Гуров Александр: другие произведения.

Клинок и виела (общий файл)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Аннотация временная, пока не придумал ничего более подходящего
    Он вырос на поле брани, в пылу сражений и в хаосе смертей. Выкованный в горне войны, он крепок, как клинок эстока, так же холоден и смертоносен.
    Она всю жизнь провела за стенами монастыря, в молитвах и служении. Не знающая ужасов мира и не ведающая зла, она наивна и хрупка, словно виела.
    Что даст их союз? Принесет мир в Веропу? Или же окунет ее в огонь ожесточенных войн?


    ВЕРСИЯ ОТ 12.01.2012

Александр Гуров

"КЛИНОК И ВИЕЛА"

  

Подобно бесам от юности моей вы поколебали благочестие и

Кристой данную мне державную власть себе похитили

  

Пролог

Весна 1541 год от рождения Кристы, Луста, столица Альтонии

  
   Адриано переминался с ноги на ногу, стоя у дверей, вдали от стола, за которым взрослые мужи вели бесконечные споры. В комнате было по-заговорщицки темно. Тусклый, мерцающий свет, льющийся от девяти свечей, отражался от стали клинков, висевших на стенах, отчего на потолке завораживающе кружились веселые блики. Адриано наблюдал за ними и не мог отвести взгляда. Он и сам не знал, чем именно они, эти огненные, резвящиеся капли, привлекли его внимание?
   - Указ будет обнародован завтра, на Ярмовом празднике.
   Адриано встрепенулся и оторвался от созерцания потолка. В арсенальной - а судя по мечам, шпагам и геральдическим щитам, которые стояли на полу и опирались о стены, это была именно она, арсенальная, - находилось девять людей. Восемь из них, склонившись над картой столицы, восседали за широким дубовым столом и лишь Адриано, который, несмотря на юность, уже был опытным воином, стоял вдали от всех, ибо его не допустили к совету.
   - Этим указом Чезаре перечеркнет все реформы, которые с таким трудом принимал его отец, - скрипнул зубами Микеле ди Бельсионе, герцог Фьячецци.
   - Люди будут недовольны, этим можно воспользоваться... - пепельноволосый мужчина обернулся и пристально посмотрел на Адриано. Молодой сержант даже в тусклом свете узнал Мэрула ди Моро. Лидер повстанцев, не отрываясь, наблюдал за Адриано карими, без блеска, глазами, и взгляд его был спокойным, задумчивым, пронзительным, как пуля.
   - Пора резать глотки! - вспыльчивый Гуго Д'Афольето, герцог Андруйский вскочил со стула, выхватил стилет и провел им у горла, будто трехгранный тупой клинок мог порезать ему шею. - Сколько мы терпели? Двадцать лет у власти тот, кому плевать на народ, плевать на нас! Пора. Резать. Глотки!
   - Не время, - сказал крупный мужчина с широкими, богатырскими плечами и длинными вьющимися волосами - генерал Антонио ди Флоренц. Адриано служил под его началом уже третий год. За такого полководца ему не страшно было умереть в бою, и не только потому, что он - родной отец. - Во время празднества в Лусте будет много народа, люди пострадают.
   - Риск - право благородных! - не унимался герцог Андруйский. - Завтра - самый подходящий день для восстания и расправы над прогнившей династией!
   - Мы собрались здесь ради людей, поэтому не будем кидать их в горн войны, - стоял на своем Антонио. - А риск... Рискует только тот, кому нечего терять. У меня семья, сын, положение в обществе. Я, как и все присутствующие здесь, многое ставлю на кон и хочу быть уверен, что делаю это не зря.
   - Не зря, Флоренц, не зря. Ничего не будет сделано напрасно, - уверил ди Моро и взгляд его резко переметнулся на генерала. Адриано облегченно вздохнул, когда Мэрул отвел от него глаза. Что-то дурманящее, гипнотическое было в этом взгляде. - Но Гуго прав: завтра и в самом деле весьма подходящий день для решительных действий. Тебе, Флоренц, надо предупредить лейтенантов, к полудню они должны прибыть в Лусту.
   - Что ж, Мэрул, - вставая, ответил Антонио. - В Лусту уже три века не входили войска. Но если дело требует этого, полк будет здесь завтра. - Генерал обернулся к собравшимся герцогам спиной - никто не обратил внимания на его непочтительный поступок - и прошествовал к двери. - Идем, сынок, - взяв Адриано за плечо, он выволок молодого парня в сержантском мундире за порог. - Завтра, сын, тебя ждет первый штурм, - предупредил он отпрыска и Адриано невольно сглотнул, понимая, что штурмовать он будет королевский замок.
  

* * *

   К празднеству Адриано подготовился тщательно. Кортик, "ломатель клинков", два пистолета, шпага, под парадным красным мундиром - литой нагрудник. Адриано был против доспеха, но отец настоял, а солдат не может перечить воле генерала. Покончив с приготовлениями, юный ди Флоренц вышел из постоялого дома, в котором поселился по прибытию в столицу, и оказался на улицах города.
   Впервые он видел Лусту при свете дня. До сего момента каждый раз, когда Адриано сопровождал отца на сборы заговорщиков, ди Флоренцы приезжали и отбывали под покровом ночи, оставляя коней за крепостными стенами, а в город пробираясь тайными ходами. Но вчера за час до заката Адриано впервые въехал в Лусту через ворота, не скрывая лица под серым капюшоном и сумерками. И теперь мог гордо прошествовать по столичным кварталам.
   Людей в Лусте было видимо-невидимо, они рекой текли по широким улицам. Адриано брел, не зная куда, завороженно глазел по сторонам. Мимо него проплывали дворцовые ансамбли, украшенные фигурной лепкой, статуями гротескных монстров, химер, демонов и тут же, рядом - чарующих нимф, гомодриад, фей. За спиной остались журчащие фонтаны, играющие, бурлящие, выстреливающие водой, как кавалерийские аркебузы. По обе стороны от дороги, отделяя усадьбы от улицы, раскинулись резные, витиеватые проскении, обвитые стальными розами, красота которых ничем не уступала живым цветкам. А статуи... сколько в Лусте было восхитительных, неподражаемых статуй! Герои мифов и легенд выстроились в ряд. Вот белоснежный гипсовый Ираклий рвет пасть огромному льву, дальше, он же, но уже мраморный, сражается с трехголовой гидрой. Бронзовый Тиез перекинул через плечо позолоченное, отливающее на солнце натуральным цветом, руно. За ними - императоры и полководцы, чемпионы и ученые мужи. Чарующа была Луста, стыдлива, как девственница в первый день любви, и в то же время - бесстыдна и соблазнительна, как умелая куртизанка, проста, как служанка и горда, как госпожа - все смешала в себе столица Альтонии.
   Ди Флоренц крутил головой, наслаждаясь красотами, опускал взгляд, чтобы дать глазам отдохнуть, но даже дорога была вымощена не грубым камнем, как принято в бедных провинциях, а цветной мозаикой из минералов, добытых в Легурийских горах.
   Людей становилось все больше. Адриано, сам того не замечая, подхваченный людским потоком, плыл в сторону центральной площади, где вокруг огромного пятиярусного фонтана, ожидалось основное действо - "слово короля".
   Но до появления Чезаре ди Сфорца было еще далеко, а святая Донна Криста любопытствовала уже сейчас. Ее пламенеющее око, горячее солнце, поднялось высоко над площадью и внимательно следило за грешниками, которые в день Ярма забывали о праведности и отдавались веселью. Возможно, именно поэтому Ииса Криста окутала мир праведный жаром. Лишь остановившись, увязнув в людском море, Адриано понял, насколько ему жарко. Рубаха от пота намокла и прилипла к груди, нагрудник натирал в поясе и подмышками, но Флоренц старался не обращать внимания на неудобства, потому как знал, что видит Лусту в подобной красоте в первый и, вероятно, в последний раз. Если верить отцу, который не спал всю ночь, рассылая лейтенантам приказы и планы нападения, то сегодня столица искупается в собственной крови.
   А тем временем, ничего не знающий люд гулял и веселился. Ближе к фонтану, где народу было не так много, разместились скоморохи и танцоры, отовсюду гремела музыка, доносился стук эстрадирских кастаньет и звон лютней. Слышались голоса заезжих менестрелей, которые пели на литире, но Адриано никак не мог разобрать смысла теряющихся в криках и гомоне толпы слов. И все равно заслушивался. Как можно было портить столь великолепный праздник? Неужели ди Моро и другие герцоги настолько черствы и жестоки, что не могут подарить лустианам хоть один беззаботный, счастливый день? Неужто его надо осквернить интригами и переворотами? Окропить кровью?
   - Хиромантия! Хиромантия! Гадание по руке! - кричала черноокая, чернобровая красавица с лукавыми, веселыми глазами.
   - Леденцы медовые!
   - Сочный виноград!
   Адриано терялся в суматохе, не знал, куда идти, на что смотреть? И как в этой толчее торговцы умудрялись сбывать свой товар?
   - Царица Небесная, радуйся! Аллилуйа! Радуйся и веселись, Донна Криста! Аллилуйа! - Не умолкая, голосил проповедник, а пристроившийся рядом лютнист шутки ради подыгрывал ему, отчего святые слова казались кощунственным пением.
   Но все вмиг умолкли, даже священник, без удержу тараторивший проповеди и молитвы, притих, словно набрав в рот воды, когда к высокому королевскому помосту потянулась вооруженная, закованная в начищенные латы череда всадников. Возглавлял кавалькаду сам Чезаре ди Сфорца, единоправный правитель Альтонии и Политанского герцогства. Монарх, с его величественной красотой и гордой осанкой, был неотразим. Высокий, атлетически сложенный, едва начинающий полнеть от излишеств, он даже не удосужился надеть доспехи и предстал перед людьми в пышном, обшитом золотыми нитками ярко-синем, в цвет глаз, камзоле, из-под которого выглядывала белоснежная шелковая рубаха с множеством рюшек и кружев. Ноги Чезаре были обтянуты синими рейтузами. На высоком челе - небольшая, но изящная корона, инкрустированная сверкающими сапфирами и бриллиантами. Все телохранители на фоне монарха были неразличимы, незаметны, тусклы. Адриано даже сначала не заметил в королевском сопровождении собственного отца, генерала ди Флоренца. Зато Антонио сразу увидел в толпе сына и посмотрел на него уставшими, заспанными глазами, в которых читались тоска и сожаление.
   - Лустиане! - заговорил Чезаре и окинул толпу проницательным взором. Взгляд его лучистых, синих, как горное озеро, глаз был по-королевски строг и холоден. И от этого холода не спасало даже жаркое солнце. - В этот яркий праздник у меня не самые добрые новости, - темная скорбь, поселившаяся в его глазах, была глубже и синее, чем океан. Люди, и без того боявшиеся проронить и слово, затаились, будто мыши в час совиной охоты. - Армии Монбельяра перешли Руаж и жгут наши деревни. Королевство Эстрадира, с которым тяжкой ценой был заключен мир, вновь выдвигает свои притязания. Но мы всегда стойко выносили все беды, всегда встречали опасность лицом к лицу и не боимся вечных врагов Альтонии. Одно тревожит мое израненное сердце. Войска наши после войн, побед и поражений слишком слабы и малочисленны, чтобы дать отпор недругам. Для этого мне пришлось обратиться к наемникам, чтобы они своими жизнями послужили во славу Альтонии. Вот только солдатам фортуны надо платить, а казна пуста. Поэтому, чтобы защитить отчизну, жизни ваших жен и матерей, мне придется поднять подушную подать вдвое.
   Чезаре замолчал. Молчали и оторопевшие лустиане: не пели менестрели, не играла музыка, притихли лютни и закусил язык святой отец. Казалось площадь вымерла, люди даже не дышали. И громом в этой гробовой тиши прозвучал одинокий голос.
   - Всех батраками поделает, шакал!
   И один лишь возглас, как первый камень, обрушил неистовую лавину.
   - Только откупился, а теперь опять батрачить?! Не будет этого!
   - Всех нищими сделает!
   - Война, говорит, а все деньги себе заберет!
   - Шеважники всех на рудники загонят!
   - Чезаре вотум недоверия!
   - Вотум недоверия!
   - Гони его взашей, братцы!
   Толпа угрожающе подалась вперед. Верные королевские гвардейцы кольцом окружившие подмостки и сдерживающие люд, оголили клинки и приготовились защищать монарха. Конюх тут же привел в поводу жеребца. Но Чезаре не собирался скрываться: правители Альтонии не убегают от черни. Тем более этого не делает венценосный ди Сфорца, обладающий наследственным Даром.
   - Пошли вон! - Чезаре оттолкнул от себя одного из телохранителей, вышел вперед и гневным взглядом смерил толпу. - Пошли вон! Все! - прорычал король, и люди, уже собравшиеся было нападать, замерли в замешательстве. Все лустиане знали, что монарх обладает божественным даром, поэтому не решались перечить его слову.
   - Ведьмак! - закричал кто-то из толпы, и пелена страха и покорности, окутавшая собравшихся разлетелась, как витражи в монастыре де лас Дескальсас, когда его жгли сакристы.
   - Стоять! - закричал Чезаре, но люди его не слушали, будто и не обладал голос монарха силой внушения.
   - На коня, мой король, - шепотом посоветовал Антонио ди Флоренц. - И быстро, пока толпа не озверела.
   - Но я король! - вознегодовал Чезаре. - Как смеют эти плебеи перечить моему слову?
   - В замок. Отведите короля в замок, - крикнул ди Флоренц телохранителям. - Пока еще не поздно!
   - Они не посмеют! - глаза ди Сфорца расширились, налились кровью. Он не мог поверить в происходящее. У границ стоят войска Монбельяра, на западе шаткий мир с Эстрадирой вот-вот сменится войной. Сейчас необходимо поднять налоги, чтобы купить клинки наемников и завтра жить в своей стране, а не быть чужим рабом. Все это временно, все это доведено до людей. Они не могут не понимать, что спасают свои жизни, а не набивают королевские карманы.
   - Это бунт! Поймите же, наконец! - Антонио ди Флоренц схватил короля за шиворот, как хватают за загривок беспородную псину, и швырнул в руки гвардейцев. - Уведите его. В замок, а дальше - тайными лазами через Рэйб.
   - Казню, - зло процедил Чезаре. - Сожгу на костре, как сакриста!
   - Убирайтесь! - выкрикнул ди Флоренц и бесцеремонно подтолкнул короля к коню, а сам выхватил шпагу. Хотел повернуться к толпе, чтобы защитить жизнь тому, кто сегодня лишится власти, но не успел. Чезаре достал пистолет и разрядил его в лицо генерала. Антонио упал к ногам монарха, конвульсивно вздрогнул и отдал душу Кристе. Король все же взял себя в руки, запрыгнул на вороного жеребца и пустил его вскачь, огибая бушующую толпу. Но люди, разъяренные гибелью победоносного полководца, ринулись следом.
   Адриано видел неподвижное тело генерала, пытался пробиться к нему, чтобы проверить дыхание и - если возможно, - спасти, но людское море поволокло юного сержанта за собой, увлекая в яростную, бунтующую пучину.
   - Смерть убийце! - кричали зазывалы, которых еще до празднества подкупил герцог ди Моро.
   - На крепость! - указывали путь глашатаи, а полковые снабженцы раздавали восставшим топоры, мечи и алебарды.
   - Смерть! Смерть! Смерть! - пьянея от жажды крови, как от выдержанного вина, люди мчали по улицам Лусты, круша и ломая все, что попадалось на пути; двигались к королевской крепости.
   - Смерть...
   Смерть сегодня танцевала над городом и пила людские жизни, как развратница перед ночью утех.
   А толпа гремела безудержной лавиной и все шире охватывала улицы Лусты. Людской поток стал дробиться на множдество рукавов и расползаться смертоносными змеями по городским кварталам. Получив оружие, чернь почувствовала себя непобедимой - герцог ди Моро мог по праву считать свой замысел успешным. Вот только король бежал с Ярмовой площади, бежал в замок, убив перед этим своего спасителя. Но лустиане готовы были достать убийцу даже за крепостными стенами.
   За театром Марцелла часть толпы ринулась через мост в Трастевере, чтобы убивать желтогрудых вритов и их краснолобых жен, остальные продолжили кровавое шествие по берегу Рэйба в сторону королевской крепости. Адриано, оказавшись в самом центре гомонящей толпы, никак не мог выбраться из пучины. Со всех сторон его обступили люди, да так плотно, что Флоренцу даже не удавалось оголить шпагу, и несли его вперед, словно на волнах. До этого дня Адриано даже подумать не мог, что горожане способны так быстро озвереть. Еще мгновением раньше все плясали и веселились, а уже сейчас готовы были разорвать каждого, у кого только слетит с языка лестное слово о Чезаре ди Сфорца. Но льстить королю никто не собирался, а вот насадить его на кол желали многие, если не все.
   - Крохобору смерть! - кричали купленные ди Моро зазывалы.
   - Смерть! Смерть! Смерть! - вторила опьяненная толпа и все ближе подбиралась к крепости, неся за собой беспомощного Адриано.
   Флоренц краем глаза замечал, как люди выбивают двери в королевскую канцелярию, как вытаскивают оттуда клерков, за волосы тащат их по цветастой мозаике, бьют их ногами и палками до тех пор, пока кто-нибудь не взмахнет вилами. Толпа ревела, наполнялась новыми людьми, жажда крови витала вокруг и дурманила люд, как опий.
   Не обращая внимания на то, что ярко светит солнце, горожане хватали факелы и присоединялись к гомонящему потоку.
   - Жги усадьбы! - над толпой звенел, как утренний колокол, чей-то голос. - Очищай грешников огнем! Во славу Донны Кристы!
   Зазвенели окна, в которые градом посыпались факелы. Везде, где пролегал путь восставших, заполыхали огни пожарищ.
   - Пусть покаются королевские грешники! - заорали с другой стороны улицы.
   С вилами и топорами в руках люди накинулись на гвардейский пост. Направляя мечи плашмя, воины отбивались довольно долго и оглушили с десяток лустиан. Поняв, что горожане их не пощадят, гвардейцы врубились в толпу, расправились с несколькими бунтовщиками, но все равно были смяты и растерзаны.
   - Вешай их ближе к солнцу! Пусть Криста видит треклятых демонов!
   Израненного, истекающего кровью сержанта в мундире похожем на тот, в который был одет Адриано, потащили к храму и живьем насадили на пики ворот. Остальных гвардейцев повесили уже мертвыми. Для устрашения. Во славу Кристы.
   До королевского замка, который Адриано раньше видел только среди ночи, оставалось рукой подать. Посты стояли все чаще, бои вспыхивали все ожесточеннее, и все больше солдат украшали своими телами храмовые врата и проскении. За крутым поворотом Рэйба показалась королевская крепость. Стояла она на острове, к которому с четырех сторон вели мосты. Но достигнув одного из них, победоносное, кровожадное шествие лустиан захлебнулось.
   Замковые канониры выволокли на мост сорокаствольные "органы смерти" и уже приготовились к обороне. Люди, вдохновленные легкими победами, опьяненные жаждой убийства и уверовавшие в свое превосходство, ринулись навстречу гибели. Канониры зажгли фитили - и три "органа" почти в один миг разрядили по сорок стволов. Вся первая линия лустиан пала. Адриано оказался впереди, теперь его уже не теснили люди. Многие горожане, отрезвев, попытались броситься наутек, но сзади гнали свои же. Замковый цейхмейстер был опытен, и одну громобойку снабдил частичной затравкой. Два канонира, орудовавшие над этим "органом", подожгли первые фитили. Грянул выстрел. Справа от Адриано упало двое. Раздался второй залп. Еще двоих не стало. Флоренц достал пистолеты, на ходу, с трудом прицелившись, выстрелил. Один пушкарь упал с пулей во лбу. Второй - схватился за грудь и рухнул без чувств.
   Гвардейцы охраны закрыли артиллеристов собой и встретили нападавших ровным строем. Флоренц перепрыгнул через телегу и схватился за шпагу.
   - Свой своего! - увидев армейский мундир, зло процедил замковый гвардеец и ринулся в атаку.
   Адриано отбил его удар и потянулся за ломателем клинков. Сзади напирали незнающие правил боя лустиане и гнали сержанта на мечи и шпаги, но Адриано успевал отражать и парировать удары. В воротах открылись малые двери, и новые гвардейцы посыпали на мост. На стенах появились мушкетеры, и ди Флоренц понял, что ни один горожанин сегодня не уцелеет.
   Вокруг сержанта падали бунтовщики. Адриано еще держался и даже чудом убил двоих гвардейцев, но уже несколько раз вражеский клинок царапал сталь его нагрудника, придись удары выше, смерть была б неминуема. Горожане не умением, но численным превосходством теснили воинов. Вдруг случилось неожиданное: защитники крепости отступили и скрылись за малыми дверьми. Мушкетеры пока не стреляли, но уже зарядили мушкеты, ожидая приказа вступить в сражение.
   - Опомнитесь! - закричал со стены священник в широком аббатском колпаке. - Опомнитесь, лустиане! Пустите в сердца святую Донну и отриньте демонов, туманящих ваш рассудок! Опомнитесь! - люди вопили и гомонили, но некоторые стали прислушиваться к словам аббата. Три десятка дул, смотревших в лица восставшим, действовали отрезвляюще. - Донна Криста учила смиренности и терпению. Проявите же любезные ей качества, опуститесь на колени во славу Иисы, преклоните головы перед властью монаршей - властью, данной Чезаре самой Богиней.
   Желая увидеть лицо проповедника, люди отступили от ворот, к которым уже было подошли вплотную. Крики затихли, и Адриано уже с облегчением подумал, что горожане успокоятся. Но тут он вспомнил, как ди Сфорца разряжал пистолет в его отца, как генерал падал на деревянный парапет. Ярость взбурлила в жилах Адриано, ударила в голову. Он поднял с мостовой камень, прицелился и запустил его в аббата.
   - Опомнитесь... - вещал служитель Кристы, но это требование стало последним.
   Камень угодил ему прямо в лоб, святой человек не устоял на ногах, сорвался со стены и мешком упал на копья алебард. В тот же миг мушкетеры разрядили ружья. Бой закипел с новой силой. Адриано резко рванулся вперед, чтобы скрыться от пуль. Бунтовщики побежали следом, но ни один из них не достиг спасительной ниши перед воротами.
   Лустиане не успокоились, не признали поражения. Расталкивая своих же товарищей, сбрасывая их в молчаливый Рэйб, восставшие тащили крупную балку, собираясь использовать ее как таран.
   - Благослови меня и помоги мне во всякое время и во всяком моем деле, - Адриано прижался к воротам и молил Кристу только о том, чтобы защитники не начали лить смолу. - Озари светом Твоей благодати темноту души моей и научи меня творить волю Твою во все дни моей жизни. Амэн.
   Горожане, несущие таран, были все ближе. Мушкетеры старательно их отстреливали, но на места погибших становились другие. Адриано сглотнул. В мундире, у самих ворот, он был не отличим от королевского гвардейца.
   - Я свой! - издали закричал Флоренц, трясущимися руками перезаряжая пистолеты.
   Обезумевшие лустиане подступали. Никто из них не слушал, да и не слышал слов сержанта. Всякий, кто был одет в мундир, сегодня превратился во врага.
   - Благослови меня и помоги мне во всякое время и во всяком моем деле, - повторял слова молитвы Адриано, не надеясь больше ни на что, кроме провидения.
   Ворота открылись раньше, чем к ним подбежали штурмующие. Адриано протиснулся в едва разошедшиеся створки и оказался в рядах людей из своего полка.
   - Как? - удивился он.
   - Пока все защитники скопились здесь, мы без труда взяли западные ворота, - пояснил один из солдат.
   - Где Чезаре? - Флоренц жаждал мести, ему хотелось во чтобы то ни стало расквитаться с убийцей отца, самолично лишить его жизни.
   - В центральном донжоне. Ворота взяты, бои идут на ярусах, - отчитался рядовой, а Адриано уже мчался к самой высокой цитадели, сердцем чуя, что именно там и скрылся король.
   - Вперед, лустиане! На стены! - раздался крик за спиной.
   Но Флоренца уже не волновала восточная стена и последние уцелевшие гвардейцы, уже сейчас сдающие оружие, склоняющие головы на милость победителя. Он мчал к цели, чтобы найти и зарубить убийцу отца.
   Не обращая внимания на преградившего путь лейтенанта, Адриано одним прыжком перемахнул через раскуроченные взрывом ворота и оказался в донжоне. В холле он нашел только груду трупов. Но выше, между вторым и третьим ярусом, куда убегала винтовая лестница, слышался шум битвы, звенела сталь и грохотали выстрелы. Не раздумывая, Флоренц рванулся туда. Когда достиг места схватки, защитников уже оттеснили на третий, последний этаж и добивали, зажав в угол. Адриано не стал задерживаться, чтобы помочь однополчанам, поспешил дальше, в надежде отыскать королевские покои. Он долго носился из одной комнаты в другую, но все они оказывались пусты. Солдаты тем временем занимались грабежом: хватали золото и драгоценности, срывали со стен дорогое оружие, инкрустированное камнями и тушированное позолотой. Воины бесчинствовали. Адриано, так и не разыскав королевскую опочивальню, схватил за шиворот одного из солдат, встряхнул его и спросил:
   - Где Чезаре?
   - В центральном донжоне, - смахнув с себя чужую руку, отозвался парень.
   - Как он выглядит?! - Флоренц от злобы уже не контролировал себя.
   - Каштановые волосы, синие глаза...
   - Да не Чезаре - донжон!
   - Двухъярусный, из почерневшего камня, - покорно ответил рядовой.
   Адриано поспешил вниз, понимая, что уже не успеет добраться до короля, предчувствуя, что монарха убьет кто-то другой. Он все же разыскал Чезаре в центральном донжоне. Но, как и подсказывала интуиция, король был уже мертв.
   - Кто? Кто убил?! - бесновался Флоренц.
   Чезаре лежал на плиточном полу у ступеней, уводивших в черный, как полночь, лаз. Королю почти удалось бежать, он был всего в шаге от спасительной двери, которая открывала потайной ход. Но ди Сфорца не успел. Кто-то не дал ему скрыться.
   - Кто? - Адриано стоял со шпагой в руке и с трудом сдерживал себя, чтобы не проткнуть клинком труп, но от этого король не стал бы мертвее.
   - Я, - раздался голос за спиной. Юноша обернулся и увидел герцога ди Моро. - Чезаре был магом, ты бы с ним не справился.
   Флоренц перевел взгляд на мертвого короля, но увидел отца, распростертого на окровавленном парапете. Одержимый жаждой мести, Адриано ненадолго забыл о скорби. Но сейчас, когда мстить больше было некому, горе снова поднималось в его душе, затапливало ее, терзало сердце. Зачем, генерал? Зачем ты подставил грудь под удар? Исполнял клятву, данную его величеству? Защищал его жизнь до конца, даже готовясь к измене? Зачем, отец? Зачем, генерал? Ты клялся не человеку, а стране. Теперь Адриано потерял отца, а Альтония - полководца.
   - Мне уже доложили о твоем отце, - печально произнес Мэрул, кладя руку на плечо Флоренца. - Он хорошо служил Альтонии. Ты готов занять его место?
   - Но я - всего лишь сержант...
   - Все во власти короля, - заметил Мэрул. - Твое решение?
   - Во славу Альтонии... - прошептал Адриано. - Я сделаю это.
  

***

Весна 1541 год от рождения Кристы, дворец Сфорца, Луста

  
   В просторном круглом зале, стены которого были затянуты шелковыми гобеленами с изображением мифологических сцен, царила тишина и спокойствие. Как будто и не было бунта, как будто в королевском замке не бесчинствовала опьяненная кровью толпа. Но красивая молодая женщина, стоявшая посреди комнаты, чутко прислушивалась к доносящимся снаружи отдаленным звукам, понимая: скоро обезумевшие от собственной безнаказанности горожане доберутся и сюда.
   Как полагалось в августейших семьях, под детские покои было отдано целое крыло замка. Здесь, под присмотром многочисленных нянь, служанок, лекарей, шутих и фрейлин росла принцесса Франческа ди Сфорца - единственная наследница Чезаре. Венценосные родители редко наведывались в восточное крыло. Северянка Ульрика, за свои белокурые косы и прозрачно-голубые глаза прозванная в народе Королевой льдов, была бы счастлива сама воспитывать дочь. Но Чезаре, не любивший жену и пользовавшийся всякой возможностью досадить ей, объявил это невинное желание плебейством. Он строго запретил королеве навещать девочку чаще чем раз в три дня. Сам Чезаре дочку любил, но как-то отстраненно, скорее считая ее полезным династическим явлением, нежели испытывая к крошечной Франческе родительскую нежность. Долгое пребывание в детской вызывало у него скуку, плач малышки раздражал, а ее бодрого лепета король понять не мог. По всем этим причинам он и возложил обязанности по воспитанию принцессы на свою кузину, графиню Лукрецию Борджа, сделав родственницу старшей фрейлиной и наставницей ее высочества. Мягкая просьба Чезаре была равносильна приказу. И двадцатипятилетняя аристократка, о красоте которой слагали легенды, мечта каждого благородного лустианина, вынуждена была погрузиться в материнские заботы. Разумеется, не она меняла девочке пеленки. И бессонные ночи над кроваткой Франчески проводили няни, а не Лукреция. Но ответственность за жизнь и здоровье принцессы несла именно старшая фрейлина. Поэтому красавица позабыла о веселых балах, кавалерах и выездах и поселилась в детских покоях.
   Сейчас двухлетняя Франческа мирно спала в своей опочивальне, не подозревая, что смерть скоро ворвется в ее маленький уютный мирок. Лукреция, одетая в самое простое из своих платьев, вышла в игровую комнату и стояла, погрузившись в лихорадочные размышления. Восточное крыло опустело. Все слуги разбежались. Одни, напуганные бунтом, попрятались по укромным уголкам, другие присоединились к мятежникам. В дверь постучали. Лукреция вздрогнула, в страхе закусив капризно изогнутые губы. В зеленых глазах заметалась паника. Стук повторился два раза... потом еще три... Роза вернулась! Мысленно возблагодарив пречистую Донну, фрейлина приоткрыла дубовые резные створки, впустив кормилицу - пухленькую кудрявую женщину лет тридцати в скромном платье и белоснежном фартуке. Вбежав в комнату, она обессиленно прислонилась к стене.
   - Сеньора... - Роза задыхалась то ли от быстрого бега, то ли от ужаса, маленькие черные глазки наполнились слезами, - какое горе, сеньора! Наш король... его убили, - женщина перешла на шепот: - ди Моро, да поразит его чума, это он расправился с его величеством. Это он возглавляет восстание.
   Лукреция пошатнулась. Кормилица бросилась к госпоже, но та отстранила ее повелительным жестом. Не время предаваться горю и унынию, нужно действовать. Она решительно двинулась в опочивальню принцессы. Роза семенила следом, не переставая причитать:
   - Наша добрая королева, ее растерзали бунтовщики...
   Не заметив, каким торжеством сверкнули вдруг изумрудные глаза, кормилица продолжала:
   - Они режут придворных, грабят замковые покои. И они идут сюда! Что будет с ее высочеством?! Бедная, бедная сиротка, спаси ее душу Ииса Криста...
   У Лукреции не было никаких сомнений по поводу судьбы принцессы. Мэрул ди Моро, мятежный герцог, ни за что не оставит в живых наследницу правящей династии. Впрочем, та же участь ждала и саму фрейлину. В лучшем случае ее просто убьют из мести те самые слуги, которые еще вчера ловили каждое слово госпожи. Тяжелый нрав и жестокость Лукреции Борджа вошли у челяди в поговорку. В худшем... фрейлина упрямо сжала губы. Нет, она скорее убьет себя, чем позволит плебеям прикоснуться к ее прекрасному телу.
   Крики толпы становились все громче. Времени совсем не оставалось.
   - Святая Донна Ииса Криста, возрадуйся на небесах, обрати взор свой на рабу твою, - забормотала Роза, - благослови меня и помо...
   - Где твоя дочь? - прервала ее Лукреция.
   Кормилица споткнулась на полуслове, что-то проблеяла. Ее бесполезное нытье безмерно раздражало фрейлину. В другое время на лице идиотки уже горели бы следы от ее пощечин, но сейчас у Лукреции были другие планы.
   - Так где?
   - Спит в своей комнате.
   - Ступай и принеси ее, - графиня смотрела прямо в глаза растерянной кормилицы, и взгляд ее, притягивающий, излучающий силу, делал женщину покорной, подавлял ее волю и разум, - успокойся... принеси свою дочь...
   Двигаясь словно сомнамбула, Роза вышла из опочивальни. Вернулась, неся на руках хорошенькую заспанную девочку, ровесницу принцессы Франчески. Два года назад спокойную опрятную горожанку взяли в кормилицы для ее высочества. Муж Розы, каменщик, погиб, сорвавшись со стены строящегося дома за три дня до того, как она разрешилась от бремени. Женщина была довольна своим положением, молока хватало с избытком, так что и родная дочь Розы не была обделена. Добродушная кормилица привязалась к принцессе как к родной, а за стенами замка ждала нищета. Поэтому, когда пришла пора отлучать дитя от груди, Роза слезно молила оставить ее няней при ее высочестве. Лукреция выполнила просьбу, о чем ни разу не пожалела. Роза ухаживала за Франческой так истово, словно это был не ребенок, а божество.
   Графиня переводила взгляд с девочки, сидящей на руках Розы, на спящую в кроватке принцессу. По мнению фрейлины, никогда не любившей детей, они были похожи, как два яблока с одной ветки: обе смуглые, румяные, чернокудрые, младенчески пухленькие. Только одна из них была одета в простенький серый балахончик, на второй же было вышитое серебряными нитями платье из бледно-голубого шелка.
   - Переодень их, - приказала Лукреция.
   - Что?... - не поняла кормилица.
   - Надень на ее высочество платье твоей дочки. А на...
   - Анита, сеньора. Мою дочь зовут Анита.
   - На Аниту - платье принцессы, - закончила фрейлина.
   - Но...
   И снова графиня сковала Розу своим зачаровывающим взглядом. Больше ничего не спрашивая, кормилица принялась ловко переодевать девочек. Между тем Лукреция подошла к палисандровому комоду, раскрыла стоящий на нем позолоченный сундучок. Там, в бархатных гнездах, загадочно мерцали драгоценности, которые Чезаре, любящий роскошь, щедро дарил своей дочке. Их было слишком много. Фрейлина выбрала самые дорогие, с крупными камнями, и уложила в скромный холщовый мешочек, в каких носили свои пожитки небогатые горожанки. В этом же мешочке уже лежали ее собственные украшения. Из потайного ящичка в комоде Лукреция достала самую главную драгоценность - венец принцессы. Раз в году, в день рождения ее высочества, королевская чета показывала дочь народу. Тогда на черных кудрях ребенка сверкала великолепная диадема - уменьшенная копия отцовской короны. Сапфиры и бриллианты на ней по чистоте и величине не уступали тем, что украшали венец Чезаре. Графиня мгновение полюбовалась венцом и отправила его в потяжелевший мешочек. Туда же отправилась и гербовая бумага, свидетельствующая о том, что в году одна тысяча пятьсот тридцать девятом от рождения Иисы Кристы дочь короля Чезаре Сфорца и королевы Ульрики приняла таинство посвящения и была наречена именем Франческа. Наполненный доверху кошель фрейлина пристегнула к поясу.
   Роза поменяла девочкам платья и, усадив их рядом, умиленно ворковала над кроваткой. Анита заливисто смеялась, Франческа же нахмурила бровки и, словно предчувствуя дальнейшие события, готовилась разразиться плачем. Лукреция смотрела на кормилицу. Было бы неплохо взять ее с собой, чтобы ухаживала за принцессой. Но нет, это слишком большой риск. Добродушная женщина могла кому-нибудь наговорить лишнего. Эта мысль решила судьбу Розы. Взяв со столика тяжелый бронзовый подсвечник, графиня неслышно скользнула за спину кормилицы и изо всех сил ударила ее по затылку. Не издав ни звука, Роза упала. Напуганные дети хором разрыдались. Одно прикосновение тонких белых пальцев к их лобикам - и малышки погрузились в сон. Графиня накинула поверх платья серый плащ, скрывший очертания изящного соблазнительного тела. Просторный капюшон довершил дело, спрятав от нескромных взглядов блестящие черные волосы, тонкие черты лица и белоснежную, словно дорогой фарфор, кожу аристократки.
   Вопли бунтовщиков приближались, из игровой комнаты раздался треск выламываемых дверей. Лукреция сняла с шеи Франчески тонкую цепочку, на которой висел инкрустированный мелкими бриллиантами золотой диск - символ кристианства, данный при таинстве посвящения. Такой же символ, только медный, на обычной веревочке, прятался и под одеждой Аниты. Поменяв диски местами, графиня подхватила на руки сонную племянницу. Игровая комната наполнилась шумом и криками. Теперь уже двери опочивальни задрожали под напором мятежников. Пора. Лукреция прошла в угол, к гардеробной. Нажала на спрятанный под гобеленом выступ, и тяжелый шкаф отъехал в сторону, открывая черный зев потайного хода. Фрейлина протянула руку в темноту, сняла со стены факел, нашла тут же между камнями огниво. Подожгла промасленную паклю, поднесла ее к гобелену на стене. Пламя весело побежало по шелковой вышивке, мгновенно перекинулось на деревянные стулья, поползло по ворсистому ковру в сторону детской кроватки. Усмехнувшись, графиня бросила последний взгляд на спящую Аниту. Конечно, Моро - великий стратег, могущественный маг и хитроумный политик - не станет долго пребывать в заблуждении. Когда уляжется бунт, утихнет первая эйфория от успеха, герцог поймет, что эта девочка - вовсе не наследница престола. Но тогда она уже будет далеко. Подземный ход, прорытый под Лустой, заканчивался за стенами города. Пускай Лукреция Борджа не обладала таким огромным даром, как у Мэрула, но она твердо верила: ее сил хватит, чтобы отвести глаза плебеям. Чем человек проще и глупее - тем он легче поддается магическому воздействию. Главное - добраться до Руажа...
   Графиня снова нажала на выступ - и шкаф встал на свое место, надежно скрыв ее от глаз бунтовщиков, отрезая от прежней жизни. Держа в одной руке факел, другой - прижимая к себе спящую принцессу, Лукреция призрачной тенью заскользила по темному туннелю.
  

Глава первая

   в которой читатель знакомится с альтонийским трио и обитательницами монастыря Сан-Севиер.
   Июль 1557 года от рождения Кристы, Луста, столица Альтонии
  
   В знойный летний день, когда солнце стояло в зените, а все миряне мечтали только о том, чтобы окунуться в Рейб, на центральной площади Лусты, у пятиярусного фонтана собралось немало народа. Несмотря на жару, люди все прибывали, а в их гомоне уже трудно было различить музыку, которая притягивала толпу, как магнит, и завораживала, будто песнь сирен.
   Бродячие артисты уже давно перестали быть для столицы диковинкой, а скупость лустиан успела войти в поговорку, поэтому барды все чаще обходили Лусту стороной. Но сегодня поговорки врали, а горожане были щедры, как никогда. Еще бы! Ведь не так часто можно послушать игру на модной эстрадирской гитаре, звучащей в десятки раз лучше любой альтонийской лютни. А когда ей подыгрывает виелист, превзошедший всех известных в Альтонии мастеров и дающий концерты для самого ди Моро - мимо не сможет пройти никто:
   Страна военной славы ждёт,
   Что слаще меда - год от года,
   С победой армия придет,
   Опять вернувшись из похода,
   Готовится роскошный пир,
   Дворца не описать богатство,
   Хвала бойцам - добывшим мир,
   Пусть будет славно ваше братство.
   И вот, как воплощенье сна,
   Величественно, но без гнева,
   Выходит в тронный зал она,
   Страны великой королева.
   И молвит: "Кто же тот герой,
   Что не представлен мне ни разу?
   Пусть выйдет он передо мной,
   Его народ узнает сразу!
   Дошли вот до меня, на днях,
   Хвалы, как он силен в сраженье,
   Я слышала, что он в боях,
   Не знал позора пораженья.
   Он служит мне уже давно,
   Он предан Родине и трону,
   Я щедро награжу его,
   Клянусь, ведь я ношу корону!"
   Во время пения сквозь толпу нельзя было протиснуться, но, благодаря доминивитам и внушительному виду их пламенеющих шпаг, кардинал Уго Микеле Гислиере, уже негласно ставший на пост Патера, сумел оказаться в первых рядах. Об альтонийском трио доносили разные вещи: что они колдуны и зачаровывают людей, что они демоны во плоти, нашептывающие праведникам ложь и побуждающие ко греху. Но достоверно было известно лишь то, что музыканты обладают завидным талантом, а их песни заставляют слушателей либо плакать навзрыд, либо смеяться до колик. Не доверяя бумагам и желая воочию убедиться в правдивости доносов, Уго решил самолично побывать на представлении.
   Он к трону из толпы ступил,
   Ласк королевских он достоин,
   Пред ней колено преклонил,
   "Я неизвестный этот воин!".
   "Ты самым первым был в бою -
   Проси себе любой награды,
   За честь и преданность твою,
   Воздать тебе мы будем рады.
   Угрюмый воин лишь вздохнул,
   С какой-то грустью и досадой,
   Поднялся и рукой махнул:
   "Большой награды мне не надо!
  
   Музыка гитары звучала мягко, как журчание Рейба, иногда в нее вплеталась трель жаворонка, которую бесподобно имитировала флейта, но тут в идиллию ворвалась тоскливая виела. Тогда зашумел ветер, зарыдала на берегу молодая вдова, потерявшая в альтонийской войне мужа и сына.
   Ребенком мне пришлось узнать,
   И боли страх, и ужас бегства,
   Когда решила ты призвать,
   Меня под знамя королевства.
   Ты посылала свой приказ:
   "Громить!" Хоть жили не тужили,
   Те страны, что не звали нас,
   Края богатые, чужие...
   С сердцами бесов и чертей,
   Жестокими, слепыми, злыми,
   Мы сиротили их детей,
   Мы разоряли их святыни.
   Как прежде я служу тебе,
   Живым я не покину строя,
   Но словно в смерти и беде -
   Они встают передо мною.
   Те - кто убит, наверно, зря,
   Сыны погибшего народа,
   Глядят безмолвно на меня,
   И не найдут в пучине - брода.
   А в их глазах немой вопрос,
   Который ранит хуже плети:
   ЗАЧЕМ ТЫ НАШУ ЖИЗНЬ УНЁС?
   И мне им нечего ответить...
  
   Рука гитариста грубо ударила по струнам, воскрешая в памяти лустиан звуки мушкетных выстрелов. Замолчала флейта - там, где властвует смерть, не поют жаворонки, а лишь каркают вороны.
   Их болью ты встречаешь пир,
   Казна их смертью всё богаче!
   В награду мне устрой турнир,
   Я сам соперника назначу.
   Зови же воинов своих,
   Пусть знают даже слуги ада,
   Что я сильнейший между них!
   Другой награды мне не надо"
   Уже на следующий день,
   Весть разлетелась о турнире,
   Какая ж собралась толпень,
   Бойцов великих, равных в силе.
   Гляди - на площадь вышел он,
   Ей улыбнуться - не боится,
   Взглянул на тех, кто приглашен,
   С таким вот выскочкой сразиться.
   И вдруг, как гром средь бела дня,
   Он крикнул, вправо и налево:
   "Пусть выйдет в бой против меня,
   Наследник нашей королевы!"
   "Как смел подумать о таком?
   Ведь я могу и разозлиться!
   Ты, верно, тронулся умом?
   Нет, твой турнир не состоится.
   Поди же прочь - никчемный шут,
   Тебя я с миром отпускаю,
   И всё, что ты устроил тут,
   За подвиги твои прощаю".
   "Ты отдала вчера приказ,
   И я служу тебе покорно,
   Известно каждому из нас,
   Что воля королей - бесспорна!
   Иль держит принца подлый страх?
   Он слаб и нежен, словно дева?
   Узнай же - как в чужих краях,
   Детей хоронят королевы..."
  
   Засвистели клинки виелы, заревели под смычком струны, как когда-то ревели лустиане, идущие на приступ, идущие на смерть.
   А в небе ангел вдруг запел...
   Метнулся воин резко к трону,
   И меч занёс... Но не успел,
   Удар обрушить на корону.
   Охранник рослый, полный сил,
   Что к принцу в свиту был устроен,
   Копьём насквозь его пронзил,
   И пал на землю мёртвый воин.
   Он погребён без слов и слез,
   Его могилу не отыщут,
   В овраге, как бродячий пес,
   Без гроба... Так хоронят нищих...
   А войско, чуть забрезжил свет,
   Сплотилось снова над державой,
   Ушло - за золотом побед,
   За подвигом, за вечной славой...
  
   Певец прошептал последние строки и замолчал. Замолчала и его гитара. Лишь плач виелы еще несколько мгновений сливался с рыданиями вдов и тихим удивлением мужчин, выживших в тот бурный день. Но вскоре музыкант опустил смычок, приглушенное эхо пробежало по-над стенами домов и замерло в сердцах людей, притаилось, чтобы иногда, при первом зове, оживать и дарить грусть потерь и радость жизни.
   Монеты в этот день звенели тоскливо, а люди не били в ладоши и не просили сыграть на "бис". Лустиане молча одаривали талант менестрелей своими подношениями и медленно растекались по улицам города, уже боясь слушать, но зная, что завтра, если трио не покинет столицу, они вернутся обратно, чтобы вновь насладиться игрой, голосом и воспоминаниями.
   - Ваш талант неоспорим. - Милано был занят сбором монет, но без труда догадался, кому принадлежали эти слова. Доминивита в берете кардинала он заметил сразу, когда тот в компании гвардейцев ордена лишь зашел на площадь. Барди надеялся, что Уго Гислиере покинет представление, когда поймет глупость доносов и тщетность попыток уличить музыкантов в ереси и сакризме, но его надежды не оправдались.
   - Благодарю, - учтиво, но без лживого подобострастия поклонился Милано.
   Уго еще раз внимательно присмотрелся к барду. Смуглый, черноволосый, широкоплечий, с солдатской выправкой. Глядя в его обветренное лицо с упрямо выступающими скулами и кривоватым, когда-то сломанным и неправильно сросшимся носом, можно было предположить, что этот человек - воин, прошедший через множество битв, но никак не бродячий менестрель. Да и взгляд его черных, как бездна, глаз, несмотря на всю опасность ситуации, был жестким и цепким. Уго сразу понял, что волю этого человека не сломить видом кардинальского берета и десятка дрминивитов. По слухам, которые подтвердили тайные агенты, Милано Барди прибыл из Эстрадиры, куда его семья переехала задолго до альтонийских войн. Но в этом и была вся сложность, потому как узнать прошлое гитариста не удалось даже лучшим шпионам. Зато судьбы других участников труппы не были для Гислиере секретом.
   Никколо Маццони, виелиста, Уго знал в лицо, потому как лично был знаком с его отцом - преуспевающим торговцем, которому, несмотря на корни врита, позволили не носить на груди желтую метку. Младший Маццони был личностью куда более известной, чем его родитель. Еще юношей Никколо превзошел в игре на виеле всех мастеров Политанского герцогства, а именитые учителя даже отказывались давать ему уроки, боясь показать свою бездарность. Несмотря на ожидавшую его славу, в шестнадцать лет Маццони ушел в армию, но вместо доблести и чести на службе увидел лишь смерть и страдания. Хотя бойцом он слыл изрядным: именно Никколо захватил вражеское знамя при взятии Метца, а позже защитил альтонийское, когда враги осадили крепость.
   Третьим музыкантом был Феличе Кастанья. Голубоглазый, рыжеволосый, веснушчатый, с курносым носом и тонкими бескровными губами, он даже в тридцать выглядел как юноша. Феличе рано овдовел и после смерти жены посвятил себя войне и музыке. По слухам, фехтовал в десятки раз лучше, чем играл на флейте, но после подписания договоров мира спрятал шпагу в ножны и стал бродячим артистом, предпочитая пылким сражениям разгульную жизнь.
   - Я хотел бы встретиться с вами, - заговорил Гислиере, обращаясь к Милано. - Завтра на рассвете, в церкви святого Падерика.
   - Святой отец...
   - Ваше высокопреосвященство, - поправил Уго.
   - Прошу простить меня, ваше высокопреосвященство. Могу ли узнать, чем вызван подобный интерес?
   - Приходите и получите ответы. Поверьте: нам есть, о чем поговорить, - Гислиере бросил к ногам барда полновесную лиру, развернулся и, больше не сказав ни слова, бодро зашагал прочь.
   - Благодарю, ваше высокопреосвященство, - поклонился Барди, взглядом провожая гвардейцев во главе с кардиналом.
   - Сегодня нас ждет хорошая выпивка! - беззаботно обрадовался подарку судьбы Феличе и поднял монету с мостовой.
   - А я думаю, нас ждет дорога, - возразил Милано. - Придется отправляться в Монбельяр раньше, чем собирались. Что скажешь, Никколо?
   - Если не придешь на встречу, это вызовет подозрения.
   - Лучше подозрения, чем костер. А к нашему возвращению кардинал забудет о нас и найдет себе новое развлечение.
   - Правильно! - согласился Феличе. - А вечер можно посвятить женщинам, выпивке и чревоугодию.
   - Клянусь красотой Лизы, ты неисправим, Феличе! - усмехнулся Никколо.
   - Обед мы уже пропустили, но я знаю, где подают отличных цыплят по-эстрадирски. Там отужинаем и поделим прибыль, - предложил Милано, закончив собирать с мостовой монеты. С таким решением согласились без возражений. Ссыпали деньги в кошель гитариста и отправились за Барди, чтобы насытить желудки и побаловать горло вином.
   Феличе и Никколо уже бывали в Лусте, но лишь проездом. Заработок тут, несмотря на немалое количество людей, был хуже, чем в самых захолустных деревнях, поэтому останавливаться в столице артисты не любили.
   Барди неплохо знал Лусту, но особых знакомств среди горожан не имел, поскольку скрывал от всех свои происхождение и имя. Но теперь он делал это потому, что устал от прежней жизни и решил начать все с того, к чему с малых лет тяготела его душа - музыки.
   Проходя мимо театра Марцелла, Милано с почтением поклонился зданию - высокой, похожей на собор, громаде с многоцветными витражами окон, крупными гипсовыми Титанами, удерживающими антаблементы фасада, нимфами и Музами, стоявшими в полный рост у многочисленных балконов. Сперва это была зимняя резиденция короля, но позже, когда отстроили крепость на острове, властвующая династия перебралась под защиту более надежных стен. Хотя события шестнадцатилетней давности доказали, что приступом можно взять любую твердыню.
   Барди не отрывал взгляд от театра, пока компания не пересекла мост через Рейб и не вошла в квартал вритов - Трастевере. Дальше он предпочитал смотреть на камни мостовой, не желая поднимать глаз, чтобы не видеть разруху, которой открывался Трастевере перед лустианами. Дома здесь стояли впритирку, все были серыми, обветшалыми, с мокрыми от влажности стенами и прогнившими балками.
   Путешествуя по Альтонии, Милано только однажды встречал место более удручающее - город на воде Венц. Его узкие, безо всякой растительности, улочки, грязная из-за пороховых и литейных фабрик вода, к которой вплотную примыкали дома с отсыревшими, покосившимися стенами, превращали город в каменного, грязного монстра, вынырнувшего из зеленых болот. Венц был ужасом цивилизации, пороком фабрик и верфей, но опорой Альтонии, строящей флот и обеспечивающей страну артиллерийскими орудиями и порохом.
   Трастевере начинался тем же ужасом, что и Венц, но, когда удалялся от воды и враждебных районов Лусты, довольно быстро изменялся.
   Вскоре дома стали более опрятными, ухоженными, появлялись палисадники, пестрые ленты, украшающие фасады и дворики. Здесь люди, каждый день ожидая погромов, научились ценить сиюминутную радость. Именно этим Трастевере и привлекал Милано - жизнерадостностью и неунывающим весельем.
   Вскоре Барди вывел друзей на улицу Ркосолани, и тогда Трастевере предстал перед музыкантами во всей своей красе.
   - Милано, почему из всех улиц Лусты для прогулки ты выбрал именно эту? - проходя мимо ремесленных и ткацких рядов, парикмахерских, ателье, аптек и целительских лавок, мимо менял и актеров, клоунов и циркачей, мимо шумных подвыпивших компаний и блудниц, вертя головой по сторонам и нескромно останавливая взгляд на полуголых прелестницах, спросил Никколо. Он закружился во всем этом цветастом карнавале, который, несмотря на желтогрудые и краснолобые метки, гонения, погромы и буллы церковников, никогда не прекращался на Ркосолани.
   - Да потому, что в этой части города никогда не бывает скучно! - улыбаясь во весь рот проходящей мимо пышногрудой красотке, воскликнул Феличе.
   - Нет, друг мой, - не обращая никакого внимания на царящую вокруг кутерьму, сказал гитарист. - Потому, что только здесь можно недорого поужинать под симфонии ди Рейжи и Швольца.
   - Дру-уг, не будь таким скучным, - умоляюще протянул Феличе. - Меня зовет веселье, бесшабашность...
   - И, клянусь грудью Лизы, эта краснощекая девица? - с улыбкой уточнил Никколо.
   - И она тоже! - махнул рукой флейтист. - Все они! - обхватил он широкими объятиями половину улицы Ркосолани. - А ты, друг мой, предлагаешь мне жевать фаршированного цыпленка под звуки фортепиано? Нет, Милано! Я слишком горяч, чтобы тратить свой пыл на скуку.
   - А я был бы не прочь от такого времяпрепровождения, - не согласился Никколо. - Веди, Барди!
   - Нет-нет! - замахал руками Феличе. - Только без меня.
   - Встретимся на постоялом дворе, - не стал спорить Милано и ссыпал в ладонь флейтиста горсть монет.
   - В добрый путь, друзья! - мельком взглянув на деньги, отсалютовал Феличе.
   - В добрый путь! - отозвались друзья.
   Через десять шагов, которые из-за нескончаемого людского потока превратились в подобие пляски, Милано схватил друга за рукав и резко потянул в сторону. В трактир они не вошли - влетели. Барди тут же остановился у входа и настороженно выглянул наружу.
   - Что стряслось? - взволновался Никколо, и рука сама потянулась к шпаге, но на месте ее не оказалось - в столице запрещалось прилюдно носить оружие, если ты не доминивит или дворянин. Пришлось оставить шпаги в постоялом доме, а по улицам ходить, вооружившись лишь ножом и верой в удачу.
   - Показалось, - Милано перестал вглядываться в толпу за дверью и отлип от стены. Расправил плечи и повторил: - Просто показалось. - Он осмотрел помещение оценивающим взглядом и, выбрав подходящее место, позвал за собой Никколо.
   Расположились они в углу, так, чтобы вся гостиная была как на ладони. В помещении оказалось весьма уютно и по-домашнему спокойно. Тот контраст, который разделял миры, царившие снаружи и внутри, удивил Никколо. Если на улице Ркасолони бушевало веселье, сломя голову носились люди, то в трактире жил покой и размеренность, посетители никуда не спешили и, казалось, вовсе уснули за своими столами.
   - Как-то тут... необычно, - усомнился в выборе друга Никколо.
   - Да, в трактире Сары своя атмосфера. Но мы пришли за ужином, а не весельем. Не так ли?
   - Так, - отозвался Маццони и махнул рукой разносчику заказов - кудрявому мальчишке со спутанными волосами и чумазым вороватым лицом.
   - Чего желаете? - поваренок не заставил себя ждать и с кошачьей ловкостью в мгновение ока оказался у посетителей. Энергия выплескивалась из него ручьем, и видно было: ему с трудом удается стоять на месте, его ноги сами собой рвались в бег.
   - Эрширского белого, - заказал Милано, - мясную пасту в томате - мы не обедали - и цыплят по-эстрадирски в парийском соусе. И привет Саре.
   - От кого передать? - на бегу спросил мальчишка.
   - От Джокуса*.
  
   * Джокус - с альтонийского - весельчак, озорник.
  
   Не успел мальчик скрыться на кухне, как оттуда выскочила дородная румяная женщина. При виде Милано, ее карие глаза радостно заблестели, и даже показалось, что она плачет от счастья. Но женщина взяла себя в руки и, несмотря на полноту, ловко лавируя между столами, подошла к артистам.
   - Озорник! Мальчик мой! - воскликнула она, обнимая привставшего Милано. - А я и не поверила сначала. Микеле он такой, приврать любит. Но твое детское прозвище не оставило сомнений: ты ко мне заглянул! Вижу: не забыл старую Сару. Не забыл... Как ты? Какими судьбами оказался в наших краях?
   - Странствую, - пожал плечами Милано, вновь присаживаясь за стол и приглашая женщину присоединиться. - У нас трио: Никколо - виела, Феличе - флейта, я познакомлю вас позже, и я - гитара.
   - Отец бы тобой гордился, - задумчиво сказала повариха.
   - Вряд ли. Отец всегда считал, что мужчина должен заниматься войной и только войной.
   - Ой, плохо ты знал своего отца, - отмахнулась женщина. - Хотя он от всех ловко скрывал свои чувства. Это у вас в крови.
   - Ах, да, кормилица! О скрытности... я путешествую инкогнито, поэтому никто не должен знать, что я в Лусте.
   - Ваши с отцом тайны меня не касаются, - нахмурилась Сара. - Только одна просьба: будь осторожен. Что-то тяжко у меня на сердце. Вижу тебя: радуюсь, но боязно. Побереги себя, мой мальчик.
   - Обязательно, милая Сара, - с улыбкой сказал Милано. - И у меня к тебе найдется просьба: когда подадут ужин, сыграй для меня на фортепиано. Как в детстве.
   - Как скажешь, Озорник, - тут же оттаяла женщина и, спохватившись, добавила: - Твой заказ. Пойду, прослежу за моими помощничками. Своей бездарностью они частенько умудряются испортить посетителям ужин.
   - Готов поспорить: ты излишне строга, - хорошо зная Сару, заметил Милано.
   - С ними нельзя иначе, - пожала плечами повариха и поспешила на кухню.
   Пока ждали второе, веснушчатый разносчик принес пасту и вино. Эрширское Сара подобрала из лучших запасов. Оценил букет даже Никколо, который был весьма требователен к напитку богов и менестрелей. Покончив с горячим, друзья с жадностью пригубили вина и завели непринужденную беседу.
   - Ты жил в Лусте? - заинтересованно спросил Маццони.
   - Нет, - отозвался Милано, наслаждаясь ароматом вина. - Сара по моей просьбе переехала сюда позже. В Андруе тогда гремело восстание сакристов, а каратели нередко на костер вместе с ними гнали и неповинных вритов. Не хотел, чтобы кормилица разделила их злую судьбу.
   - Значит, ты рос в Андруе?
   - До шести лет. А потом всегда сопровождал отца. Он был военным, поэтому надолго не задерживался на одном месте.
   - Как же, как же, - протянул Никколо. - Альтонийские войны. Нашим армиям везде находилось сражение.
   - Три фронта, - кивнул Барди и на миг отвлекся от разговора, когда мальчишка подал цыплят в соусе, заменил опустевший кувшин и юркнул обратно в кухню. - А зачем ты, сын торговца, пошел в армию?
   - Сколько можно, Милано! - поморщился виелист. - Я уже не раз говорил: хотел увидеть мир.
   - Пусть так, но ведь были и другие причины?
   - Убежать от опеки отца, насладиться романтикой битвы. Какие еще причины тебе нужны? Я был молод, мною двигала страсть, горячность.
   - Ты и сейчас не стар.
   - Зачем ты все это спрашиваешь? Ведь не просто так? Ты никогда не делаешь ничего напрасно.
   - Не ищи во всем тайного смысла, - отмахнулся Барди, принимаясь за цыпленка. Никколо не стал отставать от друга.
   Тем временем Сара выполнила просьбу Милано и села к фортепиано, стоявшему в дальнем углу гостиной. Когда дело дошло до музыки, расторопная и энергичная вритка изменилась, превратилась в вальяжную, гордую артистку, которой впору было давать концерты на сцене Марцелла. Сара притронулась к клавишам, все посетители вытянули головы и, увидев, кто взялся за игру, приготовились слушать, а уже в следующий миг, когда фортепиано запело, окунулись в бушующее море эмоций.
   Звуки переплетались между собой, соединялись громом и молнией. Волнами то поднимали людей к небесам и заставляли их парить в свободном падении, то низвергали в морскую пучину. Слушатели то замирали, погружаясь под воду, то дышали всей грудью, снова взмывая к облакам.
   Милано заворожено следил, как ловко перебирают клавиши пухлые, совсем не музыкальные пальцы вритки, а Никколо, не дожевав, раскрыл рот и поперхнулся. Долго не мог откашляться и все это время винил себя за то, что перебивает чудесную мелодию.
   Каждый звук, каждая тонкая квинта сталью грусти врезалась в сердца и там оседала. Никколо проклял свою бездарность, хотя считался лучшим виелистом во всей Альтонии. И сейчас мечтал только о том, чтобы мелодия не кончалась, а музыка старого фортепиано была вечной. Но гармония нарушилась, когда в трактир ворвался парнишка лет пятнадцати в потертом жилете и широких льняных штанах и во весь голос закричал:
   - Милано Барди! Милано Барди!
   - Что стряслось, Пауло? - прекратив играть, грозно спросила Сара.
   - Милано Барди, беда! - ни на кого не обращая внимания, вопил паренек, прокладывая себе дорогу среди недовольных завсегдатаев. - Беда, - повторил он, протолкавшись к столу музыкантов. - Рыжеволосый из трио... ранен. Боюсь, смертельно.
   - Веди! - Милано, не раздумывая, схватил парнишку за шиворот и с силой толкнул к двери.
   Они выскочили на улицу и двинулись быстрым шагом, срываясь на бег. Пройдя по узкой мостовой, артисты свернули в небольшой переулок и там нашли того, кого искали: в луже крови, с переломленными руками и лицом, обезображенным кистенем или кувалдой, лежал Феличе. Узнать его было непросто: он превратился в груду костей и мяса, которая не разваливалась только за счет одежды. Только по ней Барди и смог догадаться, кто перед ним. Чтобы быть уверенным, он склонился над трупом, увидел знакомый оберег на запястье, позолоченную икону Кристы на шее, проверил карманы и сказал:
   - Деньги не украли.
   - Побрезговали? - предположил виелист.
   - Не думаю. Это не грабеж, а убийство.
   - Человека в подворотне просто так не убивают, - поддержал его мальчишка-провожатый.
   - Но кому понадобилась его смерть? - выкрикнул Никколо.
   - Обернись и узнаешь, - выпрямляясь, ответил Милано.
   Из-за поворота вышли двое. С другой стороны переулка показались еще два человека. Все они были в серой, неприметной одежде, но шпаги по-дворянски висели на ярких перевязях без гербов.
   - Не думаю, что это стражи, - приглядываясь к оружию, произнес Никколо, перекинул за спину виелу и достал из-за пазухи два коротких ножа.
   - И не аристократы, - кивнул Милано, становясь спиной к другу, лицом к двум неизвестным и провожатому, который, увидев незнакомцев, беспомощно вжался в стену.
   - Позвать гвардейцев? - предложил Никколо, крутя в руках ножи и привыкая к балансу.
   - Не стоит, - Милано достал из-под жилета пистолет-клинок и половинный шпаголоматель. - Тут можно дождаться лишь тех, кто жаждет наживы, а их в этом переулке хватает.
   - Следуйте за нами. Тогда уладим дело миром, - предложил один из нападавших.
   - Миром? - оскалился Милано. - После того, как вы убили моего друга?
   - К его смерти мы не причастны, - покачал головой разбойник в серых одеждах и посмотрел на труп Феличе с каким-то диким и холодным, как у стервятника, пожирающего падаль, интересом.
   - Вашим словам нет веры, сеньоры. К оружию!
   - Так тому и быть, - согласился серый человек, и все четверо, как по команде, оголили шпаги и ринулись в атаку.
   Первого Милано убил выстрелом в лицо, со вторым вступил в поединок. Он пытался поймать шпагу противника и переломить ее зубцами своего клинка, но нападавший оказался умелым фехтовальщиком и вовремя убирал шпагу, не задерживая ее после удара, а выпады делая хлестко, без лишних замахов и финтов. Милано стоило немалого труда их отбивать. Гитарист даже пожалел, что так рано разрядил пистолет, не выяснив, кто из противников сильнее.
   Никколо пришлось и того хуже - он хорошо фехтовал, но никогда не делал этого с ножами в руках. Напавшие на него били четко, слажено, не мешая друг другу - сразу видно: привыкли работать в паре. Виелист ушел в глухую, без ответных выпадов, защиту. Но, имея вспыльчивый нрав, быстро устал отбиваться и наудачу метнул нож в одного из разбойников. Удар пришелся рукоятью, но в самую переносицу. Нападавший попятился и, не устояв на ногах, упал. Другой, мельком взглянув на товарища, на мгновение замешкался, а через миг получил нож под ребро и мешком повалился у ног Никколо. Маццони налету вырвал из рук мертвеца шпагу и уже привычным оружием расправился с раненым, забывая о том, что лежачих не бьют.
   К этому времени закончил поединок и Милано. Ему удалось-таки поймать и переломить пополам чужой клинок, но разбойник умело сражался и ополовиненной шпагой. Тогда на помощь пришел мальчишка-провожатый. Он достал из-за голенища кривой кинжал и ударил разбойника в спину.
   - Сегодня же убираемся из города, - когда поножовщина закончилась, тоном, не допускающим возражений, заявил Милано. - Возьми у мертвецов деньги, и пошли.
   Никколо не сдвинулся с места.
   - Нельзя брать у трупа.
   - Не будь суеверным, - пробурчал Барди и сам стянул с пояса Феличе кошель, а затем проверил карманы мертвых разбойников. - Мы не крадем, а собираем трофеи, - заметил он, сорвав с убитых украшения и забрав их деньги, не найдя, впрочем, ничего, что могло бы указать на заказчиков.
   - Но это мародерство...
   - Что по сути одно и то же, - согласился Милано и вручил мальчишке кошель: - Ты не видел, что здесь произошло, и в драке не участвовал. А теперь все вон отсюда. Да пошустрее!
   Некоторое время спустя музыканты уже были в трактире вритки. Сара укрыла их на втором этаже, где разместились комнаты для постояльцев, которых, впрочем, в Траставере не водилось испокон веков.
   - Как же вас угораздило? - сокрушалась женщина, ходя из одного угла в другой и не находя себе места. - Ты с детства попадал в переделки. Что ж за судьбинушка у тебя такая, Джокус?
   - Брось, Сара, - отмахнулся Милано. - Лучше принеси мне перо и бумагу.
   Вритка без лишних слов поспешила исполнить поручение гитариста. Милано быстро написал короткое письмо:
  
   "Отыграли так, что наше трио полюбилось даже святым братьям. Но время не терпит, поэтому последний концерт дадим этим же вечером, сразу после заката. Но для правильной игры нам нужна флейта, которая, к сожалению, сломалась под сталью клинков.
   Перед концертом заеду к Фоле. Надеюсь, флейту повстречать именно там".
  
   Закончив писать, гитарист снял с мизинца небольшой перстень-печатку, окунул его в чернила и приложил к бумаге в том месте, где обычно полагается ставить подпись. Затем сложил послание вчетверо и вручил его вритке:
   - Ты знаешь, что с ним делать.
   - Хорошо, все передам, - заверила Сара и выбежала из комнаты.
   - Как же его угораздило? - Зло произнес Никколо. - Какого беса он там делал?
   - Теперь мы этого не узнаем. Не в той подворотне, так в другой, Феличе нашел бы свою кончину. Такую судьбу он выбрал. Так и случилось.
   - Да, он любил выпивку и женщин, но ведь и я, и ты могли оказаться на его месте.
   - Не оказались, - обрубил Барди. - И хватит об этом.
   Снова взявшись за перо, он набросал на листе несколько строк: "Кормилица, возьми эти деньги и позаботься о том, чтобы нашего друга похоронили со всеми возможными почестями на кладбище Тестаччо. Он менестрель и должен почить среди своих". Оставив на записке кошель со всеми заработанными деньгами, музыканты покинули обитель вритки.
   Остаток дня угрюмый Никколо и молчаливый Милано провели на улицах города, затерялись в вечно бурлящей, суматошной Лусте. А на закате, когда опустились первые сумерки, Барди, минуя городские ворота и посты охраны, через старый, уже не действующий акведук вывел виелиста за стены города.
   До имения Сильвин добирались пешими. И когда повстречали на обочине дороги немолодого мужчину в темной одежде, держащего под уздцы двух жеребцов, на небе уже загорелись первые звезды.
   - Дядюшка передавал поклон, - глухо проговорил посланник, вручая Милано тугой кошель.
   - Скажите, я благодарил, - ответил гитарист, проверяя содержимое седельных сумок. Убедившись, что вещи и шпаги на месте, артисты распрощались с помощником и отправились в путь.
   - Что делать со шпагой Феличе? - поинтересовался Никколо.
   - Замотай обратно в холст, остальные нам пригодятся в дороге.
   - Я надену обе. Буду убивать в память о друге.
   - Как знаешь. Поспешим, скоро ночь, а нам еще надо встретиться с флейтистом.
   Флейтиста, восседавшего на вороном жеребце, друзья встретили у самих ворот в имение. Это был коротко остриженный мужчина лет тридцати, лицо которого обрамляли тонкие бакенбарды, сливающиеся с острой бородкой. В свете факелов, зажигаемых в имении при наступлении темноты, трудно было разглядеть больше, но Милано сразу обратил внимание на пронзительный, упрямый и хитрый взгляд из-под густых бровей.
   - Ты, должно быть наш новый музыкант? - спросил Барди.
   - Пока не найду для себя другую труппу, - своеобразно согласился тот.
   - Шпагой владеешь?
   Джеронимо кивнул.
   - Что ж, в добрый путь! - осенив себя и товарища святым кругом, сказал Никколо и ударил жеребца в бока.
   - В добрый, - сплюнул Джеронимо и с места отправил коня в галоп.
  
   ***
   Июль 1557 года от рождения Кристы, женский монастырь Сан-Севиер в Монбельяре
  
   - Святая Донна Ииса Криста, возрадуйся на небесах, обрати взор свой на рабу твою, благослови меня и помоги во всяком деле и всяком начинании...
   Первый лучик утреннего солнца, прорвавшись в крошечное окно под потолком, коснулся статуи, образовав над прекрасным челом подобие нимба. Ииса Криста - пречистая богиня, держащая на руках пухлощекого насупленного младенца, отрешенно-снисходительно взирала с высоты на склоненную в молитве черноволосую, гладко причесанную головку.
   - Святая Донна Ииса Криста... - снова начала девушка, скороговоркой пробормотала знакомые с детства слова, облегченно выдохнула и передвинула еще одну бусину на деревянных четках.
   Еще раз... и еще... и еще... Сестра Агата требует, чтобы Жюли возносила молитву не меньше чем пятьдесят раз каждое утро. К чему? Ведь мать Мария - настоятельница монастыря - всегда говорит, что главное в молитве - искреннее чувство любви к Пресвятой Донне. Зачем же тогда это нелепое повторение? Ведь от него любовь стирается, растворяется, и слова произносятся уже не от души, а просто падают с губ - потерявшие смысл, гладкие, безликие, как камешки-голыши, за много лет обкатанные волнами реки...
   "Учись смирению, - повторяет сестра Агата, - учись быть покорной". Жюли досадливо тряхнула головой, прядь волос выбилась из тугого узла прически, красивым завитком упала на щеку. От долгого стояния на каменном полу болели колени, ныла спина. Девушка бросила извиняющийся взгляд на лицо богини, вскочила на ноги, пробежалась по келье, разминая затекшие мышцы. Тело с благодарностью отзывалось на каждое движение. Тридцать бусин на четках так и остались не передвинутыми. Ну, не получается у нее быть смиренной! Жюли тихо рассмеялась своим мыслям, на цыпочках подкралась к двери и прислушалась. Шагов слышно не было. Девушка бросила взгляд в окно и вздохнула. Там, за серыми стенами монастыря, царило жаркое лето. Там расстилался густой лес с его вековыми деревьями, напоенными солнцем цветочными полянами, сладко поющими птицами, удивительными зверями, пестрыми бабочками. Там была жизнь - интересная, неизведанная и манящая. А здесь... тишина, благолепие, монахини - невозмутимые, тихие, неслышно скользящие по поверхности существования. И вечные призывы к смирению.
   За дверью раздались тихие, будто крадущиеся шаги. Жюли метнулась к алтарю, на котором стояла статуя, поспешно опустилась на колени. Вскоре в келью вошла сестра Агата. Тонкая, изящная, в неизменном сером платье с белоснежным кружевом воротничка. Иссиня-черные волосы собраны в гладкую прическу. Красивое лицо с тонкими чертами и аристократически-белой кожей дышит спокойствием, зеленые глаза, окруженные длинными ресницами, смотрят прохладно.
   - Ты произнесла молитвы, дитя?
   Жюли молча кивнула, не желая перед лицом пресвятой Кристы осквернять уста ложью.
   - Хорошо. Ступай за мной, нас ждут занятия.
   Проговорила - и развернулась к двери, поплыла по узкому коридору в сторону монастырской библиотеки. Каждый шаг - воплощение грации, каждое движение закончено в своем совершенстве. Иногда при взгляде на сестру Агату Жюли казалось, что эта женщина должна жить в каком-то другом мире, что в монастыре ей не место - так разительно она отличалась от остальных обитательниц Сан-Севиер. Впрочем, Агата и не была монахиней, так же как и сама Жюли. Здесь они единственные не стриглись в кружок и не носили уродливых чепцов - огромных, накрахмаленных, закрывающих волосы и бросающих на лицо белесую тень. И платья у них были не такие, какие полагались сестрам Кристы.
   Жюли провела в монастыре всю свою недолгую жизнь, другого дома она не знала, как не имела и сведений о своей семье. На все ее расспросы сестра Агата отвечала, что родители ее были небогатыми дворянами и умерли от оспы. Родных у Жюли не осталось, и ее отдали на воспитание в Сан-Севиер. На деле монахини ничуть не занимались девушкой и даже не пытались провести над ней обряд посвящения Кристе, означающий отрешенность от мира. Все заботы о ней лежали на плечах сестры Агаты. Но на вопрос Жюли о том, сколько еще она будет жить при монастыре и что ждет ее дальше, наставница ответила: "Придет время - узнаешь, дитя", - и посмотрела так строго, что больше девушка не рискнула расспрашивать. Она твердо усвоила: сестра Агата говорит ровно столько, сколько считает нужным.
   Библиотека встретила посетительниц полумраком, подсвеченным желтыми лучами, падающими из узких, похожих на бойницы витражных окон, тишиной и запахом пыли. Жюли привычно уселась за стол, наставница положила перед ней толстую книгу.
   - Итак, в прошлый раз мы остановились на Столетней войне. Рассказывай урок.
   - Столетняя война длилась между Монбельяром и Ландией с года одна тысяча триста тридцать седьмого по год одна тысяча четыреста пятьдесят третий от рождения Иисы Кристы... - послушно затараторила девушка.
   Сестра Агата благосклонно слушала воспитанницу, кивая головой в такт ее словам. Когда Жюли замолкла, наставница коротко произнесла:
   - Хорошо, я довольна. Ты выучила урок. Теперь приступай к следующему.
   Жюли раскрыла том истории Веропы на середине и углубилась в чтение. Она любила эти занятия, будившие ее воображение. В книгах встречались яркие цветные гравюры, выполненные на толстой шелковистой бумаге. На одних были портреты знаменитых военачальников, важных, исполненных достоинства королей, прекрасных, усыпанных драгоценностями, облаченных в шелка и меха королев. Другие изображали сцены из жизни замков - длинные столы, за которыми сидели нарядные господа, огромных лохматых псов, лежащих у их ног, пестро одетых слуг, несущих большие блюда с диковинными яствами, веселых музыкантов и шутов. Жюли жадно рассматривала всех этих людей и мечтала хоть на миг оказаться там, в этой незнакомой, странной жизни. Заметив, с каким интересом воспитанница смотрит на гравюры, сестра Агата строго поджимала губы и приказывала перевернуть страницу. И девушка снова погружалась в чтение. Но и это тоже было интересно. Кроме войн и политики, в книге описывались королевские семейства. Принцессы вступали в брак, уезжали к возлюбленному супругу и становились королевами. Жюли представляла, как сестра Агата выходит замуж - ну, пусть не за короля, а за дворянина - уезжает из монастыря и забирает ее с собой, в большой мир. Ну, почему бы нет? Ведь она такая красивая! Как ей пошло бы роскошное свадебное платье!
   О своей внешности Жюли задумываться не привыкла. Зеркал в монастыре не было, и она видела свое лицо только в ломаном отражении витражного стекла, да еще смотрелась в таз для умывания. Оттуда на нее смотрела молодая девушка с черными кудрявыми волосами и веселыми синими глазами. Кожа у нее была смуглой, нос казался каким-то немного горбатым, а губы - излишне пухлыми. Жюли была рослой, длинноногой, тонкой в талии, а ее высокая полная грудь туго натягивала скромное платье, приводя в отчаяние настоятельницу монастыря, находившую это явление крайне неприличным. В общем, ничего особенного, до фарфоровой красоты и изящества сестры Агаты далеко...
   - Жюли! Урок истории окончен! - взывала наставница к задумавшейся ученице. - Не витай в облаках, дитя! Приступим к уроку языкознания.
   Благодаря усилиям сестры Агаты девушка бегло говорила, читала и писала на трех языках - родном монбельярском, эстрадирском и альтонийском.
   После языкознания наступала очередь урока танцев. Разумеется, ни оркестра, ни бального зала в Сан-Севиере не водилось. Стыдливые монахини попадали бы в обморок от одного вида светских плясок - не к лицу сестрам Кристы развращать свою душу непотребными зрелищами. Поэтому наставнице приходилось обучать Жюли прямо в библиотеке. Вот и на этот раз она вышла в середину просторного зала, встала между двумя длинными, стоящими далеко друг от друга стеллажами. Изящно, немного манерно развела руки в стороны:
   - Менуэт, Жюли!
   Тихонько напевая, сестра Агата двинулась навстречу воспитаннице, исполняя партию кавалера:
   - Реверанс, дитя! Грациознее, грациознее!
   Девушка старалась изо всех сил, но медленный, степенный танец, требующий жеманства и плавности, был ей невыносимо скучен. Отсюда происходила и некоторая скованность движений. Жюли хотелось пуститься в пляс, излить переполнявшую ее молодую силу в прыжках и беге. Но приходилось снова и снова склоняться в томном реверансе, выполнять медленные па, по-лебединому воздевать руки.
   - Спину ровнее! Держи спину! Голову чуть наклони, будь женственнее, - поучала сестра Агата.
   Наконец, выбившись из сил, наставница опустилась в кресло и неодобрительно произнесла:
   - Ты неисправима, дитя! Неисправима и неуклюжа! Ступай на обед.
   Жюли двинулась прочь из библиотеки, стараясь не перейти на бег. После обеда наступало ее время - самое долгожданное, самое интересное! Потом, через два часа, ее усадят за рукоделие, потом заставят молиться - и так до самого вечера. Но это будет позже...
   В малой трапезной девушку и ее наставницу ждал накрытый на двоих стол. Они всегда ели отдельно от монахинь, не вкушавших мяса и сладостей. А для Жюли и сестры Агаты готовились отдельные блюда. Неизвестно, что думала об этом сестра Марта, хозяйничавшая на монастырской кухне, но она исправно подавала к их столу сочные отбивные, жареных цыплят, рассыпчатое печенье и яблочную шарлотку. Каждая трапеза превращалась в своеобразный урок хороших манер.
   - Сиди прямо, - твердила наставница, - следи за локтями. Нет! Это не та вилка. Нет, не тот бокал! Нож в правую руку. Не забывай о салфетке...
   Имей Жюли хоть небольшой жизненный опыт, она обязательно задумалась бы над многими вопросами. Зачем сестра Агата обучает ее всем этим премудростям? Почему они двое на особом счету в монастыре? Откуда берутся средства на вкусную еду? Почему их стол сервирован дорогим фарфором и гербовым серебром, а салфетки сделаны из тончайшего полотна? Но, увы, никакого опыта у девушки не было, поэтому все, что ее окружало, она воспринимала как данность.
   - Ступай, - сказала сестра Агата, когда пытка под названием "хорошие манеры за обедом" подошла к завершению, - прочти сто раз благую молитву.
   Жюли выскочила из-за стола, изобразила реверанс, после чего быстро убежала. Наконец-то она будет предоставлена сама себе!
   Разумеется, оказавшись в своей комнатке, она не стала преклонять колен перед статуей Кристы. Мысленно попросив у Святой девы прощения, она забралась с ногами на кровать и застыла в ожидании.
   В послеобеденное время монастырь казался опустевшим. Монахини запирались в кельях и предавались дневным бдениям. Впрочем, Жюли знала, что далеко не все они усердно молятся Иисе Кристе. Например, однажды, проходя мимо покоев матери настоятельницы, девушка явственно слышала доносящийся из-за двери храп. Чем занимается сестра Агата - Жюли могла лишь гадать. Комната ее наставницы находилась в другом крыле монастыря. Неясно, по каким причинам строгая воспитательница не стала селиться поблизости от своей подопечной - возможно, не было свободных келий, а может быть, на то имелись какие-то другие резоны. Так или иначе, это обстоятельство было только на руку девушке, даря ей два часа восхитительной свободы.
   Выждав, когда монастырь затихнет, Жюли осторожно приоткрыла дверь, огляделась и легко побежала по коридору. Теперь, когда на нее никто не смотрел и не упрекал в неуклюжести, движения девушки вдруг приобрели грациозность. Это было истинное, не приобретенное уроками, а природное изящество - естественное, как полет для птицы, стремительность для лани и мягкая вкрадчивость для кошки.
   Жюли спустилась вниз, на первый этаж, прошла по черной лестнице к крохотной каморке, где стояли ведра, бочонки с едко пахнущим щелоком, свисали с балки бороды мочала, валялась старая ветошь. В этой грязноватой келье было заветное оконце - низкое, почти вросшее в землю, с выпавшими стеклами, забранное ржавой решеткой. К нему-то и торопилась Жюли. Едва она вошла в комнатку, как из-за спины раздался низкий голос:
   - Ты куда?
   Девушка, вздрогнув, обернулась и тут же тихо рассмеялась:
   - Как ты меня напугала, Нана!
   В каморку заглядывала высокая, болезненно рыхлая девушка. Ее черные прямые волосы, выбившись из-под чепчика, свисали сальными лохмами вокруг широкого, испещренного оспинами лица. Маленькие глазки смотрели на Жюли с выражением искренней, какой-то собачьей преданности. Толстые мокрые губы расплылись в довольной улыбке.
   - Нана не пугала, - хрипловато произнесла она.
   Жюли приложила палец к губам, призывая девушку к молчанию:
   - Тише, Нана! Иначе нас обеих накажут! Вот, возьми, - она достала из кармана платья печенье, которое за обедом стянула со стола.
   Толстуха схватила угощение и принялась с жадностью его поедать.
   - Нана не шумит, - сообщила она с набитым ртом.
   - Молодец, - похвалила Жюли, отодвигая решетку и проскальзывая в окно.
   Выбравшись наружу, она двинулась вдоль монастырской стены, опутанной длинными плетями дикого винограда и вьюна, покрытого лиловыми раструбами цветов. В одной ей известном месте Жюли остановилась и раздвинула зеленые гибкие стебли. За растениями прятался небольшой пролом. Девушка шагнула в него и исчезла, за ней, заговорщически прикрывая ее бегство, сдвинулись побеги.
   Нана, дожевывая печенье, обожающе смотрела ей вслед. Жюли единственная в монастыре относилась к ней как к ровне, подкармливала со своего стола и никогда не называла дурочкой. Девушку в Сан-Севиер привели родители - бедные крестьяне и слезно молили сестер принять ее в услужение. Слабоумная от рождения, Нана была существом добрым, безобидным и безотказным. И этим пользовались все парни в деревне. Они зазывали дурочку в укромные уголки, и там делали с ней все, что хотели, а потом смеялись над ее семьей. Самое неприятное, что Нана вскоре и сама вошла во вкус. Она искренне не понимала, что плохого может быть во встречах с мужчинами, если это доставляет ей такое удовольствие, и, завидев на улице одного из своих любовников, при всех простодушно предлагала ему себя. Родители, чтобы скрыть свой позор, отвели Нану в монастырь, Здесь она выполняла самую грязную работу. Сестры в благодарность за это держали дурочку впроголодь, дабы подавить в ней плотские желания, и заставляли молиться по полночи, выпрашивая у Кристы прощения грехов.
   Жюли не знала, почему Нану отдали в монастырь. Встречались они редко, разве что в часы "послеобеденной молитвы", но тогда Жюли бывала слишком занята. В остальное же время их общения не допускала сестра Агата, которая приходила в ужас от одной мысли о том, что слабоумная развратница может рассказать ее невинной, как ландыш, воспитаннице. Потому наставница строго следила за тем, чтобы девушки не разговаривали друг с другом. Нана истово боялась сестру Агату, а Жюли обожала всем своим бесхитростным сердцем.
   Между тем, оказавшись на воле, Жюли и думать забыла о Нане. Стены монастыря огибала узкая дорога, а сразу за ней начинался лес. Девушка побежала к нему, смеясь, раскинув руки, будто желая обнять, как бежит невеста к своему возлюбленному. Вскоре она с головой окунулась в чарующие звуки и ароматы, наслаждаясь каждым дуновением ветерка, каждым прикосновением трепещущего листа, каждой птичьей трелью. Вот уже пять лет, почти ежедневно, она убегала сюда, вырывая у монотонной, серой, как ее платье, жизни, драгоценные крохи счастья. Здесь была исхожена каждая тропка, оглажено каждое дерево, исследован каждый куст. Жюли проведала кроличью нору, полюбовалась на оранжевые лилии, подошла к быстрому ручейку, разулась и с удовольствием пошлепала босыми ногами по ледяной воде. Потом побежала по узкой тропинке в глубь чащи. Она спешила навестить друзей.
   Вскоре девушка вышла к небольшому аккуратному домику, прятавшемуся в зарослях орешника. Взбежала на крыльцо, постучала. Дверь гостеприимно распахнулась.
   - Здравствуй, милая! - на пороге стояла пожилая женщина, невысокая, седовласая, улыбчивая и вся какая-то уютная.
   - Здравствуй, тетушка Анетта, - ответила, проходя в дом, Жюли. - Где дядя Жан?
   - Где ж ему быть? В лесу. Сухое дерево подпиливает, чтобы не свалилось поперек тропы. Скоро уж придет. А ты садись, детка, к столу.
   Хозяйка засуетилась вокруг гостьи:
   - Чем тебя угостить, милая? Вот земляника. Смотри, какая спелая!
   - Спасибо, тетушка Анетт, я сыта.
   - Всегда-то ты сыта, - добродушно ворчала лесничиха, - или стесняешься?
   Жюли положила в рот несколько маленьких темно-бордовых ягод, раздавила на языке и даже зажмурилась от чудесного аромата.
   - То-то! - засмеялась Анетт. - земляника - это не еда, а лакомство. Кушай, детка.
   - А, смотрите, кто пришел! - прогудели от двери. - Наша красавица!
   В дом вошел лесник - высокий и кряжистый, как старое, но еще крепкое дерево.
   - Скоро у тебя в бороде ворона гнездо совьет, - насмешливо проворчала Анетт.
   В густой сизой растительности, украшавшей обветренное морщинистое лицо, запутались древесные опилки, серебристая нить паутины и пара каких-то жучков.
   - Здравствуй, дочка! Проведать пришла? Спасибо, не забываешь нас, - сказал Жан, отмахиваясь от жены, норовившей отряхнуть его бороду полотенцем.
   Жюли провела у пожилой пары полчаса: доела землянику, покормила орешками ручного бурундука, выслушала рассказ лесничего о древесных духах и водяных девах. Потом засобиралась в обратную дорогу. На прощанье расцеловала супругов и выбежала за дверь.
   - Совсем, видно, девчонке одиноко, раз к нам, старикам, наведывается, - произнес Жан.
   - Что ж ты хочешь? - вздохнула Анетт. - Сиротка, при монастыре... несладко ей.
   Они переглянулись, но ни один не произнес того, что крутилось на языке. Как жаль, что Криста не наградила их детьми! И не на кого излить все добро и любовь, переполняющие сердца. А Жюли была бы прекрасной дочерью...
   Девушка еще немного погуляла по лесу и направилась в сторону своего унылого жилища. Пора, скоро закончится "дневное бдение". Она вернулась в монастырь той же дорогой, которой покидала его. Прокралась в свою келью, внимательно осмотрела платье, сняла с него несколько невесомых белых пушинок одуванчика, отряхнула от росы простые козловые башмачки. Распустила волосы, тщательно расчесала, чтобы в них не осталось лесных паутинок, как в бороде Жана. Снова стянула в строгую прическу. Заслышав шаги наставницы, приняла набожный вид и опустилась на колени перед статуей, смиренно перебирая четки.
   Сестра Агата против обыкновения даже не спросила, вознесла ли воспитанница все положенные молитвы. Человек, не знавший эту женщину, решил бы, что она предельно холодна и невозмутима. Но Жюли по едва различимым признакам: яркому блеску зеленых глаз, слегка приподнятым уголкам надменного рта поняла: сестра Агата пребывает в приятном волнении. "Наверное, опять гости", - решила девушка и угадала.
   - Сегодня с нами будет ужинать один важный человек, - сказала воспитательница, - приведи себя в порядок. И не забывай о манерах! - строго добавила она, уже выходя за дверь.
   Люди, изредка навещавшие сестру Агату, не вызывали у Жюли ни радости, ни раздражения. Она воспринимала их появление как некое событие, пусть и скучное, но вносящее хоть какое-то разнообразие в их однообразное существование. Все гости наставницы были совершенно неинтересными. Если бы хоть раз приехала веселая юная девушка - не такая странная, как Нана, а обычная, как Жюли! Ведь все монахини немолоды, а ей так хотелось поболтать с ровесницей. Или, например, путешественник, побывавший в дальних странах. И чтобы обязательно рассказал о своих приключениях. Но нет: дамы и господа, приходившие в монастырь, все как на подбор были более чем зрелого возраста и отличались крайней немногословностью. Они ужинали с сестрой Агатой, обменивались с ней несколькими репликами, передавали какие-то бумаги и удалялись. Судя по всему, сегодняшний важный человек был из той же скучной компании. Да и с этими-то людьми ей никогда не позволялось даже посидеть за одним столом. Пару раз девушка из любопытства подглядывала за гостями, но потом пришла к выводу, что это неинтересно.
   "Неужели сегодня сестра Агата сделает исключение? - удивленно гадала Жюли. - Иначе зачем бы ей предупреждать меня о визите и требовать, чтобы я привела себя в порядок?"
   Ближе к ужину, рассудив, что привести себя в порядок означает принять наиболее торжественный вид, Жюли вытащила из стенного шкафа свой единственный выходной наряд - простое белое платье из гладкой тафты. Его требовалось надевать в дни церковных праздников. К платью прилагались белые же туфельки на маленьком каблучке. Надев все это великолепие, девушка пригладила волосы, заправила непослушную прядку и уселась на кровать, благовоспитанно сложив руки на коленях.
   - Ты готова, дитя? - в комнату заглянула наставница. - Хорошо, я довольна тобой. Пойдем.
   - Будь вежлива и почтительна, - по пути поучала воспитанницу сестра Агата. - За столом молчи, говорить разрешается только, если месье Блуа тебя о чем-нибудь спросит. Поняла?
   - Да, - кротко отвечала Жюли.
   В малой трапезной наставница усадила девушку за стол, накрытый на три персоны. Сегодня ужин явно был гораздо обильнее, чем обычно. Радовала глаз украшенная бумажными цветами дичь, нежно розовела на блюде форель, истекала топленым маслом спаржа, переливалась многоярусная ваза тонкого хрусталя, наполненная фруктами. И главное, имелась бутылка вина, на которое в монастыре существовал строжайший запрет. "А если важный гость опоздает? - с каким-то злорадством подумала Жюли, - тогда блюда потеряют свой свежий вид..."
   Но гость не заставил себя ждать. Ровно в семь часов в комнату вошел немолодой, высокий худощавый мужчина в простой темной одежде. Костюм его разочаровал Жюли, которая не умела отличить дорогую нарочитую простоту от простоты бедной, вынужденной. Господин остановился перед столом, и сестра Агата встала, приветствуя его. Заодно она бросила выразительный, чуть ли не свирепый взгляд на воспитанницу. "Дамы не встают в присутствии мужчин", - пронеслось в голове Жюли одно из основных правил этикета. Но следуя примеру наставницы, она поднялась.
   - Ну что вы, к чему церемонии? - мягко проговорил мужчина.
   Но почему-то Жюли ничуть не поверила его словам, ей показалось, что интонации этого бархатистого голоса обманчивы. И снова девушка не уловила главного: слова этого человека показались ей неискренними, потому что он, как правило, не давал себе труда проявлять мягкость. Он привык повелевать.
   - Месье де Блуа, позвольте вам представить мою воспитанницу Жюли, - сестра Агата присела в глубоком реверансе, взглядом приказав девушке сделать то же самое.
   "При знакомстве сначала положено представлять кавалера даме", - опять не к месту вспомнилось Жюли. Однако наставница даже не подумала последовать правилам хорошего тона, которые неустанно вбивала в голову девушки.
   Месье де Блуа внимательно рассматривал ее. Под его пронзительным изучающим взглядом Жюли сделалось не по себе, и она скромно опустила глаза. Но в памяти успело запечатлеться худое, с выступающими скулами лицо, орлиный нос, густые брови, холеная тонкая бородка, седые волосы до плеч. И глаза - грязновато-зеленые, какие-то кошачьи.
   - Весьма мила, - произнес наконец гость и уселся за стол.
   Вслед за ним сели дамы.
   - Прошу прощения, месье де Блуа, - печально проговорила сестра Агата, - что не могу устроить вам достойную встречу. В силу обстоятельств мы лишены прислуги...
   - Не стоит волноваться, мадемуазель Агата, - усмехаясь, ответил мужчина, - как вы сами знаете, сегодня перед вами всего-навсего месье де Блуа...
   Ужин прошел еще более скучно, чем можно было предполагать. Из опасения сделать что-нибудь не так Жюли почти ничего не ела. Видимо, и у месье де Блуа, и у сестры Агаты тоже не было аппетита, потому что угощение осталось нетронутым. Старшие обменивались вежливыми репликами о погоде, девушка помалкивала.
   Посидев около получаса, гость поднялся.
   - Что ж, мадемуазель Агата, я доволен. Ждите. На днях дам знать.
   - О, как вы великодушны! - воскликнула наставница.
   Месье де Блуа криво усмехнулся и снисходительно потрепал женщину по плечу:
   - Это в наших общих интересах, моя милая. Не забывайте об этом, - и ушел, на прощание бросив на Жюли острый и пронизывающий, как игла, взгляд.
   - Все хорошо, все просто чудесно, - сама себе сообщила сестра Агата и вдруг, налив полный бокал вина, залпом осушила его. - Иди к себе! - прикрикнула она на пораженную этим зрелищем воспитанницу.
   "Странный человек, - думала Жюли, лежа в постели, - зачем он приходил? И что за сделка у него с сестрой Агатой? И почему он так фамильярно прикасался к ней? Посторонние люди не должны дотрагиваться друг до друга..." Тут девушку осенило, и она уселась в кровати, пытаясь осознать свою догадку. "А если он не посторонний? Если он жених? Да-да, потому наставница так и волновалась, потому она и запуталась, нарушила все правила этикета. Конечно! Сделка... сделка - это свадьба! Им просто неудобно было говорить при мне. А раз сестра Агата представила меня господину де Блуа - значит, она после свадьбы хочет забрать меня с собой, в дом мужа! Конечно! Ведь у меня есть только она, и она любит меня. Хоть и строгая. Но любит, я знаю! А жених... он, конечно, немного староват для нее. Сколько лет сестре Агате? Надо же, она никогда не говорила о своем возрасте. Да, конечно, она очень красивая и еще молодая. Но может быть, господин де Блуа - хороший человек. Может быть, у них любовь? Конечно, любовь! Ведь иначе люди не женятся. Спасибо тебе, Ииса Криста! Спасибо! Ты услышала мои мольбы!"
   Горячо поблагодарив Пречистую, Жюли закрыла глаза и тут же крепко уснула. А всевидящая богиня печально взирала с алтаря на восемнадцатилетнюю девушку с душой невинного младенца...
  

Глава вторая

   повествующая о повадках катаринских разбойников и загадочных событиях в монастыре Сан-Севиер.
  
   Июль 1557 года от рождения Кристы, Катаринские лесные угодья, Монбельяр.
  
   Пейзажи сменялись с калейдоскопической частотой: морские побережья Чевестицы, горные шлейфы Легурии, виноградники Болгоны, золотистые пшеничные поля Модены...
   Бешеная гонка завершилась спустя две недели, в Торинском замке, который теперь, несмотря на то, что до Монбельяра было еще несколько десятков лиг, был кордоном Альтонии. Там у Милано имелся свой человек - старый товарищ по оружию, с которым вместе они прошли не одну битву. Он помог музыкантам беспрепятственно перейти границу. Дальше, за заставой, раскинулись горные яйла и поселки, хоть и принадлежавшие Альтонии, но за долгие годы войны местами опустевшие, местами - сожженные дотла.
   Воздух в Торинских горах был свежим, как морской бриз, и приятным на вкус, как глоток молодого болгонского вина. Впереди, насколько хватало взгляда, пролегли высокие горные хребты, вершины которых, окаймленные сединой снега, разрезали собой плотные облака и пиками устремлялись ввысь, туда, где взором их не достать. Вдали, у самих гор, парил белый орел. Глядя на него, Никколо, свято веривший в приметы, тихо сказал:
   - Орел высоко в небе - к успеху.
   - Некристианские суеверия, - ответил на это Джеронимо, меланхолично перебирая свои неизменные четки.
   - Никколо, глянь туда, - Милано рукой указал куда-то в небо и криво улыбнулся: - Второй орел парит низко - к смерти. Что ты на это скажешь?
   - Эх, каждый видит то, что хочет видеть, - беззаботно отозвался Никколо.
   Дальше ехали в молчании, пока подковы коней не ударили о каменную кладку Сен-Торинского виадука, проехав через который трио оказалось во владениях Фердинанда де Сен-Блуа - короля Монбельяра.
   Джеронимо, прищурившись, взглянул на стоявшее в зените солнце и, спохватившись, принялся шепотом читать молитвы. В моменты, когда флейтист обращался за советом к Доне Кристе, его никто не беспокоил: музыканты уже знали, как ревностен тот в вопросах веры.
   Воспользовавшись тем, что Джеронимо с головой углубился в полуденную молитву, Маццони подъехал ближе к гитаристу и зашептал:
   - Милано, со дня нашего бегства из Лусты, нам с тобой так и не удалось поговорить... Почему убили Феличе? За что? И кто за этим стоит? Я знаю, у тебя есть и догадки, и подозрения. Расскажи о них. Только прошу: говори безо всякой лжи.
   - Если говорить безо всякой лжи, Никколо, - глубоко вздохнув, проговорил Милано, - то мне нечего тебе ответить: я и сам был бы не прочь узнать, кто виновен в его смерти. Но мне кажется, что это люди кардинала.
   - То есть Феличе убили по приказу Его высокопреосвященства? Хотя постой, нападавшие говорили, что не имеют к убийству дела и прибыли уже после смерти Феличе. Значит, не они. Если, конечно, не соврали...
   - Хватит, Никколо! Хватит! - вспылил Милано. - Я уже всю голову себе сломал, пытаясь распутать весь этот клубок, который завязался вокруг нашего трио. Но не преуспел. Так давай хоть ты не будешь совать в него носа, пока твоя жизнь не повисла на волоске.
   - Она уже на волоске. Вот что я тебе скажу, Милано: при взятии Метца мы стояли с тобой плечом к плечу. Битва тогда была жаркой: монбельярцы стреляли часто, но мы - точнее. И все равно в том бою погибло немало наших товарищей. Позже, когда вражеские войска вернулись, мы так крепко засели в крепости, что ценой сотен и тысяч смертей выстояли. Ты помнишь? Это были дни, залитые кровью и переполненные болью. А потом пришел мир. И Метц без битв и сражений отдали Фердинанду. Все наши усилия оказались тщетны, все наши товарищи погибли напрасно. Знаешь, зачем я все это говорю?
   - Зачем? - заранее зная ответ, все же спросил Милано.
   - У нас была цель, но она оказалась ложной. Теперь я вновь иду за тобой, но не хочу, чтобы и на этот раз ситуация повторилась. Я хочу верить, что твои цели оправдывают средства. Скажи: это так?
   - Чего ты от меня ждешь, Никколо? Что, я тебя спрашиваю? Может быть, хочешь, чтобы я отступил? Мы уже дали согласие. И должны выполнить то, за что взялись. Поэтому, будь добр, прекрати эти бесцельные разговоры. Они ни к чему не приведут. Только разворошат едва зажившие раны.
   - Хорошо, - тихо прошептал Никколо. - Поступай, как считаешь нужным. Как верный друг я всегда буду рядом, но хочу, чтобы ты знал: мне все это не нравится.
   - Запомню. А теперь лучше сыграй. В память о Феличе.
   - Не время для игры, - Джеронимо, закончивший молитву, поравнялся со спутниками. - За нами всадники.
   - Мушкетеры, - приглядевшись, сквозь зубы процедил Милано.
   - Беса они делают во владениях Монбельяра? - выругался Никколо.
   - Видно, катаринских разбойников они уже не страшатся, - заметил Джеронимо и притронулся к эфесу шпаги.
   - Не спеши, - проследив за движением флейтиста, остановил его Милано. - Где один разъезд, будет и другой. А я не хочу лезть под пули.
   - Какой разъезд? - зло выкрикнул Джеронимо, на краткий миг изменяя своему безграничному спокойствию. - Барди, здесь не Альтония! Это - не пограничные войска. Готовьтесь к драке!
   - Поздно. Мы на прицеле.
   Мушкетеры остановились на расстоянии выстрела и, не руководствуясь правилами хорошего тона, направили на музыкантов стволы своих ружей. Спустя некоторое время от группы отделился всадник с сержантской перевязью на груди, половинном нагруднике, не защищающем спину, бургиньоте с резным гребнем на корпусе и при открытом забрале.
   - Куда едете? - не представившись, спросил он.
   - В женскую общину Сан-Севиер, - без промедлений выдал заранее подготовленный ответ Милано. Дорога любого путника, едущего через катаринские леса, обязательно проляжет мимо монастыря.
   - Сами кто такие? - сержант оценивающе посмотрел на путешественников, словно пытаясь по лицам определить, кто они и какие мысли роятся в их головах.
   - Барды и менестрели.
   - Грамоты есть? - всадник повел коня кругом, объезжая подозрительную компанию. - Почему при оружии? К какому сословию принадлежите?
   - Простолюдины, - ответил Барди. - А грамоты имеются. Как положено, с королевскими печатями. - Милано запустил руку в висевший на поясе кошель, достал из него полновесную лиру и бросил всаднику. Тот поймал монету на лету и проверил ее подлинность на зуб.
   - Хм, грамота подлинная, - согласился сержант, - печать на месте, да и портрет есть. Но говорится об одном менестреле, а вас, как погляжу, трое. Да и об оружии ни слова.
   - Запамятовал, - сквозь зубы выдавил Милано, сорвался с пояса кошель и на этот раз, подъехав, передал подношение в руки. - Здесь и грамоты, и разрешение, и договор.
   Крохобор, не стесняясь, раскрыл кошель и, на глаз пересчитав монеты, довольно улыбнулся.
   - Сеньоры, с вами приятно иметь дело! - отсалютовав, он призывно махнул своим воинам и пустил коня вскачь. Конники проскакали мимо, весело крича и сыпля далеко не уставными похабными словечками.
   - Их было всего девять, - недовольно оскалился Джеронимо, когда патруль был уже далеко.
   - И что ты предлагаешь? - зло покосился на флейтиста Милано. - Вступить в бой? Прости, но для меня жизнь дороже серебра.
   - И что ты теперь будешь делать? Без денег?
   - Пусть тебя это не волнует. Я отдал далеко не все, - сказал Милано, выразительно похлопывая по седельной сумке. - И это - небольшая плата за наше спокойствие.
   - Глядите, - Никколо указал вперед, где у самого края леса стояли три повозки.
   Ругаясь и изрыгая угрозы, всадники, недавно обобравшие музыкантов, галопом неслись к обозу, но пошли врассыпную, когда их встретили мушкетные выстрелы.
   - Ряженые, - сделал вывод Джеронимо. - Я же говорил: бить их надо.
   - Думаю, у тебя еще будет такая возможность, - сказал Милано, проследив за тем, как разбойники, переодетые мушкетерами, скрываются в чаще, не желая связываться с обозниками на отрытом пространстве. - В лесу они устроят засаду.
   - Странные ребята, - заметил Никколо. - И почему на нас не напали? Неужто подумали, что мы отдали им все свои деньги?
   - Зачем брать на себя грех, когда монеты сами летят в карман? - вопросом ответил Милано. - Проклятые шакалы не пачкают руки кровью. Под видом мушкетеров берут мзду и довольствуются малым. Но с контрабандистами не так просто договориться, даже нацепив на себя мундир.
   - С чего ты взял, что эти обозники контрабандисты?
   - Только те, кто не желает платить пошлин, рискуют как товаром, так и жизнями, и едут через катаринские леса. Ждите здесь, - приказал Барди и повел коня вперед.
   Приблизившись к обозу, Милано понял, из-за чего повозки стоят на месте. На одной из них сломалась ось, а раскуроченное колесо валялось на обочине.
   - Мое почтение уважаемым купцам! - приветственно отсалютовал гитарист, не обращая на нацеленные на него ружья ровным счетом никакого внимания, будто в руках контрабандистов были безобидные рогатки, а не смертоносные, пусть и устаревшие аркебузы.
   - Говорю: менестрель, - донеслись до слуха Барди шепотки.
   - Да, и лютня за спиной.
   - Застрелить и вся недолго.
   Барди держался нагло, даже высокомерно.
   - Чего надо достопочтенному сеньору? - взмахом руки заставляя своих людей замолкнуть, спросил полноватый мужчина в бордовом кафтане, расшитом красными и зелеными нитками. Был он невысок, кряжист и лыс. С гладко выбритого, безбрового лица хмуро смотрели маленькие злобные глазки. Толстые руки сжимали два пистолета, а заплывшие жиром пальцы покоились на спусковых крючках.
   Рядом с ним стоял низкорослый, изогнутый, как дуга, человек. Лицо его было худым, а взгляд из-под густых бровей - пронзительным, как пуля. Вооружился горбун арбалетом, чем отличался от своих товарищей, больше доверявших пороху и картечи.
   - Хочу предложить в помощь свою шпагу и шпаги моих спутников, - скользнув взглядом по залитой кровью дороге, сказал Милано.
   - Премного благодарны, справимся сами.
   - В лесу вас ждет засада.
   От земли поднимался дурманящий дух, и Милано понял: то, что он принял за кровь, было пролитым из расколотых бочек вином. Ряженые мушкетеры напали как раз тогда, когда контрабандисты перетаскивали груз из сломавшейся повозки.
   - Три клинка не будут лишними, - обратился горбун к обознику.
   - Ладно, - подумав, тот махнул рукой. - Скажи своим людям, что могут присоединяться. Но, заруби себе на носу, менестрель, если почую неладное, всех отправлю к Иисе Кристе.
   - Будьте спокойны, сеньор: мы люди чести.
   - Все мы люди чести... глубоко в душе, - хохотнул мужчина. - Я - Арчибальт, винных дел мастер.
  
   На лес опустились сумерки, в небе засияли огоньки звезд, и главарь отдал приказ готовиться к ночлегу. Отужинав у костра, контрабандисты расставили караульных и отправились спать.
   Ночь прошла спокойно. Очевидно, разбойники, не желая покидать надежное прикрытие чащи, решили подождать, пока добыча сама придет им в лапы. Невзирая на опасность, контрабандисты двинулись в путь.
   Утреннее солнце за считанные минуты раскалило землю, но в Катаринских лесах царила приятная прохлада. Обоз двигался быстро - никто не желал задерживаться в чаще, полной разбойников. Риск нарваться на них был велик, а шанс на победу - ничтожен. В первую очередь, из-за слабой охраны: по двое возниц на каждую повозку и шесть всадников, трое из которых ехали на малопригодных для боя тягачах, выпряженных из разбитой телеги. Сразу было ясно, что от нападения спасет только чудо, а в Катаринских лесах оно случалось куда реже, чем в самой преисподней.
   Музыканты держались в хвосте. Милано, вполглаза следя за дорогой, уже в сотый раз проверял пистолет: хорошо ли спускает курок, исправен ли замок, не отсырел ли порох? Никколо смотрел по сторонам, все выискивая засаду, и ладонь его нервно сжимала эфес шпаги, некогда принадлежавшей покойному Феличе. "Эх, сыграть бы сейчас, - мечтательно думал виелист. - Рука менестреля должна дарить радость, а не смерть..." - и лишь внимательнее глядел вокруг. Джеронимо был мрачнее тучи. Он ехал позади остальных, без конца перебирал четки и вполголоса читал молитвы, будто прося искупления за те грехи, которые только собирался совершить.
   Барди, наконец, плюнул на свое занятие, спрятал пистолет за пояс и посмотрел вперед. Будто почувствовав его взгляд, горбун, ехавший в голове обоза, вдруг развернул коня, приблизился к Милано и сказал:
   - А ведь я тебя узнал... менестрель. Иначе гнить бы тебе в придорожной канаве. Тебе, да твоим ребятам.
   - Только прошу, Арацио: не надо имен. Теперь для всех я - Милано Барди, гитарист из Альтонийского трио.
   - Значит и ты меня узнал... Барди, - усмехнулся контрабандист. - Да, меня-то ни с кем не спутаешь. Так, почему, ты говоришь, сменил ремесло?
   - Я не говорил, - пожал плечами Милано и добродушно улыбнулся. - И будь уверен: не скажу.
   - Ты все темнишь? Да и бес с тобой, ни к чему оно мне.
   - Арацио, почему ты связался с этим обозом? Не похоже, что он может дать тебе хорошую прибыль. А я не помню сражений, где бы ты не получал добрый куш.
   Арацио хитро прищурился:
   - Я ж не спрашиваю, почему ты Барди. И ты ко мне в душу не лезь. У нас не жалуют шибко любопытных, - и, прислушавшись к неведомым звукам, которыми полнился лес, горбун вытащил из чехла арбалет.
   - Огнестрельный? - удивился Никколо.
   - Да, - отозвался горбун. - У него плохой прицел, но может выпустить и болт, и пулю.
   - По-моему это бессмыслица. Такое ружье трудно пристрелять, а арбалет только утяжеляет конструкцию.
   Арацио вскинул арбалет, быстро прицелился и пальнул из огнестрельного ружья. Громче выстрела прозвучал крик, а в следующий миг Милано увидел, как, держась за окровавленное лицо, с дерева рухнул мужчина в зеленом, сливающимся с листвой, плаще. Разбойники принялись палить в ответ, но обозники, прижавшись к повозкам, стали трудными мишенями. Возницы, прикрываясь от пуль, взяли правее, чтобы уйти от опасного участка, но душегубы не дали добыче так просто сбежать: с пронзительным хрустом повалилось дерево и перегородило повозкам путь. Обоз остановился.
   Милано выхватил пистолет и выругался. Треклятые густые кроны создавали такую тень, что день впору было спутать с ночью. Барди не жаловался на меткость, но во тьме не мог разглядеть цели. Спасало то, что разбойники тоже не обладали кошачьим зрением и палили вслепую.
   - Одна беда: в половинное ружье не зарядишь достаточно пороха. Первый не сразу сдох, - проворчал Арацио, отправляя в чистилище разбойника с соседнего дерева.
   Бой набирал обороты. Отстрелявшись, нападавшие ринулись в рукопашную. Ряженых мушкетеров видно не было, но и без них разбойников оказалось больше, чем предполагал Милано. Барди разрядил пистолет в лицо крупно сложенного, широкоплечего мужчины, бегущего к нему с рогатиной в руках. Разбойник рухнул наземь и долго еще корчился в предсмертных муках.
   - Мало пороха, - задумчиво повторил Арацио и не спеша, будто и не гибли вокруг него люди, сунул арбалет в чехол и взялся за шпагу.
   Милано, последовав примеру горбуна, спрятал пистолет и оголил клинок. С трудом уклонившись от наконечника копья, схватился за древко, потянул его на себя и насадил атакующего на сталь. Огляделся в поисках очередного врага и мельком заметил, что Никколо, ловко держась в седле, орудует, как и обещал, двумя шпагами, не забывая убивать и в память о Феличе. Джеронимо сбили с лошади рогатиной, но из-за этого получили еще более свирепого и опасного противника: пешим он чувствовал себя вполне уверенно, сражался с неистовостью берсерка и за краткую минуту драки отправил на тот свет троих.
   - Хороши твои ребята, - похвалил горбун и, рванув поводья, поспешил на помощь тем, кто защищал повозки.
   Барди рванул поводья - и его конь закружился на месте, не подпуская к седоку врагов. Один из разбойников, попал под копыта, еще с двумя Милано схлестнулся в драке. Первому он перерезал глотку ударом шпаги, второму - располосовал лицо. Желающих попытать судьбу не осталось, но к тому времени древолазы перезарядили ружья и снова открыли огонь по повозкам. Но не все целились в обозников. Одна пуля пролетела у правого уха Милано, чуть не отправив к праотцам, другая - обожгла болью руку, в которой он держал поводья.
   Не обращая внимания на рану, Барди ударил коня в бока и направил его к повозкам. Следом за ним поспешил Никколо, расправившийся со своими противниками. Джеронимо, держа шпагу в левой руке, а правую прижимая к телу, отстал от компаньонов лишь на мгновение.
   Возле повозок Арацио ловко отбивался сразу от трех разбойников, а его конь топтал тела тех, кого горбун уже успел убить. Пятеро из десяти обозников были мертвы. Два возницы из первой повозки были до неузнаваемости обезображены выстрелами картечи. Трех всадников проткнули насквозь пиками, и теперь их кони стояли поодаль.
   Милано и Никколо двумя разящими молниями ворвались в схватку и в первую же минуту убили четверых. Получив подкрепление, обозники приободрились и, теперь сражались с двойным упорством. А Джеронимо, истово выкрикивавший молитвы, убивавший с божьим словом на устах, вселял в нападавших суеверный ужас.
   Поняв, что добыча оказалась не по зубам, разбойники отступили. Некоторые из древолазов все еще отчаянно отстреливались, остальные спускались на землю, чтобы дать деру.
   - Слабаки, - сплюнул Арацио, выхватывая из рук извозчика аркебузу и, совсем не целясь, разрядил ее в крону дерева. Одним разбойником стало меньше.
   - Может, будешь стрелять, а все остальные - подавать? - подбежав, предложил запыхавшийся Арчибальд.
   - Так и будет, - бросил Арацио, принимая из рук второго извозчика аркебузу и губя еще одну жизнь, - пока не перебью всех "белок".
   "Белки" спустились и скрылись в лесу раньше, чем Арацио успел их отстрелять, а всадники в мундирах мушкетеров возникли так внезапно, что горбуну было уже не до древолазов.
   - Старые знакомые, - оскалился он и разрядил подсунутую аркебузу в одного из всадников.
   Никколо, неистово закричав, ударил жеребца шпорами и, рванувшись с места, в мгновение ока снес две головы. Джеронимо, прося искупления во грехах, приготовился к встрече. Арацио еще раз выстрелил. Арчибальд только сейчас разрядил два своих пистолета, ни разу не промахнувшись, а затем, не рискнув пешим вступать в сражение, юркнул под повозку. Милано раненой рукой с трудом развернул коня к нападавшим и столкнулся сразу с двумя мушкетерами. Выпад одного из них Барди успел отбить, но пропустил удар второго. Вражеский клинок глубоко вошел в грудь менестреля и вырвал его из седла. Милано рухнул наземь, чудом не угодив под копыта своего же коня. В глазах его помутнело, во рту осела металлическим привкусом кровь.
   - Отбились, - услышал он чей-то голос, не сразу узнав в говорившем Никколо.
   - Уберите дерево с дороги! - приказал Арчибальд, но рокот лавины, звучавший в ушах Милано, заглушил эти слова.
   - Тихо! Не спеша! Осторожно! - требовал Маццони. - Клянусь душой Лизы, я убью всякого, кто не будет осторожен!
   Милано лишь едва ощутил, как его берут на руки и куда-то несут, а в следующий миг он провалился в беспамятство и уже не чувствовал боли, терзавшей пробитую насквозь грудь.
   * * *
  
   Июль 1557 года от рождения Кристы, женский монастырь Сан-Севиер в Монбельяре
  
   Прошло две недели с тех пор, как Жюли была представлена месье де Блуа. За это время жизнь девушки чудесным образом изменилась. В монастырь зачастили портные, сапожники, куаферы и даже ювелиры. Они приносили образцы тканей, кожи, кружева, шелковых цветов, какие-то загадочные альбомы с рисунками. Сестра Агата запиралась с мастерами в своей келье, что-то выбирала, отвергала, громко спорила. Жюли никто образцов не показывал, но девушка и не удивлялась. Она все больше убеждалась в правдивости своей догадки: наставница собиралась под венец. Этим и объяснялась ее нервозность и спешка - она готовила себе приданое и свадебный наряд.
   Но после долгой беседы сестра Агата каждый раз приводила мастеров к своей воспитаннице. Портные и сапожники снимали с нее мерки, причем делали это очень долго и тщательно. Два ювелира-врита критически оглядывали лицо Жюли, потом начинали спорить. "Рубины хороши для черных волос, а изумруды прекрасно оттенят смуглую кожу", - говорил один. "Взгляните на ее глаза! - кричал второй. - Сапфиры, и только сапфиры!" Все эти процедуры были так же скучны и утомительны, как и многочасовая молитва, но девушка только радовалась. Раз для нее тоже шьется платье и даже заказываются украшения, значит, сестра Агата собирается забрать воспитанницу с собой.
   В келье девушки появилось большое, сияющее чистотой зеркало в вычурной бронзовой раме, в крошечном шкафу висели два новых наряда. Теперь каждое утро к Жюли являлся куафер и делал ей сложную прическу. Из серебристой амальгамы на нее смотрела незнакомка - красивая, загадочная, взрослая. Синие глаза сияли радостным изумлением, полные вишневые губы непроизвольно улыбались, искусно уложенные локоны красиво обрамляли нежное лицо. Плотный корсет платья делал талию еще тоньше, пышная юбка ниспадала в пол красивыми складками. "Это не я", - с замиранием сердца думала девушка, разглядывая свое отражение и боясь верить ему. Впервые в жизни она осознала собственную красоту, и это стало для нее чудесным открытием. В душе поднималось предчувствие счастья, ожидание какой-то новой, прекрасной и неизведанной еще жизни.
   Больше не было молитв и занятий науками, их заменили уроки танцев. Первая половина дня посвящалась бесконечным беседам с мастерами. После дневного бдения, которое, к бесконечной радости Жюли, ее наставница не отменила, начинались самые тяжелые часы. До позднего вечера девушка отрабатывала правильный шаг, приседала в вычурных реверансах и замирала в жеманных позах менуэта, манерно покачивалась в гавоте, кружилась в стремительной вольте. Теперь, когда сестра Агата стала относиться к ней более снисходительно, дело пошло на лад. Жюли обрела уверенность и грацию движений и все чаще удостаивалась короткого одобрительного кивка своей строгой учительницы.
   Вечером сил хватало только на то, чтобы раздеться и упасть в постель. Девушка засыпала моментально, и видела смутные, неясные, но удивительно приятные сны - высокие красивые дома, нарядных улыбающихся людей, будто сошедших с гравюр в исторических книгах. После таких волшебных видений Жюли просыпалась с ощущением счастья.
   Закружившись в вихре новых впечатлений, она за все это время ни разу не навестила лесничего. Сначала боялась, что во время дневного отдыха явится сестра Агата с каким-нибудь мастеровым. Потом, когда стало ясно, что наставница не собирается нарушать монастырскую традицию, Жюли была настолько захвачена своими мыслями и мечтами, что ей даже не хотелось на свободу. Но к концу второй недели она вспомнила о стариках и ощутила укол совести. "Они, наверное, волнуются обо мне, - размышляла девушка, - думают, что со мной что-то случилось. Нет, нужно пойти к ним, рассказать обо всем. На всякий случай попрощаться. Сестра Агата ничего не говорит, но вдруг свадьба будет совсем скоро, и мы уедем?"
   В тот же день, дождавшись, когда монастырь замрет в полуденной дремоте, Жюли незаметно выскользнула за каменную стену и побежала к лесу. "Вот удивятся Жан с Анеттой, когда я приду к ним в новом платье и с такой красивой прической! - думала она. - Интересно, сразу ли узнают меня?"
   Но, уже подходя к домику лесничего, девушка забыла об этих мыслях. Что-то было не так. Возле дома стояли три взмыленные лошади. Неизвестные всадники бросили скакунов, даже не удосужившись привязать поводья. Из распахнутой настежь двери доносились тревожные голоса. Первым побуждением Жюли было сбежать, пока ее не заметили. Но любопытство и тревога за стариков пересилили страх, и она вбежала в дом.
   В маленькой комнатке было тесно, помимо Анетт здесь находились двое молодых мужчин. Все втроем они стояли рядом с широкой лавкой, на которой лежало... мертвое тело? Девушка замерла у входа, не отводя расширенных от страха глаз от неподвижного окровавленного человека, над которым склонилась лесничиха. Человек застонал, и Жюли ощутила облегчение, поняв, он жив. Ловким движением Анетт разорвала на мужчине рубаху, обнажая покрытую курчавыми черными волосами грудь. Девушка тихо ахнула, увидев под грудью, чуть ниже солнечного сплетения, рану, из которой пульсирующими толчками текла темная кровь.
   Оба мужчины, стоявшие над раненым, одновременно обернулись на ее вскрик. Один - молодой, сероглазый парень с подвижным худощавым лицом, бледным от волнения за товарища, через силу улыбнулся девушке:
   - Ты откуда, сестренка? - и тут же снова отвернулся.
   Второй человек - постарше, лет тридцати - молча вперился в Жюли тяжелым взглядом. За короткое мгновение на его мрачном лице отразилась целая гамма чувств: удивление, потрясение, узнавание, какой-то священный страх и наконец, восторг, заставивший тонкие бескровные губы незнакомца сложиться в мечтательную улыбку. Напуганная такой бурей эмоций, вызванных ее появлением, девушка попятилась назад.
   - Дочка, поди сюда! - подозвала ее Анетт, наконец заметившая гостью. - А вы ступайте, нечего тут! - строго прикрикнула она на мужчин. - Ступайте, ступайте, обиходьте лошадей. Мы сами управимся.
   Лицо женщины было непривычно суровым и обеспокоенным. Выпроводив пришельцев, она тут же принялась командовать:
   - Достань из комода простыню. Разорви ее на полосы. Так... молодец. Давай сюда. Нет, ты не подходи. А то испачкаешься в крови - что твои монахини подумают? Я сама... а ты принеси воды. Вон там, в ведре... хорошо. Да горшочек с подоконника подай!
   - Он будет жить? - спросила Жюли, наблюдая, как ловкие руки тетушки Анетт зажимают рану, накладывают на нее сложенную в несколько слоев ткань, пропитанную темной пахучей мазью из горшочка.
   - Будет, - отрывисто проговорила лесничиха, - недельки через две-три спляшет еще. - Рана не смертельная, хоть и болезненная, и крови много вышло. Насквозь его проткнули, но в такое место, что ничего не задели.
   На душе стало немного легче. Девушка внимательнее присмотрелась к лежавшему с закрытыми глазами незнакомцу. На вид ему было лет тридцать пять, или может быть, это седина, светившаяся в черных волосах, делала его старше? Смуглое, обветренное скуластое лицо с жесткими носогубными складками, покрытое многодневной щетиной, упрямо сжатые губы, кривоватый нос с горбинкой, широкие брови... Жюли поймала себя на том, что гадает: какого цвета у него глаза? "Наверное, карие", - почему-то решила она. Странно, но запахи крови, смеси терпкого мужского и конского пота не вызывали у нее ни брезгливости, ни дурноты.
   - Что, пташка моя, любуешься? - добродушно усмехнулась Анетт. - Да, хорош парень...
   - Кто он, тетушка?
   - Товарищи его говорят, они бродячие музыканты. Да только думаю я, не так-то прост наш красавец...
   - Почему?
   - Сама глянь, - Анетт указала на плечо мужчины. - И тут, и еще вот тут...
   Жюли присмотрелась: на смуглом теле виднелись белые нити старых шрамов.
   - Он воевал, тетушка?
   - Видно, воевал, - вздохнула лесничиха. - И не диво: в наших краях войн на всех хватает...
   - А кто на него напал?
   - Разбойники. Много их на трактах шалит... - Анетт обмакнула в воду тряпицу, отерла грудь и живот мужчины. - Вот и все. Рана затворилась, кровь больше не идет. Теперь позови его друзей, поднять парня надо, чтобы перевязку сделать.
   И в этот момент раненый, коротко застонав, открыл глаза. Жюли ошиблась: они были абсолютно черными - настолько, что зрачок сливался с радужкой. На какое-то мгновение остановив на девушке бессмысленный, горячечный взгляд, незнакомец снова опустил веки. Черты лица его заострились, по лицу разлилась бледность.
   В душе рождалась острая жалость к этому большому, сильному, но такому беспомощному сейчас человеку. Жюли вздохнула, пряча некстати подступившие слезы.
   - Ты еще тут? - прикрикнула на нее Анетт. - А ну, быстро на улицу! Позовешь парней - и ступай, детка, домой. Пора тебе уже.
   - Можно я завтра приду? - умоляюще спросила Жюли.
   - Не нужно приходить, доченька.
   - Почему?
   - Негоже молодой девушке бывать там, где трое парней обретаются.
   - Но ведь они не разбойники!
   - Эх, птичка моя, да рядом с такой красавицей любой мужчина - разбойник! - грустно усмехнулась лесничиха. - Так и норовят, ироды, цветочек сорвать...
   - Какой цветочек? - удивилась Жюли.
   - Иди уже, милая, - уклонилась от ответа женщина. - А то хватятся тебя.
   - Так я приду, тетушка?
   - Приходи, что ж с тобой поделать, - махнула рукой Анетт. - Да только платьишко попроще надень...
   Просияв, Жюли выбежала из дома. Лесничиха ласково смотрела ей вслед. На вид взрослая, а совсем еще ребенок... В ее возрасте Анетт уже три года как была замужем. "И что сестры Кристы творят? - с досадой подумала женщина. - Пора бы уже девчонке знать, чем опасны мужчины..." Однако, сама Анетт не хотела лезть к Жюли с объяснениями.
   Мужчины уже обтерли и привязали лошадей и теперь, тихо переговариваясь, стояли под окнами. При виде нее тот, что старше, опустил глаза, словно боялся, что она прочтет в них какую-то тайну. Этот человек вызывал у девушки робость и неловкость. Поэтому она обратилась к молодому:
   - Тетушка вас зовет.
   - Как Милано? - быстро спросил парень, делая шаг к крыльцу.
   - Тетушка говорит, все будет хорошо. Рана не опасна.
   - Слава Кристе! - горячо воскликнул музыкант. - Клянусь красотой Лизы, я уже было испугался!
   - Негоже упоминать имя Пречистой рядом с именем нечестивицы, Никколо, - в голосе второго мужчины слышались недобрые нотки.
   - Говорят, где-то неподалеку есть женский монастырь, - на бегу отозвался парень. - Ступай со своими поучениями к сестрам, Джеронимо.
   - Здравствуй, дочка, - из леса вышел Жан, одной рукой придерживавший веревку от перекинутой через плечо вязанки хвороста, в другой сжимавший пучок пушистой травы. - Подожди, сейчас отнесу это жене, вернусь и провожу тебя.
   Жюли удивилась:
   - Я и сама дойду.
   - Нет уж, дочка, как я посмотрю, в лесу нынче неспокойно...
   Шагая по тропинке в сопровождении Жана, девушка перебирала в уме впечатления от неожиданной встречи. Впервые она видела рядом с собой молодых мужчин, говорила с ними. Ювелиры, портные и месье де Блуа - не в счет, все они были скучными стариками. А эти люди... От них веяло приключениями, опасностью, дальними странствиями. Уставшие, покрытые пылью дорог, пахнущие костром и лошадиным потом, музыканты поразили воображение скромной воспитанницы монастыря, которая никогда не бывала дальше избушки лесника. Все они были интересны по-разному. Парень по имени Никколо своей открытой улыбкой и веселыми речами располагал к доверию. С ним хотелось поболтать, посмеяться над его шутками, послушать рассказы о его похождениях в далеких городах. Тот, которого называли Джеронимо, вызывал у девушки противоречивые чувства. Под мрачной молчаливостью таилась загадка, словно мужчина знал что-то, недоступное другим, и взирал на непосвященных с легким высокомерием. Его взгляд - истовый, горящий, и вместе с тем оценивающий, будто спрашивающий: "А кто вы? Вы достойны моей тайны? Сумеете ли вы нести по жизни ее священное знамя, служить ей, отдать ей себя, как делаю это я?" - порождал в душе холодок страха. Но так он смотрел на всех, кроме Жюли. При виде нее в глазах угрюмого музыканта вспыхнуло нечто другое - настоящая буря чувств, мыслей и... боли. В следующую минуту Джеронимо как будто сумел взять себя в руки и потом избегал встречаться с девушкой взглядами.
   А вот при виде раненого Жюли испытала острую жалость, сострадание, желание помочь. И дело тут было не только в муках, которые терзали его тело. Ей почему-то хотелось все время, не отрываясь, смотреть на этого человека. Просто быть рядом, видеть его лицо, ждать, когда взгляд его сделается осмысленным, узнать о нем все... И какое у него чудесное имя: Милано... Девушка не понимала, чем вызвано такое желание, но не могла не мечтать о новой встрече с музыкантом, облик которого больше подходил воину.
   Она успела вернуться в монастырь вовремя. Едва вбежала в свою келью, едва перевела дыхание, отряхнула подол платья от паутинки и цветочной пыльцы, как в коридоре послышались шаги сестры Агаты. Весь оставшийся день Жюли провела в библиотеке, разучивая прыжки и вольты. Из-за мыслей о своем приключении она не могла сосредоточиться и все время сбивалась с такта. В конце концов наставница сердито произнесла:
   - Что с тобой, дитя? Ты невнимательна! А ведь это всего лишь подобие вольты, с ее кружением, но без высокого подскока! Что же будет, когда в настоящем бальном зале ты не попадешь в такт? Кавалер просто-напросто уронит тебя! - и отправила воспитанницу спать.
   Вопреки усталости девушка долго не могла уснуть. Как только она закрывала глаза, перед мысленным взором вставал образ раненого путешественника. Жюли мучили недобрые сомнения: а вдруг Анетт ошиблась, и рана все же оказалась смертельной? Вдруг мужчина скончается от потери крови? Ведь ее пролилось так много? Вдруг на хижину лесника нападут разбойники, преследовавшие музыканта? Этих "вдруг" было так много, что они прогоняли сон. Наконец, она до такой степени извелась, что, устав от собственных кошмаров, провалилась в тяжелое забытье.
   Наутро, едва открыв глаза, девушка снова подумала о незнакомце. Всей душой стремилась она в домик лесничего, чтобы узнать о самочувствии раненого. Время тянулось невыносимо медленно. Мастера сегодня казались скучнее, чем обычно. Жюли с трудом дождалась дневного бдения: едва монастырь затих, торопливо сменила новое платье на старенькое, серое, и отправилась в путь.
   Анетт она застала возле дома. Женщина сидела на крыльце и, щурясь на солнце, что-то тщательно перетирала в ступке.
   - Здравствуйте, тетушка, - приветствовала ее Жюли.
   -Здравствуй-здравствуй, птичка моя. Что, как смогла, тут же прилетела? Видно, запал тебе в сердце красавчик Милано!
   Судя по интонациям женщины, никакая опасность здоровью раненого не угрожала, но девушка, измученная тяжелыми мыслями, не сразу это осознала и с запинкой выпалила:
   - Он... жив?
   Лесничиха рассмеялась:
   - Живее всех живых! Всю ночь проспал, а утром, как глаза открыл, сразу вскочить попытался. Мол, в дорогу пора, дела у него какие-то. Еле уговорили лежать. Ему покой нужен, иначе рана откроется. Вот, лежит сейчас, злой как черт, проклинает разбойников и весь мир заодно.
   - А где его товарищи?
   - В деревню поскакали, еды купить.
   Жюли очень хотелось увидеть раненого. И вовсе он не красавчик. Ничуть не похож на портреты аристократов, которые девушка видела в своих книжках. У тех людей были мягкие, какие-то женственные черты, нежная белая кожа, в их глазах и полуулыбках пряталось лукавство и высокомерие. А лицо этого человека - резкое, смуглое, немного грубоватое, утомленное жизнью...
   - Иди уж к нему, деточка. Ничего не поделаешь, дело молодое... - вздохнув, непонятно сказала Анетт. - Да вот погоди, на подоконнике кружка с травяным отваром, дай ему, пусть выпьет. Травка целебная, но горькая. Может, из девичьих-то рук ему слаще покажется...
   Жюли быстро взбежала на крыльцо, распахнула дверь, вошла в дом и остановилась, растеряв всю свою решимость. Милано лежал на скамье, сбросив одеяло на пол. Из одежды на нем были лишь потертые штаны. Плоский живот прикрывала повязка с бурым пятном засохшей крови. Мужчина сердито смотрел на дверь, будто собираясь обвинить вошедшего в приключившейся с ним беде. Но при виде девушки взгляд его немного смягчился. Он внимательно оглядел замершую в нерешительности Жюли и спросил:
   - Как тебя зовут, красотка?
   - Жюли...
   Голос раненого был немного хрипловат, что наверняка объяснялось его плохим самочувствием:
   - Хорошее имя. А я - Милано Барди, музыкант из Альтонии. Наткнулся на разбойников - и вот... - мужчина выдал такое длинное и заковыристое ругательство, что девушка отшатнулась и, как добрая кристианка, осенила себя знамением круга.
   Простенькое бедное платьице Жюли и отсутствие украшений ввели Милано в заблуждение. Он решил, что перед ним молоденькая крестьяночка, и вел беседу в грубовато-фамильярном тоне, не выбирая выражений:
   - Постой! А я ведь видел тебя вчера! Думал, что умер, и удивился, какие в аду хорошенькие черти. В рай меня грехи не пустят... - после этих слов Жюли вновь сотворила знамение, а Барди продолжал: - Потом решил, что просто бредил. Так ты была здесь? Ты, видно, внучка стариков? Или родственница?
   - Нет, я иногда прихожу к ним в гости.
   - Из села?
   - Из монастыря.
   Выражение лица Милано неуловимо изменилось, он весь словно внутренне подобрался:
   - Из какого монастыря?
   - Сан-Севиер.
   - Вот как... - неопределенно протянул музыкант.
   Жюли наконец решилась: взяла с подоконника глиняную посудину, от которой исходил слабый терпкий парок. Подошла к раненому, поднесла кружку к его губам:
   - Выпейте, это лечебный отвар.
   Милано послушно глотнул, поморщился:
   - Горько... - перевел дыхание и с неожиданной вежливостью произнес: - Простите, сестра, что оскорбил ваш слух безбожными речами.
   Девушка простодушно улыбнулась:
   - Криста простит... но я не монахиня.
   - А кто же тогда?
   - Воспитанница.
   И опять по лицу Барди проскользнуло странное выражение. Хрипловатый баритон смягчился, и в нем прозвучали вкрадчивые нотки:
   - Тогда тем более прошу простить. Воспитанница сестер Кристы не должна была услышать недостойных слов...
   Неискушенная в науке галантной беседы Жюли предпочла промолчать. Зато Милано разливался соловьем за двоих:
   - И как вам живется в Сан-Севиер, мадемуазель Жюли? Вижу, сестры не слишком строги, раз позволяют вам гулять по лесу в одиночестве.
   Не желая ни признаваться в том, что обманывает монахинь, ни лгать любезному музыканту, девушка неопределенно пожала плечами. Поняв, что она по какой-то причине замкнулась, Барди непринужденно перевел разговор и принялся рассказывать об Альтонии. Жюли слушала, затаив дыхание. Она много читала об этой стране, отлично знала мелодичный язык, на котором говорили альтонийцы, и всегда мечтала увидеть своими глазами сказочную Лусту: ее знаменитые фонтаны, мраморные статуи и утопающие в цветах дома. Она так увлеклась рассказами музыканта, который даже вполголоса спел веселую альтонийскую плясовую, что незаметно для себя стала отвечать Милано на его родном языке.
   - У вас чудесное произношение, сеньора, - похвалил Барди. - Вы альтонийка?
   - Нет, монбельярка.
   - Но вы так красиво говорите на альтонийском! Может быть, ваша матушка или ваш отец родом из нашей страны?
   - Я сирота, и не знаю своих родителей, - ответила Жюли.
   Произнеся эти слова, она вдруг почувствовала неловкость и печаль. Девушка корила себя за то, что доверила незнакомому человеку тайну, которая всю жизнь подспудно давила на ее душу. Грустно не помнить своих отца и мать, грустно осознавать, что во всем мире у тебя нет ни одного родного человека. А еще тяжелее, если вдруг кто-то догадывается об этой твоей грусти. Солнечный день словно бы померк, яркая, праздничная Альтония, нарисованная воображением, растаяла в серой дымке реальности, и мужчина с черными внимательными глазами уже больше не казался дружелюбным.
   - Мне пора идти, - тихо сказала она, вставая.
   Крепкая сильная рука осторожно сжала ее запястье.
   - Не сердитесь, мадемуазель Жюли, за то, что нечаянно заставил вас вспомнить ваше горе. Я понимаю вашу боль, ведь я тоже сирота.
   Окончательно растерявшись, девушка молча кивнула.
   - Вы придете завтра? - спросил Барди. - Прошу, не отказывайтесь, скрасьте мое одиночество. В вашем обществе и раны не так ноют...
   - Я не знаю... - Жюли, напуганная такой горячностью, желала только одного: поскорее вырваться из дома. И Анетт, как назло, не шла...
   - Будьте милосердны к раненому! - Милано, пытаясь быть убедительнее, приподнялся на локте и тут же со стоном упал. На лбу его от боли выступила испарина.
   - Вам нельзя двигаться! - воскликнула девушка. - Хорошо, я приду, только обещайте лежать спокойно.
   - Благодарю вас... - мужчина притянул ее руку к своему лицу, коснулся пальцев горячими сухими губами.
   Этот мимолетный поцелуй крошечной иголочкой впился в кожу, проник в кровь, взбурлил веселыми пузырьками и понесся дальше, прикоснувшись к самому сердцу и истаяв где-то в груди. Жюли сама не понимала, что это за странное ощущение: маленькая радость, отголосок удовольствия... И словно отвечая ее чувствам, из-за окна донеслись пронзительно-нежные звуки.
   - Никколо играет, - сказал Милано, отпуская ее руку. - Идите, послушайте его. Он великий мастер.
   Жюли выбежала из дома. Рядом с крыльцом стоял молодой музыкант, прижавшись щекой к лежащей на плече виеле. Глаза его были полуприкрыты, смычок в руке ласково прикасался к струнам, заставляя их петь. Это была удивительно чистая, тонкая мелодия, свежая, как весенний ветерок, неуловимая, как аромат распускающихся листьев. Девушка остановилась на крыльце, боясь неосторожным движением спугнуть чарующую музыку. Взгляд ее был прикован к вдохновенному лицу Никколо, и она совсем не заметила Джеронимо, который сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу каштана и перебирая в пальцах агатовые четки. А если бы заметила, то ее наверняка напугало бы выражение глаз мужчины, полных острой, почти безумной тоски и священного страха. Виелист опустил смычок. Мелодия, невесомой дымкой поднявшись ввысь, истаяла в синем небе. Вновь превратившись в обычного веселого парня, Никколо подмигнул:
   - Здравствуй, сестренка!
   С этим человеком ей было удивительно легко, и Жюли улыбнулась.
   - Вылитая Лиза! - неизвестно чему обрадовался музыкант. - Куда спешишь?
   - Мне пора! - вспомнила девушка и быстро побежала к тропинке, провожаемая мрачным взглядом Джеронимо.
   Она не знала, что в этот момент ее образ занимает умы всех троих мужчин.
   "Хорошенькая! Но все же ей далеко до Лизы", - мимолетно подумал Никколо и... забыл о существовании девушки, вновь поднеся виелу к плечу.
   "Молода, красива, судя по голосу, в котором нет визгливых простонародных ноток, дворянка. Образованна. Сирота, воспитанница Сан-Севиер, может свободно покидать монастырь, - размышлял Милано. - И эти синие глаза... неужели мне повезло? Что ж, посмотрим, что будет дальше..."
   Мозг угрюмого Джеронимо сверлила лишь одна мысль: "Благослови меня, Пресвятая донна Криста!"
   С тех пор Жюли перестали интересовать портные, прически и уроки танцев. Едва прикоснувшись к самому краешку светской жизни, она тут же прониклась к ней равнодушием. Теперь девушка жила лишь ожиданием коротких дневных часов, дававших ей возможность увидеться с альтонийским трио. Она слушала игру Никколо, охотно болтала и перешучивалась с добродушным сероглазым виелистом, который как-то сразу стал ее приятелем. Но главное, Жюли самоотверженно ухаживала за Милано, который соглашался лежать в постели только благодаря ее уговорам. Девушка подносила ему отвары, терпеливо выслушивала сетования о том, что ранение нарушило все его планы, и даже читала ему вслух принесенную из монастыря книгу "Житие пречистой донны Иисы Кристы". Другого, более подходящего чтения, в Сан-Севиер не имелось, но Барди с удовольствием слушал пространный рассказ о чудесах, творимых святой девой. Возможно, он просто наслаждался голосом Жюли, ее близостью, но об этом девушка не задумывалась. Музыкант вел себя, как подобало галантному кавалеру, не допускал в ее присутствии грубых выражений, смотрел смиренно и бесконечно благодарил за то, что она своим присутствием скрашивает его унылое существование. Что еще нужно молоденькой наивной девице? Жан почти все время проводил в лесу, Анетт и Никколо редко нарушали уединение молодой пары. Лишь Джеронимо иногда заходил в дом, останавливался у двери и благоговейно внимал чтению, не отводя от самой чтицы горящего взгляда. Губы его шевелились, произнося слова молитвы, руки перебирали бусины четок. Как только Жюли поднимала голову, флейтист отводил глаза, будто боясь, что они выдадут его тайну.
   Девушка много разговаривала с Милано. Он рассказывал о своих путешествиях, она же в ответ поверяла ему свои мысли. Барди осторожно расспрашивал о жизни в монастыре, обо всех сестрах. Девушка уже привыкла к обществу музыканта, и охотно отвечала на его вопросы. Жаловалась, что все обитательницы монастыря, кроме нее и Наны, уже немолоды, и ей даже не с кем побеседовать. Что жизнь там скучна и уныла. Делилась догадками о предстоящей свадьбе наставницы и не замечала, как жадно ловит музыкант каждое ее слово.
   Так минуло две недели. Милано быстро шел на поправку. Он уже садился на постели, а на его повязке больше не проступала кровь. И Жюли с грустью думала, что скоро альтонийское трио продолжит свой путь, а она останется в монастыре, снова ощущая свое одиночество.
   Однажды, придя в дом лесничего, девушка увидела Барди, стоявшего посреди комнаты.
   - Вам еще нельзя подниматься! - воскликнула она.
   - Я уже совсем здоров, мадемуазель Жюли, - улыбнулся Милано, шагнув ей навстречу.
   Но тут, сделав неловкое движение, музыкант поморщился от боли, пошатнулся и тяжело оперся на стол. Жюли поспешила к нему, подставила плечо и отвела к лавке.
   - Нельзя быть таким неосторожным! - сердито выговаривала она. - И что у вас с рукой?
   С левой ладони Барди капала кровь.
   - Поранил немного поводьями, - пояснил Милано. - Она уже зажила, и вот...
   Девушка осмотрела руку. Очевидно, когда мужчина оперся на нее всем весом, молодая кожица лопнула. Жюли сделала перевязку, посидела рядом с музыкантом, и, взяв с него обещание больше не вести себя так опрометчиво, покинула дом лесничего.
   На этот раз она задержалась в лесном доме немного дольше, чем обычно, и едва успела вернуться до конца дневного бдения. Вбежала в свою келью, бросилась к шкафу, чтобы переодеться, но тут дверь распахнулась. На пороге стояла сестра Агата. Ее лицо было бледнее, чем обычно, тонкие губы плотно сжаты, зеленые глаза сверкали бешенством.
   - Где ты была? - едва сдерживаясь, чтобы не закричать, спросила она.
   - Здесь, - выдавила Жюли.
   - Не лги мне, дрянь! - наставница плотно притворила дверь, вошла в келью и остановилась напротив девушки.
   - Где ты была? Я видела, как ты пробиралась сквозь живую изгородь. Потом осмотрела стену и нашла в ней пролом!
   Сестра Агата схватила воспитанницу за плечи, с силой встряхнула:
   - Куда ты ходила? Почему на тебе старое платье? - взгляд ее скользнул по девушке и остановился на подоле. - Что это? - прошипела она.
   Жюли опустила глаза: на платье краснели свежие пятна крови. Наверное, она испачкалась, когда перевязывала руку Милано.
   - Откуда кровь? - голос наставницы срывался на звериный вой. - Откуда?
   Девушка понимала, что рассказывать о том, куда она ходила, нельзя. Но никак не могла придумать ложь, которая походила бы на правду. Лицо и голос сестры Агаты были так жутки, что Жюли растерялась. Обычно холодновато-спокойная женщина превратилась в сумасшедшую фурию.
   - Ты была с мужчиной, тварь? - взвизгнула наставница, отвешивая девушке тяжелую оплеуху.
   Жюли попыталась закрыться, но сестра Агата словно обезумела. Она обрушила на лицо воспитанницы град пощечин, сопровождая их ругательствами, больше пристойными пьяному солдату, чем нежной благовоспитанной даме. "Как она догадалась, что я виделась с Милано?" - в ужасе думала девушка, не понимавшая смысла слов наставницы. Под ударами чувство вины за проступок истаивало, уступая место нарастающему гневу, протесту против унижения.
   - Хватит! - крикнула она, перехватив занесенную для новой пощечины руку, и оттолкнула сестру Агату.
   - Да как ты смеешь? - прорычала та.
   - Это вы не смеете меня бить! - Жюли гордо выпрямилась, смело встретила гневный взгляд зеленых хищных глаз. - Да, я выходила за ограду монастыря. Но не была с мужчиной.
   - Откуда это? - наставница обличительным жестом указала на платье.
   - Солнце напекло мне голову, мне стало дурно, носом пошла кровь. Потом я умылась в ручье, а пятен на подоле не заметила, - наконец нашлась Жюли.
   Сестра Агата испытующе смотрела в глаза воспитанницы.
   - Скажи мне правду...
   - Это правда, - не дрогнув, отвечала девушка.
   "Магия на нее совершенно не действует, девчонка - истинная дочь своего отца", - досадливо подумала женщина, отводя взгляд, и неожиданно мягко проговорила:
   - Что ж, ради твоего же блага надеюсь, что ты не солгала. Потому что через две недели ты выходишь замуж. И если у супруга возникнут сомнения в невинности жены... мне будет жаль тебя, дитя.
   - Замуж? - Жюли не верила своим ушам.
   - Да, а ты еще не догадалась? - сестра Агата усмехнулась, и на мгновение ее лицо приняло злорадное выражение. - Твой будущий супруг - месье де Блуа.
   - Но он же старый! - вырвалось у девушки.
   - Зато богатый и знатный.
   - Но... я думала, что он женится на вас...
   - А вот для меня он действительно староват, - произнесла наставница. - Потому что я могу позволить себе роскошь замужества по любви, а ты - нет.
   - Я не выйду за него! Лучше умереть!
   - Действительно. Лучше тебе умереть, если не выйдешь, - согласилась сестра Агата. - А пока... - она вдруг вышла и захлопнула за собой тяжелую дверь. Раздался щелчок, и Жюли поняла, что ее заперли на замок. - Надеюсь, за эти две недели ты научишься быть покорной, - раздался ее приглушенный дверью голос.
   Никогда! Ни за что! Девушка упала на кровать, сжимая виски руками и все еще надеясь, что скоро наставница вернется и скажет, что ее слова были сказаны сгоряча, и свадьба со стариком не состоится. Но к вечеру стало ясно, что сестра Агата и не думала шутить. Дверь открылась только один раз - в келью вошла Нана, внесла поднос, на котором стояла тарелка с куском хлеба и кувшин с водой. Следом появилась наставница.
   - Ты не передумала? Выйдешь за де Блуа?
   - Нет! - горячо выкрикнула Жюли.
   - Хорошо. Посидишь на хлебе и воде - образумишься.
   - Я не буду есть и уморю себя голодом!
   - Пусть будет так. Мне проще предъявить де Блуа мертвое тело, чем непокорную невесту.
   Сестра Агата вытолкала перепуганную Нану и вышла сама. Снова щелкнул навесной замок.
   "За что она меня так ненавидит? - думала Жюли. - Зачем хочет отдать этому скучному, суровому старику?" Не зная правил света, она не догадывалась, что часто девушек выдают замуж ради денег, положения в обществе, связей, славы, и еще по тысяче разных причин, не имеющих никакого отношения к любви. Но как ни странно, в своей наивности полагая, что виной всему - ненависть к ней наставнице, девушка была близка к истине.
   Жюли порывисто бросилась на колени перед алтарем. Никогда еще молитва ее не была так горяча.
   - Помоги, вразуми, пресвятая донна! - шептала она.
   "Пречистая дева, смиренно приняв мученическую смерть, заповедала всем женщинам покорность и послушание", - всплывали в памяти строчки из "жития Иисы Кристы".
   До глубокой ночи девушка пыталась придумать, как избежать ненавистной свадьбы, ходила по келье взад-вперед, проклиная судьбу. Почему-то в сознании все время возникал образ Милано. "Я больше никогда его не увижу..." - думала она, и эта мысль вызывала всплеск отчаяния и гнева. Утомившись от бесполезных метаний, Жюли схватила кувшин и сделала несколько жадных глотков. Вода освежила и немного успокоила ее. Девушка почувствовала усталость, прилегла на кровать и уснула.
   Утро началось с прихода сестры Агаты в сопровождении Наны, которая опять принесла хлеб и воду. С трудом открыв глаза, Жюли равнодушна наблюдала за своими тюремщицами.
   - Ты еще не передумала? - вновь спросила наставница.
   - Нет, - беззвучно, одними губами, проговорила девушка.
   То же самое повторилось в обед. Жюли охватила странная апатия. Она хотела встать, но не было сил, хотела съесть кусок хлеба, но отяжелевшая рука отказывалась подниматься. Хотела подумать о том, что с ней происходит, но мысли путались. "Может быть, я больна и скоро умру? - подумала девушка. - Хорошо бы... жаль только, Милано не узнает, куда я пропала..."
   На следующий день сестра Агата привела куафера и приказала Жюли встать. Та послушно, хотя и с трудом, поднялась, уселась перед зеркалом, равнодушно глядя на собственное отражение. Потом наступила очередь портных, которые привезли три готовых платья и три недошитых. Девушка так же безвольно перенесла примерку.
   - Не передумала? - перед уходом спросила наставница.
   Сил говорить не было, Жюли только отрицательно покачала головой.
   Дни и ночи слились в сплошную серую полосу, и она уже потеряла им счет, путалась во времени. Тело сковывала слабость, сознание проваливалось в тяжелое забытье. Видя, что воспитанница превратилась в бессмысленную куклу, сестра Агата поручила уход за ней Нане, а сама появлялась только раз в день. Дурочка кормила Жюли с ложечки - теперь вместо куска хлеба ей давали жидкий суп, поила водой, по утрам приносила таз для умывания и выносила горшок.
   Разум отказывался служить своей хозяйке, и девушка покорно выполняла все, что ей приказывали. Наставница уже больше не спрашивала о ее согласии, понимая, что так же смиренно, повинуясь ее указанию, Жюли пойдет и к венцу.
   Каждое утро ей делали прическу, надевали изящное платье, обвешивали роскошными украшениями, о которых сестра Агата сказала, что это - ее фамильные драгоценности. А потом Жюли падала на кровать и лежала, устремив невидящий взгляд в потолок, иногда проваливаясь в забытье, иногда находясь на границе сна и яви - красивая сломанная кукла в дорогом наряде. Сознание становилось все более мутным, лишь иногда в нем возникало смуглое лицо с черными глазами - она не помнила, чье - но всякий раз после этого по щекам ее катились беспричинные слезы.
   Нана искренне жалела больную девушку, и заботливо ухаживала за ней. Пыталась разговаривать, но Жюли не прислушивалась к тому, что бормочет дурочка. И только однажды слова Наны пробились сквозь туман, застилавший ее разум.
   - Сладко? - спросила после завтрака толстуха, с некоторой завистью наблюдавшая за тем, как Жюли глотает воду.
   - Почему... сладко? - с трудом спросила та.
   - Ведь там много толченого сахара!
   Отгоняя пелену, сделавшуюся уже привычной, девушка прислушалась.
   - Сестра Агата сыплет в воду много сахара, - говорила Нана. - Дай попробовать.
   Догадка пронзила затянувшую сознание серую муть, словно солнечный луч - пасмурное небо. Наставница что-то добавляет в воду, какую-то отраву, отнимающую силы! Поэтому она теряет мысли, поэтому у нее нет воли. И поэтому сестра Агата перестала за ней следить!
   - Да, Нана... вода очень сладкая, - еле выговорила Жюли. - Но тебе... нельзя. Я угощу тебя... позже.
   Обнадеженная дурочка вышла. "Не пить!" - приказала себе девушка. До обеда она не притронулась к кувшину. Ей показалось, что стало немного легче. Когда служанка принесла еду, Жюли сообразила: "Отрава может быть и в супе" - и поела только хлеба.
   - Я попью сама, - сказала она, - ступай, Нана.
   Когда дверь закрылась, девушка встала и вылила часть воды из кувшина под кровать, чтобы никто не заподозрил, что она не пила.
   К вечеру сознание почти окончательно прояснилось, но слабость осталась. К ней прибавилась сильная жажда. Жюли едва заставила себя не сделать ни глотка воды. Теперь она уже знала, как избежать свадьбы. "Надо только потерпеть пару дней, - думала она, - набраться сил, дождаться, когда мысли придут в порядок. И самое главное, не выдать себя..." И она продолжала изображать перед Наной беспомощность, боясь, что та нечаянно выдаст ее сестре Агате. После ужина наставница заглянула к ней и, холодно улыбнувшись, произнесла:
   - Поздравляю, дитя. Завтра прибудет кортеж от твоего жениха. Мы едем в Круаж.
   Жюли даже не повернула головы в ее сторону, продолжая бессмысленно смотреть в потолок, и изо всех сил пытаясь унять бешеное биение сердца. Сестра Агата подошла, прикоснулась холодной ладонью к ее пылающему лицу, нахмурилась, рассматривая потрескавшиеся губы.
   - У тебя жар, дитя. Ничего, это от волнения и радости перед встречей с будущим супругом. Сейчас прикажу Нане обтереть тебя холодной водой.
   "Надеюсь, во время брачной ночи Фердинанд истолкует ее неподвижность как следствие страха и неопытности, - думала наставница, выходя из кельи. - Придется, наверное, уменьшить количество порошка. Иначе, не приведи Криста, девчонка сдохнет. Туда бы ей и дорога, но до завершения сделки этого допустить нельзя".
   Завтра! Завтра приедет кортеж! И тогда уже будет поздно... "Значит, сегодня!" - решила Жюли.
   В келью вошла Нана, поставила на прикроватную тумбу таз с холодной водой, рядом положила полотенце для обтирания.
   - Подожди, Нана, я сама умоюсь, - прошептала девушка.
   Она зачерпнула в пригоршни воды, поднесла к лицу и незаметно напилась. Потом еще и еще... утолив жажду, спросила:
   - Хочешь сладкого питья?
   Служанка расплылась в улыбке и кивнула.
   - Сейчас получишь, - пообещала Жюли. - Оно очень сладкое, Нана. А скажи, сейчас мою дверь открывала сестра Агата или ты сама?
   - Нана сама, - похвасталась дурочка и показала ключ.
   - Молодец!
   Значит, наставница настолько уверена в ее беспомощности, что почти не следит за ней? Прекрасно!
   - Нана, я отдам тебе целый кувшин сладкого питья, если ты немножко посидишь здесь.
   - Нану будут ругать, - захныкала дурочка.
   - Нет-нет! Я только прогуляюсь по коридору и сразу вернусь! Вот, попей, Нана!
   Жюли поднесла служанке кувшин. Та сделала несколько глотков и сморщилась:
   - Оно не сладкое!
   - Сладкое, ты просто не распробовала, - вкрадчиво сказала девушка, чуть ли не силой заставляя Нану выпить еще. - А теперь приляг на мою кровать... вот так... Дай мне ключ. Сейчас я выйду, а ты отдохни. Только не шуми, хорошо?
   Отрава произвела на дурочку моментальное действие. Она легла и тут же уснула. Жюли выхватила из шкафа теплую накидку, сунула ноги в самые удобные свои башмаки. Оглянулась, немного подумала, взяла вышитый бисером мешочек, который в числе прочих нарядов принесли портные, сняла с себя драгоценности и сунула туда. Потом вышла из комнаты и закрыла ее на ключ.
   Тихо, на цыпочках, девушка кралась по коридору монастыря, вздрагивая от каждого шороха. Дошла до кельи матери Марии, долго стояла, прислушиваясь к храпу настоятельницы, потом толкнула дверь. Женщина спала богатырским сном. В полной темноте Жюли пробралась к кровати, протянула руку к тумбе, где, как она предполагала, могла лежать связка ключей, которые монахиня носила на поясе. Пальцы коснулись холодного металла. Девушка нащупала связку и осторожно подняла ее. Ключи издали тихое звяканье, мать Мария громко всхрапнула и заворочалась. Жюли замерла, боясь дышать и моля Кристу о заступничестве. Видно, в ту ночь пречистая была на ее стороне, потому что настоятельница так и не проснулась. Жюли благополучно вышла из кельи и быстро выбралась на улицу, окунулась в теплую лунную ночь. На всякий случай проверила стену, но пролом, конечно, уже заделали.
   Девушка подобрала нужный ключ и открыла большой амбарный замок, висевший на засове. С огромным трудом откинула тяжелый засов, налегла на створку ворот и выскользнула в образовавшуюся щель.
   Оказавшись за стенами монастыря, Жюли загнанно оглянулась вокруг. Куда бежать? Где искать спасения? И прежде чем разум подсказал решение, ноги сами понесли ее в лес.
   Жюли бежала по тропе, поскальзываясь на мокрой от росы траве. Деревья, которые были так приветливы днем, теперь мрачными тенями окружали путь, хватали девушку ветвями, норовили хлестнуть по глазам, корнями подставляли подножки. Гулко ухала сова, из чащи доносился протяжный волчий вой. Вокруг раздавались жуткие звуки, а из-за кустов хищно светились чьи-то глаза. Ночные птицы призраками носились над головой, задевая Жюли своими мягкими крыльями. Дыхание перехватывало от ужаса и быстрого бега. Слабость, вызванная отравой, скоро дала о себе знать.
   Наконец, когда сил уже совсем не осталось, девушка увидела дом лесника. Рядом стояли три лошади. "Значит, Милано еще здесь..." Это была последняя мысль Жюли. Медленно, пошатываясь, она добрела до дома, подняла руку, чтобы постучать в дверь, но тут сознание оставило ее. Жюли без чувств упала на крыльцо.
  

Глава третья,

в которой альтонийское трио вмешивается в игру сестры Агаты.

Август, 1557 года от рождения Кристы, монастырь Сан-Севиер

  
   Этой ночью Милано дурно спал. Снились ему кровавые сражения, которые он желал бы забыть. Но видения прошлого возвращались в кошмарах, не давая покоя.
   Когда в очередной раз за эту короткую летнюю ночь Барди проснулся в холодном поту, в низкое окно уже проникли первые рассветные лучи. Милано решил сегодня больше не смыкать глаз, чтобы не видеть осад и штурмов, полей брани и гор окровавленных тел; не вспоминать прежнюю жизнь, названье которой - война. По недавно обретенной привычке прижимая правую руку к забинтованной груди, он поднялся с кровати. Тихо, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате хозяев, подошел к окну, выходившему на лес, и вгляделся вдаль.
   Где-то там, за полосой деревьев, незыблемой громадой высился Сан-Севиер - монастырь, настолько почитаемый среди кристиан, что даже эстрадирские захватчики не тронули его и пальцем, когда шли через эти места. Но о святой обители Милано думал по причинам, далеким от набожности. Ведь именно там сейчас находилась девушка с синими, как океан, глазами и отзывчивым, добрым сердцем. И если раньше она появлялась в доме лесничего каждый день, то за последнюю неделю от нее не было никаких известий. Это настораживало Милано, и он все чаще думал о том, что пора под покровом ночи наведаться в монастырь и выяснить, что стряслось.
   Решив больше не медлить ни дня и сегодня же вечером устроить вылазку, Барди прошел к выходу из дома. Но стоило ему открыть дверь, как все планы вылетели из его головы, - на пороге без сознания лежала Жюли.
   Милано подхватил ее на руки, поспешно внес в комнату и уложил на свою кровать. Девушка дышала слабо, но ровно. Была она так бледна и истощена, словно кто-то отобрал у нее все жизненные силы.
   - Жюли? Мадмуазель Жюли? - встряхнул ее за плечи Барди.
   Девушка очнулась и едва слышно прошептала:
   - Милано, вы ли это?
   - Я! Я... Что с вами случилось? Почему вы здесь? Неужели сбежали из монастыря?
   - Вы не уехали, - улыбнулась она. - Я боялась, что вы уедете... не попрощавшись.
   - Разве я мог так поступить? - воскликнул Барди, судорожно соображая, что делать дальше.
   После первого разговора с Жюли он решил, что девушка может свободно выходить из монастыря. Лесничиха развеяла эту иллюзию: Жюли тайком уходила в час полуденных молитв. Но до полудня было еще далеко, а девушка уже здесь - растрепанная, обессиленная. Значит, сбежала? Сбежала сама, без всяких уговоров и доводов? В такую удачу Барди боялся и поверить. Но что делать дальше? Что Жюли известно о своем прошлом? О том, кто она по крови? Можно ли пойти на риск, на обман?
   - Мадмуазель Жюли, понимаю, сейчас не самое подходящее время для откровений: вы устали и нехорошо себя чувствуете...
   - Прошу: не тяните...
   Милано не стал ходить вокруг да около и сразу пошел в наступление. Он говорил неторопливо, но не прерывался ни на секунду, не позволяя Жюли вставить ответную фразу и не оставляя ей времени на раздумья:
   - Я приехал в Монбельяр за вами. Да, мадмуазель Жюли, именно за вами. Меня послал из Альтонии ваш дядюшка - герцог Фьячецци - Микеле ди Бельсионе. Мне неслыханно повезло повстречать вас здесь, в доме лесничих. Похитить из монастыря было бы гораздо сложнее. Теперь вы бежали сами, и я прошу вас об одном: отправляйтесь с нами. Герцог будет счастлив, когда узнает, что я разыскал его племянницу. Он бездетен и полюбит вас, как собственную дочь. А человек Микеле добрый, отзывчивый. Правда, временами он бывает требователен, но его порядки не строже, чем те, к которым вы привыкли в Сан-Севиере, - Милано резко оборвал свой монолог, специально закончив его словами о ненавистном для девушки монастыре, чтобы следующая его фраза не оставила для Жюли выбора: - Если же поедете со мной, то получите свободу, которой никогда не имели.
   - Я согласна, - задыхаясь от нахлынувших чувств, сказала Жюли. - Я буду вечно благодарить Донну Кристу за то, что она послала мне вас. Ведь сегодня, вы не поверите, меня хотели насильно отдать замуж...
   - Насильно! Кто же способен на такую подлость? - спросил Милано, и волнение камнем упало на его сердце. Он совсем позабыл об одной особе, забывать о которой не стоило.
   - Моя наставница, сестра Агата...
   - Значит, Агата... Вот что я вам скажу, мадмуазель Жюли, в путь нам надо отправляться немедленно. Вас могут спохватиться, а лишние объяснения нам ни к чему. Вы ведь можете сидеть в седле?
   - Я ни разу не ездила верхом.
   - Что ж, это не станет для нас проблемой. Но хватит ли у вас сил, чтобы сегодня же отправиться в путь? Если да, то я разбужу своих друзей и мы...
   Вдруг за окном скользнула тень. Милано резко обернулся. Никого не увидел. Но тревога, уколом клинка пронзившая сердце, заставила его вскочить с кровати и взяться за эфес шпаги.
   - Что-то стряслось? - заволновалась Жюли.
   - Тише...
   За дверью кто-то негромко перешептывался. Слов Милано не разобрал. Бесшумно, как призрак, скользнув к приподнятому засову, он едва успел к нему прикоснуться, как двери медленно приоткрылись.
   В комнату шагнул молодой монбельярец в бело-голубом мундире и застыл прямо на пороге, увидев перед собой мужчину с перебинтованной грудью и шпагой в руке.
   Барди сразу сообразил, за кем пришли солдаты. Без колебаний, твердой рукой сжимая эсток, он выпрямился струной и колющим ударом пронзил непрошеному гостю шею. Солдат, не издав ни звука, даже не сообразив, что пришла смерть, рухнул у порога. Несколько мгновений монбельярцы, ожидавшие снаружи, оторопело смотрели на труп товарища, не понимая, как поиски безобидной девицы могли привести к его гибели.
   - Бей гада! - хлыстом ударил чей-то разъяренный голос и монбельярцы, придя наконец в себя, всем скопом бросились на убийцу.
   - Не шевелись! - крикнул Барди Жюли, которая привстала с кровати, недоуменно глядя на мертвеца, перевалившегося через порог.
   Нападающие, спотыкаясь о тело товарища, не могли приблизиться к Милано, а узкий дверной проем мешал им как следует орудовать шпагами. Барди отражал вражеские выпады, даже не отступая. Из-за недавней раны его движения были медленнее обычного, но и этой скорости оказалось достаточно, чтобы заставить монбельярцев беспорядочно толпиться в дверях.
   - Пали их огнем! - взревел один из солдат, поняв, что сражение затянется надолго.
   - Сдурел? Там же девка! - осадил его другой.
   - Тогда... дай я! Пошли все вон! - взбешенно вскрикнул первый. Расталкивая товарищей, он пробился ближе к двери и из-за чьей-то спины направил на Милано пистолет. Но на помощь Барди уже спешили его друзья, разбуженные звуками боя. Никколо на бегу выхватил самопал и, не целясь, спустил курок.
   Раздался выстрел, за ним - второй. В лицо Милано ударили брызги чужой крови. Монбельярец, неистово сражавшийся с ним секундой раньше, сдавленно захрипел и рухнул на пол. На его спине, просачиваясь сквозь мундир и наливаясь густой черной мутью, расплывалось багровое пятно.
   - Жа-ак! - яростно завопил раненый в руку стрелок, по нелепой случайности убивший своего же товарища, и выхватил кинжал: - Жак! - словно взбесившийся зверь, монбельярец набросился на Милано. Гитарист ударил его эфесом в лицо. Взвыв, солдат рухнул на пол и больше не издал ни звука.
   От этой смерти нападавшие обезумели. Двое солдат рванулись вперед. Один из них наткнулся на клинок музыканта и остался лежать у порога. Зато другой, втолкнув Барди вглубь комнаты, открыл дорогу товарищам. В дом лесничего ворвались еще двое солдат и набросились на одинокого фехтовальщика. Остальные монбельярцы сдерживали натиск подоспевших Никколо и Джеронимо, сражаясь вчетвером против двоих.
   В три шпаги воины теснили Милано к стене, загоняли в угол, заставляли его бесконечно отступать, отбивая беспорядочные, хаотичные выпады. Видно было: эти трое не привыкли сражаться вместе. Они мешали друг другу. Иногда их хлесткие удары создавали больше опасности товарищам, нежели гитаристу. Но это не спасало Милано. Он все еще был слаб и быстро выдыхался, а стена, которая означала неминуемую гибель, становилась все ближе. Когда отступать будет некуда, придёт смерть.
   Вокруг мельтешили люди, сверкала сталь. Запах свежей крови, залившей пол и стены, вызывал рвотные позывы. Жюли судорожно вздрагивала, с трудом сдерживаясь, чтобы не опустошить желудок. При виде мертвых тел, валявшихся у порога, девушку охватывал ужас. Она не издавала ни звука: в страхе забившись в угол комнаты, боялась даже пискнуть, чтобы не привлечь к себе внимание людей в красно-синих мундирах.
   - Не мешай! Уводи девку! - прикрикнул на товарища один из воинов, сцепившихся с Милано.
   Человек отстранился, подбежал к Жюли и, схватив ее за волосы, рывками потащил к выходу из дома. Девушка затрепыхалась в его крепких руках и закричала от страха и боли.
   Услышав крик Жюли, из соседней комнаты выскочил Жан с топором в руке и с размаху опустил его на затылок монбельярца. Лезвие глубоко вонзилось в голову солдата, и тот завалился на бок.
   Один воин на секунду отвлекся от боя и дважды хлестнул Жана шпагой. Лесничий упал, но тут же рядом рухнул и монбельярец - Милано пронзил ему сердце.
   - Милосердия! - испугано воскликнул единственный выживший солдат и, отшвырнув шпагу, попятился. - Милос... - Барди молниеносно взмахнул эстоком, заставив воина подавиться собственными словами.
   Пальцы монбельярца заметались в беспомощной попытке зажать рану на шее, из которой обильно лилась кровь. Вскоре глаза его закатились, тело обмякло. Несколько мгновений он еще стоял на слабеющих ногах, с трудом хватал воздух, захлебываясь кровью. Наконец упал, содрогнулся всем телом и отдал душу Кристе.
   - Слава Пречистой, - взглянув на тела, бросил Милано и поспешил на помощь к друзьям, но столкнулся с ними на пороге.
   - Как ты? Цел? - взволновано спросил виелист.
   - Ни царапины. Хоть один солдат выжил?
   - Все в чертогах Донны Кристы, - мрачно произнес Джеронимо.
   - Плохо. Некого допросить...
   - Помогите! - заливаясь слезами, выкрикнула склонившаяся над окровавленным лесничим Жюли.
   - Хозяйка! - закричал Барди, вместе с Никколо бережно поднимая Жана и укладывая его на кровать.
   Анетт тут же подбежала к мужу.
   - Все будет хорошо, - утешал ее лесничий.
   - Молчи! Береги силы, - приказала женщина, быстрыми уверенными движениями промывая раны. Увидев на теле Жана два тонких небольших пореза, облегченно выдохнула: - Слава Кристе, не глубокие. Лишь бы зараза не попала.
   - Все будет хорошо, родная, - кряхтя, повторил лесничий. - Просто не по возрасту досталась работенка. Видано ль, в седьмом десятке людей рубить...
   - И чего ты полез? Жить надоело?
   - Он помог Жюли, - заступился Барди, - и спас мне жизнь.
   - А вы, сынки, - лесничиха обвела музыкантов суровым взглядом. - Вместо того, чтобы топтаться здесь, лучше бы вынесли покойников и предали их земле.
   - Делайте, как велит хозяйка, - кивнул Милано.
   Что-то волновало его, не давало покоя. Прислушавшись к своим ощущениям, Барди вспомнил недавнюю схватку и вдруг догадался, в чем причина его тревоги. Он быстро пересек комнату и осторожно развернул к себе лицом раненого в плечо монбельярца. Оказавшись на спине, солдат резко открыл глаза и выкинул в ударе руку, в которой сжимал кинжал. Ранение уже успело лишить воина сил, сделав его движения медленными. Гитарист легко отбил выпад и вырвал оружие.
   - Идите, - поторопил он своих друзей, которые обернулись, готовые броситься на помощь. - Идите. Я тем временем поговорю с нашим гостем.
   - И ты, дочка, иди, подыши свежим воздухом. А то вон бледная какая, того и гляди, без чувств свалишься.
   Девушка, все еще ощущая панический страх и ужас, не услышала этих слов. Она застыла посреди комнаты, не в силах отвести взгляда от мертвецов с их искаженными лицами. Никколо подхватил ее под руку и вывел во двор:
   - Ничего, сестренка, все будет хорошо, - заботливо говорил он, усаживая девушку на скамейку, подальше от крыльца. - А эти служивые зря пришли, Милано не любит соперников. Особенно, когда речь идет о такой красавице, как ты.
   - Что? - не поняла Жюли.
   - Ничего, ничего, сестренка. Отдыхай, набирайся сил, - сказал менестрель и поспешил обратно в дом, где его уже ждал Джеронимо.
   - Начнем с этого, - буркнул флейтист и пнул одного из покойников ногой.
   - Где Милано?
   - В сарае. Беседует с пленным.
   Музыканты вытащили покойника из дома и понесли в чащу. Джеронимо часто гулял по лесу и успел немного изучить его, поэтому место для могилы нашел без труда.
   - Что делать с хозяевами? - на обратном пути спросил флейтист. - Они видели, как мы убиваем королевских солдат. Не знаю, как принято в Монбельяре, но в Альтонии за такое отрубают головы. И не только убийцам, но и тем, кто их покрывает. Думаю, у хозяев быстро развяжутся языки, когда сюда заявятся гвардейцы.
   - Оставь эти вопросы для Милано, - отмахнулся Никколо. - Пусть он решает, что делать дальше.
   Тем временем Барди допрашивал выжившего солдата. Музыкант медленно прохаживался из стороны в сторону, заложив руки за спину. Монбельярец переводил помутневший от боли и слабости взгляд с Барди на рану на своей руке, из которой багровым ручейком лилась кровь.
   - Звание и род войск? - спросил Милано.
   Пленный коротко вздрогнул:
   - Не убивайте, смилуйтесь, - со слезами взмолился он. - Смилуйтесь, сеньор, Донной Кристой прошу. У меня ведь дома жена беременная, сын растет годовалый. Умрут они без меня, без кормильца.
   - Ответишь правдиво на все мои вопросы, останешься в живых, иначе - не обессудь.
   - Ни слова лжи! - заверил солдат и ослабевшей рукой обвел себя кругом: - Донной Кристой клянусь...
   - Звание, - повторил Милано.
   - Рядовой я, гвардеец.
   - Почему мундир солдатский?
   - Так велено было, чтобы не привлекать внимания.
   - Зачем гвардейцы стерегут монастырь?
   - Не знаю, сеньор, не знаю. Я рядовой, что прикажут, то и делаю.
   - У тебя же жена, сын... - напомнил Милано.
   - Слухи ходили, - спохватился гвардеец. - Но разве можно верить... слухам?..
   - Говори. Верить или нет, я решу сам.
   - Поговаривали... - вздохнул пленный и провел рукой по лбу, стирая выступивший пот. - Что сам король приезжает в монастырь к одной девице. К той самой, из-за которой и случился весь переполох. Признаться, я и сам видел карету с королевскими гербами, - монбельярец говорил все медленнее, а лицо его становилось все бледнее. - Одни рассказывали, что он ездит к незаконнорожденной дочери, другие - что к любовнице. Сам я не знаю. Да и не уверен, что это был именно Фердинанд, быть может, какой-нибудь вельможа...
   - Достаточно, - оборвал этот монолог Милано. - Сколько гвардейцев в монастыре и что будет, если ваш отряд не вернется? Когда отправят новый?
   - Не отправят, - выдохнул гвардеец и умоляюще посмотрел на Милано. - Сеньор, я ранен. Сил нет. Перевязку бы мне.
   - Ты не ответил.
   - Десятеро нас было при монастыре. Все, кроме меня, здесь полегли.
   - И что ж вы, как олухи, все вместе поплелись в лес? Никого не оставили в дозоре?
   - Так кто ж знал, что здесь... засада...
   - Ладно, идем. Если хозяйка освободилась, посмотрит твою рану.
   - Ноги не держат, - несколько раз попытавшись встать, болезненно улыбнулся раненый.
   - Тогда жди здесь, пришлю тебе помощь. Только запомни: вздумаешь бежать, убью. А перед тем, как убить, вытрясу всю душу, - с этими словами Барди вышел из сарая и закрыл его на засов.
   Никколо в доме не оказалось, он хоронил в лесу убитых, а Джеронимо седлал коней и грузил поклажу. Жан уже полностью пришел в себя и даже попытался помочь флейтисту, за что был обруган женой, которая отмывала пол от крови. Жюли ждала во дворе. Девушка была одновременно опечалена тем, что покидает так полюбившихся ей стариков, и рада тому, что теперь перед ней, вместо серых стен монастыря, открывался весь необъятный мир.
   - Займись раненым, - произнес Милано, обращаясь к флейтисту.
   Джеронимо, перебирая четки и беззвучно, одними губами читая молитвы, ушел, но вскоре вернулся. Четок в его руках уже не было.
   - Отмучился наш монбельярец, - сказал он угрюмо. - Так что работы у Никколо прибавилось.
   - Что ж, тогда поможем ему, время не терпит.
   Братскую могилу закапывали в три пары рук. Покончив с погребением, оседлали коней и приготовились отправляться в путь. Жан и Анетт, всем сердцем любившие Жюли и успевшие привязаться к музыкантам, вышли их проводить.
   - Ты не забывай нас, дочка, - утирая слезы, сказала Анетт и нежно, по-матерински обняла девушку, которая столько лет скрашивала ее бездетную старость.
   Старой женщине трудно было расставаться с Жюли. Слезы сами катились из-под морщинистых век, но Анетт отпускала девушку с чистой душой. Она верила, что менестрели не причинят ее любимице зла.
   - И приезжай, если случай представится, - добавил Жан.
   - Обязательно! Я обязательно к вам вернусь, - плача, пообещала Жюли.
   Немногим позже, когда слёз было пролито немало, Никколо, улыбаясь, сердечно попрощался со стариками и помог Жюли взобраться в седло. Девушка, впервые сидевшая верхом, крепко обхватила Барди, боясь упасть. К тому же подол не предназначенного для конных прогулок платья задрался, открыв до колена красивые крепкие ноги, обтянутые шелковыми чулками. Жюли, покраснев, безуспешно пыталась прикрыться. Никколо улыбнулся и отвел взгляд, пробормотав что-то о прелестях Лизы, Джеронимо плотно сжал губы и осенил себя кругом.
   - Спасибо за кров! - отсалютовал Милано, ударил коня в бока и уже на скаку крикнул: - Вашу доброту и заботу я не забуду до смерти!
   - Пусть скатертью стелется вам путь!
   Глухо стучали по лесным тропинкам копыта коней, мелькали вокруг деревья, черными стягами развевались на ветру плащи музыкантов. Долго еще оглядывалась Жюли, смотрела на домик лесника, пока тот не скрылась из виду. А после прильнула к спине Барди, закрыла глаза и невольно погрузилась в мечтания. Ее мысленному взору открылись неведомые города и страны, новые люди - новая жизнь. Сама того не замечая, Жюли начала клевать носом. В этой приятной полудреме, украшенной мечтами и неосознанными желаниями, она провела не меньше часа. И провела бы еще больше, но ее разбудил участливый голос гитариста:
   - Мадмуазель Жюли, у нас привал. Отдохните. Вам должно быть непривычно в седле?
   - Нет, нет, - сонно отозвалась девушка. - Я себя очень хорошо чувствую и ничуть не устала.
   - Все равно без Джеронимо никуда не поедем. А он вернулся к леснику.
   - Прыгай, сестренка, - ободряюще проговорил Никколо, подставляя руки.
   - Что же заставило его вернуться? - спросила Жюли.
   - Забыл свои четки! - с улыбкой пояснил Милано.
   - Он вернулся из-за четок?
   - Да, мадмуазель Жюли. Джеронимо ревностный кристианин...
   Тем временем ревностный кристианин, вполголоса читая молитву, спешился возле домика лесника, отворил дверь и вошел внутрь
   - Вы вернулись? - удивилась хлопотавшая у печи Анетт.
   - Да, сеньора, - ответил Джеронимо, доставая из-за пазухи четки. - А где ваш супруг?
   - В сарае, прибирает после раненого. А он-то тебе зачем?
   - Не спрашивайте, сеньора, - Джеронимо покачал головой и тяжело вздохнул: - Ох, не спрашивайте... - с тоской повторил он, и рука его легла на эфес стилета.
   Когда же Джеронимо вернулся, от него несло гарью и копотью. Всю дорогу, пока не наступили сумерки, Жюли ловила на себе его взгляд, и что-то недоброе, зловещее было в нем. Девушка чувствовала себя лишней в этой компании, думала, что Джеронимо недоволен тем, что у них появилась попутчица. Но делать было нечего - не возвращаться же обратно, к монастырской жизни, к жестокой наставнице, к нежеланной свадьбе... Поэтому Жюли лишь крепче обнимала Милано, плотнее прижималась к его спине и мечтала о дальних странах, в которых она вскоре побывает.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"