Лев Гунин

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

импровизация в си-бемоль миноре

ТОНИКА

Оставь мне этот свет.

За зеркалами

тревожная зима.

Не расплести объятий.

Утро душит

своим прикосновеньем -

как чужим.

Удавка-жизнь. Своей великой власти

не выделит она

ни одному из нас.

Мы смертны.

Чем больше любишь, тем сильней она

сжимает хватку.

Звон колоколов

за окнами - как встарь.

Второе утро

тот же сон

в скрижали век показывают нам.

Всё ложе - как алтарь -

исхожено губами и глазами.

Святое место

стонов и любви,

совокуплений,

ласок и объятий.

Оно хранит весь сказочный узор -

как кальку с обольстительных полотен

в их обнаженности,

в их вскрытом сургуче.

Шальная мысль, как вор,

крадётся по пучкам

нейронов головных,

чтоб раздаваться голосом спросонья,

всё исказившим клекотом своим.

Не зря нам сон показан

параллельно.

Один и тот же сон. Две страшных полосы

в твоих глазах зрачки пересекают.

Две чёрных пропасти.

Они в моих глазах

сидят веками пыток за грехи

в сермяжном жерле ада.

Мягко тают

снежинки и лучи

на нежной простыни.

На простыни гардин.

Шикарный бледный след - последний дар

их покровительства,

последняя зима.

В надежде на приемлемый исход.

За нею вечность - если не удастся.

И на свободе

голос твой дрожит.

ДОМИНАНТА

Во мне сидит живучий монстр.

Зверь

лесной породы.

Все его глаза

расплющены. Не дремлют.

Следят

за логовом живым. То есть -

за мной.

Он проживает цепь метаморфоз.

Мутаций.

Превращается в Имаго.

Своими лапами мохнатыми он мнёт

и ткёт какую-то

неведомую нить.

Откладывает яйца на бумагу.

На лист тетради.

На площадный лист.

И каждый, кто читает эти

строки,

зачать готов такого же в себе.

Приказывает мне.

Сиди - пиши.

В воронки-знаки яйца отложи.

В засеянные лунками листочки.

Всё остальное блажь и ерунда.

Офсетные зрачки его темнеют.

В них нет ни мысли, ни объема, ни...

Непроницаемы для глаз таких, как мы.

Порода наша - пища для него.

И вся наша любовь, и гнев, и боль -

добыча для личинок и червей,

что копошатся в кашице мозгов.

В проекции её на наше эго.

Массивные мохнатые виски

над пуговками глаз полны

забот....

И мысли, что не мысли,

а пласты....

Оттуда жутким холодом

разит....

Чужой тревожный разум

режет слух

свистящим звуком,

замыкая смыслы.

И замыкают скошенный

овал -

как автоматчик

замыкает цепь.

СУБДОМИНАНТА

Блестящие машины на пути

к бинарной площади.

Шпиль в ярких огоньках.

В экране сонного окна,

как на картине в рамке:

уютный зал с роялем,

и - как шлейф -

чуть слышно музыка

плывет из-за "витрин".

Светлы наканифоленные

скрипки,

и мягкий альт

трепещет вдалеке.

Знакомый альт,

принадлежащий ей.

Её наманикюренные пальцы,

как давеча, отстукивают дробь

на репетициях, и клавиши рояля

блестят от важного

дородства красоты.

А я за плоскостью её

окна-витрины.

Её вчера.

Её прошедший день.

Моя "Фантазия" её кружила в вихре.

Но кости снега сыпались легко

на партитуру,

и листы темнели,

намокшие,

и зал мрачнел от них.

Отяжелев,

страницы, как ресницы,

клонились вниз,

и, продавив пюпитр,

сошли с него

на ноте ля-бемоль.

Пустое поле.

Замять.

Три столба.

Деревни предсказуемая бедность.

Бревенчатые стены.

Молча крыши

согнулись под глухим ярмом

снегов.

И одинокий ворон

на постое

у серого унылого

куста.

Конечно, ты бежала

(смех над сонным залом)

в свой юмор Малера

и в Дрэббл и Бир-бома,

в полумонаший орден

чёрных фраков

комфорт коттеджей,

в полумрак машин.

В мерцанье позолоты

капителей,

в кафе под вязами

и в

роскошь суеты.

Оставив за спиной

ту каплю крови,

то белое полотнище

смятенья,

то полотенце - шаль

на плечи

до рассвета,

и сигареты точку

в тишине.

МЕДИАНТА

Парк вековой напомнил

Царское Село.

Ленивые старинные постройки;

забытой лепки

струпья меж дерев.

Нахохлившийся ордер в

верхней точке.

Там - неоготика под ручку
с югендстилем,

Викторианства мраморный

налёт.

Сибелиус и Малер,

и Мясковский.

На грани стилей, на

мосту эпох, на

стыке их

качающихся гребней.

Раскрашенные ребусами

сказки,

декартовская логика в

запасе,

жонглеры словом в

позе бунтарей -

свой в этот парк

троянский конь

вкатили.

Британская начинка

пирога,

американский ангел

лицемерья.

В сознании -

как волны на песке -

гибриды смыслов

хвост свой оставляют:

как Хаос,

изоморфные огни,

как пуританство,

мрачная изнанка.

Из ран пещерных

веет

вонью талой.

Повсюду гнилостность

сквозит сквозь

талый снег.

И безраздельность власти

наступает

из южных

жёлто-пепельных степей.

Их отвратительность

повсюду беспредельна.

Министры, окружение

князька,

его апломб,

его блатная наглость.

Народное правительство

сместив,

он правит

волкодавской

мертвой

хваткой.

Посланец номерного

существа

с копытом и рогами

в атрибутах.

Сей ставленник

сенаторов чужих,

восточных караимов-

самозванцев.

Квебекский гордый

замок на горе

заставили

уродством

беспородным.

Не повтори, Россия,

этих бед,

не сдайся

наступающим хазарам.

ТОНИКА

Зажёгся третий глаз

в затылке.

Новая зима

спешит

соприкасанием

по кругу.

На свете всё старо -

как мир.

Прозрачно -

как стекло.

Обманчиво -

как майя.

Ре-альность -

это "альности"

муляж.

Обман обманов,

"запиранье"

звука.

Цикличность - это

вечный камуфляж.

Немая сублимация

начала.

Куда бы ни

пришёл -

придешь к

концу.

Куда бы ни

спешил -

не опоздаешь.

И мёрзнут даже

стрелки

на часах

от этой

истины,

от истины

всезнанья.

Февраль, 2004.

Монреаль.

===================