Лев ГУНИН

 

 

                П Р И 3 Р А К

 

 

                Солнце не спеша покрыло гардину и сиреневый футляр для очков. Виктор Антонович встал и поёжился от утреннего холода, заполнившего комнату. Он посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого, а мне так не хочется одеваться и куда-то идти, - подумал он. Он взял с тумбочки ручные часы, накрутил миниатюрный кружочек и посмотрел в окно. Солнечный свет полоской лежал на земле, а от противоположных строений пролегала по тротуару длинная синяя тень.

 

                Виктор Антонович степенно облачился в свою каждодневную одежду и, причесавшись перед зеркалом, открыл дверь из комнаты, служившей ему и спальней, и кабинетом - всем.

 

               В коридоре его даже одетого пронизала дрожь от скопившегося там холода. Батареи, остывшие за ночь, еле теплели, и прибитый к стене малиновый термометр показывал семь. На кухне Виктор Антонович зажёг газ, но не смог отыскать, что же на нём греть; наконец, он поставил на плиту чайник, и застыл за столом в изломанной, ожидающей позе. Чего, собственно, ждать? Пока чайник закипит? Но этого ожидать и не надо: чайник всё равно закипит.

 

                Виктор Антонович налил себе кипятку, плеснув заварки - и пил вприкуску с сахаром, забирая двумя пальцами белый рафинад и кладя его себе прямо в рот. Пошуровал в кухонном шкафу, обнаружил завалявшийся с предыдущей поездки в Минск кусок колбасы, разрезал его ломтиками, и, разложив на хлеб, стал лениво жевать. Безвкусно! И безвкусной была его жизнь. Каждый день подъём в шесть часов, гремящее радио, стакан чая с чем придется - и снова школа, ученики: дети, которых он любил и которые иногда над ним подтрунивали, иногда доставляли приятные минуты, но которые определенно были его обузой, заслоняя от него и без того заслонённое что-то главное в жизни.

 

                Вода в ванной из недокрученных кранов слабо сочилась, и он пошёл туда, поднявшись с табурета - докрутить. Он вспомнил вялые, с утра немного заспанные, часто хмурые на первом уроке лица учеников. Они - так же, как он сам, - хотели одного: поскорей дождаться звонка с последнего урока, того момента, когда они, вольные и повзрослевшие, будут, наконец, свободны; выпорхнут из дверей школы в этот огромный, сулящий столько неожиданностей мир. Ему непроизвольно подумалось, как уже со школьной скамьи все места в этом мире распределены; всё предопределено бесповоротно; никаких чудес, никаких случайностей; скука смертная. У детей из обеспеченных, занимающих более твёрдое общественное положение, семей, как правило - лучшие оценки; для них дома держат репетиторов, кто-то из учителей (обычно из преподавателей более "важных" предметов) становится их консультантом, ставит им лучшие оценки и благоприятно настраивает других менторов... Об этом и знают, и не знают, а он должен смотреть и молчать, смотреть и молчать...

 

                 Голос диктора по радио напомнил ему, что пора выходить, но он всё возился, счищая кожу с колбасных кружочков, медлил. Выпив последний глоток чая и поставив чашку с ложкой прямо в раковину, Виктор Антонович, дожёвывая колбасу, направился к вешалке, надел своё старое пальто с ворсистым воротником, шапку, взял в руки портфель - и вышел.

 

               Вот уже два года, как он развелся с женой. Трудно сказать, когда он был более одинок. Его бывшая жена, женщина недалёкая, ограниченная, мечтавшая только о тряпках; неуютная их квартира, вся состоявшая из хрусталя,  в е щ е й  и мебели, до которой воспрещалось дотрагиваться; длинный итальянский диван, на котором они с женой проводили свои ночи; дети, его дети и не его: не такие, какими он бы их хотел видеть; эта рутина текла, двигаясь, как маятник, не переходя границ своих крайних отклонений.

 

               Он шагал теперь по улице Советской, оглядываясь по сторонам и кутаясь в свой, успевший изрядно поредеть, воротник. Прохожие попадались ему навстречу всё чаще и чаще; теперь он чувствовал, что окружён толпой и двигается в каком-то более плотном пространстве...

 

               У вешалки неожиданно узнав от новой технички (которой сделал комплимент по поводу её норкового пальто), что школа закрыта - в связи с эпидемией гриппа объявили карантин, - и он может идти домой, Виктор Антонович оказался снова на улице, - свободный, "как ветер", вольный лететь, куда захочет, впервые за несколько лет (по воскресеньям он вёл кружок - и выходной был тем испорчен); получил возможность о б л а д а т ь  временем.

 

               Он сначала п р о с т о  побрёл, не задумываясь о том, что ему делать; миновал два квартала, и только тогда остановился: соображал, куда направить стопы. Он осмотрелся. Белые колонны кинотеатра "Товарищ", перекрещивающиеся и расходящиеся троллейбусные провода говорили о том, что он машинально движется по направлению к его теперешнему жилищу. Что дальше? Неужели его единственный за четыре года выходной будет испорчен лежанием на тахте, поглядыванием на потолок и верчением ручки настройки старого приёмника, который время от времени жалобно хрипел или издавал ещё какой-нибудь совсем не эфирный звук?

 

               Он замедлил своё движение. Куда же податься? Не найдя ответа на обращенный к себе самому сакраментальный вопрос, Виктор Антонович выбрал просто походить по улицам, наслаждаясь этим солнечным, ярким днём и глядя на всё особенное в это для него непривычное время. Сделав вид, что он  к у д а - т о  идёт, так же, как все спешащие  о т к у д а - т о   и   к у д а - то,   он зашагал в обратном направлении, мимо магазина "Военная книга", мимо круглой площади с клумбой посередине, мимо кактусов, что стояли в окне дома, перед которым он проходил по дороге в школу и обратно.

 

               Солнце раскладывало свою мозаику из светлых, розовато-палевых пятен: на стенах, на обрамленьях оконных проёмов, на земле под ногами. Виктор Антонович брёл, разглядывая каждого встречного и стремясь побольше и получше увидеть. Он думал о том, что любой другой, кроме него, куда-то нацелен, куда-то устремлён, то есть, ограничен в своём пространстве, и только он, Виктор Антонович, не направляется никуда   к о н к р е т н о, а один, возможно, среди всех прогуливается удовольствия ради. Так он незаметно дошёл до продовольственных магазинов с витражами и подумал, что идти ему дальше не хочется. Здесь был для него самый центр.

 

               И действительно (продолжался ход его мыслей), у всех прохожих вид куда-то бегущих, целеустремлённых людей, а он один, несмотря на свою мину, кажется случайным на улице.

 

               Виктор Антонович остановился напротив магазина и, сделав вид, будто кого-то ждет, прислонился к невысокому, по пояс, заборчику. По другой стороне проплыли мимо него две женщины - одна за другой; первая была с огромной сумкой, а вторая несла в сетке бутылки молока. "Уволенный на день" учитель подумал о том, что около года не пил молока: в магазины его завозили утром, пока он был на работе, и к обеду от высоких молочных бутылок или треугольных пакетов не оставалось и следа. Он вздохнул. Кто были те, чьи жены, служанки или водилы по утрам шастали в центральный продовольственный? Как им удавалось без сучка и задоринки обустраивать свою жизнь в обществе "равных возможностей"? Ровно два года - а он помнил об этом сроке по времени развода с женой, - как с продуктами стало гораздо хуже. Таких "деликатесов", как творог, голландский сыр, не говоря уже о колбасе, которую в начале семидесятых можно было "взять" в любое время дня, постояв в небольшой очереди, не было и в помине. Не стало сметаны, яиц, масла, крупы - да мало ли чего не стало? Список канувших в лету продуктов можно было продолжать. И только в больших городах, подальше от вокзалов, удавалось прикупить чего-нибудь.

 

               Стоя, Виктор Антонович почесал ногой об ногу и призадумался, глядя на куполообразную крышу башенки гостиницы.

 

               Каждый день на протяжении этих двух лет он фактически недоедал, и теперь понял, что, в значительной степени - не от того, что жил один, а от того, что ему не из чего было себе готовить... Он мог бы, конечно, обедать хотя бы  в столовой, но тогда у него начинался приступ живота, а затем ещё дня три в желудке что-то сумрачно бурлило и ныло. Школьные обеды были немного лучше, но с этого года учителям в них стали отказывать, и, по распоряжению директора, в школьной столовой они больше не ели.

 

                Виктор Антонович посмотрел на часы и увидел, что только десять - самый разгар утра. "Белые" люди сейчас только-только продирают глаза, - вяло подумал он и представил, как за стенами  гостиницы где-нибудь в одном из шикарных номеров ловкая женская ручка тянется за халатиком, сползают с постели ноги, всовывая себя в тапочки... Нет, нет, гнать прочь подобные мысли! С тех пор, как он развелся с женой, в душе его всё как будто отгорело; любое напоминание вызывало болезненный шок, и он как-то не мог представить себя ни с одной женщиной.

 

               Два офицера прошли по противоположной стороне, и один них, зачем-то заглянув в окно магазина (как будто сквозь него можно было что-то увидеть), потянул другого  вовнутрь. Прилизанный мальчик застыл у края тротуара - неизвестно зачем; мимо всё шли и шли люди, а тот стоял и не сходил с места. 

 

               Виктор Антонович поглядел на него, и ребенок такого возраста, бесцельно шатающийся по улицам в раннее время, напомнил о том, что во многих школах сейчас карантин, и что пацан, так же, как и он сам, торчит здесь без дела. Это заставило его с новой силой отчётливо подумать о том, что сегодня у него ВЫХОДНОЙ и что этот солнечный светлый день - это и есть его сокровище, награда, отдушина впервые за долгое время.

 

               Проехал троллейбус, блестя стеклами, покрытыми инеем, и напомнил Виктору Антоновичу об одиночестве. Парень с девушкой, в импортных куртках, в джинсах, с "фирменными" пакетиками - напомнили о чём-то другом, отдалённом, и он хотел уже было п о г р у з и т ь с я  в тот мир, как именно т о т  с а м ы й, но потом передумал и сплюнул: разве смысл заключается в импортных тряпках и даже в благополучии, сквозящем в выхоленных фигурах и лицах тех, что прошли?

 

                "Спички ессь?" - "Нет, не курю". - "А если по морде? - человек в клетчатом пальтишке, немного моложе Виктора Антоновича, в полосатой, надвинутой на глаза, кепке, смотрел на него зло и жадно. - "Да ты что, я..." - "Пасть заткни, мразь!..  Крутишься тут... ладно... ...живи пока," - и он пошёл дальше прыгающей походкой.

 

                Всё произошло слишком быстро, и Виктор Антонович не успел ни испугаться, ни вспылить; и только  п о т о м  его охватила обида и возмущение. "Как он смел так... со мной?!" Виктор Антонович тут же пустился воображать, как бы расправился с обидчиком, но одновременно испытал примирительное облегчение или даже благодарность за то, что его так скоро оставили в покое.

 

                  Солнце теперь освещало уже верхнюю часть балкона, а за балконной дверью и окном успели отдёрнуться шторы.

 

                Виктор Антонович стал в более удобную позу, и теперь отметил, что, несмотря на небольшой мороз, тело его под видавшим виды пальто словно покрыто коркой холода и что ноги его в осенних кожаных сапожках основательно закоченели. Ему вообще разонравилось тут стоять; надоело смотреть на столпотворение у входа в магазин, на веснушчатых девушек, возможно, сестёр, беседовавших с двумя улыбчивыми парнями, - и он оторвал заднюю часть своего тела от ограды - заборчика, доходившего ему "до одного места", и пошёл на угол. Там он увидел остановившееся такси и вылезшего из него молодого человека с дипломатом и в очках. Бросив на него неопределенный взгляд и дёрнув голову, Виктор Антонович направился вдоль улицы Гоголя, добрался до кулинарии и юркнул в неё. Через пару минут он разобрался, что был тут единственным мужчиной.

 

                Здесь стояли в очереди женщины помоложе и постарше, две толстушки, а остальные - умеренной толщины, и две из них между собой разговаривали. Слушая их болтовню, Виктор Антонович пристроился в хвост очереди, а за ним вскоре объявились двое молодых парнишек. Прохожие за окном кулинарии шествовали выше подоконника по тротуару, и все почему-то в одну сторону.

 

                 Виктор Антонович вспомнил о том, как их часто зимой посылают "на ветки".

 

                 Под предлогом неурожая двух последних лет власти, решив использовать дешёвый, а то и вовсе бесплатный труд, стали посылать людей на сельхозработы. Рабочие с предприятий ездили в сельскую местность во время своего трудового дня, причём зарплата их сохранялась, а учителей заставляли работать в свободные от трудовой деятельности дни, то есть, в выходные, и ничего им за это не доплачивали.

 

               Интенсивно использовался принудительный детский труд, запрещённый советскими и международными законами. На сельхозработы посылали учащихся шестых, седьмых, восьмых, девятых и десятых классов общеобразовательных школ, принудительно отправляли их в сельскую местность с проживанием, с отрывом от семьи на две-три недели, а то и на месяц-полтора. В деревнях, где царили неразбериха, беспорядок и развал, где их размещали в лучшем случае в школах или в сельских клубах, дети становились лёгкой добычей пьянства, разврата, воспаления лёгких и клопов. А на территории сельских районо, на пронизывающем ветру и в холоде, заставляли работать по шесть-семь часов подряд на уборке картофеля также и учащихся первых - пятых классов сельских школ, то есть детей от шести - семи лет.

 

                   Всё это Виктор Антонович слишком хорошо знал, и знал он также и то, что их, видимо, завтра же отправят на рубку ветвей - самую неприятную процедуру: когда нужно работать по пояс в снегу, на любом морозе. Происходит это в лесу, где ничем не согреешься, кроме ста грамм, да, причём, их заставляют ещё и выполнять норму; а что касается оплаты - о ней лучше не заикаться, даже шепотком.

 

                 Виктор Антонович снова вздохнул. Так живут все. И закрывают на всё глаза, как будто ничего особенного не происходит. Интересно, почему это о н вдруг перестал включать себя в это условное понятие "все". Или, может, ему показалось?

 

                 Подошла его очередь, и он, не успев обмозговать последнюю мысль, купил себе пирожок - и снова оказался снаружи. Пребывание в помещении согрело его; ему больше не было холодно, а правая рука (левой он сжимал пирожок) лениво нежилась в кармане.

 

                 Не задумываясь над маршрутом, он сначала возвратился назад, затем двинулся ещё дальше, до здания, где находился ЗАГС; потом свернул налево и попал на площадь.

 

                 Какое у него всё-таки пресное существование! Днём школа. А потом планы, планы... Сколько это всё может продолжаться? Из года в год... Неужели такой он мыслил свою жизнь?

 

                 Около ГУМа продавали обои, и там скопилась приличная очередь.

 

                 - Ах, чтоб тебя! - визжала какая-то бабка. Две женщины застыли друг против друга с оскаленными ртами, словно примеряясь, как лучше схватить друг друга за волосы.

 

                 - Сейчас не её, а вот её очередь, - спокойно рассуждал какой-то мужчина.

 

                 - Ты видел, ты был ТУТ!!! Её О-че-ре-дь!!! Я стояла тут, когда ещё ни-ко-го не было, - вопила всё та же "пострадавшая".

 

                 Виктор Антонович вдруг почувствовал, что он лишний тут; впервые за многие годы увидел всё как бы со стороны, и мысли его, путаясь, скользили в одной-единственной плоскости. Словно он был давно исключён из этого места, из этого времени, и в его присутствии т у т заключалось что-то противоестественное. Он удивился. Открытие было таким неожиданным, что он не знал, радоваться или огорчаться, и принимать ли его всерьёз.

 

                 Солнце по-прежнему сквозило из облаков, покрывая всё красным, малиновым налетом; но теперь Виктор Антонович воспринимал это как должное: как будто не было тех предшествовавших двух с половиной недель, в течение которых светило почти не показывалось. Точно так же он уже привык встречать и шикарно одетых женщин, каких не увидишь ни позже - днём, - ни даже вечером; одежды тех "шикарных" дам, что встречаются в ресторане, - совсем другой стиль, кричащий и вызывающий. Он шёл по направлению к улице Пушкинской, но там остановился, и, повернувшись, побрёл назад. Теперь его походка была более импульсивной, он шагал всё быстрей и стремительней.

 

                 Миновав один киоск и другой, Виктор Антонович остановился и, зыркнув по сторонам, встал недалеко от перекрестка, сделав вид, будто ждёт троллейбуса. День, который раскручивался, как пружина, раскручивал что-то и у него внутри, и это "что-то" приказывало ему переминаться с ноги на ногу именно здесь.

 

                 Из чрева одного из дворов, разделенных белыми хрущевскими шестиэтажками, проход которого с большими железными воротами был ближним к месту, где стоял Виктор Антонович, появились мужчина в сером демисезонном пальто и в шапке с опущенными ушами, и женщина с девочкой, которые, похоже, представляли собой одну группку. Мужчина вдруг пошатнулся - и женщина, потянув за собой девочку, торопливо отступила на шаг. Если бы она этого не сделала, шатун налетел бы на неё и на девочку. Виктор Антонович быстро сообразил, что она не может быть женой пьяного, который в тот же момент снова пошатнулся и упал на бок. В обеих руках он нёс части разобранной детской кроватки; он был худющим, даже  тщедушным, и было в нём что-то от человека, никогда или почти никогда не пьющего. Поднявшись, облокачиваясь о стену дома, мужчина пытался поднять свою ношу, но не удержал равновесия и снова упал, всё ещё сжимая в руках одну из частей кроватки. Тогда он, с кажущейся большей сосредоточенностью, опираясь о стену спиной, поднялся и, согнувшись, ухитрился подобрать упавшее и пойти. Виляющей, заплетающейся походкой он продвинулся ещё на несколько шагов - и снова упал. В этот солнечный зимний день, на освещенном жёлто-красным треугольником падающего из проёма двора на противоположной стороне солнечного света тротуаре, казалось, какая-то неведомая сила поднимает, встряхивает человеком - и снова бросает его на землю. Казалось, что этот бедолага видит себя со стороны, как призрак, и не может сам с собой справиться.

 

                 Глядя на эквилибристические ужимки мужчины с кроваткой, Виктор Антонович дёрнулся было подойти и помочь. Но что-то как клещами удержало его на месте. Возможно, подспудная мысль, что невозможно предугадать реакцию пьяного человека. Солнце, между тем, всё так же светило, и бедняга всё так же упорно - посреди двигавшихся мимо людей - отвоёвывал метр за метром, и ещё два раза упал: один раз издав спиной о землю такой стук, как будто был не человеком, а куклой. Наконец, он скрылся с видимой медлительностью за углом, а Виктор Антонович, стоя у столба, настолько вжился в роль, вообразив, что ждёт троллейбуса в противоположную от дома сторону, что даже не обратил внимания на протесты своего голодного чрева; в животе его уже давно что-то булькало и урчало. 

 

             Когда подошёл троллейбус, он хотел было направиться через проезжую часть улицы к остановке, и только тогда вполне осознал, что голоден. Ощущение голода пришло одновременно с мыслью, что бывшая его супруга обитает где-то там, куда поехал троллейбус. Там, где новые районы, современные благоустроенные квартиры и высотные жилые дома.

 

              Часы на руке Виктора Антоновича показывали обеденное время, и он, потоптавшись на месте, всё решал, как сделать так, чтобы и пообедать, и, одновременно, не уходить отсюда, из этого странного мира центральной части города, от этих людей, которых он увидел по-новому, от этих зданий, подсказавших ему, что у него не просто есть где-то дом, но что вот это всё - всё это - может быть его домом.

 

                 Он двинулся по улице и, уже найдя соломоново решение, миновал этот квартал, затем двинулся по следующему, и так приблизился к ресторану.

 

                 Коричневая, из полированного дерева, дверь сначала остановила его, но, потоптавшись на месте, он всё-таки поднялся по ступенькам. Дородный, в расшитой золотом ливрее гардеробщик бессловесно принял у него пальто, дал ему номерок и показал рукой на дверь.

 

                 Войдя, Виктор Антонович осмотрелся, выбрал столик "попроще" и приземлился на место. В зале было пусто и тихо. Кроме Виктора Антоновича, здесь обедали ещё (всего!) шесть-семь человек. Они все буквально растворялись в этом огромном зале, и создавалось впечатление, что здесь никого нет. Неподалёку сидели две девушки в одинаковых синих платьях; чуть подальше трапезничали поляки, иногда взрывавшиеся громкой речью или смешком, а далеко впереди из-за колонны виднелись чёрная мужская и прилизанная женская голова.

 

                 Праздношатающийся учитель открыл меню и стал его листать. Бифштекс: один рубль, пятьдесят копеек; куриный бульон - пятьдесят пять; гуляш - восемьдесят. И это еще только дневные цены! Если бы Виктор Антонович каждый день обедал в ресторане или в столовой, у него ушла бы вся его зарплата в течение семи-десяти дней. А если бы вместо завтраков и ужинов (понятное дело) пришлось бы постить, то убыток от такого питания исчислялся бы уже не только деньгами. Где было взять средства на вторые полмесяца, оставалось загадкой. В меню ответа не наблюдалось. Против всех блюд подешевле было написано шариковой ручкой "нет", "нет", "нет", "нет".

 

                 Стоило бросить взгляд на цену какого-нибудь блюда, и в сознании немедленно рисовался красный шарф, который он собирался купить вместо обносившегося старого, или новый пиджак, необходимый для замены этого, с образовавшейся на локте протертостью, новое пальто, или, наконец, смывной бачок в туалет. Протёртости, которые стали его небольшим бичом, образовывались не только на одежде; они в первую очередь касались его бюджета. Подошла официантка и бестембровым, бесстрастно-плоским голосом стала говорить. Виктор Антонович смотрел на неё, и ему чудилось, что она, как рыба, только открывает рот, не издавая ни звука, но смысл её слов всё же каким-то туманным образом докатывался до его сознания. "Рыбный суп, гуляш с гарниром и два кусочка хлеба".

 

              Четыре года назад, когда цены ещё не начали так оголтело расти, его зарплату можно было назвать сносной. "А впрочем, - подумал Виктор Антонович, - какое это имеет значение?" Для того, чтобы не умереть с голоду, чтобы перезимовать тёплую бобруйскую зиму, чтобы влачить какое-то существование, ему хватило бы и на двадцать рублей меньше. Он посмотрел в окно. Золото солнечных лучей с наружной стороны лежало на снегу, на подоконнике, а в помещении появилось на краю колонны: как будто неизвестным образом прилепились к ней свежие и пахнущие древесиной стружки. Виктор Антонович ещё глубже погрузился в какие-то думы. Эти мысли-видения мелькали в его сознании, и он уже не чувствовал ни радости, ни огорчения, ни досады - ничего определенного, - словно всё - абсолютно всё - прошло, а, может быть, ничего и не было. Всё сделалось расплывчатым, ничего не значащим, а жизнь рисовалась ему белым пятном. Виктор Антонович не мог определить, хорошо ему или плохо, только чувствовал: что-то изменилось, не в состоянии ни оценить, ни понять этой перемены.

 

                 Получив заказанное им первое, Виктор Антонович погрузил ложку в суп, и вдруг почувствовал, что голова его как будто не та, а стены и колонны словно подрагивают, став ещё неопределенней и одушевлённее. Он усмехнулся своим собственным ощущениям. Одушевленными предметы и даже целые помещения казались ему в далёком детстве, когда он сидел перед окном долгими осенними вечерами, но это давно и безвозвратно прошло. И вдруг ему показалось, что он услышал запах. Отчётливый и конкретный запах тонких духов... И косметики; запах первой девушки, которую он любил. Тогда, в то время, мало у кого обнаруживались французские духи, а  т а к и х , возможно, не было ни у кого. Они вызывали в нём потоки скрытых желаний, невыразимых, будоражащих порывов, и всё это тонкое, покрытое вуалью, но, в то же время ослепительно яркое, заставляло его дрожать. Вот и сейчас, вздохнув, он внезапно ощутил в себе дрожь - и ещё какую-то: новую, глубокую, нараставшую в нём. Он выпрямился, и глаза его были направлены вперёд, на невидимую точку.

 

                 Так проходила минута за минутой. Суп остывал, а ложка, застывшая в руке, как по мановению волшебной палочки сделавшаяся неподвижной, была полупогружена в жидкость.

 

                 От  т о г о  времени его отделял период супружеской жизни с другой женщиной, и вообще, по отношению к тому прошлому было совершено им какое-то насилие (предательство?), и потому он не мог быть допущен в него, а на всём последующем лежала как бы печать некого вымученного поцелуя. 

 

                 Виктор Антонович вдруг спохватился и принялся хлебать чуть тёплый суп, неожиданно признавая его отменные вкусовые качества и пикантность, смакуя каждую порцию с несказанным наслаждением. Почему всё так сразу изменилось? Или, может быть, не сразу? Ведь это с самого утра, как только он встал, он чувствовал себя необычно, и неожиданный выходной, наверное, дал только толчок?.. Который же теперь час?

 

                 Виктор Антонович смотрит на часы и глаза его удивлённо расширяются. Большая стрелка отсчитала уже полтора оборота от того момента, как он сюда вошёл. Сколько он уже здесь! Время мчится быстро. Что-то новое - снова другое - поднимается в душе. Он чувствует, что ему будто бы что-то мешает. Ресторан стал наполняться людьми. Та обстановка камерности и уюта постепенно улетучивалась. Но этот зал согрет его, Виктора Антоновича, дыханием. И что-то родное продолжало храниться в окружающей обстановке.

 

                 Жил ли он все эти годы? Было ли для него что-то, что подсказывало, что он жил? Или, может, он не "живёт" сейчас, в данный момент? Может быть, именно сейчас он словно спит - и этот сон отбрасывает тени на то, что было тогда.  Т о г д а?  Когда "тогда"? Откуда взялась эта граница?

 

                 Пустая тарелка, в которой только что был гуляш, стояла как-то особенно на белой скатерти, и Виктору Антоновичу она напомнила, что сейчас подойдёт официантка, он должен будет рассчитаться - и уйти. Уйти... И он, чувствуя в себе это новое, чувствуя, как время пробуждает в нём зов к новой жизни, застыл так, колеблемый полууверенностью и полусомнением. Солнечный свет исчез с высоких колонн, и там, где углы, пролегли синие тени. О нем будто забыли; никто не подходил к его столику, не выписывал счёт, и официантка, что обслуживала его, больше не появлялась.

 

                 Он смотрел на посетителей ресторана, на головы, клонящиеся друг к другу, на руки, подбирающие меню или перекладывающие разложенные на столе салфетки. Во всём этом, особенно в жестах рук, угадывалась какая-то магия: так не присуще было обычным людям, "посторонним": культивировать сотни явно отработанных, профессиональных жестов, движений и условных знаков. В этот вечер оркестр не играл, и поэтому здесь в такой день собрались именно те, что были постоянными завсегдатаями ресторана. Они чем-то неуловимым отличались от всех прочих, и, затерянные днём среди множества, вечером, в ресторане, становились самими собой.

 

                 Мягкий, словно ватный, сумрак, сгущался в менее освещенных местах. Однако, яркий электрический свет всё ещё не зажигали. И от этого создавалось впечатление какой-то временности, непостоянства настоящего момента, и хотелось продлить и продолжить это состояние. Виктору Антоновичу казалось, что он находится в другом, совсем постороннем, каком-то "не таком" мире. И ему странно было думать о том, что этот мир находится здесь - в Бобруйске. Колеблемый сумраком, свет отступал, прятался, жался к белесоватым полоскам, пролегающим от окна, к истонченному, отступающему свечению потолка, к огромным гардинам, закрывающим большие, высокие окна.

 

                 Всё здесь походило на трюм солидного, но мнимо существующего корабля, и, когда вспыхнул свет, корабль поплыл, закачался...

 

                При ярком свете о Викторе Антоновиче вспомнили, и официантка без промедления подошла к его столику. Он сразу оплатил всё и, забыв про бюджет, заказал ещё двести грамм водки, закуски и сказал принести ещё сигарет. Официантка удивленно посмотрела на него, так, будто видит его впервые, но они тут привыкли ко всякому, и у неё в глазах тотчас что-то погасло, и воцарялось смутное безразличие.

 

                  Теперь, сделав выбор, Виктор Антонович отметил, что нечто наподобие тени скользнуло по нему, и подумал, что, возможно, сделал не то.

 

                 Его охватило то состояние, какое охватывало в далёкие дни ранней молодости, когда он так жестоко переживал своё одиночество. Всё, что бурлило вокруг, что казалось ему недоступным, резче выделяло его из толпы, вновь и вновь заставляло проходить через муки отверженности, собственной ненужности и незначительности.

 

                 Горькое чувство, овладевающее им наподобие судорожной гримасы, заставило Виктора Антоновича скорей ощутить горечь водки, и, выпив, он совсем не покривился, и только был упоён тем огнем, которым водка обожгла ему язык и гортань. Он закусил хлебом и посмотрел вперёд. После второй рюмки тепло разлилось по всему его телу; его затрясла быстро прошедшая дрожь - и ему стало спокойно и даже хорошо. Но что-то чуждое снова вторглось в его сознание. Он увидел по-новому окружавшие его лица. Что-то наподобие удара часов прозвучало возле него. Он снова был выделяем из общей массы; перед его глазами видением пронеслась его комната, школа, бывшая жена и улица, которой он ходил каждый день на работу. Что-то гнетущее и разъединяющее охватило - и понесло, понесло его, а ров, который был только что выкопан - и отделял его от его прошлого и, в некоторой степени, от настоящего - стал быстро и пугающе самозасыпаться.

 

                  Виктор Антонович взял сигарету, хотя три года уже не курил, спички - и жадно, лихорадочно затянулся. Дым заклубился и вызвал к жизни именно то, тот образ и то время, наполненное состоянием экзальтации.

 

                 "Молодой человек  п о ч е м у  такой грустный?" - Это произнесла юная фея в белом, порхнувшая к столику. Она наклонилась к нему - так, что он увидел близко её светлей, чем каштановые, волосы, - своей не зажжённой сигаретой дотронулась до его сигареты - и прикурила.

 

                 От этого прикосновения её сигареты и даже от того, что пепел при том осыпался, падая на белую скатерть, в нём изнутри прокатились незримые волны, так, как будто кто-то провёл чем-то влажным в его душе. "А вы знаете, что курить здесь запрещено?" - мило улыбаясь, спросила она, без спросу садясь на столик. - "Знаю," - сдавленно и хрипло ответил он, без отрыва в упор глядя на неё. - "Вы мне кого-то напомнили... этим своим ответом". - "Вы, возможно, кого-то кому-то тоже." - "Это... кому же?" - Он молчал. - "Валя! ты к нам идёшь?" - 3а спинкой его сидения, рядом с их столиком, вырос мужчина, этакий бог красоты, аполлончик, - со светлыми, голубыми глазами, изысканными жестами, худощавый, подтянутый и с редкостно красивым и выхоленным лицом. Волосы его были зачёсаны назад, открывая высокий, чистый, мраморный лоб. Нос его был прямой, без малейшей горбинки, словно высеченный из камня, и мраморными казались его красивые белые руки. - "Так ты к нам идёшь," - спросил он, одной рукой дотрагиваясь до спинки её стула. Глаза его в то же время насмешливо смотрели на Виктора Антоновича. Он обращался к ней, но Виктор Антонович почувствовал, что этот вопрос каким-то образом направлен и на него, - и под этим насмешливым взглядом Виктору Антоновичу стало крайне неуютно; его обдало чем-то ледяным, как водой на морозе. - "Пока нет," - ответила юная фея, снова затянувшись и стряхивая пепел с сигареты. А тридцатипятилетний Аполлон, сказав "ладно" и бросив ещё один - беглый - взгляд на Виктора Антоновича, с достоинством удалился. "Ну-с, так куда мы пойдём?" - спросила собеседница, ещё раз затягиваясь, и он увидел в её светлых, словно хрустальных, глазах туманное отражение вьющегося дыма своей сигареты.

 

                 После этого он наливал ей водки, и, как ему казалось в нетрезвом ошеломлении последующей ночи, будто бы заказал ещё.

 

                 Когда они вышли в холл - она держала его под руку, - они остановились там перед большим зеркалом. "Валюша, привет!" - помахала рукой его спутнице какая-то белоголовая дама. "Пока, Валя," - прокричала, пробегая, другая. Виктор Антонович посмотрел в зеркало.

 

                 Оно отражало их обоих, не скрывая и не приукрашивая их черт. Он посмотрел на себя. Широкоплечее, выше среднего роста, отражение стояло перед ним в зеркале. Глаза его смотрели на Виктора Антоновича испуганным, растерянным, печально-вопрошающим взглядом. Свежие морщины намётками прорезали его нижнюю часть лица. "Неужели этот, с образовавшимся брюшком, начавший лысеть тип - это я, - подумал, отшатываясь, Виктор Антонович. - Может быть, тот, в зеркелн - только Призрак? Да, всего лишь какой-нибудь зазеркальный Призрак. А я - это я. Да!" - подумал он, неожиданно для себя открывая рядом со своим отражением в зеркале эту молодую, цветущую, пышущую желанием женщину. Там, за условно-невидимой гранью, просто стоял кто-то другой. Он был похож на Виктора Антоновича - чертами, осанкой, даже взглядом, - но был не он, а другой, появившийся потому, что Виктор Антонович его рассмотрел.

 

                 "Я мигом, сейчас," - пробурчал он, наклоняясь к своей подруге, на последнем слове внезапно переходя на громкий, оглушающий шёпот-свист. Она понимающе улыбнулась или даже засмеялась, кивнув ему. Он отошёл от неё - и быстрым шагом направился в туалет.

 

                 Там он прикрыл за собой дверь, подошёл к окну, сумел отворить его - и вдохнул два глотка освежающего, морозного воздуха. Затем он выпрыгнул из окна и, не думая о своём пальто, оставшемся в гардеробе на вешалке, перепрыгнул через забор - и побежал. Бежал он быстро, задыхаясь и выбрасывая зачем-то далеко в сторону правую руку; с каждым рывком вперед внутри у него что-то прояснялось, и вертящиеся в нём колесо заменялось покачиванием реи.

 

             В тот вечер прохожие видели человека, в одном костюме и без шапки, бегущего куда-то по улице в сторону театра, и одни тревожно шарахались в стороны, в то время как другие, оглядываясь, с нездоровым любопытством долго смотрели ему вслед.

 

                   1981 год. Бобруйск.

             ______________________

             Copyright љ Lev Gunin