видать было. Чисто, даже шрама не осталось. Во, дедок какой! На него даже собаки не лают, уважают. Так и у тебя мясо с руки и с бока снесло, а глядишь уже и ничего! Чудно!
  - Так к нему, поди, ещё и девки ходят!
  - Вань, вот насчет девок не скажу! Не знаю. А некоторые молодки, после сорока, одинокие вдовушки, заходят. Совета спросить, поговорить, наверное.
  - А чё, по моложе-то не могут найти? Мужиков что ли больше нет. Вот ты, например, чем не мужик?
  - Понимаешь, Вань, у нас в деревне бабы дородные, дюже серьёзные собственницы, если что не так, сразу в глаз или кочергой. Не допускают, понимаешь, нашего мужика к блуду. Сами ни-ни и нам немоги! Такая вот у нас идиллия в деревне. Бывали, случаи случались, редко, так вся деревня собиралась концерт посмотреть, комедь сплошная. Часа на три хоровод.
  - Не, у нас по-прощее. Хотя тоже на показ не побежишь, а так бывает.
  - Леонтий, а как у вас в деревне народ поживает?
  - Да живут как все, как везде, наверное. Я вот тут вспомнил чё: мне вот сорок два года, а уже считай пятая война. Русско-японская, Германская, Гражданская, Финская и вот эта опять с германцем. Вот и думаю: в Русско-японскую войну не много мужиков воевало с деревни, человек двенадцать, а погибло трое, в Германскую уже тридцать двух убило, в том числе и брательника моего старшего, Савелия, а в Гражданскую, тоже человек сорок колчаковцы порубали, и молодых и старых, и в Финскую четверых. Вот и думаю, сколько в этот раз нашего брата поляжет, скольких бабы не дождутся, да сколько детишек сиротами станут. Вот и думаю. А ты, Гриша, бабы да девки!
  - Да то не я, Леонтий, то жизнь говорит. Вот убьют нас тут, а женкам-то как жить одиноким да молодым без мужика-то? Вот и думаю тоже, что внесет эта война коррективы жизни и в мою деревню. Бабы ж без мужика всё равно не смогут. Особо молоденькие, которые овдовеют. Чё им делать, коль мужиков не хватать будет! Вот он и расклад жизненный.
  - Тут ты прав, не спорю. Я ещё вот что думаю...
  Наверху заскрипел снег и творило из еловых веток отодвинулось:
  - Здравия желаю, бойцы, спуститься к вам можно? - это был голос, хоть и охрипший, но узнаваем, голос майора Романовского.
  - Заходите, товарищ майор.
  В углу "берлоги" тускло мерцала коптилка.
  - Нормально обустроились.
  И немного погодя, привыкнув к полумраку, узнал старых знакомых:
  - Это Вы, братцы! Вот как мы с вами частенько встречаемся. Накурено у вас добре.
  - Так теплее, товарищ майор. Покурите? - Григорий протянул командиру самокрутку. - Вот по кругу обогреваемся.
  Майор затянулся и закашлял:
  - Что-то махра у вас крепкая?
  - Так боец Гуляев её своей кровью смочил, чтоб крепче за душу хватала.
  - Что? Ранен?
  - Скользом, товарищ майор. Всё нормально. Мы вот тут говорили с мужиками про войны эти бесконечные. Вот, к примеру, в Русско-японскую у нас деды с деревни воевали, так потом долго вспоминали о бездарности и безграмотности царских полководцев, которые проявились ими во время военных действий. Наш сосед, отец моего друга детства Ивана Волкова, Волков Илья тоже часто вспоминал о том как они, молодые солдаты-сибиряки, были на Манжурских полях брани практически безоружны, и как вместо винтовок и снарядов к орудиям им привозили иконы, а они были беззащитным пушечным мясом...' И после Германской, у нас в деревне, много кто погиб, а многие калеками вернулись, тоже говорили, что с все было плохо и с оружием и с питанием. Вот и сейчас мы по десятку патронов имеем. Вот уж немец и под Ленинградом и Москвой. Как быстро добрался. Как-то не так опять получается, что ли?
  - Прав ты, Леонтий. Во многом прав. Не все предусмотрели, много дров наломали, доверившись некоторым, и заверениям гитлеровским. Но, вот что мужики, время тяжёлое и лучше не затевайте эти разговоры, с кем попало, всякое может быть. Народ разный. Про себя думайте, а вслух не надо! Всё образуется, армия и народ у нас сильные, выдюжим. Заводы у Вас в Сибири военные заработали и в Барнауле, и в Новосибирске на полную мощь, так что скоро сломаем хребет фашисту. Обозлиться надо. Ну, хорошо с вами, дальше пойду. Скоро снова в ночную пойдём. Обозлиться надо! Надеюсь, ещё увидимся, братцы- славяне!
  Майор ушел, и мужики ещё некоторое время сидели в тишине молча, докуривая самокрутку.
  "Когда 13-й кавкорпус Гусева и другие соединения вышли на линию Сенная Кересть, Ручьи и Червинская Лука, генерал Мерецков понял, что у него появилась возможность разгромить немецкие войска, сосредоточенные в районе Чудово, Любань. Достаточно перерезать Октябрьскую железную дорогу северо-западнее станции Чудово, и они окажутся отрезанными от главных сил, лишатся путей подвоза боеприпасов и даже не смогут отойти к своим. Но генерал армии явственно ощущал, как выдыхаются, становятся все слабее удары его прорвавшихся подразделений. Да, он потребовал от генерала Клыкова уничтожить противника в районе Острова и Спасской Полисти, а затем не позднее 6 февраля стянуть в район Сенной Керести и Ольховки 327, 374, 382 и 4-ю гвардейскую дивизии. Затем объединенными силами ударить в сторону деревни Пятница, после чего на станцию Бабино, что от Чудово в двадцати километрах. Гусевский корпус получил приказ выйти к Красной Горке, от нее близко Любань..."
  "Конники не подвели. Внезапно атакуя противника, 25-я кавалерийская дивизия подполковника Трофимова на плечах отступающих немцев ворвалась в село Дубовик и к концу дня 6 февраля вышла к Большому и Малому Еглино. Конники нанесли удары по флангам этих укрепленных пунктов, а приданная им 59-я стрелковая бригада полковника Глазунова атаковала железнодорожную станцию Еглино с фронта. Совершая марш по маршруту Остров, Абрамцево, Нестерково, Глебово, Савкино, Вальяка, передовой отряд под командованием подполковника А.Н. Трофимова, в подчинении которого находился 236-й кавполк, уничтожал на своем пути вражеские гарнизоны. После ожесточенного боя, в ночь на 10-е февраля, эскадроны 236-го кавполка полностью овладели этими населенными пунктами. В этом бою было уничтожено до 80-ти гитлеровских солдат и офицеров. Передовые эскадроны 236-го кавполка, преследуя отходящего противника, на его плечах ворвались на южную окраину деревни Конечики, но были встречены минометным артогнем. После ожесточенного упорного боя, 236-й кавполк вынужден был отойти к линии железной дороги, что южнее 300-т метров селения Конечики, прочно закрепив за собой занятые позиции до подхода полков 25-й кавалерийской дивизии."
  За неделю боев, где в конном строю, преодолевая с трудом многочисленные снежные заносы на своем пути, где спешенными, измотанный 236-й кавалерийский полк, страдающий от отсутствия боеприпасов, продуктов и фуража для лошадей, находясь в полной оторванности от тылов на пятьдесят, а то и на добрую сотню километров, наконец-то, хоть и не надолго, закрепился в селе Конечки. Там и пришла малоприятная новость: командир полка, майор Романовский не выдержал нервного напряжения, сошел с ума и был отправлен в тыл.
  - Ну вот, я говорил, что мне не нравится вид майора. Жалко, хороший мужик был.
  - Ну почему был, подлечат, подправят. И опять в бой.
  - Вряд ли. Хотя всё может быть в нашей жизни. Неисповедимы пути... Вот неделю назад мы думали в тыл на отдых отойдём, а километров триста отмахали за это время. Сегодня, видимо, опять не сильно придётся отдохнуть. А командир у нас теперь - капитан Надирадзе. Тоже мужик, вроде, ничего, дельный. А то, что молчаливый - это хорошо, значит, спокойно всё обдумывает, размеренно.
  
   Конец 1 части
Оценка: 7.00*4  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Deacon "Черный Барон"(Боевая фантастика) Н.Любимка "Пятый факультет"(Боевое фэнтези) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) К.Вэй "Меня зовут Ворн"(Боевое фэнтези) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) А.Емельянов "Мир Карика 8. Братство обмана"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) Т.Сергей "Дримеры 3 - Сон Падших"(ЛитРПГ) Н.Жарова "Выжить в Антарктиде"(Научная фантастика)
Хиты на ProdaMan.ru Чистый лист. Кузнецова ДарьяТурнир четырех стихий-2. Диана ШафранМилашка. Зачёт по соблазнению. Сезон 1. Кристина АзимутМои двенадцать увольнений. K A AМое тело напротив меня. Конец света по-эльфийски. Том 3. Умнова ЕленаКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная Катерина"Шанс". Ильина ОксанаНедостойная. Анна ШнайдерВам конец, Ева Григорьевна! ПаризьенаПодари мне чешуйку. Гаврилова Анна
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"