Гуров Александр: другие произведения.

Новобранец

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 7.86*28  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Когда я вступил в Легион, мною двигали месть и желание стать лучшим из лучших. Я знал, что сую руку в пчелиный улей, что нет ничего опасней, чем оказаться предателем в рядах убийц. Все силы пришлось тратить на то, чтобы выжить, но на помощь пришли те, кого я собирался предавать. Следовало бы быть одиночкой, но трудно отворачиваться от тех, кто в бою защищает твою спину.
    Лучшим я так и не стал, а желание мстить в кругу новых друзей и забот до поры померкло. Но позже мне стали известны тайны, которых я предпочел бы не знать, во мне открылись способности, которые я не хотел бы иметь. И тогда друзья снова превратились во врагов. Жизнь опять наполнилась жаждой мести, а мне вновь пришлось искать пути, чтобы стать мастером убийств.

    ОБНОВЛЕНО 27.10.2010



   Пролог
   Часть 1. Легион Главы: 1. 2. 3. 4. 5.
   Часть 2. Слепой Луар Главы: 6. 7. 8. 9. 10.
   Часть 3. Тайный анклав Главы: 11. 12. 13. 14.

Александр Гуров

"Новобранец"

  

Пролог

   Настроение было тревожным и унылым. Винсент, как бы сильно ни убеждал себя в собственной смелости, боялся умирать. Ему было всего семнадцать, еще вся жизнь, казалось бы, впереди и не время думать о смерти, но Винсент знал, что сегодня умрет. И думал так не без причин.
   В воздухе пахло озоном, испражнениями, гарью, кровью и опасностью, тихой, как притаившийся хищник, и неизбежной, как смертоносный прыжок. Пасмурное, ненастное небо, которое перетянули черные дождевые тучи, навевало еще большее уныние. А густой белый, похожий на дым от тысячи пожарищ, туман, что стелился по земле, окутывая со всех сторон замок, вызывал еще большую тревогу.
   В тумане потерялось все: старая крепость, широкий канал рва, ровная, мощеная дорога, ведущая к браме. Исчез в белом облаке опасный поворот над обрывом, на котором мостовая резко сужалась. Туман поглотил все. И армию Империи, которая пришла к замку, в школу Алари, чтобы убивать - тоже.
  
   Винсент застыл на башне и, поглаживая холодный металл бомбарды*, всматривался в даль. Там, в утробе тумана, близко, на расстоянии полутора выстрелов расположился неприятель. Бесчисленные легионы Империи, пришедшие с войной, наплевав на договор о ненападении. Сейчас они ждали нового приказа к наступлению. Две атаки Винсент и верные ему мальчишки уже отбили, из ста учеников осталось лишь двадцать. У выживших не было никаких надежд на спасение, они знали: следующий бой будет последним. Для погибших он был последним еще вчера. Но выпускники не зря сложили головы, их ждет почести и слава, признание, их подвиг будут воспевать в песнях менестрели и дамы будут корить своих мужчин за то, что они не настолько смелы, как защитники Алари, которые стояли до конца и задорого продавали свои жизни, разменивая смерть одного аббадонца на смерть десяти, а то и ста имперцев. Винсент терялся в подсчетах, но был твердо убежден, что он и другие ученики Алари уложили не меньше тысячи. Позже, когда имперские легионы уйдут, то станет известно, что в трех штурмах они потеряли три когорты по восемь сотен людей в каждой, убив при этом всего лишь сотню.
   Сзади к Винсенту бесшумно подошел звездочет Арвелл, с чтением лекций по астрономии совмещавший и преподавательство по фехтованию, но баронет без труда расслышал даже по-кошачьи тихую поступь, - обернулся.
   - Идем, Винсент, - пригашающе повел рукой Арвелл: - Тебя все ждут, тебя и твоих песен.
   - Не до музыки, - буркнул Винсент и вновь посмотрел в даль, где за "сковородкой"**, разрушенной еще при первом штурме, разместился враг. - Надо думать о защите. И ни о чем боле.
  
   #Бомбарда - короткоствольное артиллеристское орудие, применявшееся для штурма и обороны крепостей в IV-VI веках.
   Примечание: пушки, используемые в тексте, не совсем бомбарды - или даже совсем не бомбарды. Они являются чем-то средним между гаубицами и хуфницами. Можно их считать и бомбардами, но с лафетом и удлиненным стволом.
  
   ##Сковородка - оборонительная башня, размещавшаяся за стеной перед крепостью и не имевшая с поверхности ни входов, ни выходов. С замком соединялась подземным каналом, часто ведущим через ров, и служила дополнительной защитой при штурме.
  
   - Не скажи, - возразил учитель. - Сейчас мальчикам нужна вера в свое дело. Уже не секрет, что мы погибнем...
   - Мы знали, что умрем уже тогда, когда оставались.
   - Да, - кивнул звездочет и положил руку на эфес эстока, будто, услышав слова о смерти, почувствовал опасность и собирался с ней бороться. - Но мальчики ждут не только песен, они ждут, чтобы ты принял их клятву и подтвердил ее "кровью" - вином.
   - Хорошо, - сдался Винсент, смахнул с бомбарды капли воды, выступившие из-за тумана, и поспешил в общий зал, где его ждали двадцать парней, умудрившихся уцелеть в двух сражениях.
   - Твоя лютня, Винсент, - протянул баронету шестиструнную виуэлу Саймон, баронет из Ридри. Винсент, уставший напоминать, что виуэла и лютня - не одно и то же, смолчал и взял ее в руки.
   - Сыграй, - попросил извечно хмурый, как сегодняшняя погода за донжоном, Дик, самый старший из собравшихся, разумеется, за исключением учителя Арвелла.
   - Сначала клятва, - решил не тянуть Винсент. - Песни и вино - позже.
   - Последний пир, - с грустью протянул Иллин.
   - Никогда еще не умирал пьяным! - ухмыльнулся никогда не унывающий Дакот.
   - Клятву, - напомнил Винсент.
   Дик, руководствуясь тем, что он старший, а в Аббадоне, по законам войны, при посвящении титулы не играют роли, первым подошел к баронету, сел на одно колено и, склонив голову, стал нараспев читать текст клятвы:
   - За "Замок Поднебесный" - Алари - отдам и жизнь, и смерть. Во славу и честь Его умру и воскресну, чтобы мстить и быть отмщенным. Клянусь.
   - Клятва принята, - доставая из ножен шпагу, подаренную первым учителем и наставником, сказал Винсент и сталью прикоснулся к левому плечу Дика, потом - к правому.
   Следующим, кто поклялся, был коренастый и широкоплечий Саймон, за ним - весельчак Дакот, Ирван и его брат-близнец Ирвин, Валентин и Олег из Руквацких земель, Вацлав из Ригии, раскосый, с примесью ингойских кровей Арвэй, смуглый Рафаш откуда-то из южных областей, бледнокожий Айвон из Северной окраины, после - молчаливый Вирт и начитанный Пичул, наконец, Дикий Сокол - Эйнвар, а за ним Эдвард, Рик и Ривон - сыновья-погодки слирвецкого графа Аргона, и последним - самым младшим - был сантиментальный Иллин.
   - Клятва принята, - в последний раз проговорил Винсент и уже дрожащей от усталости и напряжения рукой опустил шпагу на плечо Иллина.
   - Теперь песни и пляски, - обрадовался Дакот и взял в руки черный кубок, из которого уже больше пяти веков по древней традиции пили все, кто вступал в Братство Алари. Саймон с энтузиазмом подхватил идею Дакота и щедро наполнил кубок красным вином, символизирующим кровь, испив которую все поклявшиеся станут кровными братьями. Винсент поморщился, вкус вина он ненавидел с детства, с тех самых пор, как отец в приступе пьяного гнева избил до смерти мать. Вино он пить не собирался, поэтому, чтобы не возникло лишних вопросов, почему он не радуется с остальными, баронет удобнее перехватил виуэлу, заиграл и запел:
   Последний пир еще не побежденных,
   Последний пир, а "завтра" уже нет.
   По кругу черный кубок обреченных,
   А впереди кровавый ждет рассвет...
   Допеть Винсенту не дал гул выстрела и удар, прокатившийся по крепости и заставивший пол содрогнуться. Баронет ненавидел, когда его пение прерывают, но сейчас забыл об этом.
   - Златобрюхие! - слишком поздно предупредил ворвавшийся в пиршественный зал Арвлелл.
   "Удар пришелся в донжон - отметил для себя Винсент. Центральная крепость несколько раз содрогнулась от новых ударов. Били навесом. - Враги уже рядом. Проморгали!.."
   - Арвелл и Аргоны - к браме, Дик и Иллин со мной, Саймон и Докот на правую башню, Вацлав и Арвэй - на левую, остальные - на стену, - быстро раздавал приказы Винсент, краем глаза замечая, что Докот еще успевает на ходу допить вино, а Иллин с испугом в глазах ищет потерянный пистолет, и тогда барон сообразил, вдогонку крикнул: - Всем взять луки - скоро будет дождь.
   Оборону приняли быстро, уверенно, но к тому времени, когда защитники оказались на местах, имперские войска уже успели зацепить крюками мост и мулами пытались его оттянуть, чтобы открыть доступ к воротам.
   - Проклятье, - выругался Винсент, поджигая стержень и засовывая его в запальное отверстие бомбарды.
   Грянул выстрел.
   За ним, с задержкой в секунды, еще два - стреляли мальчишки с правой и левой башни. Запели аркебузы. Тонко, надсадно. Легионеры не стреляли - помнили по первым двум штурмам, что их каменные пули не долетают до высоких стен Алари. Зато по имепрцам мальчишки стреляли без труда - скорость пули возрастала за счет падения. И все же маломощные ружья били слишком слабо, чтобы пробить кирасы златогрудых***, почти не наносили нападающим урона.
  
   ### на кирасах легионеров на фоне императорской тиары, символизирующей власть, изображался золотой грифон, стоявший на трех лапах, а в четвертой державший меч-кацбальгер, символизирующий силу и единство Легиона.
  
   - Додумаются ли взяться за луки? - судорожно размышлял Винсент, стреляя из бомбарды. Каменное ядро унеслось далеко за спины имперцев, исчезая в тумане. Баронет искренне надеялся, что попадет по пушкам врага, понимая все же, что последний резерв удачи он и его ребята уже исчерпали и на случай уповать глупо. БОльшие надежды Винсент оставлял на картечь, которая лежала в тряпичном мешке поверх ядра.
   Картечь разлетелась далеко окрест, щедро раздаривая смерть. Мулы, в которых пришелся второй залп из центральной башни, с десятками ранений попадали наземь. Толстые плетеные веревки с крюками на концах, при помощи которых тягачи выламывали мост, бессильно обвисли, но уже наполовину опущенный подъемник не спешил возвращаться на исконное место - механизм заклинило. Кто-то из имперцев потянул канаты, пытаясь человеческой силой заменить мула. Что самое удивительное у него это получилось - подъемные врата поддавались. Другие легионеры закинули кошки и уже ползли по стенам, некоторые опустились на мост и закладывали его камнями в мешках, которые подавали им скопившиеся у рва легионеры - утяжеляли края моста и заставляли его опускаться быстрее. Имперцы действовали уверенно, без суеты, сегодня они подготовились лучше, чем раньше. Но и на этот раз без потерь у них не обошлось.
   Саймон и Дакот, заправляющие в правой башне, уже обучились артиллеристской стрельбе: пока Саймон трамбовал порох в стволе, Докот заряжал ядра и укладывал мешки с картечью. Затем Саймон засыпал порох в запальное отверстие, и аларийцы вместе подпирали казну бомбарды бревнами, после чего Докот поджигал. Длительный казалось бы процесс занимал у ребят не так много времени, сказывалась недолгая, но продуктивная практика. С их стороны залпы звучали на порядок чаще, чем с левой башни, но и Вацлав с ингойцем-полукровкой зря времени не теряли, скорострельностью их бомбарда не уступала гаубицам и мортирам имперских канониров. И били аларийцы куда точнее. Каждый выстрел картечи снимал жатву в несколько десятков легионеров. Картечины убивали редко, но калеками оставляли многих. И часто. Аларийцы не утруждали себя культурой войны, заряжали квадратные картечины, которые труднее извлекались из плоти и наносили более тяжелые ранения.
   После каждого выстрела, когда пороховой дым хоть чуточку развеивался, плац перед крепостной стеной представал кровавой картиной, полной боли и ужаса. Воины Империи стонали, тщетно пытаясь закрыть рваные раны и сдавить пробитые артерии - кирасы спасали далеко не всегда и не всех. Некоторые имперцы плакали, стоя над мертвецами, или сами умирали, истекая кровью, остальные - уже лежали бездыханными.
   Но это не остановило легионеров. Смерти побратимов только разожгли в них жажду убийства, ведь имперцы знали, что против них ученики, мальчишки, а не настоящие воины, да и в живых аларийцев осталось не так много. Легионеры рвались в бой.
   Не зря ели свой хлеб и имперские артиллеристы. Они стреляли навесом, метя в донжон, и, что прискорбно, попадали. Бить по стенам не решались - не хотели задеть своих, и то радует. Винсент встрепенулся, когда над головой - подозрительно низко - пролетело ядро, и проводил его взглядом. Ядро проделало новую дыру в стене донжона, верхняя кладка посыпалась. С каждым новым залпом внутренняя крепость все больше напоминала руины. Но Винсента это не заботило, он сомневался, что придется отступать, скрываясь за стенами донжона - хоть бы на стене и в башне продержаться достаточно долго.
   Выбросив из головы не своевременные мысли, баронет склонился над мешком пороха и чуть не заплакал от досады. Если те мешки, что лежали сверху, еще не успели поддаться влажности, пришедшей с туманом, то те из них, которые прилегали к стене, отсырели и были непригодны для стрельбы. Сухого пороха не осталось.
   - Только не сейчас, только не сейчас... - молил Винсент, поднимаясь и засыпая влажный порох через казну в ствол. - Дай залп, дай залп, дай... дай... - молил он, трамбуя, наполняя запальной резервуар, поджигая. Поджигая вновь, вновь и вновь... вновь и вновь.
   - Прекрати, - отдернул его Дик. - Не трать напрасно время.
   - Всевидящий против нас, - содрогнулся Винсент, прекращая мольбы.
   С правой башни донесся гул выстрела - изобретательный Саймон догадался факелом прогреть мешок с порохом, прежде чем заряжать бомбарду. Винсент проклял себя за совершенную глупость - теперь сырой порох не выковырять из дула, он уже прилип к стенкам и на отчистку уйдет слишком много времени. Его бомбарда, самая крупная и опасная для врага, теперь безнадежно испорчена. От самобичевания Винсента отвадил посмертный крик, прозвучавший одновременно со взрывом, в мгновение ока разрушившим левую башню. Всего мгновением назад Винсент краем глаза видел Вацлава и Арвэя, которые пытались, последовав примеру Саймона, просушить порох, а уже сейчас от башни не осталось ничего, кроме дымящихся руин и резкого теплого запаха крови и распотрошенных внутренностей.
   - Проклятье! - воскликнул Иллин, глядя на разрушенную башню.
   - Земля им пухом, - скорбно обронил Дик, на миг опуская взгляд.
   - Укуси мой зад петух! Они взорвали себя! - испугано заметил Докот, которому центральная башня мешала обзору, и выругался совсем не по-ландграфски.
   - Еще двоих не стало, - подумал Арвелл, разрежая аркебузу в узкую бойницу, вид которой выходил на плац перед Брамой.
   - Не спать! - рычал, скалясь, взбешенный Винсент. - Не спать! Луки в ход!
   Приказ не исполнили. Имперцы, успевшие забраться при помощи кошек на стену, обступили главную башню с двух сторон и уже проникли внутрь. Легионеры, прижимаясь к стене, проходили в глубь помещения, блокирую единственный выход.
   Пришла пора рукопашной.
   Баронет оголил шпагу за миг после Дика и на мгновение раньше Иллина, но ударили они все вместе. Ложный выпад, оттяжка, шаг вперед и укол. Три укола. Три трупа. Легионеры на миг задумались, оценивая свои шансы, мальчишки - паршивые, жалкие мальчишки! - слишком хорошо владели оружием. Но в башне златогрудых было втрое большое, не считая тех, что толклись у входа, поэтому они отринули сомнения и напали.
   Винсент ушел назад, Дик и Иллин встали по обе стороны от него, специально занимая всю длину башни, чтобы сражаться только с тем, кто впереди и не опасаться атаки с боков. Озверевшие имперцы были слишком одурманены своей яростью и верой в собственное превосходство, чтобы правильно оценить обстановку. Они рвались в бой все, нападая втроем на одного, но от этого не получали привилегий - наоборот - мешали друг другу, из-за чего становились для мальчишек легкой добычей.
   Винсент сделал шаг назад, зазывая очередного легионера, провоцируя его на глупость, а затем шагнул вправо и вперед, резким - незаметным для глаза - вольтом пробивая имперцу шейную артерию. Винсент, страстно любивший красоту и искусство, даже убивал красиво, почти изящно. Дик орудовал грубо. Держал в каждой руке по шпаге, стоял на месте, лишь покачиваясь из стороны в сторону, будто дерево на ветру, и ловко уходил от ударов, зато сам не промахивался, бил коротко, точно, не обязательно смертельно, как предпочитал Винсент, но эффективно. За первую минуту боя он уложил двоих и еще троих ранил. Труднее всего приходилось Иллину. В силу возраста он был невысок и шпагу ему подбирали по росту, что теперь играло не в его пользу. Иллин умело отбивался, но самому нападать, не рискуя быть убитым, не выходило. Винсент за него опасался и все ближе придвигался к отпрыску вельского графа, посильно ему помогая.
   Первых златогрудых, которые приставили к башне лестницу и забрались с внешней стороны, заметил Дик.
   - Берегись! - тяжело дыша рявкнул он, и Винсент, до сего считавший, что Дик ни капли не устал, понял, как сильно ошибался. Ближняя рубка затягивалась, и баронет опасался, что выносливости у его компаньонов не хватит, что они уже истратили почти все свои силы и сражались только благодаря данной клятве.
   Дик рванулся назад, открывая свою спину. Винсент быстро, как мог, закрыл товарища и теперь сражался один против пяти - Иллину придется забыть о помощи. Дик, хмурый, как антрацитовое небо, нависшее над замком, в два прыжка оказался у края башни и сцепился с двумя легионерами, которые успели забраться внутрь. Дик, как всегда, был неподражаем в своем умении фехтовать. Ему понадобилось всего минута, чтобы убить обоих, а затем он совершил глупость, отчаянную, но отважную: он выбросил шпаги и схватился за лестницу, которая была слишком тяжелой от количества повисших на ней легионеров, чтобы ее можно было сдвинуть с места. Это его не волновало. Дик собрал все свои силы, веру и доблесть в кулак и свершил невозможное - оторвал штурмовку от края башни. Но этого было мало - лестница не падала.
   Легионер, который успел подползти достаточно высоко, проткнул Дику живот, ударил в грудь и на этом остановился, посчитав, что с такими ранениями никто не жилец. Мальчишка вздрогнул. Поддаваясь слабости, сделал полшага назад, но процедил сквозь стиснутые зубы: "Умру и воскресну. Чтобы мстить. Клянусь!", и с этими словами рванулся вперед, выпрыгивая из башни, но заваливая лестницу набок, а вместе с ней и добрый десяток легионеров. Штурмовка, царапая камень крепостной стены, рухнула вниз, разбиваясь о мост и утопая во рву, смолянистая вода которого засасывала лучше трясины.
   - ДИК!!! - с отчаянием выкрикнул Иллин, считавший здоровяка своим старшим братом, даже больше - отцом. Ведь кровный родитель был слишком занят политикой, чтобы уделять время сыновьям. Теперь Дик мертв. - За Братство! - взревел обезумевший Иллин и рванулся на мечи врагов. - За Дика! За Алари!
   Имперцы отступили, испугавшись, но быстро перебороли страх, правда, потеряв к этому времени двоих, тех, что были слишком близко к разъяренному, сорвавшемуся с цепи мальчишке. Иллин словно забыл, что его детская, ученическая шпага слишком коротка, чтобы ей можно было уверенно сражаться, рвался вперед, круша и убивая. Теплая кровь, бьющая в лицо, скатывающаяся по клинку к эфесу, к рукам; кровь помутила его рассудок, превратила в неистового берсерка, который не обращает внимания на боль и раны. Легионеры, при всем своем желании, не могли с ним совладать, они успели нанести ему несколько смертельных ран: пробить скользящим ударом грудную клетку, боковым - перерезать шейную и плечевые артерии, а мальчик все нападал, продолжал сражаться, словно был бессмертным. Все закончилось, когда легионер ударом ноги сшиб мальчишку, повалил на пол. Иллин тут же затих, успокаиваясь, снова стал собой - спокойным и кротким.
   - Умру и воскресну... Отомщу... - пообещал Иллин, глядя мутным, стеклянным взглядом в никуда. Его глаза закатились, рука разжала окровавленную рукоять, а пробитая ударом грудь больше не шевелилась. Иллин не дышал.
   Винсент остался один, но он не собирался сдаваться.
   - Дакот! Залп! Внутренний! - заорал во все горло баронет, и его голос, обученный пению, прорвался над шумом и гвалтом битвы, заставляя всех на долю мгновения остановиться.
  

* * *

   Дакот услышал голос Винсигуера, но слов менестреля было не разобрать. Хотя слова были лишними, Весельчак и сам видел, что Винсенту нужна помощь. Помощь была необходима и близнецам Сен-Цеппелин, и руквацким принцам, которые сцепились с превосходящим противником на крепостных стенах. Надо было бы дать залп картечью, но мальчишки мешали.
   - Задохлик, помоги, - решился Дакот, хватаясь за лафет и безрезультатно пытаясь сдвинуть бомбарду с места. Саймон, который на задохлика походил слабо и по телосложению и силе мог запросто тягаться с быком, всем весом навалился на неподвижный станок пушки, и - о чудо! - бомбарда развернулась и теперь смотрела заряженным дулом на крепостную стену.
   - Хорош, Задохлик, - снова подшутил Дакот за что получил совсем не шуточный подзатыльник. - Ладно, Здоровяк, - поправился Дакот, - жди здесь. Когда нас не будет - стреляй.
   - Что значит: "Не будет"? - опешил Саймон, но Весельчак его не слушал, вытащил из ножен Саймона шпагу и рванулся прочь из башни, на ходу доставая и свой эсток.
   - Повеселимся! - радостно заорал Дакот, стальным смерчем вклиниваясь в ряды легионеров. Он дрался, смеясь, ликуя, и его сумасшедший, обезумевший смех казался смехом смерти. - Улыбнись! - потребовал Дакот, ударом шпаги пронзая легионеру сердце, а вольтом эстока разрезая рот. Златогрудый упал, как подкошенный, упал лицом к небу, словно смотря на него, и... его изуродованный щеки служили продолжением мертвой улыбки. - Молодцы, брюхатые, идите сюда, Дакот вас любит... - говорил безумный мальчишка и шел навстречу столпившимся легионерам, - убивать, - закончил Дакот.
   - Подохни! - вскрикнул бородатый вояка со шрамом через все лицо и рванулся вперед, отделяясь от кучки испуганных легионеров.
   - Освежим, - хохотнул Дакот и сделал всего один выпад. Бородач повалился наземь.
   - Отец! - взревел молодой легионер, взглянув на убитого бородача и, широко размахнувшись, напал. Дакот поймал его на эсток раньше, чем златогрудый опустил меч.
   - Широко размахиваешься, имперец, - процедил Весельчак и в порыве ярости вгрызся в щеку убитого, откусывая кусок плоти, после чего отшвырнул от себя труп.
   - Демоны! - содрогнулся один из легионеров, отступая на шаг, но сзади уже подпирали братья Сен-Цеппелин и рукваты.
   - Кто к нам с мечом пришел, тот подохнет, как крыса! - перековеркал любимое высказывание своего отца Ирван и разрядил пистолет. Одним легионером стало меньше.
   - Увальни, - одобрил поступок брата Ирвин и добил последнего имперца, который стоял между ним и Дакотом.
   - Отбились, - выдохнул прикрывающий спины товарищей Валентин, посмотрел на имперцев, подбегающий к крепости со штурмовками, и подумал, что первую волну они все-таки выстояли.
   - Не все, - отплевываясь чужой кровью, кивнул Дакот в сторону Винсента, который уже не выдерживал натиска превосходящих врагов.
   - За веревки, - решил Олег, кивком указывая на канаты, лежащие под ногами, целью которых был быстрый спуск во внутренний двор - бегать по лестницам было долго и изнурительно.
   Дакот и браться Сен-Цеппелин схватились за бечевки и, опираясь о стену, спустились вниз на два человеческих роста.
   Саймон, застывший с раскаленным стержнем над бомбардой, только сейчас сообразил, чего добивался Дакот, и тут же сунул стержень в запальное отверстие. Раздался выстрел картечи и легионеры, рвущиеся в центральную башню, попадали замертво. Правда, только с одной стороны стены. Саймон через смотровое окно видел мелькающий силуэт баронета, видел, как отчаянно отбивается юный Винсигуер от бесчисленных врагов, и корил себя за то, что не может помочь.
   И тогда Саймон, позабыв, что Весельчак украл у него шпагу, рванулся на выручку.
   - Помогите Винсенту, - приказал, забравшись на стену, Дакот и тут же сиганул на зубья крепости. Сен-Цеппелин уже залезшие обратно, рванулись Винсигуеру на выручку.
   - Шпагу! - завопил подбежавший Саймон и тихо добавил: - Верни.
   - Самому нужна, - отмахнулся Дакот.
   - Бесовский ливиец, - выдохнул Саймон, обезоруживая двух искореженных картечинами трупов.
   - Завывале помоги, - предложил Дакот.
   - Сен-Цеппелины помогут, - буркнул Саймон, крутя в руках чужие мечи и привыкая к балансу. - Штурмовки, - заметил он, как в десятках местах на стену опустились лестницы. - Их слишком много, думаю, не выстоим.
   - Эх, Здоровяк, - обернувшись, Весельчак оскалил в улыбке красные от чужой крови зубы. - Меньше думай - руби и кромсай!
   - Я часто задаюсь вопросом, - прежде чем на стену взобрался первый легионер, выговорил Саймон, - ты на самом деле псих или претворяешься?
   - Я? Псих? - искренне удивился Дакот и воскликнул: - Конечно! - затем прыгнул на соседний зубец крепости и рубанул по голове первого подоспевшего легионера.
  

* * *

   Винсент задыхался.
   Бешеная рубка настолько его вымотала, что он сомневался, что сумеет поднять руку, чтобы отразить следующий удар. Но поднимал. Из последних сил. Рубил. Убивал. Снова и снова. Но врагов не становилось меньше, а силы с каждым новым выпадом иссякали.
   Винсент тяжело дышал и пятился. Если бы имперцы были достаточно умны, или менее яростны, чтобы догадаться и напасть хотя бы втроем, а не впятером, напасть так, чтобы не мешать друг другу, баронет был бы уже мертв. Но судьба распорядилась иначе, порадовала. По воле Всевидящего он выжил.
   Когда Саймон выстрелил, Винсент оказался под защитой стены и картечь его не задела, зато легионерам, стоявшим за метр от баронета, но уже на открытом участке, предназначенном для артиллеристской стрельбы, повезло гораздо меньше. Из-за дальности выстрела никто из них не умер, но ни один не остался без ранения. Винсент довершил начатое Саймоном - расправился со всеми, а когда выбежал наконец из башни, его встретил запыхавшийся ангиец.
   - Брама, - задыхаясь, выдавил парень и завалился набок.
   - Вирт! - воскликнул Винсент, склоняясь над ангийцем. Вирт не ответил, несколько картечин вспороли ему живот, несколько - застряли в боку.
   - Бесовские боги! - помянул баронет и выругался. Вирт был мертв. Винсент опустил мертвецу веки на раскрытые от ужаса глаза и, поднявшись, посмотрел на плац перед замковой стеной. Имперцы ползли по стене, закидывая крюки, ставили штурмовки и непрерывным потоком проникали на крепостные фортификации; у брамы кудесили легионеры, составляя ящики с порохом.
   Крепость была взята.
   На правой стене еще сопротивлялись: Саймон, Дакот, рукваты Олег и Валентин, близнецы Ирван и Ирвин. На левой стене не осталось никого. Ни Вацлава с Арвэем, ни Рафаша с Диким Соколом, ни Пичула, ни Вирта - никого. Живы ли Арвелл и Аргоны Винсент боялся даже думать.
   Чуда не случилось. Сегодня умрут все.
   - Цел? - спросил Ирвин, подбежав к баронету.
   - Все к браме! - заорал Винсент, перекрикивая гул штурма, сорвал со стены факел и бросил его в центр башни, где уже была выложена дорожка из пороха. - Быстро! - поторопил он и схватился за веревку, которая тянулась до самой земли и была здесь лишь для того, чтобы не тратить время на долгий спуск по настенным ступеням. Его примеру последовали и Сен-Цеппелины.
   Спустя мгновение после того как Винсент оказался на земле, башня над головой вздрогнула, а еще позже - разлетелась окрест крупными валунами. Баронет спрятался в арке у крепостных ворот, за миг после него туда проскользили близнецы.
   - Мы последние? - спросил испуганный Ирван, сомневаясь, что защитники правого крыла фортификаций выжили после взрыва.
   - Надеюсь, что нет, - стеклянным взглядом смотря на ворота, выдавил Винсент. Брама была полуразрушена, тяжелые бревна, обшитые в несколько слоев стальными листами, покосились и едва держались после первого взрыва, учиненного имперцами. Но держались, что не могло не радовать. К тому же второго взрыва можно было не опасаться, по крайней мере до тех пор пока легионеры не расчистят завалы.
   Задумка Винсента удалась. Вот только... Он боялся за Дакота и остальных. Уцелели ли они после взрыва? Не хотелось идти на подобную жертву, но другого выхода, кроме как разрушить башню, не было. Только так можно было завалить браму и избежать подрыва, только так Винсент мог еще на несколько минут отсрочить неминуемую гибель и кончину, не только свою, но и всего Братства.
   - Винсент, - позвал Ирвин и взглядом указал на стену, которая не выдержала взрыва и пошла трещинами.
   - Только этого не хватало, - буркнул баронет и попятился, а позже, увидев учителя Арвелла и мальчишек, вздрогнул, словно ему привиделись духи. Последним из скрытой двери в арке, которая вела к центральным бойницам, вышел Вацлав.
   "Но он умер при взрыве левой башни... - удивился Винсент. - Этого не может быть! Передо мной труп!
   Вацлав, наперекор всему, был жив. Его молодое лицо было обожжено и сильно кровоточило. Удивительным казалось то, что Вацлав все еще стоит на ногах.
   Винсент отступил в нерешительности, но быстро взял себя в руки и приказал:
   - Ирвин, обработай ему раны и оттащи в донжон, в госпиталь.
   - Не надо, - отказался Вацлав, - я хочу умереть в бою, а не на носилках.
   Винсент не стал спорить, понимая, что с такими ожогами Вацлав долго не протянет, если же останется, то хоть кого-то заберет с собой в могилу.
   Вскоре показались Дакот с сумасшедшей улыбкой на лице и хмурый Саймон, который тащил на себе раненного Валентина.
   - Олег мертв, - едва дыша, выдавил здоровяк.
   Дакот усмехнулся и покосился на Винсента:
   - С башней - чертовски хорошая идея, - заметил он. - Кстати, Олега придавил валун. Видишь, какое несчастье.
   - Дакот, - рыкнул Саймон. - Прекрати наконец.
   - Сейчас не до твоих обвинений, - поддержал ученика Арвелл. - Что с имперцами?
   - Застряли на стене, - выдохнул Саймон, - попытались спуститься вслед за нами по веревкам, но мы их подожгли, как и было оговорено.
   - А наша клетка сужается! - хохотнул Дакот, отплевываясь кровью. - Сначала вся школа, потом только замок, теперь - небольшая арка. Чем все кончится?
   - Смертью, - обрадовал Вацлав и упал на одно колено. При помощи Дикого Сокола поднялся, выпрямился. Гордо выпрямив обожженную грудь, сказал: - Но перед смертью мы еще повоюем.
  

* * *

   Настенные лестницы были разрушены и спуститься по ним оказалось невозможно, но имперцы не долго толпились на стене: в ход пошли кошки и штурмовки. Чуть позже легионеры уже разбирали завал у брамы и закладывали его новыми бочками с порохом, а тем временем артиллеристы уже катили мортиру, которой будут взрывать ворота.
   Аларийцы скрылись во внутренней крепости, по которой продолжали вести обстрел имперские канониры. Стены судорожно дрожали, а потолок сыпался штукатуркой, превращая мальчишек в седых старцев. Защитников Алари осталось мало. Саймон, обрабатывающий раны Валентину, близнецы Сен-Цеппелины и братья Аргоны, распивающий вино Дакот. Винсенту казалось, что мальчика ничуть не заботит собственная смерть, что для него главное - посильнее напиться и в пьяном угаре утопить свою злобу, страх, беспомощность и дикость. Выжил и Дикий Сокол. Сейчас он сидел за столом и точил и без того острые метательные ножи; нервничая, наблюдал за астрономом. Учитель Арвелл тем временем, несмотря на протесты Вацлава, делал тому перевязку. Сам Вацлав лежал, прислонившись к содрогающейся от ударов стене, и отрешенно смотрел в потолок, чувствуя, как умирает. Больше всего на свете ему сейчас хотелось выйти из-под защиты донжона и, сражаясь, умереть, но от боли он не мог даже пошевелиться.
   Их осталось тринадцать. Из ста, не покинувших обреченную школу. Тринадцать. Из двадцати, вступивших в последний бой, умерло всего семеро. Казалось бы, немного, но каждый выживший потерял по семь друзей, а это уже немало.
   Каменное ядро влетело в дыру в стене и разбило пиршественный стол. Полетела на пол дорогая серебряная посуда, звеня, словно утренний колокол перед причастием. В руинах донжона становилось небезопасно. За тяжелой дубовой дверью послышался взрыв, такой гулкий, что заложило уши.
   - Завал разобрали, - догадался Саймон, заканчивая обрабатывать раны Валентина.
   - Как он? - спросил Винсент.
   - Жить буду, - бодро отозвался рукват.
   В донжон ударило сразу два ядра. Пол под ногами содрогнулся. Вацлав, словно испугавшись, застонал и его тело обмякло.
   - Вацлав! - завопил звездочет, теребя мальчишку. - Вацлав! - кричал он, но цвех не отвечал, его глаза были закрыты, а тело расслаблено.
   - Он умер, - Винсент ободряюще положил руку на плечо Арвелла. - Умер не в бою, как мечтал, но и не в постели, чего опасался.
   - Проклятая Империя, - зарыдал учитель фехтования, и Винсент испугался, видя его слезы. - Проклятая Империя... я всегда боялся, что на моих руках начнут умирать дети...
   - Юноши! - со смехом поправил Дакот. - Юноши, Мастер, причем не последнего десятка!
   - Слова Дика, - припомнил Саймон.
   - Но его уже нет с нами, - помянул Винсент и прислушался: - Больше не стреляют.
   - Ядра кончились? - несмело предложил Ирван.
   - У них обед, - решил Дакот, отхлебнул вина и широко улыбнулся, показывая, что пошутил.
   Никто не смеялся, а красные не то от вина, не то от крови зубы Дакота вызывали оторопь. Винсент боялся даже представить, что чувствуют имперцы, которые вступают с ним в бой? Дакот вел себя все неадекватнее, и у баронета все чаще складывалось впечатление, что у Весельчака помутился рассудок. Да и чего можно было ожидать от мальчишки, который своими руками отправил на тот свет несколько десятков людей, причем сделал это за пару дней?
   - Почему не стреляют? - заволновался Эдвард Аргон.
   - Готовятся к штурму, - предположил его брат Рик.
   - А может все же ядра? - хохотнул Дакот. - Плохо запаслись? Или испугались мальчишек и убежали? А? Как ты считаешь, Ревьери? Нас могут испугаться?
   - Помолчи, - обронил Винсент.
   - Нет, а все же? Я, допустим, очень страшен. Особенно, когда убиваю. Хочешь проверить?
   - Дакот, нас и без того мало, чтобы стало еще на одного меньше, - как мог спокойнее ответил Винсент.
   - Я вот все думал: зачем человеку называться чужим именем, если ему нечего скрывать? И теперь понял! Правду говорят: истина в вине! Имперцы Филина пришли за тобой. Да, Винсент, за тобой, чтобы убить последнего Ривьери и остановить родовое проклятье.
   - Ты бредишь! - вмешался Саймон.
   Сокол Эйнвар подкинул в руке нож.
   - Пусть говорит.
   - Три рода основали Братство, - заговорил Дакот, поднимаясь, зашагал вперед, в промежутках между слов распивая большими глотками вино. - Львы Д'Арчеры, один из которых благоразумно сбежал, Единороги Ревьери и Филины Доккальфара. Но Филин предал остальных и не будет ему и его наследникам покоя, пока жив хоть один Единорог, хоть один Лев. Это, оказывается, не просто сказка, да, Винсент?
   Дакот остановился напротив баронета и продолжал нести ахинею. Залпов снаружи не было, и это беспокоило Винсигуера, который и сам не так давно узнал свое истинное происхождение, куда больше, чем нелепые обвинения. Винсент с размаху ударил Весельчака по лицу. Тот упал на пол, прямиком на бутыль вина, который тут же лопнул под тяжестью тела.
   - Приди в себя, пьянь, - ругнулся Винсент и обратился к остальным: - Если кто-то считает, что во всех бедах виновен я, пусть убьет меня и отдаст мое тело имперцам - я не стану сопротивляться. Ну, так как? Есть желающие?
   - Я с тобой, - отозвался Эйнвар. - Ты знаешь, я никогда тебе не верил, но в бою убедился, что на тебя можно положиться. Если пришли за тобой, то златобрюхие до тебя не доберутся, пока я жив.
   - Мы с тобой, Винсент, - решился Эдвард - старший Аргон, отвечающий за весь род.
   Саймон, не любивший патетики, и Валентин, которому было трудно говорить из-за раненной груди, просто кивнули. Арвелл последовал их примеру.
   - Веди нас в бой, - вздохнул Ирвин.
   - Уже устали ждать смерти, - поддержал Ирван.
   - Подождите, - изловчившись, Дакот сел, посмотрел на левую руку в которую впились битые стекляшки, укоризненно взглянул на Винсента и расхохотался: - Ты умеешь убеждать, Рогатик! Вперед! В последний бой!
   - Ты демон в обличии мальчишки, - улыбнулся Винсент.
   - Значит, рогов у меня вдвое больше, чем у тебя.
   - Не будем медлить, - буркнул Саймон, боясь, что растеряет свою уверенность.
   - Ни для кого не секрет, что Менестрель Алари ненавидит, когда его песни прерывают, - улыбаясь, также страшно, как улыбается смерть, забирающая в последний путь, сказал Дакот и подхватил виуэлу баронета, бережно оставленную у порога. - Не забыл, Винсент, ты недопел, а пир еще не окончен.
   - Мы умрем. Но с музыкой, - согласился последний из рода Ривьери и взял протянутую ему виуэлу.
   - Открывай ворота! - заорал Сокол Эйнвар.
   - Умрем, смеясь! - расхохотался безумный Весельчак.
   - Умрем, убивая! - подхватил Саймон.
   - Умрем за Алари!
   - За Братство!
   - За друзей!
   - Клином! - скомандовал Винсент и заиграл.
   Музыка виуэлы, музыка смерти и славы, доблести и отчаяния разнеслась над пиршественным залом, который превратился в руины, над клятвенным местом, в котором утром прозвучали последние клятвы.
  
   Последний пир еще не побежденных,
   Последний пир, а "завтра" уже нет.
   По кругу черный кубок обреченных,
   А впереди кровавый ждет рассвет...
  
   Арвелл встал на острие клина, взяв в руки сразу два эстока, сзади встали безумец Дакот и гора Саймон, за ними - братья Сен-Цеппелины, Валентин и Эдвард. Эйнвар перехватив лук, оказался рядом с Винсентом, который стоял в центре, защищенный клином, и пел. Младшие Аргоны открыли ворота донжона и присоединились к остальным.
   Мальчишки вышли во внутренний двор, и встретили их дула сотни аркебуз, направленных на них. Защитники Алари не дрогнули, увидев смерть, ни на секунду не замешкались - пошли вперед смертоносным острием.
   В небе застыли густые черные облака, превратившие день в ночь, а лето в осень. Великое Солнце боялось смотреть на смерть, которая ждала аларийцев, на воинов, которые не решались разрядить аркебузы в мальчишек. Тучи заволокли собой небо и опустились так низко, словно хмурились, понимая, что настал конец, но расхохотались, разрыдались, окатывая землю черными, словно смола, слезами ливня.
   Дождь бил стеной. Стеной стояли легионеры, преградившие путь мальчишкам, во главе которых шел седой и бледный, как призрак, мужчина. Пел ливень. Пел строй учеников разрушенной школы, но их лица были каменно неподвижны, лишь один из них хохотал, как безумный, а другой клекотал, как сокол, обрушившийся на стадо овец.
   Строй безумцев шел навстречу смерти, а легионеры боялись пошевелиться, словно на них надвигались не мальчишки, но демоны.
   - За АЛАРИ! - во все горло заорал Эйнвар и выпустил стрелу в тонкую щель между Арвеллом и Саймоном, потом - в щель со стороны Дакота.
   Легионеры не видели стрелка, но им казалось, что стрелы сами собой вылетают из-за спины седовласого призрака. И тогда они решились: подожгли запалы, но аркебузы промолчали. И не ясно было, то ли это порох отсырел от дождя, то ли безумный клич и песнь безумцев испугали ружья, заставили их умолкнуть. Но ни одна пуля, ни одна картечина не вылетела из ствола, не убила ни одного мальчишку.
   - За АЛАРИ! - взревел строй защитников и ринулся в атаку.
   Имперцы попятились. Отступили на шаг. На два.
   - В бой! Это маль!.. - взревел легионер с нашивкой капитана, но стрела застряла у него в глотке, не дав договорить.
   Златогрудые побежали. Две сотни, успевшие забраться в крепость, две сотни бежали от тринадцати непобедимых демонов с лицами мальчишек. Легионеры бежали, сбивая ряды, превращая строй в стадо, где бегущий наталкивается на сталь того, кто стоит позади. Паника росла, а свои же сослуживцы мешали имперцам убегать, сбивали их с ног, валили наземь, топтали и сами рвались вон из крепости, которая стала замком смерти. А клинок Алари, которым стали тринадцать мальчишек шел, разрезая плоть Легиона, шел, пел и хохотал.
  
   Последняя чаща, прощанья вино - золотое,
   Молчанье - по кругу серебряный кубок идет:
   Никто не вернется из этого боя,
   Последнюю песню сегодня певец допоет.
  
   Острие клинка.
   Арвелл был острием клинка, он чувствовал себя мечом, разрезающим вражескую плоть. Он перестал быть человеком, превратился в сталь, без мыслей, без сожалений. Арвелл ненавидел бить в спины, но сейчас упивался возможностью колоть убегающих, разить наповал сзади. Убивать! Тонкая, но крепкая сталь его эстоков с легкостью пробивала кирасы, а сумасшедшая, болезненная улыбка, застывавшая на его лице, которое стало лицом изваяния, пугала имперцев больше, чем собственная смерть, и они убегали, зная, что у них нет спасения, что гибель неминуема.
   Но нашелся храбрец, рискнувший посмотреть в лицо собственной смерти и замахнуться на нее клинком. Храбрец упал со стрелой в глазу. Он не имел права смотреть. Но разыскался и второй, и третий. Четвертый. Легионеры остановились, прекратили паническое бегство, но клинок Алари они уже не могли остановить.
  
   Бой через смерть, страшен путь и далек.
   Песня замрет в тишине...
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
  
   Первым умер Валентин. Ранения высосали из него силы, как вампир высасывает кровь из своей жертвы, он рукват упал, не от чужого клинка, от собственного бессилия. Колесо войны его закрутило, завертело и затоптало. Он умер как истинный воин, не знающий ни страха, ни пощады.
   Место Валентина занял Эдвард Аргон. И был слирвецкий граф в бою не менее жесток, не менее страшен и не менее достоин того, чтобы его имя воспели в балладах.
   И Винсент положил начало этой баллады.
  
   В битве равны перед смертью сказитель и воин,
   Рука менестреля обнимет меча рукоять.
   В глазах обреченность, но бледные лица спокойны.
   Война на пороге, но в битве им не устоять.
  
   Дакот уже давно отхаркивался кровью, даже вино не заглушало боль от раны в боку, которую Весельчак так мастерски скрыл от остальных. К чему болтать за миг перед смертью? Он быстро слабел. Ярость боя уже не затягивала, не снимала боль. Дакот пропустил удар. С радостью. Он уже устал убивать, устал смеяться в лицо смерти, но улыбнулся ей в последний раз и упал.
   Дакот упал. Эйнвар выпустил стрелу в лицо убийце, в лицо, на котором застыла гримаса ужаса и страха. Эдвард Аргон руквацким мечом Валентина отрубил легионеру голову.
   Аларийцы растерзали убийцу Дакота, как дикие псы, но Весельчака было уже не вернуть. Винсент заплакал. Горько, болезненно, мертво. Дакот был лучшим другом, о котором только можно было мечтать. Вспыльчивый, не боящийся сказать правду в глаза, иногда его хотелось убить, но чаще обнять, ведь он умел самые серьезные вещи перевести в шутку и сделать из умного дурака, а из дурака - гения. Этот талант у него было не отнять. Его смогла забрать только смерть...
   - Его шутки были остры, но сталь его клинка острее, - судорожно размышлял Винсент, слезы горечи перечертили его лицо, разделив на три половины, он хотел застонать, но вместо этого пел.
  
   Поет менестрель, голос чист и высок,
   Песня звенит в вышине.
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
  
   Арвелл пропустил выпад и осел наземь. Он был еще жив, когда через него переступил Винсент и пошел дальше. Арвелл был еще жив. Добрый, но строгий учитель, взрослый мужчина, но хороший друг для молодых парней. Аларийцы скорбили, оставляя его на растерзания имперцам, но клинок, вонзившийся в плоть Легиона, уже нельзя было остановить. Это означало бы смерть для всех.
   А Винсент плакал, рыдал взахлеб, и пел, пел... пел, заставляя легионеров бояться, вселяя страх в сердца людей, в сердца, в которые мальчишки вонзали сталь.
  
   Пусть обучали науке владенья оружьем,
   Все же певцу не под силу воителем стать.
   Меч менестрелю держать тяжело и ненужно,
   Еще тяжелей его для убийства поднять
  
   Небо избивало землю огненной капелью, стучало тараном по мостовой и окатывало мир пушечными залпами грома. Небо воевало с землей и все никак не могло пробить ее защиты, словно Легион неспособный победить защитников Алари.
   Саймон рубил беспощадно. Он стал острием клина, пронзил расчищенные от завалов врата и вышел на мощенный, вздыбившийся от снарядов плац перед крепостной стеной. Чужая кровь заливала ему глаза, человеческая плоть кусками повисла на рукояти эстока, но Саймон, не останавливаясь, шел вперед. Шел, пока пика не проткнула ему грудь и не прошибла насквозь его огромное, здоровое, юношеское тело.
   - Умру и воскресну, чтобы мстить, - пообещал перед смертью Саймон и упал на мостовую.
   Ирвин, выросший из-за спина здоровяка, коротким ударом отомстил за Саймон, и сам стал острием, но, став им, не выдержал, переломился, как меч, по которому ударили топором, и рухнул в лужу мостовой, пронзенный пиками.
   - Ирвин! - вскрикнул брат-близнец и шагнул вперед, убивая убийц, сам становясь убийцей и... острием клинка.
  
   Рыцари песни и дальних дорог
   Гибнут в жестокой войне.
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
  
   Эйнвар сперва отстреливался от тех легионеров, которым хватило смелости помчаться вдогонку, но выбросил лук, когда погибли Саймон и Ирвин, встал слева, занимая место погибших.
   Рика и Ривона убили сзади. Подло, но иначе со слирвецкими виконтами было не совладать. Старший Аргон отомстил за вероломство. Ценой собственной жизни. Он покинул строй, сделал шаг назад и остался на плацу, среди круга врагов. Эдвард задорого продал свою жизнь, он крутился волчком, не подпуская к себе врагов, убивал и топил легионеров в крови, но не выстоял под натиском превосходящего врага, когда вход пустили пики.
  
   Окончился пир и допета последняя песня,
   Железные струны в последний раз гладит ладонь.
   Пора! На пороге застыл в ожидании Вестник****,
   И бережно лютню певец опускает в огонь.
  
   ####Посланник смерти, несущий человеку весть о скорой гибели.
  
   И все-таки земля проиграла битву небу.
   Сзади с грохотом рухнула дамба, удерживающая воду рва, с отвесной скалы покатились смытые дождевой водой камни и погребли под собой широкий грот замка. Легионеры разбегались, а защитники замка остановились.
   Небо победоносно ударило громом, и дождь стих. Закончился также быстро, как начался.
   Острие Алари замерло у сердца Легиона, не пронзив. Имперцы раздались в стороны, словно море, отступившее по зову пророка Исея.
   Эйнвар уже не убивал. Не было сил даже для того, чтобы поднять оружие. Ирван упал, держась за горло и умирая от ран. Его тело конвульсивно содрогалось, из плеча и шеи беспрерывным потоком вытекала кровь, а с кровью - жизнь.
   Филин, велико-капитан Легиона, пришедший в школу Алари, приведший сюда войско, чтобы убивать, бранился и зазывал легионеров поднять мечи и расправиться с последними защитниками замка, но воины не шевелился. А Винсент, потерявших всех друзей, всех, кто был ему дорог, плача, неистово пел.
  
   Чисто и звонко зарю поет рог,
   Порванной вторит струне.
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
  
   Он допел свою песнь до конца. И никто не смог его прервать, даже смерть, даже легионеры, обступившие его со всех сторон и не решавшиеся напасть, боявшиеся мальчишку, словно он был воплощением ужаса и страха. Винсент и был им, этим ужасом и страхом. Духом умирающего Братства. Духом во плоти.
   Велико-капитан разрядил пистолет, колесцовый механизм не испугался влаги и раздался хлопок выстрела. Винсент вздрогнул, но не упал. Упал Эйнвар, закрывший баронета своей грудью. Упал... чтобы больше не встать.
   - Отомсти, - попросил Дикий Сокол и замолчал. Навеки.
   Велико-капитан стоял перед Винсентом и боялся посмотреть мальчишке в глаза, боялся увидеть в них беспредельную ненависть и силу. Баронет резко отбросил виуэлу, которая тут же раскололась в щепки, и решительно шагнул вперед. Легионеры отступили, ожидая: что будет? Велико-капитан крикнул: "Он мой". И оголив кошкодер-кацбальгер, символизирующий силу и единство Легиона, взглянул в глаза баронета. И сделал это напрасно. Филина охватил ужас, который волной исходил от мальчика, ужас, который парализовал, сковывал движение и туманил рассудок. Филину показалось, что он видит смерть, смерть во плоти. И не ошибся.
   Винсент шел безоружным, шел, упрямо торя свой путь. И выхватил змеиный эсток, когда был за шаг от капитана, сделал всего один выпад, точный, короткий, смертельный.
   Филин смотрел в глаза мальчишки и видел в них свое отражение, отражение с клинком в шее по самую рукоять, видел, но не мог поверить в произошедшее. А в следующее мгновение велико-капитан упал. Замертво. Винсент не стал вытаскивать шпагу, теперь она ни к чему.
   - За Эйнвара. За Братство. За Алари, - выговорил Винсент, и каждое его слово было ударом бича, каждое слово пронзало сердца легионеров лучше стали; заставляло опытных мужей трястись от страха, которого невозможно перебороть - только убить.
   Легионеры нерешительно придвинулись, окружая баронета кольцом, подошли ближе на шаг, на два. Имперцы, как ни старались, не смогли убить его раньше. Не смогут этого и теперь. Винсент сделал все сам.
   Единорог Ривьери вытащил кортик, полученный за отменную учебу, и полоснул себя по горлу. Ноги подкосились и баронет упал. Жизнь вместе с кровью быстро вытекала из тела, а рассветное солнце, пробившись-таки через воинство туч, осветило руины Алари, окрашивая небо и камень кравово-красным заревом, сливаясь в одном свете с багряной от крови землей.
   Винсент мутным взглядом наблюдал за этой картиной. Кровь заливала глаза, кровь мешала дышать, кровь вытекала из разрезанного горла, кровь была повсюду. Винсент закрыл глаза, не желая больше видеть этот ужас, и его желание исполнилось: больше он его не увидел.
  
   А в это время в далеких Ингойских степях учитель и наставник Винсента - Райен Ривьери - встречал объятиями и рукопожатиям каждого мертвеца, прошедшего горн Алари, был строг и светел, как и полагается графу, представшему перед своим воинством.
   А в это время в южной провинции Аббадона Эдвин Д'Арчер Младший стоял у окна фамильного замка, вдали от событий Алари. Рыдая взахлеб, он проклинал себя за то, что поддался влиянию отца. Проклинал своего родителя за то, что силой вытащил сына из обреченной школы, не дав погибнуть с остальными. Проклинал мир, потому что больше не хотел жить.
   А в это время в далеком Лоассе, склонившись над телом девушки, которая не выдержала родов, повитуха держала на руках новорожденного Ривьери. Она покосилась на нож, не решаясь избавиться от обузы. И все же, оценив свои скудные возможности и вечную нужду, взялась за рукоять.
  

В прологе используется текст песни Тэм "Последний пир"

  
   Сейчас, когда я рассказываю свою историю, а Ив ее записывает, мне сложно восстановить в памяти все события, что имели место быть, еще сложнее передать бурю эмоций, которая овладела мною в те дни, когда я ослеп и навсегда окунулся в мир мрака. Но для вас, тех, кто прочтет труды Ива, я постараюсь быть предельно правдивым и точным.
  

Часть первая. Легион

Умирая, будь доволен тем, как жил.
Правило Филина

  

Глава 1

  
   Этой ночью, несмотря на огромное скопление людей, в лагере царило гробовое молчание. Лишь изредка глушь ночи прерывали короткие совиные гуканья. Но ни леса, ни сов в округе не было. Окрест ширилась лишь бесконечная степь, которая мало чем отличалась от пустыни - выжженная палящим солнцем трава, хрустящая под ногами, как песок, ветер, обжигающий, как пустынный самум, раскаленное солнце, преследующее днем, холодная луна, приходящая стылыми ночами.
   Издали снова раздался крик пернатого хищника - опознавательный сигнал легионеров Филина. Немногие знали их смысл. Я и сам не мог похвастаться этим знанием, хоть и был сейчас одним из легионеров, с той лишь разницей, что всего неполную луну путешествовал и обучался вместе с "совами". Был новобранцем. Завербовали меня тремя месяцами раньше в столице Золотой Империи, Авилоне. Последние сбережения, оставшееся из прошлой, ландграфской жизни, пришлось потратить на взятку чиновнику-спиногрызу, но свое обещание он выполнил и выдал направление в когорту "сов" - элитных имперских вояк, равных которым с момента разрушения школы Алари не было.
   В противовес моим ожиданиям, обучать новиков не спешили, да и отношение к нам было предвзятым и высокомерным. Никаких приказов, кроме как потаскать припасы, собрать и разобрать походные шатры и палатки мы не получал - не заслужил доверия. Но меня это не угнетало. Придет пора боя и мне удастся доказать, что не зря был принят в имперскую когорту.
   Нарушая приказ, отряд новобранцев не ушел на ночлег. Нас ругали за все, кроме ночных посиделок. Спал рекрут ночью или нет, нагрузка на день останется той же, а если он не выдержит переход и будет сломлен усталостью, то умрет в степи, ибо никто не станет тащить его балластом, не даст напиться воды - лишится своей, не протянет руку помощи, ведь новобранец еще не "сова", а лишь мечтатель, который решил, что достоин зваться этим именем. "Решил - действуй, не можешь действовать - умри". Таков закон "сов". И не мне его менять.
   Этой ночью я тоже не спал, зная, что завтрашний день переживет далеко не каждый, а дневной переход будет втрое короче обычного. Завтра - и ни днем позже - мы повстречаем врага. И тогда судьбу решит не способность без устали тащиться вперед, а умение владеть оружием.
   - Слушайте сюда, - приказал я другим рекрутам, которым не посчастливилось попасть в "совы".
   Сами новобранцы были умелыми воинами, которых набирали из наемников, способных в одиночку смело сразить троих, если речь шла о поединке, а не о строевом сражении. Строй же они без труда могли превратить в бесполезную толпу. Несмотря на это, все они были чрезмерно уверенными в себе. Я проявил глупость, решив учить их, посчитав, что должен спасать их жизни.
   - Завтра будет битва. Только тихо! - прошипел я, предупреждая гулкую реакцию остальных. - Да, мне известны планы, которые обсуждались в шатре велико-капитана. И хочу вас обрадовать: нас неспроста ничему не обучили за две дюжины дней, мы - смазка для мечей и на сталь пойдем в первых рядах. Запомните одно: не рубите в бою - колите. Колите и ни в коем случае не замахивайтесь мечом. Ваше оружие - щит. Кто выстоит перед первой волной нападающих, тот получит шанс выжить. Все остальные погибнут прежде, чем успеют прочесть молитву.
   - Пошел ты, - прохрипел один из новобранцев.
   - Ты кто нам, мать, чтобы морали читать? - добавил другой, имя которого я не помнил, или не знал - оно было мне ни к чему.
   - Хотите жить, делайте, как я. Если же жизнь не мила - поступайте по-своему. - С этими словами я встал и ушел. Объяснять, почему делать так, а не иначе, должны инструкторы, которых у нас не было. Если же их не было, в этом нет моей вины. Моя цель выжить, а не победить.
  
   Утро началось привычными сборами. Новобранцы складывали шатры, стряпухи готовили завтрак, "совы" чистили и точили оружие, упражнялись в фехтовании. Каждый был занят своим делом и никто из "смертников", которыми по праву числились рекруты, не перечил чужой воле, даже не догадываясь, что их жизни вскоре оборвутся. Этой ночью я совершил ошибку: рассказал новобранцам о грядущей битве, моя хладнокровность дала слабину. Такого больше не повторится. Чтобы выжить и исполнить зарок, я должен быть одиночкой.
   Горн, громовым раскатом прозвучавший над степью, сообщил об отправлении. Тюки с провизией, амуницией и другой поклажей, а разом с ними и женщин, напоминавших мне больше тряпичный кукол, нежели людей, погрузили в телеги. После ночи перед боем пленницы и чада-разврата выглядели куда более потрепанными, чем новобранцы, которых использовали больше как рабов, нежели воинов. Что ж, "совы" Империи на то и совы, чтобы охотиться по ночам, жаль охота шла на женщин, а не на врагов. Идя умирать, будь доволен жизнью. Думается, этой ночью гетеры сполна утешили своими телами ненасытных имперцев...
   Колонна шестого легиона двигалась медленно, что не могло не радовать "смертников", уставших еще до отправления. Интересно, готовы ли они будут выполнять роль женщин, если враги нападут на обоз? Готовы или нет, но будут: сами решили отдать жизнь за Филина. И будь они за это прокляты. А лучше - убиты...
   Солнце над головой жгло нещадно. Пот лился ручьем, а степное несчастье плавило людей, как огонь плавит олово, наливало их бронзой загара, превращая воинов в сажу, а их волосы - в пепел. Людская беспомощность и усталость слились в нерушимое молчание. Даже "совы" перестали разрушать тишину безмолвия своими гуканьями. Иссушенная степь и жадное небо выжгли из людей последние силы, а волнительное ожидание скорого боя, превратили даже бывалых воинов в дрожащих перед неизбежностью ящериц.
   И когда желание жить сменилось мечтой поскорее сдохнуть, перед легионом показались степняки. Многоликая смерть, оседлавшая коней, узкими глазами взирала на легионеров, а "совы", что были далеки от лесов, в которых привыкли охотиться, замерли, ожидая от врага первого шага. Сквайры тем временем развернули штандарты, стрелки зарядили аркебузы, а пехотинцы нерушимыми истуканами вросли в расчерченную трещинами почву. Смертники, среди которых был и я, стояли впереди. Когда вражьи всадники будут достаточно близко настолько, чтобы выстрелы не пришлись в воздух, залп дадут поверх их голов. "Совам", хватит времени и для второго залпа. Его сделают позже, когда наездники перережут всех новобранцев. Главное - выстоять пока в ход не пустят авангардную пехоту, а еще - не умереть от пуль своих же.
   Степняки рассыпались, заходя необъятным полукольцом. Будь я ханом, я выбрал бы другую стратегию - запугал врагов до боя. Заставил их ночевать под луной, в любую минуту ожидая удара, бесконечной напряжением превращая воинов в испуганных кур. Но степняки уверовали в свое превосходство и, не задумываясь, пошли в атаку.
   Не знаю, каким безумцем был полководец "сов". Он выставил вперед и смертников, и авангард. У стрелков не будет шанса выстрелить повторно, у опытных пехотинцев - правильно составить ряды. Две ошибки в одном действии. Но "совы" не думают, они - исполняют. Что ж, значит, мое напутствие новобранцам не окажется лишним. Если неопытные рекруты захотят орудовать мечом, считая себя умелыми бойцами, то умрут, будь они хоть трижды непревзойденными фехтовальщиками. Боец - не значит воин. Боец дерется один на один, воин - всего лишь часть строя, которая формирует единый организм. Воин - крупица, не имеющая ни мысли, ни права мыслить, она должна подчиняться воле велико-капитана, иначе - гибель.
   Степняки приближались. То ли намеренно, то ли случайно они заходили с солнечной стороны, не позволяя стрелкам прицелиться. Но конелицые не знали, с кем связались. "Совиных" аркебузиров не спугнет ни солнце, ни мрак, ни сама смерть - их пули найдут свои цели.
   В воздух взмыли стрелы. Я присел на одно колено и закрыл себя щитом. Вышколенный в боях легионер, стоявший за моей спиной, машинально, даже не задумываясь над тем, что перед ним новобранец, поставил свой щит сверху, прикрывая разом и себя, и сзадистоящего. Справа и слева от меня в бой ринулись смертники. Не все, лишь самые рьяные. И глупые. Осознав, что никто, кроме них не сдвинулся с места, они остановились и тут же упали замертво, пронзенные стрелами.
   - Сражался? - услышал я голос позади себя.
   Я не успел ответить. Тишину прервал многоголосый залп аркебуз. Степняки, развернувшись, ринулись назад, чтобы сделать новую атаку и снять своими стрелами очередную жатву людских душ. Но многие из ингойцев, расставшись со своими конями и жизнями, остались лежать на пыльной земле.
   - Вина бы, - мечтательно выговорил я.
   - Не охмелеешь?
   - Нет.
   - Держи...
   Из-за спины появилась рука, сжимающая флягу. Не раздумывая, я принял вино и с жадностью отхлебнул. Давно мне не удавалось утолить жажду "кровью богов", пусть и из дешевых сортов, пусть и разбавленную водой, но уж лучше что-то, чем ничего.
   - "Совы", идя умирать, должны быть довольны жизнью, - усмехнулся воин, принимая флягу обратно.
   - Возвращаются, - выдохнул я, с удовольствием чувствуя на губах вкус имперского федервайсера.
   - Выстоим, - обнадежил легионер.
   - На все воля богов...
   - Умирать, так с музыкой! - решил ветеран, заменивший новобранца справа от меня. Он с силой вогнал щит в почву, заставляя его врасти в землю, и достал свирель. Я не знал песни Алари, потому что покинул школу вместе с инструкторами и другими беглецами и не участвовал в "Последней Битве". Но готов был поспорить, что воин, ставший горе-менестрелем, насвистывает именно ее. Я поблагодарил богов за то, что музыкант не способен одновременно и играть, и петь, но песнь подхватили другие, заставив меня плакать, а степняков остановиться в недоумении.
   Убийцы пели песню тех, кого убивали, а мне ничего не оставалось, кроме как слушать многоголосый грубый бас, заменивший тонкую трель знакомого голоса.
   - СМЕРТЬ! - неистово выкрикнул я, и мое тело, не повинуясь разуму, рванулось вперед.
   - СМЕРТЬ!!! - подхватила сумасшедшая толпа, которая одним своим бешеным видом могла сломить дух любого войска.
   Степняки, вместо того, чтобы отпустить тетивы, опустили луки. Стрелы, впрочем, как и лучники, застыли в нерешительности, а ощетинившаяся сталью волна накатилась на всадников, словно пешие были сильнее конных. Я бросил кортик, подаренный за отменную учебу, которую, впрочем, не закончил, а легионеры метнули ножи, служившие им незаменимым оружием и отличительной чертой их рода войск. Я дорожил своим оружием, но еще больше дорожил жизнью и песнью баронета.
   Слева от меня занес свой меч новобранец и тут же упал бездыханным с раной в спине. Слишком широкий замах, такой может убить сзадистоящего, который не станет рисковать своей жизнью и лучше ударит меж лопаток своего, чем умрет сам. Этот смертник не слышал моих слов, или не захотел в них поверить. Не важно. Имя каждого из тех, с кем я пришел, потеряется если не в степной пыли, то в пыли времени. Имя каждого из них - "смертник". Не больше.
   "Совы" превратились в муравьев. Они рассыпались по полю брани, находя безопасные лазейки даже в пылу боя, и без конца метали ножи. Новобранцы, впрочем, как и я, лезли на рожон. Прикрывшись щитом от шамшира, я поднырнул под коня, рискуя попасть под копыта, и изо всех сил рубанул скакуна в колено. Калеченая животина повалилась наземь, увлекая за собой и наездника. Ингоец не успел вытащить ногу из стремян и конь своим весом превратил его конечность в бескостное мясо. Добить всадника я не стал, решил не тратить на него времени. Если выиграем - далеко не уползет, если проиграем - зарежут свои же. У степняков свои законы: один ингоец - один конь, нет коня - нет ингойца. И не стоит верить бредням, будто у каждого из конелицых было по два иноходца.
   Не останавливаясь, я рванулся дальше. Степняки сбились в кучу, превратив конницу в табун. Расчетливые "совы" действовали верно и атаковали коней, а не наездников. Животина бешенела, вставала на дыбы и мчалась не известно куда, не слушаясь ни хлыста, ни поводьев. Кони сталкивались, опрокидывали хозяев, сбивали людей с ног и топтали упавших. Грозное ингойское войско сражалось - причем безуспешно - со своими конями, а не с имперским легионом.
   "Совы" узким полукольцом обхватили врагов и, словно удавка, стягивали конницу, не давая ей вырваться из рук смерти. Среди посмертных криков, лязганья оружия и лошадиного ржания дико зазвучало мелодичное насвистывание свирели. Я почувствовал, как кровь закипает в жилах. Имперцы. Враги пели песнь, которую некогда пели в Алари; пели ученики, идущие на смерть. Но я не мог вымещать зло на "совах" и бил кочевников, чтобы хоть как-то утолить жажду крови и мщения.
   В пылу сражения я заметил ингойца на вороном жеребце, который, сея смерть, продирался сквозь ряды легионеров и быстро приближался ко мне, словно в бою выискивал именно меня. Когда он был рядом, я сместился, встав полевую руку от всадника, чтобы тому было неудобно бить. Нашивка новобранца на рукаве давала ложное представление о моих истинных умениях, и ингоец ошибся, ожидая легкого поединка. Сталь лишь едва коснулась моего щита, а я, присев, ударил коня по ногам. Степной жеребец еще проскакал по инерции несколько метров и повалился наземь. Он дико ржал, и это ржание напоминало мне мольбу о помощи, бил копытом, безуспешно пытаясь подняться на перебитые конечности. Прости, гордое животное, ты уже не сможешь ощутить прелесть скача...
   Всадник оказался довольно вёртким и успел вовремя спрыгнуть с коня. Прокатившись кубарем несколько метров, он быстро встал, резво перемахнул через раненное животное и направился в мою сторону. Враг был невозмутим и уверен в своем превосходстве, чем вселял в мою душу трепетный страх. Я не рискнул вступать в поединок: одним движением закинул щит за спину и, быстро стянув с пояса самострел, разрядил его в степняка.
   Движение ингойца было молниеносным. Ему понадобилось всего одного мгновение, чтобы вырвать из ножен ятаган и отбить им утяжеленный для ближнего боя болт. Удивиться я не успел. Перехватить щит - тоже. Поединок начался стремительно. Легкое изогнутое оружие степняка, описав дугу, чуть не отрубило мне руку, но я умудрился принять удар на гарду. Не успев толком придти в себя, я машинально отбил два коротких выпада ингойца и ответил быстрой контратакой. Степняк легко ушел от моих ударов и отступил на шаг. В образовавшейся паузе, мне удалось перевести дух и выровнять сбившееся дыхание, а уже в следующее мгновение конелицый рванулся вперед и нанес серию молниеносных ударов. Я отбил их, но об ответных действиях не могло быть и речи, даже вздохнуть лишний раз не удавалось. Я ушел в глухую защиту, а ингоец гнал меня назад, заставляя отступать и не позволяя пойти кругом, чтобы держать дистанцию. Каждый новый удар в его исполнении отличался от предыдущего и просчитать, куда понесется его утяжеленный в изгибе ятаган, не было никакой возможности.
   Враг был сильнее меня. С каждым мгновением шансов на победу становилось все меньше. Оставалось уповать только на удачу, или на то, что один из "сов" заметит наш поединок и вмешается. Но на помощь надежды не было, легионеры заняты спасением своих жизней и до моей судьбы им нет никакого дела.
   Оступившись, я пропустил удар. Ятаган прошел вскользь, лишь вспоров рукав и едва задев локоть. Рана пустяковая - от таких не умирают. Но стеганка быстро набухла от крови, ткань прилипла к телу, а тонкие струйки медленно доползли до ладоней. Оружие стало скользить в руках и держать его ровно сделалось сложным, а парировать точные удары противника - невозможным.
   Спасти теперь могло только чудо.
   Я не успел толком увернуться от удара слева, сбился с ритма и даже не сразу понял, когда ударом справа ингоец выбил из моих рук оружие. Мне оставалось только молиться, уповая на божественное проведение. Но удача меня побаловала. Когда я уже распрощался с жизнью, степняку пришлось отвлечься на новобранца, который атаковал ингойца сзади. Рекруту не повезло и конелицый справился с ним в два счета.
   Воспользовавшись моментом, я поднял свой кацбальгер и прыгнул в сторону степняка, отчаянно и нелепо выставив меч впереди себя. Обернувшись, ингоец напоролся на острие клинка, а его ятаган, уже занесенный для удара, вошел мне в плечо, разрезав клепанную железными пластинами стеганку. Из последних сил, уже чувствуя, как кружиться голова и накатывается беспамятство, я вытащил меч, откинул мертвеца в сторону и, не устояв на ногах, упал рядом с ним.
   Сознание быстро покидало меня. Где-то далеко еще слышался шум утихающей битвы, чьи-то крики и стоны, разъяренные ругательства и лошадиное ржание, лязганье оружия и одинокие выстрелы аркебуз. Они слились в протяжный вой, гаснущий, как огарок свечи. Огонек, зашипев, затух, и мир погрузился во тьму, обволакивая меня пеленой забытья.
  

* * *

   - На вот, поешь, - кто-то ткнул меня в бок, бесцеремонно, но аккуратно, чтобы не потревожить рану. Стоило вспомнить о ранении, и плечо загорелось огнем. Стиснув зубы, я перетерпел боль и, немного придя в себя, прислушался к своим ощущениям. Тело было напряжено до предела, а отяжелевшая голова казалась вылитой из свинца. Во рту чувствовался металлический привкус крови. Сплюнув тягучей, как смола, слюной, я через силу открыл глаза.
   Сперва все вокруг кружилось, но несколько раз моргнув, я разглядел согнувшегося надо мной воина, который держал миску с дурнопахнущей похлебкой.
   - Ты неплохо сражался, - не к месту похвалил он, и я по голосу узнал в нем сослуживца, который давал мне во время боя вино. - Уложил Рапшу. Его считали великим воином, полубогом, сыном Инга - бога войны. А он умер, как обычный смертный, умер от руки новобранца.
   - Мне повезло, - из-за хрипоты собственный голос показался чужим.
   - Скорее, не повезло ему. Хотя... его смерть была неизбежна.
   - Как закончилось сражение? - рана жгла, словно ее прижигали каленым железом, разговаривать приходилось сквозь стиснутые зубы. Но у меня было слишком много вопросов, чтобы молчать. - Сколько было кочевников? Сколько осталось наших? Когда выступаем и далеко ли лагерь от поля брани?
   - Назадавал вопросов, - хмыкнул воин. - Даже не знаю, с чего начать. Ты ешь: остынет, - он подал мне миску с похлебкой и, подумав, всучил свою ложку. - Надеюсь, с заразными гетерами не спал? - спросил, улыбаясь.
   - С заразными - не спал, - сказал я, сглотнув. В горле пересохло и пить хотелось гораздо больше, чем есть. Ощупав флягу на поясе, я с досадой понял, что она пробита и воды в ней не осталось ни капли. Быть может, в горячке боя угодила стрела, но, судя по отметине, продырявили ножом. И нет сомнений в том, что произошло это уже после боя, причем дырявили свои же, слив перед этим воду. В степи она - на вес золота.
   Заметив мои метания, воин протянул мне флягу - признак дружбы. С вином или с водой я не разобрал, но пригубил крепко. И выпил бы все до капли, если б новоиспеченный товарищ не вырвал флягу.
   - Не налегай, - уронил легионер. - Не свое пьешь.
   - Спасибо, - поблагодарил я, не обращая внимания на сварливый тон, и принялся за еду.
   Воин уселся у костра, рядом с которым меня увалили, и несколько минут молча наблюдал за тем, как я ем. Похлебки было мало, и я знал, что насытиться не удастся, но мучивший меня голод отступил, чтобы утром вернуться снова.
   - Ответишь на вопросы? - Покончив с едой, я посмотрел на боевого товарища.
   - С утра. За сегодня устал, - он встал и протянул мне флягу - уже другую. Я коротко отхлебнул, не нахальничая. - Пей, не стесняйся, - разрешил воин, - после боя воды с избытком, а через два перехода выйдем к колодцу.
   "Значит, все же стрела", - подумалось мне.
   Дав мне вдоволь напиться, "сова" забрал миску с ложкой и ушел. На мгновение я закрыл глаза и, с трудом разлепив их, уставился на догорающий костер. Мерно танцевало пламя, тихо потрескивали огражденные землей сучья. Вокруг огнища лежали раненные. Умирая.
   "Новобранцы, не прошедшие боевое крещение, не могут считаться "совами" - гласило правило Филина. Я ранен, значит, свое испытание не прошел, как и те, что лежали вокруг меня. Все мы трупы. Лишь потому, что устав "сов" жесток, как и их покровитель.
   Я отвернулся от приговоренных к смерти и посмотрел на небо. Ночное покрывало утыкали веселые и яркие звезды, которым нет до земного никакого дела. Когда-то учитель Арвелл рассказывал, что, умирая, люди попадают на небо, и если они сотворили добра больше, чем зла, загорается новая звезда. Не знаю, врал Арвелл, или нет, верил ли сам в то, что говорит? Но умирать, не зная наверняка, что твоя звезда воссияет, не хотелось. Да и месть еще не завершена, значит, выживу, даже если придется покинуть легион Филина.
   Я закрыл глаза и попытался уснуть. Не вышло. Накатились воспоминания из давно минувших дней.
   Ребятня, задорные мальчишки, у которых только-только начал расти пушок усов, сидели у камина в старом и ветхом замке. Один из них, прислонившись к холодному печному камню, который не грелся - сколько не топи, напевал тоскливую песню и играл не менее тоскливую мелодию.
   В этот день пришла весть о войне. И первыми в этой войне умерли эти мальчишки, за исключением тех, кто утром убрался в родительские гнезда.
   Я встряхнул головой, выбрасывая из памяти школу Алари.
   Ночь набирала силу. Степь уже промерзла, и от земли тянуло могильным холодом. Догорающий костер уже не согревал. Скоро тонкие сучья перегорят и пламя угаснет. Станет еще холоднее. Я плотнее укутался в дорожный плащ и снова закрыл глаза. На сей раз сон накатился быстро. И снились мне школа Алари и музыкант, равного которому я не встречал...
  

* * *

   - Вставай, лежебока! - вырвал меня из сна уже знакомый голос.
   Я, не желая открывать глаз, прикинулся спящим. Меня знобило от холода, исходящего от земли, и в то же время лихорадило от ранения. Как бы в рану не попала зараза и меня не свалила гангрена. Обработать бы ее, прижечь. Самому мне с этим не справиться. По крайней мере, сейчас, когда сил уже не осталось. А цирюльники, которые успели позабыть о своих первоочередных обязанностях, были заняты другими раненными - из числа "сов". На новобранцев никто не обращал внимания: они - мусор, смазка для мечей. Я знал это, когда записывался в Легион, и теперь винить за безучастие было некого.
   - Вставай! Кому говорю? - недавно обретенный друг не церемонился, пнул меня в живот. И мне невольно пришлось открыть глаза.
   - Не сплю я, - прошипел хриплый голос.
   - Что-то ты бледен, - сочувственно покачал головой легионер. - Звать-то тебя как?
   - Эрик, - не задумываясь, я назвал своё вымышленное имя.
   - Фаэлд, - воин похлопал меня по раненому плечу. Я скорчился от боли, но не проронил ни звука. - Прости, забыл, - извинился он безучастно. - Ты знаешь, обычно раненых оставляют на поле битвы или отправляют в форт, но для тебя сделают исключение. За боевые заслуги. Скоро придет врачеватель, посмотрит, что с тобой можно сделать.
   - Значит, я прошел испытание? - спросил я сквозь стиснутые зубы.
   - Нет, но тебя допустят к тренировкам. В рабочую десятку.
   "Рабочими" называли десятки, в которых собирали самых слабых, неумелых, раненых или непокорных воинов. Среди "сов" - отрепье. Такие десятки всегда стояли на острие атаки и принимали основной удар. В них редко выживали. И помещали туда неугодных, или балласт. Начало не самое лучшее, но это все равно приятнее, чем умереть от жажды или от гангрены. Если же смогу укрепиться - выживу, и получу те знания, за которыми сюда пришел.
   - Мне надо тебя благодарить? - сухо поинтересовался я.
   - Проклинать, - без тени улыбки ответил Фаэлд. - Остался бы здесь - умер быстрее, а так твои муки продлятся намного дольше.
   Больше не сказав ни слова, он ушел. Через четверть часа пришел лекарь. Причем настоящий лекарь, а не обычный цирюльник, как можно было ожидать.
   - Жить будешь, - осмотрев рану, уверил меня врачеватель и, подумав, добавил: - Если боги помогут.
   И мне ничего не оставалось, кроме как надеяться на помощь богов. А лекарь, не дожидаясь божественного участия, стал наскоро обрабатывать рану: промыл, засыпал обеззараживающим порошком. Дождавшись, когда лекарство впиталось в уже начавшее загнаиваться плечо, подкинул в костер, расточительно горевший с утра, поленьев и, докрасна накалив широкую дагу, прижег рану. Я старательно молчал, терпя боль, но она оказалась сильнее моей воли, и сознание оставило меня, окутав мир беспроглядной тьмой.
  

Глава 2

  
   Беспамятство сменилось глубоким сном, поэтому я провалялся, не разлепляя глаз, до нового утра. Проснувшись, обнаружил, что лежу на толстой попоне, от которой за версту несет лошадиным потом. Но она надежно защищала от ночного холода, и это было важнее неэстетического запаха. Правда, сейчас тепло было лишним - утреннее солнце набирало силу, и земля прогревалась также быстро, как с закатом промерзала.
   Я выбрался из-под попоны и, шатаясь от бессилия, подошел к останкам кострища. Усевшись на землю, осмотрел свою рану. За ночь она уже успела покрыться тонкой коркой - лекарь знал свое дело, а травы, которыми он пользовался, давали ощутимо быстрый результат. Если бы врачеватель заглянул ко мне еще раз, я бы уже не нуждался в его помощи, но процесс выздоровления займет куда больше времени, ведь кроме меня есть еще и "совы", которые тоже получили свою долю ранений.
   Я встал и прошелся по биваку. Лагерь уже не спал. "Совы", как обычно, занимались отработкой военного искусства, уже переставшего быть для них ремеслом: шлифовали и без того отточенные до идеала удары и выпады, тренировали и без того безупречные умения стрельбы и метания ножей. "Совы" были ужасом Империи, ночными хищниками, которые никогда не упускали свою добычу. От них нет спасения, они - идеальное орудие убийства, гордость, сила и проклятье легионов. Моя задача - стать таким же, как они, но не во славу Империи, а на ее погибель. Как достигнуть последнего, я еще не знал, да и доживу ли до этого знаменательного события, оставалось для меня загадкой.
   Тем временем недавние новобранцы, которые прошли первое испытание и стали, хоть и неполноценными, но "совами", сворачивали лагерь. Только сейчас я сообразил, что шатаюсь без дела, за что могу быть наказан. И стоило мне попытаться помочь в сборах одному из новиков, как слабость напомнила о себе, заставив упасть на одно колено.
   - Хватит молиться! - послышался голос позади меня. - Вставай и принимайся за работу!
   - Он после ранения, - заступился новобранец. Глупец, возомнивший, что его слова чем-то помогут, но они были пустым звуком.
   - И что с того? - сухо поинтересовался распорядитель. - В телеге не уехал, в костре не сожгли, в землю не зарыли, значит, цел. А если и ранен - не мое дело.
   - А чье? - не унимался заступник.
   - Пресвятого Августа, - буркнул в ответ наказчик. - А будешь больно языкатым - укоротим тебе звякало. - Я молчал, наблюдая за разворачивающейся картиной, но действо быстро закончилось. Распорядитель, поняв, что говорить с нами без толку, махнул рукой и ушел, а я тем временем уже помогал болтливому новобранцу собирать шатер.
   - Спасибо, - все же решил я поблагодарить чужую добродетель.
   - Илтон, - без предисловий представился рекрут.
   - Эрик, - отозвался я, присматриваясь к своему новому знакомцу.
   Он был довольно высок - на голову выше меня - и крепко сложен. Грубые руки были привычны к работе, но осанка - горделива, словно у потомственного ландграфа. Хотя простота, которая без труда читалась в его глазах и прослеживалась в поступках, доказывала, что он не из высокородной семьи. Да и пошла бы титулованная особа в "совы"?
   - Какая судьба сюда занесла? - по-простецки спросил Илтон.
   - Нелегкая, - усмехнулся я. - Какая ж еще?
   - Выступаем скоро. Говорят, пойдем на соединение с другими новобранцами, - без расспросов он стал рассказывать последние новости. - Интересно, зачем Филину столько новиков понадобилось? И учить их когда? Да и нам инструкторов еще не назначили, хотя обещали еще вчера растасовать по десяткам. Ты б под чье командование пошел?
   Я подумал было назвать имя какого-нибудь сержанта, чтобы дать словоохотливому здоровяку пищу для разговоров, но имен десятников я не знал и решил ответить сущую правду:
   - Распределен в "рабочий" десяток.
   - Это еще почему? - удивился новобранец.
   - Ранен, - пожал я плечами.
   - А станешь мертвым, если не выберешься из десятка смертников, - нахмурился, показывая искреннее участие, Илтон.
   - Выбор невелик, - кряхтя от натуги, заключил я, заканчивая складывать и завязывать пеньковой веревкой походную палатку.
   - Скажу по секрету, - как можно тише прошептал новобранец, но мне показалось, что его тайну без малого знает весь бивак. - По лагерю ходят слухи, что сам Филин командовал сражением со степняками.
   - Слухи врут, - решил я. - Филин не мог так глупо построить защиту.
   - Глупо? - переспросил Илтон. - Так мы больше полутысячи степняков разгромили четырьмя сотнями. Причем своих потеряли не больше полтины, и те - новобранцами.
   - Так уж полтину? - спросил я, задумываясь. А ведь и впрямь, на первый взгляд бездумное, нетипичное построение войск дало неплохой результат. Хотя я бы провел защиту иначе... Вот именно! Защиту! А Филин, если он вдруг и затесался в наших рядах, нападал. И это стало залогом его успеха. Да, не всегда школа Алари оказывалась выше опыта и таланта, а ее учебники порой и проигрывали смекалке умелого полководца.
   - ...Я даже удивился, когда Вик с пробитой спиной рядом упал, - говорил тем временем Илтон, а я, задумавшись, пропустил начало его монолога мимо ушей. - Потом вспомнил твои слова, что ты перед костром говорил. Я-то тебе не поверил, но решил, что лучше последовать совету, поэтому не рубил, колол, и на рожон не лез. А Вик не послушал. Вода его пеплу...
   За разговором и думами я не заметил, как мы сложили еще один шатер, утрамбовали свои сумки и были полностью готовы к отправлению. В тот же миг раздался рог, трубящий выход. Лагерь в одно мгновение сорвался с места и поплыл в изжаренную солнцем степь.
  
   Новобранцы, смешавшись с "совами", длинной вереницей растянулись на широком, хорошо просматриваемом со всех сторон пространстве. В случае опасности они быстро сгруппируются, но сейчас, превращаясь в гусеницу, войско выглядело беззащитным. Шли вразнобой, но после двухдневного отдыха довольно резво и даже с некоторым задором.
   Легионеры брели налегке, обступив с двух сторон тащившиеся по изжаренной земле, словно корабли, плывущие по волнам, телеги. Обоз оказался на удивление крупным, будто маршировали и не "совы", привыкшие быть быстрыми и незаметными, а обычные конвоиры. Это настораживало и с самого выступления не давало мне покоя. Да и цель всей нашей кампании была для меня неясной и туманной, а ведь не хотелось класть голову за неизвестные идеи. Впрочем, узнать ничего конкретного пока не удавалось, поэтому я решил отложить эти думы до лучших времен.
   Легионеры, стойко выдерживая порывы разбушевавшегося ветра, шли по иссохшей земле, которую нещадно жгло раскаленное солнце. Запал и рвение, проявившиеся в первые часы марша, быстро таяли, словно воск забытой на ночь свечи.
   Илтон тащился рядом со мной и что-то бесконечно рассказывал. Вникать в суть его слов я категорически отказался и ограничивался легкими кивками в знак согласия. Ему, чтобы не умолкать, этого было достаточно.
   Из обилия бессмысленных реплик, вынести удалось немного: лишь то, что движемся на юго-запад, где должны встретить то ли пополнение, то ли военное поселение. Второе, будучи полностью уверенным в том, что имперских городов поблизости нет, я отбросил. Значит, новобранцы. Видимо, Филин готовит своим бравым ребятам смену, или пытается увеличить число регулярных бойцов. Если же он набирает "сов", значит, готовится к войне. Но с кем, я пока даже не догадывался - все враги Империи уже стояли на коленях, за исключением Аббадонского королевства, идти на которое войной было сущим безумием. После нападения на школу Алари и ее разрушения, разрозненные феоды аббадонцев объединились и теперь не уступали по силе легионам Империи. А противостояние равных никому из них не даст ничего, кроме ненужных разрушений и кровопролития. Для Империи было проще дождаться, пока вассалы Эдварда снова не разбредутся по своим землям и не оставят короля с пустой казной и никчемным войском.
   - Привал, - отдернул меня за рукав Илтон. Я скрипнул зубами от боли: мой новоиспеченный товарищ позабыл о моем ранении, или еще не научился вести себя скромнее. - Прости, - бухнул он, оправдываясь: - уже не знал, как тебя остановить? Привал скомандовали, а ты прешь, как ишак, и не слышишь ничего.
   - Задумался, - протянул я.
   - Задумался он, а если б атака? - Илтон кинул на землю непонятную вещицу, размером немногим уступающую человеческому росту, обмотанную сверху донизу полотнищами. Что именно он тащил с собой, я не разобрал, но предположил, что это меч немалых размеров. Зачем он ему в походе, оставалось загадкой. Избавившись от лишнего груза, Илтон снял заплечный мешок, битком забитый по большей мере чужим, принадлежавшим Легиону, хламом, и уселся на него сверху. Все это время он тараторил, не умолкая: - Тоже б клевал носом и шел, неведомо куда? А тем временем тебя степняки в ежа бы превратили. Со стрелами вместо иголок...
   Я не слушал своего сослуживца, вместо этого, последовав разумному примеру, тоже принялся сгружать с себя поклажу. Сняв ее, с трудом разогнул отекшую спину, попрыгал на месте, привыкая к новым ощущениям и, обратив на Илтона внимание, попытался отбиться от его словесных атака:
   - Хватит уже, надоел...
   - Это хорошо - я сейчас рядом, - не унимался он. - Но ведь меня могло и не быть. Аль ты запамятовал, как относятся к новобранцам? Задумаешься так, упрешь в степь и поминай, как звали. Внимательнее надо быть! Внимательнее!
   - Буду, - буркнул я, осматриваясь.
   Когорта "сов" остановилась на широком холме, с которого открывался великолепный обзор близлежащих территорий. Разбить бы на этом участке форт и ни один степняк не смог бы остаться незамеченным. Но ингойцев в округе не было. Видимо, те полтысячи, которые полегли двумя днями раньше, окажутся единственными конелицыми на нашем пути. По крайней мере, хотелось в это верить.
   Тем временем, новобранцы разбирали телеги, доставали провизию, котлы и миски. Я, минуя приказы и понукания, присоединился к общему делу. Стал вытаскивать из ближайшего воза дрова, которыми пришлось обзавестись еще до похода, ибо в степи с ними наблюдались немалые проблемы. Илтон, наконец-то, куда-то испарился, подарив мне хоть несколько минут тишины.
   В обыденной спешке я и не заметил, что лагерь вдруг засуетился в неосознанно быстром темпе. И пришел в себя, лишь услышав нервное гуканье, словно сову живьем жарили на вертеле, и она не знала, как спасти от огня свои перья? Слишком поздно понял, что в лагере бьют тревогу. К этому времени мастерски обученные "совы" уже успели сбиться в кучу, образовав подобие круга и лишь малочисленные новобранцы, в чье число случаем судьбы вошел и я, остались за пределами спасительного кольца коротких пик и фитильных аркебуз.
   А в следующее мгновение я увидел раскосую и желтолицую смерть.
   Несмотря на хороший обзор, наплевав на глупое и неверное мнение, что в степи трудно спрятаться, ибо она ровна, как морская гладь, ингойцы напали настолько внезапно и стремительно, что даже удобное положение лагеря не сыграло для неумелых новичков спасительный вальс.
   Степняки были уже близко - на расстоянии выстрела - и "совы", не заботясь о тех, кто остался за пределами оборонительного кольца, спустили курки, сделав первый залп. Ни одна пуля не прошла мимо, но это не спасло новоиспеченных "сов" от ощетинившихся стрелами и саблями степных воинов.
   Сотни стрел поднялись в небо и опустились смертоносным морем на недавно поставленный временный лагерь. "Совы" выставили щиты, но многочисленные новобранцы, так и не сумев избавиться от обуявшего их удивления, пали, прибитые стрелами к земле.
   Степняки, заложив луки в притороченные к седлам чехлы, выхватили ятаганы и шамширы и, громогласно крича, мчали на меня и других уцелевших новобранцев. Аркебузиры приготовились дать второй залп, но прежде чем прозвучали выстрелы и холм погрузился в воняющее порохом облако, я увидел недавнего знакомца - Илтона, который, несмотря на пробитую стрелой ногу, сумел подняться и уже схлестнулся с подоспевшими ингойцами.
   Позабыв о боли в раненном плече, я выхватил меч и рванулся вперед, пытаясь пробиться к одинокому здоровяку с добродушным лицом и неумолкающим ртом. Надо отдать Илтону должное, сражался он умело и рьяно. Поэтому, пробившись-таки через заслон ингойцев, я застал его живым, правда, многократно раненым. Пробитую стрелой ногу, ставшую слабой опорой, он проволакивал, а правую, истекающую кровью, руку бесцельно прижимал к груди. Но рядом с ним уже лежало пять мертвых ингойцев, которые оказались излишне нерасторопны и попали под двуручный меч Илтоном, явно не предназначавшийся для строевого боя. Я несколько скептично взглянул на собственный кацбальгер и стал рядом с мечником, который, не обращая внимания на ранения, крепко сжимал массивную рукоять фламберга. Сила Илтона меня поразила. Немногие способны орудовать фламбергом обеими руками, а ему это удавалось одной левой.
   - Помощь не нужна? - спросил я, бросая очередной метательный нож из тех, которыми пользовались "совы" и выдавали всем, кто был зачислен в их ряды.
   - Справа встань, размахнуться не даешь. - Илтон сделал шаг вперед, чтобы ненароком меня не зацепить, и ударом двуручника сшиб очередного ингойца с седла.
   Степняк был одет в кольчугу и выдержал удар, но подняться уже не успел - я завершил дело, начатое соратником, и проткнул врагу горло. А Илтон, поймав кураж, крутился на одном месте, широко размахивая тяжелым фламбергом. Дикая грозная мельница, которая в обычные дни являлась человеком, а сейчас превратилась в сумасшедшую машину, разила одного конелицого за другим.
   Я с трудом поспевал добивать тех, кто попадал под горячую руку Илтону, не забывая отбиваться от конных, которые изредка все же наседали и на меня, но чаще попросту уходил с их пути, избегая схватки. Ножи в моем арсенале быстро заканчивались, а другого оружия, кроме кацбальгера, неудобного для боя против всадника, и щита, который мне пришлось спрятать за спину, чтобы освободить руку для метания ножей, у меня не было.
   Несколько раз я слышал громкие, слившиеся в одном залпе, выстрелы, но вскоре они стали по большей мере одиночными и вовсе перестали слышаться - "совы" пошли врукопашную.
   Илтон, несмотря на немалые успехи, начал выдыхаться, и я с ужасом стал думать о том, что произойдет с нами, когда его силы иссякнут. Как назло, очередной степняк вместо того, чтобы попасть под жернова бешеной мельницы-Илтона, осадил коня, заставив того встать на дыбы, и, взял наизготовку лук. В последний момент я успел бросить в ингойца нож и сбить его прицел, но стрела все же угодила в цель. Илтон упал наземь с пробитым плечом и, как мне показалось, потеряв запал, сразу вспомнил о первых ранениях, о которых в горячке боя успел позабыть.
   Незадумываясь, я метнулся вперед к тому степняку, который мгновением раньше стрелял, а сейчас, свалившись с коня, пытался подняться, и добил его ударом в голову. Вернулся к Илтону, уже потерявшему сознание и борющемуся за жизнь не с войском конелицых, а с ранениями. И вновь я оказался в ситуации, когда необходима помощь, но ждать ее неоткуда. В прошлый раз мне удалось выпутаться, правда, получив при этом неслабое ранение, которое едва не стоило жизни. Сейчас единственным спасением для меня и Илтона мог послужить только двуручник, который я не преминул взять.
   Очередной ингоец подоспел раньше, чем я успел набрать фламбергом необходимую скорость. Я шарахнулся в сторону, чуть не оступившись, но увильнул от нацеленного на меня удара. Степняк, даже не пытаясь вернуться, чтобы закончить начатое, умчался вперед, где гремело основное сражение, но следом за первым показался второй, который тут же напоролся на клинок меча. Следующему моему врагу повезло больше - я, не успев привыкнуть к балансу оружия, ударил ниже цели и попал в мощную грудь жеребца, который, заржав так жалостливо, что его ржание вмиг перекрыло для меня все крики боя, упал, как подкошенный, а его всадник, вовремя спрыгнув с коня, покатился по земле. Ни на миг не прекращая вращения, помня о том, как тяжело снова придать тяжелому двуручнику движение, я медленно продвигался к ингойцу. А степняк, решив не рисковать, вытащил из-за спины лук, но вспомнил о том, что колчан прикреплен к седлу, сменил оружие на ятаган и пошел в мою сторону, балансируя с одной ноги на другую и пытаясь подстроиться под мой ритм. Кочевник не знал, что в школе Алари нас обучали владению разным оружием и, в частности, эспадонами, которые по весу не уступали фламбергу. Сместив центр тяжести на левую ногу, я задал своему двурчнику новую дугу вращения и, прыгнув в сторону степняка, застал его врасплох. Ингоец выставил, защищаясь, ятаган, но так и не сумел остановить движение моего клинка, который с поразительной легкостью разрубил пополам и его плоть, и кости.
   И только сейчас я сообразил, что степняки, идя в атаку, обходят меня стороной. Все же Илтон постарался на славу: вселил своим неповторимым умением страх в войско степняков, а я, взяв его оружие, стал в глазах конелицых тем самым Илтоном, хоть им и не являлся. Но их ошибка шла только на руку.
   В ответ на страх ингойцы пустили в ход луки, и вот тогда стало ясно, что наша песня спета. Выпустив из рук фламберг, я попытался вытащить висевший за спиной щит, но стрелы конелицых оказались быстрее.
   Все же смертоносный дождь из дерева и стали меня пощадил. Выставив левую руку впереди себя, я собственной плотью помешал стреле пробить мне голову; вторая стрела пригвоздила мою ногу к земле, да так крепко, что не получалось даже пошевелиться; другие стрелы просвистели у самых ушей, меня не задев. Я упал на колено и, достав-таки щит, укрылся за ним, но для того, чтобы вытащить стрелы из ладони или голени не хватало рук.
   Тем временем легионеры, отбившись, пошли в контратаку.
   - Снова на рожон полез, дурья башка! - воскликнул Фаэлд, пробегая мимо меня и бросая в мою сторону укоризненный взгляд.
   Я хотел было ответить, сказать что-то в свое оправдание, но в горле настолько пересохло, что мне не удалось произнести ни слова. Вместо этого постучалась боль, да такая противно-ноющая, бескомпромиссная и ярая, что я закричал, позабыв разом о том, что секундой раньше не мог говорить. Силой воли заставив себя умолкнуть, я отбросил в сторону щит. Освободил руку и вытащил засопожник. Умостив кисть на теле оказавшегося рядом ингойца так, чтобы она не была навесу, перерезал древко стрелы. С немалым трудом, пытаясь быть максимально аккуратным, чтобы не растревожить рану, отодрал голень вместе с пробившей ее стрелой от земли и избавился от второго древка. Наскоро перемотав раны парчовыми повязками, которые имелись у каждого вояки на случай ранения, я попытался вернуться в бой, но не преуспел в этом деле.
   - Назад! - в один миг и во все горло закричали десятники, и их воины тут же последовали приказу, впрочем, не переходя из отступления в бегство.
   Послышались залпы пистолетов, которыми "совы" пользовались лишь в исключительных случаях, ибо те, несмотря на немалую убойную силу, были дорогостоящими и медлительными в перезарядке. Но выстрелы давали понять задним рядам, что наступление не стоит продолжать и следует готовиться к обороне. Поэтому, когда "совы" под натиском конелицых вернулись на прежние позиции, вершину холма успели загородить баррикадами из телег.
   Протискиваясь в узкие проходы между возами, я с удивлением обнаружил в рядах отступающих Илтона, который довольно быстро оправился от ранений и уже держал в руках короткую пику, больше походившего на копье.
   Многие "совы", из тех, что, уверовав в победу, вырвались вперед, полегли в этом бою. И теперь мне и вовсе стали непонятны мотивы Филина, который, рискуя жизнями своих людей, да и своей собственной, если верить слухам, решился пойти в степь с малочисленной когортой "сов". Сейчас его затея мне казалась глупой и смертельно самоуверенной, но думать приходилось о другом.
   Степняки, напоровшись на баррикаду, откатились и вытащили луки, норовя издали обстрелять построенное наскоро заграждение.
   - К укрытиям! - скомандовали сержанты, но эта команда была ненужной, ибо все легионеры уже слились с телегами едва ли не в единое целое. - Залп по команде!
   Ингойцы опустили тетивы почти одновременно, причем без видимых приказов: то ли их полководец обладал магическим даром, то ли сказался немалый опыт в отработке совместной стрельбы. Тем не менее, стрелы степняков не сумели даже в малой степени навредить "совам", зато имперцы, к этому времени зарядив аркебузы и получив соответствующий приказ, огрызнулись ответным залпом, который оказался куда более успешным, чем атака конелицых.
   - В два ряда! - скомандовал... Фаэлд?
   Несмотря на первое замешательство новобранцев, опытные легионеры вмиг последовали приказу и, выстрелив напоследок в разнобой, быстро перегруппировались в две линии. Пока палили первые шеренги, вторые перезаряжали ружья, выходили вперед и разряжали аркебузы в беззащитное перед свинцовой бурей ингойское войско. Степняки еще пытались отстреливаться, но их стрелы беспомощно застревали в возах.
   Тогда конелицые решили взять баррикады штурмом, но почти беспрерывный обстрел без труда остановил их конницу. После чего ингойцам ничего не осталось, кроме как отступить, побросав мертвых и раненых.
   Воины, ошеломленные сражением, никак не могли поверить в собственную удачу. То тут, то там еще слышались одиночные выстрелы, которые больше пугали, чем приносили пользы. Но вскоре стихли и они.
   Тяжелая, разрушаемая редкими криками раненых и умирающих тишина обволокла собой недавнее поле брани. Я не слышал ничего, кроме своего сбивчивого дыхания, не ощущал ничего, кроме боли и страха. И с удовольствием бы погрузился в забытье, но сегодня мои желания не исполнялись. Вместо этого мне пришлось с другими новобранцами, как с раненными, так и с невредимыми, обхаживать место недавней стычки, собирать уцелевшее оружие, спасать раненых легионеров и добивать ингойцев.
  
   Спокойная суета, если таковая бывает, закончилась только тогда, когда земля стала промерзать, холодный ночной ветер уже начал пробираться сквозь стеганку, обнимая своими почти ледяными объятьями тело, а высоко в небе ярко, совсем не так, как в родном Аббадоне, светила луна и еще тысячи тысяч звезд.
   Я вернулся в лагерь и, наконец, смог насладиться сном. Непонятно почему, ставшие добродушными "совы", дали новобранцам выспаться и сами стали в дозоры, будто не доверяя столь важное дело необученным бойцам - но оно и к лучшему.
   Я укутался в попону, от которой все так же, как и вчера, разило конским потом, и попытался уснуть. Это удалось мне далеко не сразу: терзала боль в ладони и в голени, сильнее ран мучили мысли. Что ожидает нас завтра? Сколько времени понадобиться, чтобы раненые пришли в себя? На долго ли хватит пороха и пуль, если ингойцы вернутся? Какова цель нашего похода? Кто такой Фаэлд и почему ему повиновались "совы"? Последний вопрос волновал меня, пожалуй, даже больше других, хотя я толком и не знал, он ли вообще отдавал приказы? Или мне лишь послышалось в горячке боя?
   Так и не разгадав ни одну из головоломок, я уснул.
  

Глава 3

  
   Выспаться мне не удалось, но постоянное недосыпание уже стало привычным, поэтому чувствовал я себя вполне бодро. Особо меня удивила столь приятная новость, что разбудил меня никто иной как лекарь. Наскоро меня осмотрев, он промыл раны и для начала обкурил какими-то едко пахнущими травами. Растолок в порошок какие-то желто-белые песты и корений, залил их винным спиртом, и получившуюся бесцветную жижу приложил к ранам, не забыв и о недавно раненном плече.
   Лекарство подействовало моментально, приятным холодом оно окутало поврежденные места, снимая боль и принося сладостное, почти наркотическое, блаженство.
   - Спасибо, - широко улыбнулся я, чувствуя, что выгляжу глупо и нелепо, но лекарь ответил мне добродушной ухмылкой и произнес:
   - Спи, давай, сил набирайся. До обеда, значит, будешь свободен.
   И я незамедлительно выполнил приказ врачевателя - веки сами собой налились свинцом и опустились, а глубокий здоровый сон, сразу заметив, что мои глаза закрыты, пришел ко мне званым гостем и остался, как и указывал лекарь, до самого обеда.
   Пробуждение вновь оказалось приятным.
   Во-первых, раны на руке и голени уже затянулись, покрылись крепкой коркой, словно ранен я был не вчера, а неделей раньше. Безусловно, таланты лекаря не знали себе равных, я быстро шел на поправку. В то время как другим новобранцам, которыми занимались цирюльники, становилось все хуже. Многие из них умирали от неведомой болезни, не имеющей ничего общего с потерей крови. Но чужие жизни меня не беспокоили, хватало проблем со своей.
   Во-вторых, разбудил меня Фаэлд, который принес миску с похлебкой. Больше всего сейчас хотелось напиться и наестся, даже не знаю, какое из этих желаний было сильнее, а тут - похлебка, жидкая, но жирная. То, что надо. Правда, порция была меньше обычного, что меня тут же насторожило:
   - Мы в осаде? - вопрос как-то сам пришел мне на ум и без моих особых желаний слетел с языка. Фаэлд лишь коротко кивнул, всунул мне в руку ложку и добавил:
   - Забирай.
   Я молча принялся за еду. С Фаэлдом, даже при желании, не получалось быть многословным, хотелось стоять по стойке смирно и озвучивать лишь обдуманные и острые мысли, которых сейчас у меня не было - то ли ввиду слабости, то ли ввиду недавнего пробуждения, когда дымка сновидений еще не успела рассеяться и вернуть миру полноты красок.
   - Бывшего хозяина убили? - сдуру ляпнул я, вертя в руке ложку. Фаэлд расхохотался и напряженная пелена, мешавшая общению, вмиг рассыпалась, а сам легионер сразу стал простым и добродушным воякой, которому не жалко поделиться редким в походах вином и даже собственной ложкой.
   - Выстругал, - вдоволь насмеявшись, утешил меня Фаэлд. - Чужие брать не к добру - судьбу повторишь.
   - Веришь в суеверия? - я снова сказал, не подумав, но, как говаривал учитель Арвелл из разрушенной ныне школы Алари: "вылетевшее слово уже не поймаешь".
   - Верю, - сходу ответил Фаэлд и тут же добавил: - когда они не мешают жить. А когда помогают, то и другим приказываю верить.
   - И кто же ты такой, если имеешь право приказывать? - на сегодня я уже превысил всякую норму глупых вопросов, которые только мог себе позволить, разговаривая с "совой", но Фаэлд, словно и не обращая на глупость моих вопросов внимания, ответил:
   - Тебе, Эрик, пора забыть о любопытстве. Не слышал: знания бывают опасными, и цены меряются не всегда золотом, но и жизнями.
   - Незнание не менее опасно, - попытался я настоять на ответе. - Страшно умереть глупцом.
   - А не глупец ли ты? - в лоб спросил Фаэлд и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Ты им стал уже тогда, когда пришел в Империю. И лишь доказал свою глупость, вступив в Легион, да еще и в "совы".
   - Глупо, не спорю, особенно если судить по последним событиям, но у меня на все свои причины...
   - И ты мне о них не расскажешь: они - тайна, твоя тайна, - не дал мне договорить Фаэлд. - О своих причинах я тоже умолчу.
   Разговор стал приобретать свинцовые нотки, а доводить дело до выстрела не было никакого желания, и я резко сменил тему беседы:
   - Как обстоят дела в лагере?
   - Плохо, - с готовностью принял мою тактику Фаэлд и мигом забыл о предыдущем, в принципе, бессмысленном разговоре. - Мы окружены, а припасов, как назло, осталось мало.
   - Сможем прорваться?
   - Нет, - ни на йоту не усомнившись в точности своих предположений, ответил Фаэлд. - Степняков слишком много. Выстоять-то мы выстоим, если, конечно, хватит пороха и пуль, но вот идти на прорыв не удастся - раздавят числом, а если и прорвемся, придется убегать, но соглашаться на преследование глупо: кто может быть в степи быстрее ингойца?
   - Не пойму тогда, на что мы надеялись, когда шли в поход? Чего ждал Филин? - я вдруг стал рассуждать трезво и понял, насколько нелепым и самоуверенным был марш четырех сотен легионеров, решивших пойти против всей степи.
   - На удачу надеялся, на опыт бойцов, и на то, что мы не привлечем внимание степняков.
   - И что теперь?
   - Будем ждать, - хитро сощурился Фаэлд, и мне показалось, что он знает больше, чем говорит. - И зализывать раны.
   - Ингойцы не уйдут. Слишком много соплеменников они потеряли. Такое в степи не прощается...
   - Знаю, - нервно перебил меня "сова", и я понял, что задел своего благодетеля за живое. - Они не только не уйдут, они уже сейчас стягивают сюда войска и, судя по всему, готовятся к решительному штурму. Если нападут сами, у нас появится шанс.
   - А если нет?
   - То все мы трупы, - резюмировал легионер и, бесцеремонно выхватив у меня из рук миску, ушел восвояси.
   Проводив его взглядом, я откинулся на попону и погрузился в размышления. Фаэлд, безусловно, знал нечто важное. На первый взгляд безнадежная ситуация, исходя из его поведения, таковой не являлась. Хотя... мы окружены, и вражеское кольцо с каждым мгновением становиться все плотнее, провианта и боеприпасов надолго не хватит, раненым, думаю, тоже не помешали бы кое-какие медикаменты, даже из простейших трав и целительных настоев. Даже не знаю, как Филин собирается выпутываться из всей этой истории, и сможет ли легендарный полководец выйти сухим из воды и на этот раз? Если сумеет, я и впрямь поверю в его полубожественное происхождение и в то, что он сношается с Одноглазым, ведь сейчас он, а вместе с ним и все его вышколенные воины попали в ситуацию, из которой не может быть выхода. Или может?
   Мои размышления прервал на самом интересном месте добродушный и прямой, как древко копья, Илтон. Воин, сумевший в одиночку положить без малого десяток степняков, предстал передо мной статной фигурой, которой по ровной, не привыкшей пахать, осанке напоминал горделивого ландграфа, но широкая крестьянская улыбка вмиг разрушала первое впечатление и напрочь сметала привычную для особ голубой крови заносчивость.
   - Ты все спишь? - по-простецки поинтересовался Илтон.
   - А ты все бодрствуешь? - грубее, чем следовало, ответил я.
   - Мой отец говорил, что работящий человек быстрее справляется с болезнью, чем тот, кто отлеживается, ничего не делая.
   - Твой отец весьма умен. Сказать взаправду, так говорил Сократиус или Миридий, сразу и не припомню, кто из них раньше.
   - Наверное, они узнали это от моего отца. А ты что, грамоте обучен? - Илтон, словно нутром почувствовав, ухватился за соломинку, связывающую меня с ландграфскими корнями, которые я так тщательно скрывал, а теперь бездумно проболтал тому, кто не умеет держать язык за зубами и, скорее всего, сегодня же раскроет мою тайну перед всем биваком.
   - Не обучен, - буркнул я в ответ. - От добрых людей услышал.
   - Ладно, - отмахнулся Илтон, - долго еще отлеживаться собираешься?
   - Я, собственно, и не отлеживаюсь, - зачем-то я стал оправдываться, - размышлял просто.
   - О чем? - пытливости моего знакомца позавидовали бы и деревенские сплетницы.
   - О том, как жить дальше. Ты будто не знаешь, что мы в окружении...
   - Знаю, как не знать? - пожал широкими плечами здоровяк. - Но о чем тут думать? Отдадут приказ - вот тогда и думай.
   - Когда отдадут приказ, будет не до раздумий - придется исполнять.
   - Стезя солдата не из сложных, - философствовал Илтон, и от его умозаключений я стал раздражаться, уж больно деревенскими они мне казались.
   - Ближе к делу, - поторопил я его.
   - Ближе, дальше, - пробурчал он, - я пришел сказать, что мы с тобой в одном десятке. Проспал ты, дружище, когда сержантов новых назначали.
   - Так я что ж, не в "рабочем" десятке? - искренне удивился я, но, говоря, уже осознал, что раненых слишком много, чтобы отправлять всех в десятку смертников. Сейчас вовсю обновляется командование, раздаются новые должности, закрепляются новые подопечные. - И кто наш десятник?
   - Сержант Гарред. Из бывшего рабочего десятка, кстати, - заметил здоровяк. - Все полегли, а он остался, за что и был прощен. Избиение старшего по званию на нем висело, но он, словно завороженный, выходил целым и невредимым из каждого сражения.
   - Удачливый сержант - это неплохо, - поддержал я вдохновившегося Илтона, который с неисчерпаемым и неподдельным уважением говорил о своем новом десятнике. - Но вот судьба его подопечных мне не совсем нравится. Не охота своей жизнью заслужить славу другому.
   - Так Гарред рубака хоть куда! - искренне удивился Илтон.
   - Командовал бы лучше, чем рубить. Чай, не простой воин... - продолжал я ворчать, но осадил себя на полуслове и начал уже другой разговор: - Каковы его первые приказы? Когда заступаем в дозор? Будут ли тренировки? Если да, то когда?
   - Ох, прорвало тебя! - заулыбался здоровяк, но, вмиг став серьезным, затараторил: - Первые приказы: поставить на ноги раненых, пересчитать боеприпасы и провизию, осмотреть и укрепить баррикады.
   - Хорошо, - кивнул я, вставая. - Приступим, значит? Ты сам-то, чем занимался? Кто еще вошел в наш десяток?
   - В десятке тринадцать душ, не считая самого Гарреда: семь новобранцев, остальные - ветераны. Трое новичков ранены, я и ты не в счет...
   - Хорошо считаешь, - усмехнулся я, - то есть целы только двое новобранцев?
   - Выходит - двое, - согласился Илтон, правда, поморщившись, понимая, что его записали в число раненых. - У двух старших повреждены ноги, но ходят, остальные - невредимы.
   - Значит, со своей работой ты справился? - спросил я, в принципе, не нуждаясь в ответе.
   - Хватит лясы точить! - услышал я гортанный хрипловатый голос. - Закрывайте звякала и принимайтесь за работу! Ты, хилый, - я обернулся, догадываясь, что обращаются ко мне, и всмотрелся в говорившего. Это был седовласым мужчиной с двумя шрамами на обеих щеках, которые придавали и без того грубому лицу некую остервенелость и злобу. Глубоко посаженные глаза смотрели так нагло и упрямо, что невольно хотелось отвести взгляд, а выдающиеся вперед надбровные дуги превращали их обладателя в необузданного хищного зверя. В общем, на вид мой новый десятник, а это был, несомненно, он, оказался весьма страшен и злобен, думаю при ближайшем знакомстве мое мнение только подтвердится. - Что вылупился? - задумавшись, я пропустил приказы Гарреда мимо ушей. - Сказано тебе, почисти ружья и пересчитай пули. Да смотри, не ошибись, чтобы нашему десятку меньше других не досталось.
   - Слушаюсь, - вяло кивнул я.
   - А ты, здоровяк, - Гарред наконец-то выпустил меня из сетей своего взгляда и уставился на Илтона, у которого, как мне показалось, тут же пересохло во рту. По крайней мере, так можно было подумать, видя, как огромный воин судорожно сглатывает. А новоиспеченный десятник продолжал отдавать приказы: - Вытащи из отведенной нам телеги дрова - телега вон стоит, третьей отсюда будет - и коли дровишки, но не слишком мелко, а то сгорят быстро, но и не крупно, а то не возьмутся. Понял?
   - Да, - еще раз сглотнув, быстро ответил Илтон.
   Я не стал дожидаться повторных указаний и, сорвавшись с места, зашагал в сторону отведенного для нашего десятка арсенала. Ружей в нем насчиталось всего восемь, на тринадцать-то человек, зато ножей, так любимых "совами", было хоть отбавляй. Но большинство из них имело весьма неопрятный вид и почти каждый был перемазан кровью, которую сейчас, когда она свернулась, выводить не так-то и просто. Да и точить каждый нож, по виду, придется заново. Пересчитав пули, которых оказалось по два десятка на каждую аркебузу: немного, но и немало, особенно если учесть неплохую меткость ветеранов, я уселся за чистку и натачивание ножей. Провозился с ними до самого вечера, но так и не закончил свое занятие. Самое удивительное, что с виду легкая работа вымотала меня так, будто я целый день таскал мешки с зерном. Оторвался от затачивания я только тогда, когда ко мне заглянул Илтон и позвал на ужин.
   Перекусили, надо сказать, не богато, да и не густо. Кроме каши, благо хоть заправленной жиром, ничего на наши души не перепало. Наскоро отужинав, мы с Илтоном, по очереди сходили за баррикады облегчить животы и заступили в караул.
   Лагерь уже спал. И спал на удивление крепко, а степняки, словно и не было их рядом, проявляли к имперцам исключительно мало интереса. Я даже стал задумываться, не преувеличил ли Фаэлд желание ингойцев к штурму, уж слишком смирно они себя вели.
   Мудрый Филин, делая правильно, выставил по четыре дозорных с десятка, так, чтобы в каждой из двух вахт было по двое. Цель ясна: боялся, что новобранцы уснут на посту, что нет-нет, но случалось. Говорливый Илтон, без зазрений совести пользуясь наличием компании, развязал душевный - по его личным меркам - разговор:
   - Ты сам-то откуда будешь? - забыв о первом правиле Сов: вступая в Легион, вы начинаете новую жизнь, а старую оставляете за спиной, ибо к ней не вернетесь, а если и вернетесь, то нескоро... как-то так. В общем, никого не волновало твое прошлое, будь ты раньше хоть раб, хоть убийца. Илтона - волновало.
   - Издалека, - пространно ответил я, добавив: - оттуда, где нет Империи.
   - И где же это? - наседал Илтон.
   - Говорю же: далеко, - не стал я искренничать - не с этим человеком.
   - Я из Карфы, - гордо выпалил Илтон, хотя никто его об этом не спрашивал. - Знаешь такой город?
   - Слыхал, - отозвался я, и начал изливать свои знания, которые стоило бы оставить при себе: - Город-крепость, порт, соседствует с Пантеоком - столицей Сфорского царства.
   - Нет уже царства, - заметил Илтон, - стало частью Империи, - Цесарион потрудился.
   - Предательством взял, - отмахнулся я, припоминая историю, в которой сын царя Эвпатора шестого предал отца, открыв ворота в город. Царь пил во время штурма яды, чтобы умереть и избавить себя от позора, но организм, который он тренировал с детства, выдержал все отравы, и тогда Эвпатор повелел своему телохранителя убить государя. Воин выполнил приказ, а сын, уже одержав победу и получив трон, чуть не выкинул тело собственного отца в отстойники, но Цесарион, сказав, что Эвпатор был сильным противником и заслуживает пышных похорон, справил достойную царя тризну.
   - Сфор силен был, иначе взять не получалось. Даже Империя зубки пообломала, Цесариону самолично штурмом командовать пришлось, чтобы царство завоевать, - блеснул Илтон знаниями давней истории. Сглупил я с Пантеоком, уже давно нет ни его, ни императора-завоевателя. Хотя это, возможно, и к лучшему - незачем карфинянину знать о моем образовании, полученном на далеком от Карфы Западе. Пусть думает, что мои знания неполны и пространны.
   - С тех пор и море ваше переименовали в Эвксинское.
   - Сейчас-то оно гостеприимное, - поддержал меня южанин, - а раньше гостей-захватчиков никто и не жаловал, чтобы радушием отличаться.
   - Ни о чем говорим, - сдуру бахнул я, когда беседа мне стала надоедать своей бессмысленностью. - Что толку без нужды лясы точить? Может, о деле поговорим?
   - О каком таком деле? - искренне удивился Илтон.
   - О жизни, - исправился я. - Что думаешь, выстоим против степняков?
   - А чего не выстоять? - развел руками здоровяк, и его уверенность повергла меня в ступор. Неужели даже он знает больше меня? Но продолжение его фразы заставило меня поумерить пыл: - Филин найдет, как выкрутиться.
   - Очень на это надеюсь, - огорчился я, не узнав ничего нового. - У самого-то есть предложения, как выпутываться?
   - Не моего ума дело, - ошарашил меня вояка, словно не о его жизни шла речь.
   - На Юге все такие недалекие, или ты один? - недовольно пробурчал я, начиная разочаровываться в своем знакомце.
   - Обидеть хочешь? - зыркнул на меня Илтон и, тихо, чтобы не разбудить остальных, расхохотался: - Не удастся! Мы, патриции, на плебеев не обижаемся.
   - Заткнул бы ты рот, пока другие не заткнули, - пригрозил я. Не может ландграф спокойно переносить, когда его сравнивают с чернью, даже если сейчас он сам от нее мало чем отличается.
   - Огрызаться вздумал? - зачем-то спросил Илтон, словно ему нужны были причины, чтобы осадить меня ударом.
   - Успокойся, патриций... - отмахнулся я. - Не ругаться надо, а за степняками следить. Не кажется тебе, что слишком смирно они сидят?
   - Кажется, - заволновался здоровяк.
   - Вот и мне - кажется... А проверить - никак.
   - Ты что удумал? - пуще прежнего разволновался Илтон, предчувствуя, что я способен на необдуманное решение и, чего хуже - неповиновение приказу. Кто меня знает, может, сорвусь с места и уйду в разведку, а Илтону отдуваться.
   - Ничего не удумал, - успокоил я своего знакомца. - Просто... неспокойно на душе как-то. Самим бы напасть, но выстрел аркебузы не достанет, а в рукопашную лезть - глупо. Как по мне, так самое тяжкое - вот так стоять, ничего не зная, не имея возможности на что-либо повлиять...
   - Я верю в Филина, он что-нибудь придумает, - гордо выпятил грудь Илтон.
   - А я вот, никому не верю, кроме себя самого. Не привык на других полагаться...
   - Ты что, командир, что ли? - позволил себе улыбку простодушный здоровяк.
   - Еще нет, а дальше - видно будет, - отозвался я. - Плох солдат, не жаждущий императорских лавров.
   - Ишь, ты, куда целишь, - похлопал меня по плечу южанин. - Ладно, завтра поговорим, сменщики идут.
   Из ночи вышло двое мужей, которых я раньше не видел, но теперь знал, что с ними пройдет мое обучения и, возможно, завтра мы уже будем стоять плечом к плечу, отбивая штурм степняков.
   - Эрик, - первым представился я, протягивая раскрытую для рукопожатия ладонь.
   - Владислав, - ошарашил меня языческим именем парень худощавого телосложения без излишка мышц, с тонким едва загорелым на степном солнце лицом и ровными длинными волосами пепельного, выгоревшего от надоедливого солнца, цвета.
   - Игорь, - гордо отозвался второй, крепко, до хруста, сжимая мою ладонь.
   Сам того не желая, я потер руку о стеганку и всмотрелся в лицо своего сослуживца. Черно-смоляные волосы и едва раскосые глаза выдавали в нем восточные корни, а переломанный в нескольких местах нос, видимо, не раз знававший рукопашные поединки, и круглое лицо с сильно выраженными скулами придавали его внешности грубые черты.
   Осмотрев лицо, я искоса оглядел его целиком. Кривые ноги доказывали, что предки Игоря, или даже он сам, привыкли к седлу, а с виду слабоватые руки были столь жилистыми, что силу моего нового знакомого было трудно угадать сразу, хотя, судя по рукопожатию, она в нем была немалая.
   Илтон, не представляясь, видимо был уже знаком, кивком поздоровался с нашими сменщиками и обратился ко мне:
   - Спать пошли. Завтра, на тренировке, получше познакомитесь.
   Наскоро распрощавшись с легионерами, мы с южанином пошли к шатру своего десятка. И только когда отошли от дозорных на почтительное расстояние, я переспросил:
   - На какой еще тренировке?
   - Я тебе не говорил? - обронил Илтон и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Гарред собирает завтра весь десяток, чтобы держать перед ним слово. А после начнутся тренировки. Наконец-то, инструктора выделили, - вздохнул с облегчением южанин.
   - Наконец-то, - согласился я.
   К этому времени мы уже пришли к шатру. И я, не вдаваясь в разговоры, уволился на провонявшую попону рядом с шатром десятника, после чего сразу заклевал носом. Завтра намечался тяжелый день, насчет которого у меня были свои планы.
  

Глава 4

  
   Как и обещал Илтон, тренировки начались с рассветом. Ввиду военного положения и небольших размеров лагеря, пришлось довольствоваться маленьким клочком земли на востоке бивака.
   Все, за исключением четверых, которые несли обязательную вахту, собрались, как и было предписано, с рассветом. И теперь у меня, наконец, появилась возможность познакомиться, а если и не познакомиться, то хотя бы рассмотреть свой десяток. Илтон уже успел стать для меня знакомой личностью; знал я и двух новобранцев, Владислава и Игоря, с которыми познакомился несколькими часами ранее.
   Не знаю почему, возможно, из-за того, что они выглядели наиболее внушительно, но первым делом я представился двум широкоплечим близнецам, на которых стеганки легионеров казались кукольными, уж так туго они обтянули их необъятные, пожалуй, даже крупнее, чем у Илтона, тела. Судя по именам, Антонио и Алесандро, родом они были из Талии, но выглядели близнецы, не в пример обычно шумным и веселым талийцам, весьма сурово и хладнокровно. Ни единый мышц на их совершенно одинаковых лицах не шевелился. Мне в одно мгновение даже показалось, что это не люди, а статуи, и лишь спокойное, мерное дыхание доказывало, что они живы.
   Я обменялся рукопожатиями с высоким мужчиной с не по возрасту начавшими сидеть волосами, аккуратными, по последней моде, черными, как смоль, усами и тонкой бородкой. И где только раздобыл зеркало, чтобы так тщательно ухаживать за своей внешностью? Цирюльникам точно было не до него - обихаживали раненых. Его прямая осанка и манерность жестов создавали впечатление, что он из высокородной семьи. Услышав его имя и титулы, я в этом убедился. Сэр Арвин аэр Ликир фон Крау. Странным было то, что его титулы принадлежали к разным родовым династиям, причем, разных стран:
   - Все зовут меня Арвин Бастард, - рассеял он застывшее на моем лице замешательство. - Хочу представить вам моего друга, отца Джамбаттиста, добродушного священника, решившего искать истину в вине, тогда еще не зная, что она приведет его в Легион.
   - Прошу не обращать на острый язык сэра Арвина внимания, - возник из неоткуда лысоватый мужчина с крестом на груди. Пожалуй, даже не зная о его принадлежности к церкви, можно было бы предположить, что он святой отец. По присущим этой хартии спокойным и мудрым глазам, ловким рукам и тонкому языку. Но больше другого его выдавала стеганка, сидевшая - скорее висевшая - на нем, словно хламида, и несомненный крест, который он не прятал, как другие, под одежду. - Велеречивость моего друга, которого я растил с пеленок, не знает себе равных. Впрочем, как и его заносчивость. Именно она и заставила нас вступить в Легион во избежание судебных исков, - разоткровенничался священник.
   Подоспевший Гарред не дал ему выговориться, а мне - познакомиться с другими членами отряда. Он быстро выстроил своих подопечных в одну шеренгу и стал держать слово:
   - Моя задача научить вас, криворуких и коротконогих бродяг, владению мечом, сделать из оборванцев настоящих "сов"! С этого дня без моего разрешения вы не сможете даже сходить по нужде, вы будете спать, есть, пить, думать только тогда, когда я вам разрешу. Каждый день для вас станет днем боли, а ночь - продолжением дневного кошмара...
   Гарред был зол, яростен, неистов и... смешон. Он брызгал слюной, от долгой речи, которую он, видимо, выдумывал всю ночь, на губах выступила пена. Я не мог не улыбнуться, глядя на все это. Особенно, если учесть, что мне была нужна его злоба.
   - Чего зубоскалишься, выродок? - обратил он на меня внимание.
   - Никак нет, десятник. Не зубоскалюсь, - выпалил я, выпрямив грудь и сложив руки по швам.
   - Хочешь сказать, мне кажется?
   - Нет, сержант, не хочу.
   - Больно умный?! - взъярился Гарред.
   - Так и есть, сержант.
   - Отлично, тогда проверим настолько ли хорошо, как языком, ты владеешь оружием.
   - Слушаюсь, - хитро сощурился я, добившись того, чего хотел.
   - Начнем, - кивнул мне Гарред и удобнее перехватил меч. Я улыбнулся и, не сказав ни слова, атаковал.
   Мой новоиспеченный учитель шагнул назад, даже не выставив для блока оружие. Что ж, неплохое начало. Гарред ведет себя спокойно и невозмутимо, не лезет на рожон и не расходует на ненужные движения силы. Возможно, он и сможет меня чему-то научить, если сам не станет учеником.
   Я принял оборонительную стойку и выставил меч, мысленно деля им противника на две части. Так оппонент смотрит на острие меча, а не в мои глаза. Всего лишь психологический ход, чтобы он видел опасность, но не то, как от нее избавиться.
   Гарред атаковал. Я пошел по кругу, уходя от удара. Чтобы сбить лжеучителя с толку, начал покачивать мечом вверх-вниз, обводя им оружие соперника. Гарред не ожидал встретить достойное сопротивление и уже начинал нервничать. А ведь бой еще даже не набрал оборотов.
   - Ты должен следить за перемещениями врага, видеть, куда он поставит ногу в следующий момент, куда ударит его меч, - обучал меня Гарред, а я лишь ходил вокруг него и ухмылялся. Следить за ногами? За мечом? Бред! Я сражаюсь не с конечностями и не с оружием. Я сражаюсь с чужим разумом. И должен читать не движения тела, а ходы мыслей.
   Тем не менее, я внимательно уставился на ноги своего противника, боковым зрением глядя ему в глаза. Гарред, посчитав, что его уловка удалась, напал. Но искра в его зрачках блеснула раньше, чем сталь. Я сделал шаг назад, пропуская выпад "учителя", и ударил своим мечом по кацбальгеру Гарреда. Десятник всего на мгновение потерял контроль над своим оружием, и оно дало большую дугу, чем ожидал "совиный" мастер. Сержанту, чтобы удержать меч, пришлось сделать два ненужных шага, а когда он обернулся, я уже выпрыгнул вперед, выкидывая меч в колющем ударе. Острие клинка остановилось в дюйме от шеи мастера.
   Гарред не ожидал столь быстрой развязки, но, совладав с удивлением, рукой убрал нацеленное на него оружие и криво улыбнулся:
   - Новичкам везет. Но будь осторожен: они не всегда выживают после сражений.
   Намек ясен: "Не лезь впереди старших, иначе погибнешь смертью храбрых, но глупых". Ходившая о Гарреде слава, будто он единственный, кто выживает в рабочей десятке, наводила на смутные мысли. Стоило бы подзадуматься и умерить пыл, но я уже определил свой путь и сворачивать с него не собирался.
   - На войне, как на войне, - пожал я плечами.
   Наш десяток смотрел молча. Теперь авторитет Гарреда померкнет. Не пройдет много времени и новобранцы начнут считать своим командиром меня. С ветеранами будет сложнее, к Гарреду они привыкли, а менять привычки - дело сложное. Но и с этим я справлюсь. Должен справиться.
   - Будем продолжать? Или на сегодня урок окончен?
   - Продолжим, - не сдавался Гарред и делал правильно: репутацию надо восстанавливать пока еще не поздно. Но получится ли ее восстановить?
   - Поиграем, - шепнул я так, чтобы никто, кроме Гарреда, не услышал, и перехватил меч в левую руку. Такой ход произведет впечатление на пернатых новобранцев? Должен.
   Гарред усмехнулся и, последовав моему примеру, взял кацбальгер в левую руку. Что ж, не глупо, но это уже игра по моим правилам, сержант.
   Мы скрестили мечи.
   Гарред орудовал левой рукой не хуже, чем правой. В нем читался многолетний опыт и неплохие навыки. Видно, не раз и не два ранения заставляли его сражаться левой. У меня такого опыта не было, но тренировки в школе Алари тоже немалого стоят.
   Танец стали набирал темп. Десятник нападал безустанно, но я вовремя парировал его выпады, хоть и не успевал наносить свои. Как не печально было сознавать, но Гарред оказался сильнее. Чтобы ненароком не напороться на меч - а такое мне сейчас уже грозило, смертей на тренировках никто не отменял, - приходилось постоянно отступать. Даже не ходить по кругу, что позволяло не терять позиции, а отступать. Невольно подумалось, что я оказался излишне самоуверен, решив сражаться левой.
   Зрители затаили дыхание. Я невольно последовал их примеру и в этом была моя ошибка. Гарред, воспользовавшись моим замешательством, рванулся вперед, отбивая нацеленный на него кацбальгер и сшибая меня с ног ударом плеча. Упав, я напрасно выставил меч, надеясь, что это задержит десятника, но тот оказался куда более проворным, чем мне показалось сначала. Он ударом ноги отбил мой кацбальгер и, ступней прижав руку к земле, приставил к моему лицу острие клинка.
   - Наигрался? - с величием победителя спросил он. - Теперь вставай.
   - Рука, - я кивнул головой, напоминая, что десятник стоит на моем запястье.
   - У тебя уже нет руки. Вставай!
   Я нервно пихнул сержанта, чтобы столкнуть с моей руки. Гарред отшатнулся, но напоследок со всей силы вломил мне ногой по ребрам. Я сжался, сворачиваясь в клубок от боли, но не издал ни звука.
   - Вставай! - вновь потребовал сержант.
   Совладав с собой, я поднялся. С трудом выпрямил спину и посмотрел на десятника.
   - Урок окончен. Все свободны, - распорядился Гарред и повернулся в мою сторону: - А ты после обеда заступаешь в караул. Место прежнее, - отдав приказ, он поспешил к своему шатру.
   - Дурак ты, - проворчал проходивший мимо Илтон.
   - Не лезь на рожон, мальчик, - посоветовал мне один из ветеранов. - Гарред не тот, с кем следует шутить.
   Я молчал, глядя в спины своих сослуживцев, которые быстро разошлись, оставив меня в одиночестве. Не произвел впечатление - все отвернулись. Что ж, первая попытка не увенчалась успехом, но у меня будет еще немало шансов, чтобы добиться своего.
   Ощупав болевшее тело и проверив дыхание, я удостоверился, что все ребра целы. Шумно выдохнув, пошел к походным котлам, у которых уже собрались оголодавшие "совы".
   И все-таки запоздал.
   К тому времени, когда я влился в ряды легионеров, длинная очередь, словно река, обогатившаяся талыми водами, стала необъятной и гулкой. Порядка было мало. Казалось бы, военные люди, знающие друг друга не первый день. Новобранцы и те вели себя тише. Ветераны бранились и толкались, словно дикие козлы, выясняющие, кто прав. Ругались с кухарками, обвиняя тех в собственном недоедании, другие грызлись между собой, решая, кому быть первым в очереди. И все могло бы закончиться потасовкой, если бы не вмешались сержанты. Нескольких резких приказов оказалось достаточно, чтобы бурная река превратилась в спокойный ручеек. Вмиг исчезли боевой запал и недовольства, все, будто были до сей поры одурманены, тут же утихли.
   - Шаманы, - решил за всех лейтенант.
   - Смотри, - сказал легионер, указывая вдаль. Я посмотрел в указанном направлении и увидел, как над лагерем ингойцев курился дым, поднимающийся до самих небес.
   - Проклятые! - загалдели "совы", и мне вдруг подумалось: прикажи им кто нападать, они б очертя голову ринулись в атаку, позабыв и про строй, и про численное превосходство степняков. Погибли б.
   - Тихо! - выкрикнул, перекрыв весь шум, Фаэлд и выступил вперед. Позади него возник Илтон, держа в руках свой чудовищный фламберг, и был он грозен, как громовая туча, в любое мгновение способная обрушиться наземь неистовым градом.
   - Вас дурманят, - объяснил рядовой с замашками капитана. - Оставим споры, - посоветовал он и дал сигнал Илтону. Здоровяк, размахнувшись, воткнул свой меч в землю, и мне тут же показалось, что воздух стал мягче и свежей, что туманящие рассудок путы пали.
  
   Еда не лезла в глотку. Я вяло месил черную кашу в неглубокой миске и не мог собрать свои мысли воедино. Какова цель нашего похода? Сражаться со степняками? Навряд ли. Не способны прореженные двумя сражениями четыре сотни пеших совладать с непокорной, воинственной страной, как бы умелы и хороши они не были. Мое пребывание в Легионе с каждым днем казалось для меня все большей ошибкой.
   На силу заставив себя отобедать, я вгляделся вдаль.
   Ярко светило солнце, выжигая землю и людей своими огненными лучами. Свистел, разбиваясь о составленные одна к другой телеги, ветер, неся с собой пыль, жар и крики вражеского лагеря. Степняки обосновались у подножья, окружив легионеров широким кольцом. Я видел, как новые караваны конелицых стягиваются к основному войску, пытался их сосчитать, но каждый раз сбивался, когда счет подходил к полутысячи. Накинув еще сотню прибывших, у меня вышла совсем не утешительная картина: только с востока нас окружили шесть сотен, что твориться с других сторон бивака я не знал, но не думал, что там ситуация чем-то отличается от той, которая была перед глазами. Вражеское войско превосходило нас втрое, а то и вчетверо. Не будь у нас ружей и выгодного положения, мы б уже были мертвы.
   Но еще удивительнее было другое. Почему вечно разрозненные племена ингойцев сошлись в одно войско, позабыв все раздоры и остановив извечную распрею? На моей памяти такого не случалось ни разу, да и исторические источники не свидетельствовали о подобном. Неужели я стал очевидцем того, как ингойские племена, которые никогда не могли поделить меж собою степь, объединились в единый народ? В таком случае для Империи настали смутные времена, а ее близкие к равнинам территории скоро утонут в крови и разрухе.
   - Мир... - резко выговорил тихо подошедший Фаэлд, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. - Под угрозой, - добавил он мигом позже.
   - Думаю, миру конец.
   - Наша задача этому помешать, - открыл мне тайну нашего похода легионер.
   - И как мы это сделаем? Какие козыри в рукаве у Филина?
   - Поживем - увидим, - философски рассудил "сова". - Я здесь по другому вопросу.
   - Излагай, - пожал я плечами, не спрашивая о волновавших меня вещах, считая, что излишняя пытливость сыграет не в мою пользу.
   - Ты неплохой воин, - начал с похвалы Фаэлд. Я коротко кивнул в знак одобрения. - Но плохой боец, - продолжил он, и я не нашел ничего более подходящего, чем молча согласиться. - Тебе надо обучаться. Старательно и безустанно.
   - Не умру - выучусь.
   - Ты чертовски самоуверен.
   - Не без этого...
   - И не считаешься с мнением инструкторов.
   - С мнением Гарреда, - пожав плечами, по-свойски согласился я.
   - Тогда зачем ты здесь?
   - Чтобы моя уверенность подкрепилась действительностью. Чтобы я не просто считал, что способен на многое, а был на это способен. Чтобы я не боялся смерти, но она боялась меня. Продолжать?
   - Продолжай, - кивнул Фаэлд.
   - Чтобы...
   - Хватит! - улыбнувшись, остановил меня "сова", видимо сперва не поверивший, что мне есть, что добавить. Хотя я и не знал, о чем еще говорить. Все, что к этому времени мог соврать, я уже соврал. - По истечении двух дней ты переходишь в третий десяток. Под руководство Фалгрима.
   - Есть приказ?
   - Есть.
   - С тобой?
   - Со мной, - доставая из-за пазухи бумагу, закрепленную печатью Филина, ответил Фаэлд.
   - Можно отказаться? - для чего-то спросил я.
   - Можно попробовать, - пожал плечами Сова, и я понял, что нельзя. А у Фаэлда, несмотря на звание строевого были неплохие связи, если даже десятник Фагрим, который не входил в его "ветвь", доверил ему бумагу.
   - Я согласен, - сказал я, зная, что мое согласие, впрочем, как и несогласие, ничего не изменит.
   - Придаешь себе важности? - хмыкнул Фаэлд. - Строевой с замашками генерала.
   - У меня есть неплохой учитель, - улыбнулся я, на миг снимая с лица маску хладнокровия.
   Подошел караульный, который сменил меня на вахте. Я неумело просвистел по-совиному и, дождавшись пяти ответных гуканий, обратился к Фаэлду, ожидающему пока не закончится необходимый ритуал.
   - Идем к костру, зябко тут, - предложил я.
   - Нет, поговорим утром.
   - Тогда до утра.
   - Ясных снов, - пожелал мне на прощанье легионер, даже не догадываясь, что вместо ясных ко мне придут мрачные ночные видения...
  
   Тонкие льдины, ведомые ночной мглой, вонзились в мое тело. Грудь сдавило холодом, и каждый вдох давался с неимоверным трудом. Я глотнул морозного воздуха и захотел опустошить легкие, неистово закричав, но это не удалось. Я задыхался. Но бешеный вопль вырвал меня из сновидений, заставив открыть глаза.
   - Хватит спать! - нависая надо мной, рычал Илтон, который, видимо, уже давненько пытался меня разбудить. - Нападение... - опередив мои вопросы, пояснил он.
   Стоило его словам докатиться, доползти сквозь пелену сна до моего сознания, как я вскочил на ноги и схватился за рукоять лежавшего рядом меча. Добрая привычка спать, не снимая стеганки, упростила мне сборы. Прихватив с собой перевязь с ножами и на ходу ее надев, я был уже полностью готов к бою.
   - Они прорвались! - послышался позади меня взволнованный голос Илтона.
   Впереди гремела битва. Степнякам удалось пробиться через баррикаду и даже сломить первый заслон легионеров, но к месту схватки уже сбегались поднятые тревогой бойцы, и к тому моменту, когда я включился в сражение, уже стало ясно, что под натиском "сов" конелицые долго не выстоят.
   Так и случилось.
   Подоспевшие аркебузиры под командованием круглолицего, упитанного воина, которого я бы сравнил с пивным бочонком, если бы не его природная ловкость и сноровка, благодаря которым он в мгновение ока выстроил стрелков длинной шеренгой, дав при этом едва ли не каждому по отдельному приказу и неотъемлемому подзатыльнику, дали ровный, слившийся в один выстрел, залп поверх голов легионеров, и с этим залпом прорыв степняков задохнулся.
   Я все же успел пролить в этом бою кровь, метнув в уцелевшего всадника нож, но на этом моя роль в сражении подошла к концу. Ряды легионеров сомкнулись, закрывая ход вражеским войскам с той же уверенностью, с какой затычкой из пробкового дерева закупоривают бутыль вина.
   Шеренга аркебузиров, быстро перезарядив ружья, дала второй залп, который стал решающим в этом бою. Степняки, осознав, что им не победить, осадили коней и, развернувшись, помчались прочь, скрываясь в темноте ночи, а легионеры, составив щиты и встав на одно колено, дали стрелкам возможность выстрелить. Но залп не прозвучали - тьма уже поглотила всадников и догнать их уже не смогла б даже пуля.
   - Ну вот, не успели, - непонятно чему, то ли нашей с ним нерасторопности, то ли медлительности стрелков, огорчился Илтон.
   - Еще нарубаешься, - наугад сказал я южанину.
   Раздался крик совы, который, судя по реакции легионеров, служил сигналом отбоя, и бойцы стали медленно расходиться. Вложив меч в ножны, я, следуя общему потоку, поплелся к месту ночлега. Четверо сноровистых десятников, быстро отдавая приказы, заставили своих бойцов заново соорудить баррикаду из уже сломанных ингойцами телег и остались со своими людьми на месте недавнего прорыва, чтобы нести усиленную ночную вахту.
   Краем взгляда я заметил, что в телегах, содержимое которых извечно скрывали под тентами, но в пылу сражения потерявших это укрытие, покоятся двухдульные аркебузы - последнее слово оружейной мысли, снабженное непременным колесцовым замком. Почему такие ружья не поставили на довольствие и скрывали от глаз, меня немало удивило, но тогда я не придал этому особого значения и против воли отвлекся на Илтона, которые теребил меня за рукав и собой закрывал обозрение.
   - Ожидание режет без ножа, - не унимаясь, болтал языком здоровяк, преследовавший меня, как лисицу - хвост. - И почему мы не организовали группу преследования?
   - Может потому, что степняки на это и рассчитывали? - вопросом ответил я.
   - Ты думаешь?
   - Не думаю, знаю.
   - Откуда такая уверенность? - наседал Илтон.
   - Есть такая наука - логика, - начал я издалека. - Она рассказывает о том, что при помощи дедуктивных и индуктивных методов, подкрепленных знаниями и практикой, можно сделать соответствующие выводы, которые будут казаться единственно верными. Ты не смотри на меня округленными глазами, мне это мудрые люди говорили! - я был серьезен и холоден, как степная ночь, возможно, именно поэтому Илтон и не перебил мою излишне заумную речь. - Так и здесь. Пойдет несколькотысячная армия в бой, пустив впереди себя сотню? Возможно. Но если и сделает так, чтобы, допустим, дорогу расчистить или ворота выломать, то организует прикрытие, какую-никакую поддержку. Что же мы видим в нашей ситуации? Нелепая смерть и отступление уцелевших. Приманка, не больше. Но Филин не клюнул на эту уловку. И поступил верно.
   - Не клюнул, говоришь? - останавливаясь, спросил Илтон, и я невольно замедлил шаг. Южанин смотрел в ночь, словно был совой и видел во тьме. Приглядевшись, с трудом, но я тоже заметил тени, которые проскальзывали мимо возов и тут же скрывались из виду.
   - Вылазка, - сердце кольнуло недоброе предчувствие. Словно в подтверждение моей тревоги, морозный ветер залез под стеганку, окутывает тело ледяными сетями.
   - А то! - улыбнулся Илтон, не обращая на мою бледность никакого внимания, и хлопнул меня по плечу: - Поможем?
   - С ума сошел? - с трудом выдавил я. В груди поселился тянущий ком, дыхание усложнилось. Мне казалось, что легкие работают в пол, а то и треть силы. Несмотря на это, я продолжил: - Если даже от своих скрывают, то лучше не вмешиваться.
   - Шучу я, шучу, - довольно щурясь, сказал здоровяк.
   Люди, которые в ночи казались тенями, уже исчезли, а вместе с ними испарилось и мое наваждение. По телу расползлось привычное тепло и только липкий страх напоминал о неизвестной вылазке призрачных воинов. Теперь мне чудилось, что они - лишь выдумка больного воображения, галлюцинация, разыгравшаяся от бессонной ночи, но в таком случае морок коснулся двоих: и Илтона, и меня, а этого быть не должно.
   Решив, что для одной ночи на сегодня событий хватит, я собрался лечь на свою попону и вернуться ко сну, но тут появился Гарред и осадил меня крепким подзатыльником:
   - Совсем дураки? - невпопад спросил он. - Приказов не слышите? Н-а-с-т-у-п-а-е-м! - по буквам выговорил десятник и на этот раз отвесил подзатыльник Илтону. - Быстро!
   От обиды я до хруста скрипнул зубами, но все же выполнил приказ сержанта и быстро засеменил в указанном им направлении. Илтон направился следом, а Гарред тем временем стал вразумлять других своих подчиненных, которые оказались так же нерасторопны, как и мы.
   Нас ожидало новое сражение. На мой взгляд - неразумное. Но, если Филин, который, надеюсь, все же был среди нас, решил нападать, значит у него есть на то веские причины. Но меня, странным образом, беспокоили совсем другие вопросы.
   Кто эти люди-тени, ушедшие в противоположную от нападения сторону? Какая у них цель? Разведывательная? Или все же диверсионная? Что за сила была в этом отряде, если она заставила меня... заставила меня - что? Замерзнуть? Испугаться до смерти? Не знаю, что со мной произошло и вряд ли смогу это объяснить даже под пытками.
   Очистив разум от размышлений, я смешался с легионерами, которые медленно протекали мимо возов и, разбирая копья, которые раздавали распорядители, формировали подобие строя по ту сторону баррикад.
   - Ровнее, - строго скомандовал непонятно откуда появившийся Гарред и тут же шепотом, чтобы не поднимать шума, продублировал данный капитаном приказ: - В атаку.
   Все легионеры, как один, услышав наказы сержантов, двинулись вперед и шли довольно резво, но, тем не менее, почти незаметно. Иногда воины выбивались вперед, но всевидящие десятники, шепотом, чтобы не выдать себя ингойцам, отдавая приказы, всегда ставили их на место и выравнивали строй. Легионеры шли ровной стеной, позади которой спрятались вышколенные в боях аркебузиры, способные стрелять без промаха даже в ночи, ориентируясь лишь на звук.
   Волна легионеров двигалась вперед.
   Огни, горевшие в лагере кочевников, быстро приближались, и чем ближе они становились, тем медленнее текло время. Я чувствовал как от волнения подкашиваются ноги, а на спине, даже несмотря на ночной холод, выступают кристаллики пота. Я знал, думаю, и все ветераны, включая самого Филина, знали, что нас ожидает засада, поэтому каждый шаг был шагом к смерти. И чем ближе легионеры подходили к огням чужого лагеря, тем настороженнее маршировали воины. А ингойцы все не показывались, словно чуяли неуверенность "сов" и ждали, когда накал достигнет предела. Хотелось только одного - скорого сражения, а не этой бесконечно долгой дороги, которая приведет всех и каждого в капкан.
   Огни лагеря были уже совсем близко. Казалось, еще мгновение и мы ворвемся в бивак степняков и разобьем их спящими, но верить в такую удачу не приходилось.
   И тут свершилось.
   - Щиты! - скомандовал чей-то властный голос позади меня, и, прежде чем стрелы степняков долетели до легионеров, десятники успели по несколько раз повторить этот клич, а легионеры - выполнить приказ. Я сел на одно колено и закрылся щитом, сзадистоящий, воспользовавшись моим щитов как подставкой, навалил сверху свой, заслонив им сразу и себя, и стрелка, что стоял позади. Аркебузиры из четвертой шеренги лишь вжали плечи и опустили голову, чтобы козырьки их бургиньотов защитили им лица.
   И в тот же миг железные наконечники неистовым градом ударили по стальной обшивке щита. Кое-где они смогли пробить железное покрытие и застрять в дереве, но чаще лишь беспомощно отскакивали. Как бы там ни было, атака степняков не нанесла вреда ни одному из "сов". Приказ был отдан вовремя, хотя я сперва и не понял, откуда командующему стало известно о том, что в нас выпущены стрелы, но позже сообразил, что ингойцы били навесом и, наверное, кто-то, кто обладает идеальным слухом, смог расслышать, как запели тетивы нескольких сот луков.
   - В два колена! - закричал над моим ухом, повторяя приказ командующего, Гарред. Как оказалось, он стоял за моей спиной, откуда и руководил своим десятком - показательная смелость, нечего сказать. Филин, если верить слухам, всегда шел первым, возможно, именно поэтому и заслужил любовь и уважение среди своих подчиненных. Наш сержант выбрал более безопасный второй ряд, но и в резерв не ушел, и на том спасибо.
   Тем временем Гарред, выполняя собственный приказ, опустился на одно колено, а вместе с ним пригнулся и весь второй ряд легионеров.
   Прозвучал залп. За первым - второй.
   От оглушительного звука я потерял слух, поэтому не расслышал следующий приказ, который, впрочем, мало меня касался: Гарред снова встал на ноги и заслонил своим щитом тех, кто стоял позади него. Его примеру последовали и все остальные легионеры второго ряда, а я всё стоял на одном колене и чувствовал, как ноги врастают в землю и наливаются свинцом, как бешено колотится мое сердце, а страх сковывает мышцы. Хотелось сорваться с места, рвануться в атаку и скинуть с себя всё то напряжение, которое становилось с каждой минутой все невыносимее. Но я продолжал стоять, как и требовал от меня устав "сов".
   Пороховой дым, едким, резко пахнущим облаком поглотил когорту. Я с трудом наполнял свои легкие воздухом, чувствуя, что, если останусь на месте, то задохнусь, а морозный, никогда не умолкающий степной ветер почему-то не спешил разгонять дымку и одаривать мир привычной ночной свежестью. Зато ингойцы, хорошо рассмотрев облако, оставшееся от залпа, ударили прицельнее. Правда, результат от этого не изменился. "Совы", закрыв себя щитами, остались невредимы, а вражеские стрелы все так же беспомощно пробарабанив по стали, осыпались наземь. И тут я услышал тот, приказ, которого ждал уже давно:
   - Шагом!
   Я, даже не дождавшись повторного клича десятника, рванулся было вперед, но Илтон вовремя меня отдернул:
   - Куда? - осадил он меня. - Торопишься сдохнуть?
   В первом бою в степи новобранцы рванулись вперед, вместо того, чтобы идти монолитной черепахой, и это стало причиной их гибель. Осознав свою оплошность, я шарахнулся назад, ровняясь со строем.
   - Опять задумался? Я же говорил тебе: не спи! - Илтон от напряжения стал лишь разговорчивее, а получив возможность выговориться, да еще и за счет нравоучений, так и вовсе стал похож на сварливую женщину: - Больше не спи! Я же не могу каждый раз ставить тебя на путь истинный и выручать из беды. Ты так не считаешь?
   - Помолчи, - тихо и спокойно посоветовал я.
   - Разговоры в строю! - грозно прорычал Гарред и, думаю, его слова оказались куда более убедительными, чем мои.
   Илтон умолк.
   Тихо звучали ровные шаги легионеров.
   Визгливо завывал промозглый степной ветер.
   Грубо и неправильно в сложившемся покое прозвучал приказ: "Щиты!".
   Я упал на одно колено, привычно лег на мой щит щит Гарреда. Ингойские стрелы отбили заунывную мелодию о стальную обшивку. Справа от меня послышались отрывистые крики: нерасторопный легионер не успел закрыться и этой оплошностью убил, кроме себя самого, еще и двух стрелков - вот и первая кровь среди "сов".
   - Шагом! - прозвучал очередной приказ, и когорта снова поползла вперед. Медленно, напряженно, словно пробиваясь через густую патоку.
   Зверь внутри меня выл, жаждая крови, мечтая о скорости и действии, но сознание в очередной раз загоняло его в клетку, не позволяя вырваться на свободу. И снова я поймал себя на мысли, что думаю только о том, как бы быстрее ринуться в атаку, но сегодня "совы" вели другую тактику и их силой был строй, а не умение и ловкость, как часто бывало.
   Я неожиданно почувствовал усталость. На веки накатился туман, который настоятельно напоминал о том, что этой ночью я почти не спал. Мне пришлось заставить себя сосредоточиться на сражении и выкинуть из головы все, даже самые маломальские мысли, сейчас они могли только навредить. Я стал механизмом, который называли Легионом, крупицей в море под названьем Легион. Я сам стал Легионом, и мыслил - если в этот момент был способен мыслить - так, как приказывала его голова, выполнял те действия, которые велел его мозг, а и головой, и мозгом Легиона оказался Филин, который отдавал приказы и, несомненно, - теперь я уже не сомневался - был среди нас, ибо кроме него, никто не смог бы организовать подобное нападение. Не рейд и не преследование, не защиту и не контратаку, а именно - нападение, спланированное и подготовленное.
   С дикими, нечеловеческими гиканьями ингойцы бросились на одного-единственного человека, - или скорее монстра - который состоял из трехсот пятидесяти душ, и, ударившись о литой щит, состоявший из сотен щитов, отведав силу смертоносного копья, которое слилось из сотен копий, степняки откатили назад, а черепаха, медлительная, но защищенная непробиваемым панцирем, черепаха, имя которой - Легион, продолжала торить известный лишь ей одной путь.
   Степняки, понадеявшись на нерасторопность и неповоротливость легионерского строя, отступили и принялись обстреливать "сов" из луков. Эффект был сомнительным, хотя черепахе все же пришлось остановиться, но от этого она стала лишь опасней.
   - Залп! - скомандовали десятники и сотня отборных стрелков Империи, защищенных панцирем пехоты, разрядили свои аркебузы в узкие щели, которые были специально открыты в монолитном ряде щитов. На мгновение я оглох, поэтому второй залп расслышал с трудом, а, когда слух ко мне вернулся, раздался приказ:
   - Копья! Копья! - закричал мне на ухо Гарред.
   Я, не поднимаясь с колена, опустил копье в специально ложе, вырубленное в щите, а другой конец древка упер в землю. Также поступили все остальные легионеры первой шеренги. Не успел я толком придти в себя, как почувствовал удар.
   Степняки, рванувшись в ближний бой и напоровшись на копья легионеров, сразу увязли. Первые ряды всадников смешались. Кони, которым удалось выжить, мчали назад, спасая свои жизни. Тем из них, кому повезло меньше, рухнули наземь, своими телами мешая продвижению степняков.
   - Залп! - послышалось позади меня, и я снова оглох.
   Бой продолжался, хотя мне в одно мгновение показалось, что время замедлило свой бег. Попытавшись вырвать копье, я убедился в тщетности своих стараний, после чего оголил меч и наугад ткнул им сквозь щель между моим щитом и щитом Владислава, который стоял справа от меня. Я почувствовал сопротивление и только поэтому догадался, что мой удар нашел свою цель, но дальше случилось то, чего я не ожидал. Конь, которому я случайно вогнал лезвие в грудь, встал на дыбы и ударил меня копытом. Щит ослабил удар, но меня все равно прибило к земле.
   - Залп!
   Я, так и не успев придти в себя после первого залпа, снова оглох. Зато конь, который мог меня попросту растоптать, рухнул наземь и больше не шевелился.
   - Назад! - казалось, что голос Гарреда звучит издалека, но я точно знал, что это не так. - Отходим! - кричал над моим ухом десятник, и я, с трудом разбирая его слова, все же поднялся на ноги и медленно зашагал спиной вперед.
   Легион, показав свою силу, возвращался той же дорогой, что и пришел. Ночная вылазка не принесла так много потерь степнякам, как хотелось бы того Филину. Я знал, что ингойцы стреляют на скаку и никогда не останавливаются. Делая залп в том направлении, откуда пришли стрелы, аркебузиры могли и вовсе ни в кого не попасть. Зато легионеры доказали степнякам, на что способны, а способны они были на многое.
   Отступление оказалась еще медлительнее, чем нападение. Каждые десять-пятнадцать шагов "совам" приходилось останавливать и прятаться за щиты, давать залп и снова медленно, по-черепашьи, ретироваться. Ингойцы не показали особого рвения в преследовании, и мне на мгновение подумалось, что потери в их рядах все же ощутимее, чем мне сперва подумалось, но я, к сожалению, ошибся.
   Когда строй приблизился к лагерю, в нем шло сражение. Небольшой отряд защитников, несмотря на численное превосходство ингойцев, без особого труда справлялся с наседавшими степняками, не давая им пробить оборону и ворваться в бивак.
   Наша черепаха ускорила свой шаг, а чуть позже я услышал приказ, которого не слышал никогда ранее:
   - В тиски! В тиски! - заорал, что есть мочи, Гарред, а я, впрочем, как и другие новобранцы, не знал, что делать. Зато ветераны, прошедшие множество битв, не сплоховали. Продев руки в специальные ремни на щитах, они закрыли свои спины, - новобранцы быстро насколько могли, но все же не поспевая за умудренными опытом "совами", последовали их примеру - после чего первый ряд, огибая черепаху, стал выползать во фланговой атаке. Аркебузиры на мгновение остались незащищенными и лишь второй ряд, который мог закрыть щитами только самих себя, прикрывал их спины. Но вскоре легионеры запаса, скрывавшиеся внутри черепахи на тот случай, если авангард падет, вышли вперед, уравновешивая строй. Тем временем полусотня легионеров, в чье число входил и я, зашла с левого фланга, окружив степняков. Другие пять десятков развернулись справа и уже схлестнулись с войском конелицых.
   Сражение длилось недолго.
   Ингойцы, оказавшись в западне, решили ретироваться и пошли на прорыв, что и стало для них смертельной ошибкой. "Совы", мастерски обученные метать ножи, закрыли кочевникам все пути к отступлению и, показав свое непревзойденное умение, сняли немалую жатву людских жизней. Кони степняков, уже лишившись всадников, все же сумели нанести легионерам урон, убегая, растоптав пару людей, а сами ингойцы оказались куда более беззащитными и полегли бесславно.
   "Совы", наскоро справившись с врагом, вернулись в лагерь с победой. Сомнительной, но очевидной. Тем не менее, никто не праздновал и не ликовал, все знали, что завтра будет новый день, который принесет либо славу, либо смерть. Поэтому напряжение, которое царило во время боя, угасало медленно, нехотя.
   Десятники, позабыв о высших чинах, сами раздавали приказы: выставляли дозорных, направляли лекарей к раненым, тех, кто оказался свободен, отправляли спать. Но мне не посчастливилось попасть в их число - Гарред решил, что я полон сил и без труда могу встать в караул.
   Получив соответствующий приказ, я отправился в восточную часть лагеря. В компаньоны ко мне был приставлен Илтон, который, впрочем, вступал в дозор только с рассветом. Сморенный усталостью, он даже забыл о своей любви к разговорам и не поведал мне о своих сегодняшних боевых заслугах, улегся рядом на дорожный плащ и шумно захрапел. Видно добрый сон для него был важнее, чем пышная слава самовосхваления.
   Я же уставился в ночь, пытаясь найти в ней хоть какие-то оттенки, отличные от черного. И на удивление у меня получилось. То ли близился рассвет и степь стала для меня осязаемой, то ли я и впрямь превратился в сову, которая видит по ночам. Но, как бы там ни было, бесконечная ингойская равнина была видна, как на ладони. Я видел, как ингойцы возвращаются в лагерь, видел, как немногие из них, спешившись, выступают в дозор, а другие тут же чистят оружие, которое толком не пригодилось в недавнем сражении, и проверяют тетивы луков.
   А я все стоял и смотрел в даль, не понимая, вижу ли я все это или меня посещают видения.
   - Теперь у вас ровный десяток, - своеобразно поздоровался Фаэлд. - Трое все же погибло. Передашь Гарреду, что он прошел испытание и его утвердили на должности десятника.
   - Что за воины ушли через восточную сторону лагеря, Филин? - попытал я удачу, проверяя свои догадки. Фаэлд хитро сощурился и, пронзительно на меня взглянув, ответил:
   - Тише с разговорами. Никто не должен знать больше, чем ему отведено. Это рискованно для жизни, - уточнил Фаэлд. - А о тех воинах ты вскоре узнаешь, если не умрешь раньше, - пообещал он и мои, и без того напряженные мышцы, напряглись еще сильнее. Ночь будет горячей.
   - Ночь уже была горячей, - словно читая мои мысли, говорил, не останавливаясь, Фаэлд, - продолжения, думаю, не последует, но смотри в оба: пропустишь нападение - ты нежилец.
   Таков устав, и эта новость не стала для меня новинкой, но трижды прозвучавшее упоминание о смерти немало меня насторожило.
   - Не переживай, - почувствовав мою напряженность, добродушно похлопал меня по плечу легионер, а я в душе уже проклинал себя за излишнюю болтливость. Зачем озвучивать глупые догадки, если от них нет никакой пользы? Даже если Фаэлд и Филин один человек, что с того? Что это для меня меняет? Ничего. - Ничего дурного не случиться, надеюсь, - снова украл из моих мыслей слова Фаэлд, после чего, не прощаясь, ушел восвояси, позволив мне спокойно, если теперь я мог чувствовать покой, стоять в карауле.
   - Ночи не будет, - самому себе сказал я, - ни холодной, ни горячей.
   Вдали забрезжили блики рассвета и небо, быстро окрасившись бледно-золотой краской, вспыхнуло огнем зарницы.
   - Что? - промямлил спросонья Илтон, потирая заспанные глаза.
   - Спи, - приказал ему я и снова уставился на восток. Туда ушли призрачные воины; что-то или кто-то теперь оттуда должен придти. Но что? Кто? Этого я не знал. - Вставай, твоя очередь караулить.
   - Да пошел ты! - обиделся Илтон. - То спи! То вставай!
   - Ладно, спи. Потом две вахты стоять будешь...
   Илтон, перевалившись с одного бока на другой, воспользовался моей добротой и почти сразу уснул. А я все стоял и смотрел в даль, где на востоке быстро набухало яркой желтизной небо, неся на рассветных крыльях жаркое солнце и новый день. День, обещающий по словам Фаэлда новые свершения. Или гибель.
  
  

Глава 5

  
   Утро было тихим и вполне спокойным. Большая часть войск, уморенных ночным сражением, спала, караульные стояли на постах, молча глядя вдаль, расторопные кухарки, которые по ночам превращались в блудниц, уже что-то стряпали в центре лагеря, лекари обихаживали раненных, а бодрствующие сержанты бродили по биваку, проверяя дозоры.
   Я валился с ног от усталости и сонливости, поэтому растолкал нагло храпевшего Илтона, который своим храпом разрушал идиллию тишины и мешал сосредоточиться. Южанин, против ожиданий, сразу проснулся и вид у него был вполне бодрый и выспавшийся. Вылив на руку холодной воды из фляги, он скупо умылся и только после этого спросил:
   - Как вахта?
   - Без происшествий, - выдавил я.
   - Видок у тебя не ахти. Будто сутками не спишь.
   - Как это удивительно! Может потому, что так оно и есть?
   - Так спи, кто ж мешает?
   - Подашь сигнал караульным. Удачной вахты, - буркнул я и направился к шатру своего десятка.
   - Крепкого сна, - пожелал мне на прощанье здоровяк.
   Тем не менее, до сна дело не дошло. Накатившийся в одночасье голод скрутил мой желудок в калач, и я решил пройтись к имперским стряпухам, понадеявшись выклянчить у них чего-нибудь съестного.
   - Доброго утречка, милейшая, - поздоровался я с дородной кухаркой, которая нехотя помешивала какое-то дурно пахнущее варево. - У вас нечем поживиться?
   - Мародерствуй в другом месте, - даже не взглянув в мою сторону, бухнула она, но я не сдавался:
   - Пахнет вкусно, вот и решил у вас остановиться, - делая вид, что принюхиваюсь, похвалил я стряпню.
   - От этой жратвы несет за версту, - не восприняла похвалу женщина. - Иди другим надоедать.
   - Да если б не мы, уже в ингойском шатре б куховарила, или стервятников кормила со стрелой в брюхе, - вспылил я, но осознав, что перегибаю палку, остановился на полуслове и сменил тактику: - Неужели ничего нет? Уж очень хочется чего-нибудь погрызть ...
   - Отгрызи себе руку, - посоветовала мне кухарка, и я понял, что доброго разговора не получится, поэтому ушел, даже не попрощавшись. Благо не одна она варила завтрак для "сов".
   На этот раз я решил не лезть к первой попавшейся стряпухе и присмотрелся к остальным поварихам. Одна из них была еще крупней в размерах, чем недавняя отказчица, а ее хмурые, густые черные, как смоль, брови сходились на переносице, что делало ее совсем не доброй на вид. Без сомнений, у такой даже черствой горбушки не допросишься. Другая, непривычно для своей братии худая, как щепка, уже сейчас бранилась с легионером, который, видимо, был так же голоден, как и я. И что только не сделает с людьми недоедание? Что же будет, когда с провизией станет совсем плохо? Зато у последней лагерной поварихи уже скопилась немалая очередь из оголодавших легионеров.
   - Приказчик увидит - сносу мне не даст. И куда ж вы прете-то все? Подъем еще не трубили, а вам уже не спится. Больше? Куда больше? Получил - иди, - тараторила кухарка и ее задорный добродушный голосок заставил меня улыбнуться.
   Когда очередь дошла до меня, юная девушка, уже набравшая в половник каши, неожиданно замерла и округлившимися глазами посмотрела мне за спину. Я невольно обернулся и увидел перед собой Фаэлда.
   - Я не хотела, они сами, - начала было оправдываться девушка, но суровый легионер не дал ей высказаться:
   - Этому насыпь, - кивнул он в мою сторону, - и заканчивай. А вас, - окинул он взглядом "сов", уже успевших выстроиться за мной, - еще раз увижу на раздаче до сигнала, доложу велико-капитану.
   Девушка поспешила наполнить мою миску и, засмущавшись, опустила взгляд. Я, подумав, что мое присутствие здесь лишнее, поспешил удалиться, но был остановлен Фаэлдом:
   - Обожди, - сказал он и, убедившись, что я остановился, посмотрел на девушку. - Чтоб это было в последний раз. Ты в войске, значит, одна из легионеров. А знаешь, что делают с теми, кто не повинуется приказам? - девушка, понурив голову, молчала и зачем-то начала перемешивать уже готовую кашу. - Что молчишь?
   - Такое не повторится, - словно провинившийся ребенок, пообещала она.
   - То-то же, - остался доволен Фаэлд. - Мне хоть наваляй своей стряпни.
   - Невелено, - пробубнила себе под нос кухарка, - не по приказу.
   - Хватит! - обрубил "сова", и девушка поспешила исполнить изначальную волю легионера. Я невольно наблюдал за этой сценой, и мне показалось, что нечто связывает эту кухарку и Фаэлда, уж слишком доверительные у них были отношения. Но меня эти вопросы не волновали - не моего ума дело.
   Не распрощавшись с девушкой, мы отошли к шатру моего десятка. Порывшись в своем вещмешке, я выудил ложку, после чего мы, наконец, уселись завтракать. Голод, так резко оживший во мне, к этому моменту достиг небывалых размеров, поэтому я излишне рьяно набросился на еду и напрочь забыл про разговоры, пока миска не показала дно.
   - Поговорить хотел? - покончив с завтраком, поинтересовался я у Фаэлда, довольно развалившись на земле.
   - Хотел, - согласился легионер, тщательно пережевывающий пищу.
   - И о чем пойдет речь? - Не скажу, чтобы чрезвычайно куда-то спешил, но бессонная ночь, вахта и сражение, съели мои силы подчистую и хотелось как можно раньше отдаться сновидениям, а Фаэлд, словно и не замечая этого, медлил. Вот и пришлось его подгонять: - Я с ног валюсь, не мог бы перейти к делу?
   - Нет у меня к тебе никакого дела, - пережевав очередную порцию еды, ответил легионер.
   - А у кого есть? - вяло поинтересовался я. Темнил что-то Фаэлд, да и его непривычная медлительность даже на неопытный взгляд была наигранной.
   - Кортик вернуть хотел, - сказал он, протягивая мне оружие, которое я в порыве ярости потерял еще в первом бою. - Отличная, крепкая сталь, хорошая заточка и великолепный баланс. Прекрасная работа, особенно для именного оружия, которое сделано для парадов, а не сражений. Твой ведь?
   - Нет, Фаэлд. Кортиков у меня отродясь не было. Но вещица на вид неплохая. Можно взглянуть?
   - Глянь, - согласился легионер и вручил мне кортик.
   Сталь наточена и блестит, словно полировали ее еще вчера, вдоль лезвия идет надпись, говорящая о принадлежности клинка к школе Алари, на тонкой резной гарде нет ни царапины, а на рукояти на аббадонском выгравированы имя и титул, - мое имя, мой титул - которые я так тщательно скрывал в границах Империи. Жаль, конечно, вновь с ним расставаться, но выдавать себя жальче вдвойне. Тем более, однажды я уже распрощался с кортиком по доброй воле, сделаю это и сейчас:
   - Хороший клинок, но, жаль, не мой.
   - Не твой, так не твой, - не стал припираться легионер. - Но себе оставь. Мне он без надобности, а хозяина искать - лишняя морока.
   - Спасибо, - поблагодарил я и для порядка спросил: - Из жалования не вычтут?
   - Нет, не беспокойся, - улыбнувшись, похлопал меня по плечу легионер и, вставая, бросил: - До встречи. Отсыпайся.
   - До встречи, - кивнул я в ответ, понимая, что раскрыт. Интересовало сейчас только одно: почему Филин сразу не повязал шпиона. А кем еще может быть аббадонец, скрывающий свои корни? Влип я по полной. Надо было бы как-то улизнуть из лагеря, но он окружен степняками, через которых не уйти. Ситуация не из простых. Хотя, если уж Фаэлд сразу не подвел меня под трибунал, то, возможно, все и обойдется.
   Решив, что вечер утра мудренее, я улегся на попону и закрыл глаза. Да уж, а сон сняло, как рукой. Я долго ворочался с боку на бок, обдумывал, что делать дальше и чего ждать? Но измор и полный желудок все же взяли свое и я неожиданно для себя самого уснул.
   Вечер утра мудренее.
  
   - Вставай! - Гарред, не церемонясь, засадил мне ногой по ребрам.
   - Чего? - прохрипел я, разлепляя глаза. - День еще, а у меня времени до вечера.
   - Пришли к тебе.
   - Подождать что ль нельзя? - причитал я, но все же поднялся.
   - Сказано: сейчас, - отрезал Гарред. - И пошевеливайся!
   - Кто хоть ждет? - решил поинтересоваться я.
   - Приказа не слышал? Поторапливайся! - вызверился Гарред и пихнул меня в сторону, в которую требовалось идти. Ничего не осталось, кроме как подчиниться. Избиение высшего по званию или неподчинение приказу и в мирное время тяжко каралось, на войне и вовсе под смертную казнь попаду.
   Шли мы молча. Гарред, словно чувствуя, что переборщил, медленно плелся позади меня, шаркая ногами. Хотя нет, кого-кого, но сержанта совесть заест далеко не скоро, если ей вообще такое удастся.
   - Сержант, - обратился я к десятнику, - спросить можно?
   - Спрашивай, - буркнул Гарред.
   - Куда мы идем?
   - Сейчас - направо, - скомандовал он и повел меня к баррикадам.
   - За лагерь? - когда мы поравнялись с возами и телегами, я почувствовал неладное, но прежде чем успел сообразить, что к чему, меня огрел по голове выскочивший из неоткуда бугай в закрывшем лицо капюшоне. Да так крепко засадили, что искры из глаз пошли. А уже в следующее мгновение, он и его напарник, таких же необъятных габаритов и так же скрывший за капюшоном лицо, подхватили мое ставшее ватным тело и потащили в неизвестном направлении.
   Голова ходила ходуном. Посчитав, что одного удара мало, бугай еще пару раз огрел меня по затылку, впрочем, не так сильно, как в первый раз. Перед глазами встала тьма, но сознание я не потерял. В следующее мгновение чьи-то крепкие руки сдавили мне скулы, заставив раскрыть рот, а после в глотку потекла обжигающая противная жидкость. Я еще пытался ее выплевывать, отчаянно бился, порываясь вырваться, но вскоре обмяк, почувствовав, как накатывается беспамятство, резко и бескомпромиссно.
  
   Проснулся я от того, что меня всего выворачивало наизнанку. Я хотел перевернуться на бок и опустошить желудок, но тело не повиновалось. Несколько бесконечно долгих мгновений я сопротивлялся своим желанием, но организм взял свое и, так и не сумев сменить позу, меня вырвало.
   - Гляди, очнулся! - услышал я знакомый голос, голос Фаэлда.
   - Да переверни ты его! Захлебнется! - взволновался другой, голос которого я сперва не разобрал, а позже припомнил, кому он принадлежит - Владислав, легионер из моего десятка.
   В тот же миг я почувствовал грубое прикосновение и меня перевернули на бок. Рвало меня долго. Столько я, пожалуй, даже не съел. Когда взбунтовавшийся организм хоть немного пришел в норму, я сумел почувствовать, что лежу на телеге и она движется, слегка подбрасывая меня на ухабах и выбоинах.
   - Где я? - откашлявшись и отплевавшись, просипел я.
   - В безопасности, - попытался успокоить меня Фаэлд, но от его слов не стало легче.
   - Где? - с трудом повторил свой вопрос.
   - Едем туда, где тебе смогут помочь, - встрял в разговор Илтон. - Как ты?
   Телегу сильно подбросило и я, не успев ответить, снова провалился в беспамятство.
   Не знаю, сколько времени провалялся без сознания, сколько раз оно ко мне возвращалось, лишь на мгновение, и снова покидало. Не знаю и того, сколько длилось мое путешествие? Но, когда я более менее пришел в себя, телега уже не двигалась, а вокруг слышался тихий ночной шум.
   - Спишь? - взволновано спросил Илтон. Я приоткрыл глаза, но это ровным счетом ничего не изменило. Одна тьма сменилось другой, не менее беспроглядной.
   - Нет, - отозвался я. - Что... со мной? Где... я? - каждое слово отдавалось дикой болью во всем теле, звериным воем звучало в голове и мне казалось, что меня разорвет на части, если я не закрою рот.
   - Помолчи и послушай, - упредил дальнейшие вопросы Илтон, хотя я уже и без этого не мог говорить. Зато легионер мог, чем и воспользовался: - Вчера, ближе к вечеру, когда наступала твоя смена, я не смог тебя найти. Сразу поднимать шум не стал, решил для начала разыскать Гарреда и попросить в сменщики кого-то другого, но десятника тоже нигде не оказалось. Вот это уже стало подозрительным. Искали всем десятком, чуть позже присоединились другие. Сначала подумали, что вы дезертировали или продались ингойцам - ты уж прости, я так никогда не считал, - но потом вас отыскали. Ты валялся без сознания, а рядом с тобой лежал Гарред с дорогим кортиком в сердце.
   - Подставили, - подумалось мне, но слова застряли в горле.
   - Посчитали убийцей тебя. Ты долго не приходил в сознание, поэтому позвали лекаря. Врачеватель ошарашил всех, сказав, что ты смертельно отравлен.
   - Я - труп?
   - Как тебе сказать? - задумался Илтон. - Пока нет, а что будет завтра - никто не знает. Лекарь напоил тебя травами. Ты рвал подряд несколько часов, после тебе стало лучше. И ты, наконец, уснул, крепко. К этому времени из города пришло подкрепление и ингойцы, странным образом даже не вступив в бой, отступили. Помнишь воинов, что ушли в ночь? По словам Фаэлда, именно они и привели подмогу, но учти: я тебе этого не говорил. Так вот, лагерь под прикрытием гарнизонных людей, выступил на марш. Мы еще в степи. Остановились на ночлег. Завтра будем в городе.
   - Со мной... что? - с трудом прохрипел я, закашлявшись, и меня снова стошнило. Дождавшись, когда мой и без того пустой желудок не выблюет все до остатка, Илтон продолжил:
   - Плохо с тобой, - не стал он лгать. - Лекарь сказал, что если в скором времени тебе не дать противоядия, то ты скончаешься. Сначала закоченеет тело и пропадет зрение, затем твои внутренности набухнут и перестанут работать. Как-то так, я не врач, точно не скажу, но слова врачевателя, вроде, без ошибок передал. В общем, смерть долгая и мучительная. С неделю корчиться будешь. Еще и яд редкий, лекарство - тоже, но, говорят, в городе ты сможешь его найти, мы сможем.
   - Худо, - промычал я и боль, сдавившая голову, словно тиски, вытрясла из меня сознание.
  
   В обмороке я провалялся довольно долго, а, когда отошел от него, телега подо мной уже двигалась. Определить, какое время суток, не удалось, перед глазами стояла беспроглядная мгла, и сколько бы я не пытался сфокусировать зрение, она не рассеивалась. Вот и предсказанная врачевателем потеря зрения. Интересно, если раздобыть противоядие, оно вернется? Если нет, то можно уже сейчас полоснуть себя ножом по горлу и враз прекратить все муки. Жизнь слепого, понимающего, что вокруг миллионы красок, а ему уготовлена вечная тьма, не для меня. Уж лучше смерть.
   Выкинув из головы невеселые мысли, я решил обдумать сложившуюся ситуацию. Началось все с того, что Фаэлд вернул мне клинок. Или нет, с того, что я назвал его Филином. Он опасается за собственную жизнь и пытается убрать догадливого легионера, чтобы тот не распустил слухи и не открыл его личность? Но зачем тогда такие сложные пути? Зачем убивать Гарреда? Сержант тоже стоял на пути, и Филин решил подстрелить двух зайцев? Возможно, но что-то в этой истории не вяжется. Хотя бы кортик. Передавать за несколько часов до убийства оружие преступления - немалая опасность, ведь "совы" не слепы и кто-то мог запросто заметить, как Фаэлд дает мне кинжал. Да и травить меня зачем? Убить сержантским оружием и дело с концом. Нет, все гораздо сложнее. Тем более, кто сообщники Фаэлда? И почему я решил, что это его работа? Ведь, возможно, он и вовсе не имеет к этому делу никакого отношения. Хотя в такое верилось с трудом, уж слишком он мутная личность, от таких можно ожидать всего, что угодно. Сначала помощи, а потом и предательства.
   Послышался сигнал к подъему.
   Сегодня меня доставят в город, о котором я слышал впервые. И тогда решиться моя дальнейшая судьба. Найдется ли там противоядие и буду ли я жить? Что произойдет с моим зрением? Каков будет приговор трибунала? Обвинят ли меня в убийстве публично перед всем строем? Пока до этого дело не дошло - не в том состоянии обвиняемый. Кстати, интересовало еще и то, в какой такой город держит путь наша когорта? Никогда не слышал, чтобы у Империи были в степи какие-то гарнизоны, а об их снабжении нельзя было бы умолчать при всем желании. Хотя политика вещь тонкая и на поверхности лежат лишь те вещи, которые хотят показать, а суть скрыта от простых глаз. Возможно, и есть некий оплот Империи в ингойской степи. Но сейчас это не главное - главное справиться с ядом, а, справившись, не закончить жизнь на виселице. Перспективы вырисовывались не радостные, и дальнейшее будущее, которое сейчас оказалось в руках посторонних людей, от меня никак не зависело. Оставалось надеяться на удачу и помощь Илтона, да спасет мою душу Всевидящий. Амэн.
  

Часть вторая. Слепой Луар

Кто верою силен, тот и слепым увидит больше, чем зрячий.
Фаэлд дер Вирий

  

Глава 6

  
   Уже пятые сутки легионеры жили под защитой городских стен, разместившись лагерем на площади святого Августа, которая, по словам людей, была очаровательно красивой, а по моим наблюдениям - безжизненно мрачной, как и остальной бескрасочный мир. Виной такого настроения была болезнь, от которой так и не нашлось лекарства, яд, против которого не разыскали противоядия.
   Теперь я ослеп, а весь бескрайний мир погрузился во тьму.
  
   В отличие от других "сов", меня поместили в отдельную комнату старой, скрипящей своим деревянными полами и ветхими стенами, таверны. За мной, словно за офицером, ухаживал лекарь и даже сиделка. Но их редкое общество меня не спасало. Паника и безысходность из раза в раз накатывались с новой силой, становились все крепче, проникали все глубже в мое сознание, оседая в нем, уничтожая.
   Казалось, что я всеми покинут, забыт и нет никому до меня дела. А ведь раньше хотелось быть одиночкой, с твердой рукой и нерушимыми целями. Все истлело. Остались лишь безнадежность и страх. Одиночество.
   Уж лучше бы вместо этой смрадной от испражнений и рвоты комнаты меня оставили среди треклятых легионеров, двое из которых убили меня, не убивая. Я уже не мог терпеть этот скрип, шепоты, звучавшие за тонкими стенами, голоса, которые становились все громче. Меня сводили с ума неведомые звуки, которые сплелись в моей голове в бесконечную канонаду: хруст ломающихся надежд, гром разрушаемого сознания, крики панического страха и молчаливая боль, что была громче любого шума, боль, которая заставляла меня ненавидеть всех на свете, всех, способных видеть...
   Противно скрипнула дверь, и послышались тихие, почти кошачьи шаги. На душе стало чуточку теплей от присутствия дорогой моему сердцу сиделки. Да, я уже научился узнавать ее шаги, ее мерное, слегка замирающее, дыхание, нежное, убаюкивающее без слов.
   - Здравствуй, - хриплым голосом поздоровался я и, прокашлявшись, повторил яснее: - Здравствуй.
   - Доброе утро, - ответила она.
   Значит, утро. Наверное, и впрямь доброе, но не для меня. Пятые сутки я не видел дневного света и даже не представлял, что буду так по нему скучать.
   - Как ты себя чувствуешь? - учтиво поинтересовалась моя сиделка, единственный человек, красивший мое одиночество.
   - Неплохо, - почти не соврал я. - Когда ты рядом - неплохо...
   - Не говори так, - попросила девушка, и я понял, что перегибаю палку. Ведь мне даже неизвестно, кто она, как выглядит, замужем ли? Я даже не знаю ее имени! Подумав так, я решил исправить свое упущение:
   - Как тебя зовут?
   - Анна.
   - Эрик, - представился я в ответ. - Прости, что не познакомился сразу.
   - Ты был не в том состоянии, чтобы придерживаться этикета.
   - Расскажи о себе, - попросил я и не столько из вежливости, сколько из интереса.
   - Сначала позавтракаешь, - поставила она условие.
   Меня тошнило. От одной мысли о еде хотелось рвать, но я не мог отказать Анне и принял ее требование. Девушка обошла кровать и, с тихим, неразличимым звуком взяв со стола пиалу с душисто пахнущим бульоном, присела рядом со мной. Она придвинула сосуд к моим губам и заставила отпить. Приятное тепло проникло вместе с отваром в мой организм и легко осело в желудке. На удивление, тошнота отступила и я, взяв пиалу в руки, стал медленно пить вкусный куриный пашот из молодого цыпленка.
   - Спасибо, - покончив с завтраком, поблагодарил я.
   - Для сил, - сказала она и приняла из моих рук посудину.
   - Теперь рассказывай, - уже потребовал я.
   - Выпей. - Анна всучила мне новую пиалу, наполненную отваром с запахом множества трав, названия которых я не знал. - Это лекарство, - объяснила она.
   Не упорствуя, я выпил снадобье и, выполняя очередное требование сиделки, удобнее улегся в кровать.
   - Все ритуалы проведены? - я криво улыбнулся.
   - Теперь - да.
   - Тогда говори, - вновь потребовал я, и Анна начала свой рассказ:
   - Родилась я во Франкии, в семье камнетеса. Отец был хорошим человеком, никогда не обижал ни меня, ни мать, ни сыновей, - слова Анны звучали тихо и далеко, накатывающаяся сонливость не давала мне сосредоточиться, а приятная усталость сковала тело. - Жилось нам неплохо, даже несмотря на то, что отец был из "вечных подмастерьев". Но со смертью своей старушки-матери он сильно запил. Ремесленный цех долго терпел его пьяные выходки, но однажды не выдержал и вышвырнул на улицу... - с каждым мгновением слова становились все тише и тише, превращаясь в монотонное, убаюкивающее улюлюканье. Я с силой заставлял себя слушать, но у меня не получалось. Так и не дослушав историю Анны до конца, я уснул, а она, где-то на краю сна и яви, продолжала говорить, изливая душу, скорее даже перед самой собой, нежели перед беспомощным слепцом.
  
   Проснулся я от людских голосов, звучавших за дверью. Сперва мне не удавалось распознать, о чем они разговаривают, но, прислушавшись, мне стал понятен смысл слов, а чуть позже я даже сумел разобрать, кому принадлежат голоса.
   - Магистрат велел сегодня же привести обвиняемого, - говорил один.
   - Он легионер и будет судиться трибуналом по законам Легиона, - отвечал ему другой. Фаэлд. И никто иной.
   Я никак не мог понять, к чему эта перебранка? Магистрат приговорит меня к каторге в каменоломнях, от которых я, несомненно, быстро скончаюсь. Легион велит меня публично повесить. К чему споры, если исход ясен и одинаков?
   - Он находится в городе, и по законам Империи его должен судить городской суд. Не забывайте, уважаемый, Луар получил вольницу еще в день основания и обладает исключительными правами.
   - А вы, уважаемый, не забывайте, что в момент преступления в Легионе было военное положение, которое дает трибуналу безграничное право судить дезертиров, предателей и военных преступников, - стоял на своем Фаэлд.
   - Но у нас вольница, - утратив запал, промямлил горожанин. - Магистрат не одобрит вашего решения.
   - С членами совета я поговорю сам, - заявил Фаэлд, и теперь у меня не оставалось сомнений в том, что он и есть тот самый баснословный Филин, о полководческом таланте которого ходили полулегендарные сказания.
   - Бургомистр велел преступнику...
   - Подозреваемому, - поправил легионер.
   - Но его вина на лицо!.. - сперва возмутился горожанин, но тут же исправился: - Обвиняемый должен явиться в городскую ратушу не позднее сегодняшнего вечера, после седьмого удара колокола.
   - Это невозможно, - буднично ответил Фаэлд. - Эрик болен и не способен самостоятельно передвигаться. Если уж членам магистрата так сильно приспичило его увидеть, то им придется идти сюда самим, или же ждать, когда ему полегчает.
   - Но... магистрат... сюда? В этот клоповник?!.. - от возмущения у приказчика сперло дыхание, он закипел, словно чайник. Мне было приятно представлять его краснеющее от ярости и безысходности лицо, видеть в глубине своего сознания, как он нервно теребит в руках трость, изредка постукивая о деревянный пол. - Это возмутительно! Невозможно!
   - Тихо! - скомандовал Фаэлд, скорее даже Филин, который удачно скрывался за лицом простого легионера. Клерк городской канцелярии умолк, словно набравши в рот воды. - Мой человек отравлен и не может передвигаться. Он в моем сопровождении прибудет...
   Голос Фаэлда потерялся в скрипе открывающейся двери. В комнату вошла встревоженная Анна и остановилась на пороге. Аромат ее кожи, по которому я без труда узнал девушку, тут же разнесся по пеналу моей спальни, окутывая небольшую комнату блаженством и покоем.
   - Здравствуй, Анна.
   - Ты уже узнаешь меня?
   - Конечно, - ответил ей улыбкой. - Прости, но сейчас тебе надо помолчать.
   - Почему? - удивилась она.
   - Так надо, - категорично заявил я, прислушиваясь к голосам, в которые неизменно вплеталось нервное цоканье медного набалдашника на трости клерка о дерево пола. Девушка, больше ни о чем не спрашивая, выполнила мою просьбу, поэтому вскоре до моих ушей вновь долетел разговор Фаэлда и посыльного от магистрата.
   - Когда будет следующее заседание Совета? - поинтересовался Фаэлд.
   - Уже вечером... - начал было горожанин, но легионер его остановил на полуслове:
   - Я сказал: следующее.
   - Через три дня, - нервничая, поспешил ответить клерк и удары трости стали звучать чаще.
   - Рано, - поразмыслив, отчеканил Фаэлд. - Не успеем поднять. Позже?
   - Каждое воскресенье и среду, - назвал точные дни горожанин.
   - Хорошо, - задумчиво выговорил Филин, - значит, через неделю я прибуду в ратушу вместе с обвиняемым. Сразу уточню: он слеп.
   - Слеп? - удивился клерк. - Как же он смог...
   - Убить? - предположил Фаэлд, когда пауза затянулась.
   - И убить, и попасть в Легион.
   - Он ослеп после случая, за который магистра собирается его судить. Поэтому я могу предположить, что не он совершил убийство. А если и он, то сделал это, защищаясь. Значит, мера наказания станет совершенно иной. Передай это совету, - велел Филин. - Если надо, напишу письмо.
   - В этом нет необходимости, все передам из первых уст, - затараторил клерк, уже лебезя перед Фаэлдом, и их дальнейший разговор перестал меня интересовать.
   - Неделя... - задумчиво протянул я.
   - Что? - переспросила смирно сидевшая Анна.
   - Через неделю Фаэлд отведет меня в магистрат, чтобы решить, кем я буду осужден: городским советом или трибуналом.
   - Откуда ты знаешь?
   - Ты не слышала разговор?
   - Чей? - не поняла Анна и до меня наконец дошло, что мой обострившийся с потерей зрения слух уловил гораздо больше, чем дано обычным людям.
   - Не обращай внимания, - попросил я и поспешил сменить тему разговора: - Анна, ты специально напоила меня снотворным, чтобы я не узнал твоей истории?
   - Прости, - зачем-то извинилась она.
   - Не извиняйся, - потребовал я и умолк, не зная, что говорить дальше.
   - Я принесла лекарство, - заговорила после короткой паузы Анна. - По словам лекаря, этот эликсир должен поставить тебя на ноги.
   - Эликсир? - не поверил я. Неужели меня лечит алхимик? Или по другому нельзя справиться с действием яда? Хотя... Илтон говорил, что после ослепления, я умру. Но хуже мне не становится, даже наоборот, с каждым днем я чувствую себя все сильнее. Еще немного и встану на ноги...
   - Да, - засмущалась Анна. - Фаэлд сказал, что тебе может помочь только мастер эликсиров.
   - Пусть так, - не стал я пререкаться, - давай свою отраву.
   Девушка напоила меня каким-то приторно-сладким отваром с неожиданно горьким послевкусием. Тьма перед глазами зашевелилась, ожила сотнями теней, которые были также темны, как и все вокруг, но почему-то отличались от остального мрака. Сердце забилось быстрее. Мне вдруг показалось, что зрение вернется, но я радовался раньше времени. Я был слеп, как и раньше.
   Привыкая к действию эликсира, я даже не заметил, как моя сиделка вышла. Я смотрел ей в след и видел тьму, беспроглядную ночь, которая не разрушится с рассветом. Единственным лучом света, пробивающимся сквозь мрак, была Анна, но и она оставила меня в одиночестве. Надеюсь, чтобы вернуться снова ...
   Я с силой ударил кулаком о стену, к которой была приставлена моя кровать, чтобы болью вытрясти из себя гнетущие мысли. Хватит! Наплакался. В отличие от Гарреда, я жив. Его тьма страшнее моей. Раскис, оплакивая свою слепоту, превратился в тряпку. Начал придумывать для себя любовь, чтобы стать вдруг кому-то нужным? Но нет, обуза не может быть нужной, это противоречит самому заложенному в это слово смыслу. Не пойму только одного: кому понадобился столь тщательный уход за тем, кто вскоре умрет? Или не умрет? Фаэлд ясно показал, что на суде возможна и иная постановка вопроса. "Защищался". Выходит, я зачем-то ему нужен? Но зачем? Ничего не знаю... пребываю в полном неведении... и пока не выберусь из этой конуры, пока не встану на ноги, не смогу этого узнать.
   "Встану! - твердо решил я и подхваченный идеей, воодушевился: - Встану! Встану..."
   Я встал, но простоял ровно секунду, а в следующее мгновение рухнул на пол, сильно ударившись о край кровати. Тело онемело, по нему пробежала холодная дрожь, сменившаяся короткой, как удар хлыста, судорогой.
   - Дурак, - услышал я знакомый голос.
   Филин пришел тихо, словно парил над землей. Даже несмазанная дверь не скрипнула, когда он входил. Фаэлд подошел ко мне и без каких-либо усилий закинул меня на кровать.
   - Пока я не скажу, будешь лежать. И не вздумай заниматься самодеятельностью, - предупредил он. - Узнаю: сразу отправлю на эшафот. Я ношусь над тобой не для того, чтобы ты сводил все мои старания на нет.
   - Да что я сделал?! - выкрикнул, не сдержавшись.
   - Нарушил режим, - холодно осведомил легионер. - Ты пьешь не простые лекарства, и если тебе было сказано: "лежать", значит, ты должен лежать, - с нажимом сказал он последнее слово и добавил: - Не вставая.
   - Понял. И когда ты прикажешь мне встать?
   - Через три дня.
   - Откуда такая точность? - не поверил я.
   - Не твоего ума дело, - пробурчал легионер.
   - А когда вернется зрение?
   - Никогда, - обрадовал он.
   - Не нашли противоядия?
   - Его нет.
   Я чувствовал, как Фаэлд нависает надо мной, как пронзительно смотрит в мои невидящие глаза, оценивает, вызнает, проникает в саму душу. Мне хотелось, чтобы он ушел, оставил меня наедине с тишиной и мраком.
   - Чего ты от меня хочешь? - тяжело выдохнул я, устав от этого разговора.
   - Трость тебе принес, - сказал он, подумав. - Но, судя по твоему рвению, получишь ты ее не сразу.
   - Можно подержать? - спросил я, протягивая руку.
   Без вопросов и колебаний Фаэлд вложил мне в ладонь тонкую, почти невесомую трость, сработанную из гладкого отполированного дерева. Приподнявшись, я взвесил ее в руках, привыкая к балансу, провел ставшими после ослепления более чувствительными пальцами по идеально ровной поверхности, остановившись у набалдашника, выполненного в виде растопырившего крылья филина. Ручка была сработана на удивление удобно - ладонь комфортно улеглась между крыльями, сама собой крепко сжав пухленькую грудку совы, а совиный клюв оказывался между средним и безымянным пальцами.
   - Неплохой инструмент, - похвалил я. - И когда сработать успели?
   - Было время, - воздержался от прямого ответа легионер. - Трость с сюрпризом...
   Получив подсказку, я нащупал под клювом птицы кнопку-рычаг и, нажав его, вытащил спрятанный в деревянном футляре клинок.
   - Неудобно.
   - Ты взял не так, - объяснил Фаэлд.
   Я сменил хват и вновь вытащил меч-шпагу. На этот раз и кнопка вдавилась легче, и эфес лежал в руке безупречно.
   - Хорош, - резюмировал я. - С чего такая забота?
   - Не хочу, чтобы нападение на тебя повторилось.
   - Зачем я тебе? - в лоб спросил я.
   - Всему свое время, - снова не дал определенного ответа Фаэлд. - Скажу так: мне известно, кто ты, и какие планы вынашивал, вступая в Легион.
   - И какие же?
   - Отвертишься от суда, тогда и поговорим, - поставил разумное условие легионер. - Незачем преждевременно бросать на стол карты, когда колода еще полна, а расклад неясен.
   - Тогда ответь: чем меня пичкают твои алхимики?
   - Алхимик. А чем - и сам не знаю, - признался Фаэлд. - В этой науке я не силен, а напрасно тратить время на ее изучение не намерен. Но, будь уверен, Азра знает свое дело и не зря получает жалование...
   Жалование. Значит, не обычный наемник. И уж тем более не горожанин. Тогда зачем мне врали насчет противоядия? Но погрузиться в размышления мне не дали: в дверь коротко постучали.
   - Сейчас! - недовольно рыкнул Фаэлд и забрал у меня из рук трость. - Потом наиграешься.
   - Не спешу, - я пожал плечами и улегся в кровать.
   И впрямь, куда спешить? Каждый день, проведенный в таверне, - день жизни. Что будет позже: каторга, виселица или благополучная жизнь во тьме - неизвестно. Так что надо довольствоваться теми мгновениями, которые у меня еще остались.
   Тем временем, не ожидаясь разрешения, внутрь комнаты пробрался хромающий на одну ногу человек. Он подошел ко мне вплотную, и в нос пахнуло сильным запахом трав и химикатов.
   - Здравствуй, Азра, - поприветствовал я алхимика. - Как прошел день?
   - По твоей вине - смрадно, - не церемонился он. - Пятые сутки безвылазно в лаборатории. И не лаборатория - ужас, - запричитал охочий к разговорам Азра. - Крыша - худая. Того гляди дождь пойдет и все реагенты превратятся в мусор. Газоотводные трубы - дырявые, как решето...
   - Ближе к сути, - я уже устал от обилия посетителей и не желал вникать в проблемы лекаря.
   - Какие мы нетерпеливые, - съехидничал алхимик. - Закрой глаза... Ах, да! Ты ж и без этого слеп, как котенок. Ладно, тогда приподнимись, давай, и запрокинь голову. Через глотку на ноги тебя ставить будем...
   Не обращая внимания на колкости травника, я выполнил его указание. Надеюсь, лекарство Азры подействует - у меня не так много времени. Три дня на то, чтобы научиться ходить. Неделя - чтобы привыкнуть к поглотившей мир тьме. Пора начинать жить заново, снова и по третьему разу - с нуля.
   - Пасть разинь, - скомандовал Азра, склоняясь надо мной.
   Я покорно исполнил приказ. Алхимик, сжав мои щеки, чтобы я не закрывал рта и не выплевывал лекарство, влил в меня свою отраву. Не знаю, какими демоническими способами он выводил эту гадость, но эликсир оказался жидким огнем, который в один миг опалил мне нёбо и гортань. Проклятый алхимик оказался умен и залил в меня зелье на вдохе, поэтому огненная жидкость беспрепятственно попала внутрь и с кровью молниеносно растеклась по всему организму. Судорожно сглотнув, я истошно закричал и забился в бешеном припадке боли. Мир погрузился в пылающую лавину, привычная мгла перед глазами приобрела желтый цвет пламени, но накатившееся беспамятство поставило все на свои места, вернуло миру привычную тьму забытья.
  

Глава 7

  
   После этого алхимик приходил ко мне трижды и каждый раз поил новыми зельями, которые, впрочем, не вызвали столь страшных эффектов. Я быстро шел на поправку, хотя зрение и не думало восстанавливаться. По словам Азры, если оно к этому времени не вернулось, то надеяться уже не на что. А я все же надеялся, хотя понимал, что мои надежды также слепы, как и я сам.
   Несколько раз захаживала - одним своим присутствием красившая мою жизнь -Анна. Она приносила куриные бульоны и молочные каши, кормила и быстро уходила, будучи при этом на редкость тихой и молчаливой. Каждый раз я пытался ее разговорить, но она отмалчивалась и была так же далека, как свет навеки потухшего для меня солнца. А на что я надеялся? Ущербный...
   Шли дни, но я потерял счет времени. Гости ко мне захаживали все реже, и были все молчаливей, словно готовились к похоронам. Появление в моих покоях Фаэлда и принесенная им новость стали для меня спасением в череде черных будней, уже начавших сводить с ума.
   - Вставай и пошли, - приказал легионер.
   Я не пошелохнулся, помня, к чему приводили попытки подняться.
   - Куда идти-то?
   - В купальню, - не стал скрывать Фаэлд и поторопил: - Не тяни время. Второй раз баню топить никто не станет.
   Из-за отсутствия лесов и недостатка дров, купальню протопили слабо; из-за многочисленных дыр и щелей, которые никто даже не подумал замазывать, в комнате бродили сквозняки. Но, несмотря на все это, покупались славно. Я, наконец, смыл с себя запах рвоты и пота, а разом избавился от извечной сонливости и усталости.
   Ухаживали за нами женщины, возможно, девушки - по голосу сразу и не угадаешь, и тогда я понял, что Фаэлд не жалуется на недостаток средств и не жалеет денег для найма хорошей прислуги. Служанки часто меняли воду, кружились над нами, как над золотыми изваяниями, были вежливы и веселы; они ловко и сноровисто натирали нас маслами и сажей, делали это вызывающе ласкового, но до блуда дело не дошло.
   Все это время Фаэлд деловито отмалчивался и ушел, оставив меня наедине с прислугой, словно разрешая отдаться разврату. Я не воспользовался зазываниями блудливых девиц. Пока не время.
   Легионер вернулся, велев заканчивать. К этому времени я уже устал от купания и, восприняв его приход, как избавление, быстро покинул наконец прогревшуюся от парующих камней комнату.
   Фаэлд повел меня в город. По его приказу перед выходом две служанки облачили меня - словно рук своих не имел - в тесные штаны из тонкой кожи, щегольскую шелковую рубашку с кружевными рукавами, шапку с перьями и скрипящие при каждом шаге сапоги. Не совсем удобное одеяние, не говоря уже о том, что чувствовал я себя шутом, но Филин, видимо, решил отличаться от толпы и оделся вызывающе. Выдал он мне и мое оружие, не забыв и совиную трость, с помощью которой я кое-как привыкал к незрячей ходьбе, а в случае чего мог и постоять за себя. Правда, какой из меня теперь боец?
   И вот мы оказались на улицах города.
   Таверна наша, как и остальные более-менее приличные гостиные дворы, располагалась на площади святого Августа, на которой не так давно разбивали лагерь легионеры. Вояк, впрочем, уже не было. По крайней мере, шума, присущего любому биваку, я не расслышал, а когда решил узнать, куда подевались имперцы, получил короткий ответ:
   - Отбыли в Совиное Гнездо.
   Спрашивать, что это за место я не стал. Если Фаэлд решит о нем рассказать, то сделает это без лишних расспросов.
   - Куда идем-то? - вместо этого поинтересовался я. На улицах было тихо и пустынно, но это не удивляло - не в столице. В провинциях жизнь течет медленнее, а люди, занятые своими проблемами и делами, не привыкли бесцельно шататься по городу. Жизнь закипала ближе к центру, где размещалась агора и горожане вели свои бесконечные торговые споры, но туда мы не дошли.
   - В монетный двор идем, - сказал державший меня под руку Фаэлд, когда я уже и забыл о своем вопросе. Филин свернул с мощеной дороги и повел меня по утоптанной грунтовке. Приближавшиеся было голоса стали тише и вскоре умолкли. Легионер закончил свою фразу: - К менялам.
   - Тут империалы не в ходу? - спросил я больше для проформы, понимая, что имперские монеты вероятнее всего утратили здесь свою ценность.
   - Не в ходу, - ответил Фаэлд, останавливаясь: - Пришли.
   - Как выглядит монетный двор? - для интереса поинтересовался я.
   - Крепкое каменное здание. Широкий фасад, тяжелые двери и вооруженная стража у входа, - по-военному точно и без красок описал Фаэлд, добавив: - Пятнадцать ступенек, не оступись. - И повел вперед. Я шел, постукивая перед собой тростью, пытаясь "прощупать" ступеньки, но первую же пропустил и споткнулся. Фаэлд крепче сжал мне руку, чтобы я ненароком не упал, и тихо прокомментировал:
   - Говорил ведь.
   - Тебе легко, зрячему! - ругнулся я в ответ.
   Преодолев препятствие из пятнадцати ступенек, мы оказались у дверей. Без лишних расспросов миновали стражу, которая, правда, нас разоружила, и оказались внутрь. В широких сводах бродило эхо шагов; нервное постукивание трости отражалось от стен, многократно усиливаясь; слышался спокойный шум тихо бормотавших людей. Сразу стало понятно, что в монетном дворе нет ни изобилия мебели, ни крохотных, какие были привычны в Талии или же Аббадоне, комнат, иначе ни о каком эхе не было бы и речи. Чувствовались здесь размах и широта, некое достоинство, присущее большим, но отдаленным от столицы городам, где не ведут войны за каждый дюйм аренды.
   Встретил нас кроткий, судя по мелким шажкам, клерк с тихим скрипучим голосом. Представившись и не спросив у гостей имен, несомненно, уже зная их, он провел нас в кабинет, где, собственно, и прошли переговоры.
   - Два луста за один империал, - сразу после того как клерк закрыл дверь своего кабинета на ключ, перешел к делу Фаэлд.
   - Смилуйтесь, пан генерал, - проскрипел тонким голосом клерк, который при встрече назвался Самуэлем. - Сбыть империалы не так легко, а пути для караванов все чаще преграждают кочевники. Мешают честной торговле, псы конелицые.
   - Не бранись, Самуэль. Луар уже давно купил степняков и никакой угрозы ингойцы не представляют, поэтому обменять империалы не составит труда.
   - Но пан генерал... - лебезя, проскрипел Самуэль.
   - Я капитан, - прервал его легионер. - Твое предложение.
   - Один к одному, - оживился клерк.
   Я молча следил за торгом, прислушиваясь к интонациям голосов и пытаясь найти в них нотки волнения или стойкости, нервозности или хладнокровия. Самуэль и Фаэлд были абсолютно спокойны, словно нелюди, изваянные изо льда. Но торг только начался...
   Легионер неожиданно встал и обратился ко мне:
   - Идем, Эрик. Тут дела не будет.
   - Почему же? - вспоминая любовь своего отца к торговым спорам, которые нередко доходили до мордобоя, но чаще до уменьшения цены вдвое, я понял тактику Фаэлда и решил ему подыграть: - Неужели кто-то предлагает более выгодные условия?
   - Конечно! - усмехнулся легионер. - Идем, - подтолкнул он меня, после чего обратился к меняле: - Жадный ты все-таки, Самуэль. Жадность тебя и погубит.
   - К Ливону собрались? - делая свой голос еще более непроницаемым, отчего он стал еще скрипучее, спросил монетчик.
   - К нему, - не стал выдумывать новшеств Фаэлд.
   - И сколько предложил старый скряга? - недобрым тоном спросил монетчик, даже не пытаясь открыть запертую на ключ дверь.
   - Пять к трем, - вместо Филина ответил я, чувствуя, как закипает в жилах кровь. И не думал, что обычные закрытые двери смогут меня вывести из себя. Но наглость Самуэля вызывала во мне неуёмный гнев.
   - Ладно, дам столько же... - пошел на уступки меняла.
   - Ан нет! - скрипнув зубами, прорычал я в ответ. Фаэлд попробовал меня отдернуть, но не тут-то было, я быстро зверел, с каждым мгновением все с большим трудом сдерживая выплескивающуюся ярость: - Мы уже договорились с честным человеком, и его цена была первой. Теперь контракт его.
   - Либо проводите сделку со мной, либо обо всем узнает Луфиан и магистрат. Думаю, вы знаете, к чему это приведет? Не только не обменяете золото, но и голов лишитесь...
   - Знаешь, что, меняла? - из последних сил успокаивая себя, я отмахнулся от Фаэлда и шагнул вперед, ориентируясь на скрипучий, как несмазанные колеса телеги, голос Самуэля. - Мы люди военные, к торгам не привыкшие, но законы блюдем, правда, и легионерских правил не чураемся, одно из которых гласит: "предателю - смерть". Мы пришли к тебе как к другу, компаньону, ты же нас пытаешься обмануть, предать... - я говорил медленно и спокойно, твердо чеканя каждое слово, и, не останавливаясь, приближался к меняле. - Что скажешь перед смертью в свое оправдание?
   - Ты с ума сошел! - отшатнулся Самуэль, а я, услышав его голос рядом с собой, резко рванулся вперед, оголяя сталь скрытого в трости клинка, после чего наугад выбросил его в ударе, боясь только того, что ненароком проткну зазнавшегося клерка. - Тебя... - сглотнул меняла, - приговорят к смерти...
   - Через три дня, за убийство, которое я совершил в лагере легионеров, - согласился я. - Не искушай судьбу, Самуэль. Мне нечего терять. Трупом больше на руках, трупом меньше. Суд вынесет один вердикт, скольких не убью.
   - Что он от меня хочет, Фаэлд? - попытался выкрикнуть клерк, но, поперхнувшись, сдавленно провизжал: - Пусть уберет оружие...
   - Он хочет честной торговли, - спокойно ответил легионер.
   - Хорошо, два луста за империал! - согласился меняла.
   - Поздно, - не принял уступки легионер и продолжил начатую мною игру: - ты обманул нас, предал. Меня интересуют долговременные отношения, а компаньону должно доверять. Я ошибся в тебе.
   - Простим, Фаэлд, - обернувшись, предложил я. - Самуэль не знал, с кем имеет дело. Он - торговец, мы - вояки. С непривычки так вышло.
   - Да-да! - поддержал меняла: - С непривычки!
   - Уговорили, - смилостивился Филин. - У меня партия из пяти тысяч империалов...
   Фаэлд меня ошарашил. Полутысяча воинов везла с собой двадцатую часть имперской казны? Да еще и чеканкой? В то время как деньги Империи мерились не только монетой, но и долями в производстве и торговле, текущими налогами и сборами, да и другим золотом, в том числе предметами обихода, украшениями, и ведь не только металлами, но и драгоценными камнями, шелками, мехами и прочим дорогостоящим хламом. А тут - чеканкой пять тысяч империалов... Не удивительно, что на них позарились разрозненные в обычное время ингойцы. Озадачивало другое: почему в таком случае они ушли без боя?
   - Во всем Луаре не найдется столько денег... - оторопел Самуэль. - При всем моем уважении...
   - Замолкни! - оборвал его Филин. - Сколько есть возьмем монетой, остальное - расписками. Подпишешь обязательства и заверишь у Луфиана. Могу взять купчими на дома в восточной и западной частях Старого Города, или долями цехов.
   - Купчих и долей у нас нет, - поторопился с ответом клерк. - А расписки... Луфиан не станет их подписывать без комиссионных...
   - Четыре "топора"* с одно "ворона"** - ему.
  
   *Большинство крупнейших городов чеканили свои собственные монеты, отличные от государственной. Луар был не исключением. Но в то время, как по всей Империи империалами можно было расплатиться без проблем, в Луаре могли возникнуть сложности. Основной ходовой монетой в нем были ломти (медяки). Двадцать ломтей приравнивались к одному серебрянику - "топору". Цена этого изделия в большинстве стран была одинакова и могла запросто служить индикатором обмена. Двадцать "топоров" составляли один луст.
   **"Ворон", он же - империал, золотая монета с изображением императора Филиппа III, которого за длинный нос и впалый подбородок прозвали Вороном, откуда и обывательское название монеты.
  
   - Он на такое не пойдет... - заскулил было Самуэль, но я его прервал коротким криком:
   - Уговоришь! Не в твоем положении пререкаться.
   - Уговорю, - пообещал меняла.
   - Скрепим договор печатями, - встрял Филин, не дожидаясь пока Самуэль изменит своему решению.
   Я отошел на шаг и спрятал клинок в ножны. Неплохая игрушка. Кому придет в голову забирать у слепого трость? Никто и не догадается, какая опасность скрывается в безобидной с виду вещице.
   Тем временем легионер и луарец, судя по тихому прерывистому росчерку пера, уже подписали бумаги и закрепили подписи печатями.
   - Хорошая сделка, - пожал руку клерку Фаэлд.
   - Бывали и лучше, - огорченно проворчал Самуэль, но в его голосе все же читалось некое удовлетворение: то ли договор не так плох, как он пытается показать, то ли рад, что остался в живых. Но скорее - и то, и другое. Как я выяснил позже, полновесный империал был и весом больше, и качеством золота - выше луарского луста. И можно было смело менять три "ворона" к семи.
   На этот раз Самуэль не заставил нас тесниться в дверях и быстро выпустил нерадивых торговцев из кабинета. Сделку было решено провести через два дня. Оттянули срок для того, чтобы меняла смог подготовить соответствующие бумаги, а Филин - дать необходимые распоряжения своим подчиненным и подготовить передачу золота.
   С делами, наконец, покончили.
   На выходе из монетного двора нам вернули оружие. И мы вновь оказались на улицах города. Обратно шли другой дорогой, словно лисы, заметающие следы. Конечно, когда речь идет о таких суммах, любые меры предосторожности не окажутся лишними. Но волновало меня не это. Теперь я стал задумывать над своей ролью в планах Филина. Безусловно, положение у меня было и без того безвыходным, но навесить на себя еще и финансовые махинации не хотелось - как бы там ни было, я все еще надеялся, что сумею избежать тяжкого наказания за смерть Гарреда.
   - Прости, что вспылил. Не знаю, что на меня нашло... - начал я разговор издалека, планируя, если это удастся, подтолкнуть его к интересующей меня теме.
   - Будет тебе, - судя по добрым ноткам, прозвучавшим в голосе "совы", он улыбался.
   - Зря я кинулся на менялу с оружием наперевес, - гнул я свою линию. - Договорились бы с другим монетчиком.
   - Ливон еще раньше отказался работать с такой суммой, - не дал мне договорить Фаэлд. - Испугался...
   - Как бы проблем не возникло, - я сделал тревожный вид, надеясь, что мои актерские способности выше нуля.
   - Не возникнет, - обнадежил легионер. - А ты правильно сделал, что надавил. С горожанами так и надо.
   - Одного не пойму, зачем Империи тратить такие деньги на захолустный городишко?
   - На пути любого каравана, идущего из Иззии в Империю, встанут ингойцы. Но степняки не обучены мореходству и судов у них нет, поэтому купцы торгуют по морю. А дальше на восток есть еще один город, Гьер, крупный и единственный порт во всей степи. Через него в Империю идут партии шелка, пряностей и самое важное - селитры, без которой не сделать пороха, - Филин надолго замолчал, будто посчитал, что на этом можно окончить разговор, но он так и не дал ответов на мои вопросы, поэтому мне пришлось разрушить тишину.
   - Все ясно, да не все, - кивнул я и, дабы разжечь в легионере жажду к беседе, задал вытекающий из первых слов Фаэлда вопрос: - Допустим, иззийцы сбыли в Гьере свой товар, что делать с ним дальше? Степь, как была, так и есть. Ингойцы не стали менее опасны, а для того, чтобы попасть в Империю, все равно надо пройти через их владения. Не вяжется что-то...
   - Не все так просто. Помнишь, Самуэль сказал, что степняки мешают торговле? Он соврал. На самом деле ингойцы - залог не только хорошей торговли, но и безопасности, - сказал Фаэлд и вкратце объяснил мне, что воинственные степняки - банальные наемники, уже десятки лет продающие свои военные навыки луарскому магистрату.
   - Поэтому они и ушли без боя, - догадался я, когда Филин закончил свой рассказ. - Кто-то привел людей из города?
   - Бургомистра, - уточнил легионер. - С этим скользким типом ты вскоре познакомишься. Через два дня он будет в суде. Обвинителем.
  

Глава 8

  
   Мягко открылась дверь, и по моей комнате пробежал легкий сквозняк. Тихо зашелестели занавески, зазвенели колокольчики, которыми луарцы, уподобляясь степнякам, отгоняли злых духов. Я с удивлением для себя обнаружил, что в моем временном жилище есть окно. До сегодняшнего дня его никто не открывал, а сам распахнуть ставни я попросту не мог, даже о них не догадываясь. Появились и колокольчики, которых до этого не было. Неужто Фаэлд боится, что в меня вселится дух забытых предков? Смешно...
   Двери закрылись и сквозняк исчез. Комната наполнилась запахом меда и корицы - запахом Анны.
   - Здравствуй, - поприветствовал я свою сиделку, в которой больше не нуждался. Или нуждался еще больше?
   - Добрый вечер, - смущенно и слишком официально, не так, как мне бы того хотелось, ответила Анна. - Ужин принесла.
   - Проходи.
   - Я только занести, мне идти надо, - оправдываясь, заговорила Анна.
   - Останься, - попросил я.
   - Мне идти...
   - Успеется! - Я невольно повысил голос, но это, надо заметить, помогло. Анна перестала упираться. Освободив от связки "совиных" ножей кресло, она села передом мной и всучила мне миску пшеничной каши.
   - Раньше ты кормила меня сама. - Я не спешил приступать к трапезе.
   - Раньше ты был болен, - сказала Анна, а мне нестерпимо захотелось прикоснуться к ее лицу, хотя бы на ощупь узнать, как она выглядит?
   - Да и сейчас не здоров, - я говорил чушь и сам это понимал.
   - Так тебе помочь? - спросила Анна и, не дождавшись ответа, забрала у меня миску с кашей. - Открой рот, - приказала она, а на ее лице застыла добрая, живая улыбка, которую я без труда различал без помощи глаз, лишь слушая ее голос.
   - За маму? - не смешно пошутил я, после чего покорно открыл рот.
   Ел я, не торопясь, поэтому Анна кормила меня долго, все время говоря добрым, родительским тоном какие-то прибаутки, иногда сбивалась на утешения и обещала, что ко мне вернется зрение и все будет хорошо; снова отшучивалась детской шуткой и продолжала пичкать меня уже надоевшей мне кашей.
   Я почти не слушал ее, погруженный в мысли. Анна. Она стала для меня лучом света в беспроглядной ночи слепоты. Красива ли она? Или нет? Что было у нее в прошлом? Что в настоящем? Есть ли у нее дом? Семья? Муж? Дети? Родители? Все это было для меня тайной, но я даже не знал, хочу ли ее разгадывать? Ведь мои грезы могут легко улетучиться, а сейчас надежда, которую вселяла в меня девушка, была дороже знаний.
   - Анна, - когда ужин подошел к концу, заговорил я нарочито важно, с некоторым тоном безысходности в голосе. - Я тебя почти не знаю. Ты так и не рассказала о себе, напоив меня сонным зельем и воспользовавшись тем, что уснул. Ты можешь не рассказывать - я не стану больше просить об этом. Но дай мне прикоснуться к твоему лицу, узнать и запомнить каждый его дюйм, чтобы представить тебя и понять, ты ли приходишь ко мне по ночам, в моих откровенных снах.
   Не став дожидаться ответа, я приподнялся и дотронулся до ее нежной кожи. Анна не сопротивлялась, напротив, прильнула к моим ладоням, прикоснулась к ним губами так страстно, будто изнемогающий от жажды к источнику. Я гладил ее нежную кожу, ощупывая каждый миллиметр, представляя контуры лица. Анна смущенно улыбнулась, будто делала нечто запретное, и на ее щеках образовались две маленькие ямочки. Я не останавливался, прикоснулся к ее губам, пухленьким и нежным, как спелая вишня, поднялся выше, нащупав элегантный курносый носик, нетипичный для имперок, подходивший больше для жен и матерей аббадонцев.
   - Ты красива, - вынес я свой вердикт и опустил руки.
   - Как ты можешь так говорить, ты же... - она замолчала на полуслове. Я закончил за нее:
   - Слеп. Но это не мешает мне чувствовать и видеть то, что скрыто от глаз. Ты красива. И телом, и душой.
   - Ты меня не знаешь, - не согласилась Анна.
   - Знаю, - уверил я и мои непослушные руки взяли ее за плечи и придвинули к себе.
   - Так нельзя... Не надо... - прошептала она, но я не послушал, обнял ее, обхватив за талию, и начал развязывать тугие завязки имперского платья с корсетом. Анна, сопротивляясь, попыталась убрать мои руки, но я не обратил на эти попытки внимания, уже чувствуя ее желание и зная: ей нужно то же, что и мне, она хочет этого, не меньше моего. - Не надо... - просила она у самой себя, не у меня, и в то же время не могла себе отказать. И все же у нее хватило сил, чтобы вырваться из сетей желания и выскользнуть из моих объятий.
   Она стала напротив меня, тяжело дыша. Стояла молча, ничего не предпринимая, медленно успокаиваясь. Сбивчивое дыхание выровнялось и стало таким тихим, что можно было подумать, что Анна ушла, но запах меда и корицы, как и раньше, наполнял мою комнату, поэтому я знал - она рядом.
   - До суда осталось не так много времени. Возможно, вскоре меня не станет, - заговорил я и, сделав короткую паузу, тихо, еле слышно попросил: - Подари мне эту ночь.
   Анна не ответила, но дыхание ее снова потеряло ритм. Тогда я поднялся и, подойдя к ней вплотную, обнял, прижал к себе и, окунувшись в ее волосы, тихо прошептал на ухо:
   - Ты своей добротой спасла мою жизнь раньше, спаси ее и сейчас.
   Напряженная, как струна, Анна расслабилась, ее плечи опустились, а тяжелая ровная осанка стала свободней. И тут свершилось то, чего я добивался. Стена, которой Анна отгородилась от меня, рухнула, а девушка, поддавшись чувствам, перестала сопротивляться. Мы вернулись к кровати и этой ночью потерялись в ласках и любви, позабыв обо всем на свете, вычеркнув себя из мира и переродившись друг в друге.
   Не знаю, сколько продлилась пляска страсти и желания, но, когда Анна ушла, оставив после себя приятных запах и теплое ложе, на дворе, за раскрытым окном, уже затихли ночные звуки, пробовали песни утренние птицы, а крикливые цикады умолкли.
   Анны уже не было, но ее присутствие без труда читалось вокруг, ее образ, который я выдумал сам, жил перед глазами, разукрашивая слепую тьму очертаниями ее лица и нагой стати, обвораживающими и манящими контурами ее фигуры. Я уснул с мыслью о ней. И во сне она пришла ко мне, чтобы я вновь ощутил ее ласки, почувствовал ее прикосновения и слился с ней воедино.
  
   - Спишь? - донесся голос издалека, а легкое прикосновение быстро вырвало меня из сонной дымки.
   - Анна? - с надеждой спросил я.
   - Размечтался! - по-совиному хищно расхохотался Филин. - Отбыла твоя сиделка, больше ей здесь нечего делать: выходила уже.
   В двери кто-то неуклюже протиснулся и неуверенной походкой, шаркая ногами, одну, кажется, проволакивая, подошел к кровати.
   - Пойду, - поднялся Филин, после чего обратился к моему гостю: - Он на твоем попечении.
   Фаэлд ушел, а мой таинственный посетитель продолжал молчать. Молчать как-то недобро, зло. Я чувствовал на себе его взгляд, пронзительный и хищный, волчий. По коже невольно пробежали мурашки, а волна неприятных предчувствий тяжелым грузом упала на грудь.
   Откинув одеяло, я поднялся и на ощупь прошел к небольшому платяному шкафу, который обнаружил вчера вечером. Впервые с того момента, как ослеп, я одевался самостоятельно. Это заняло куда больше времени, чем обычно, но особых трудностей не вызвало.
   Гость все молчал, а его взгляд с каждым мгновением становился все пронзительнее. Я чувствовал его всем нутром, даже не зная наверняка, смотрит ли он? От этих метаний мне стало совсем не по себе.
   - И что вылупился? - грозно спросил я, вложив в свой вопрос всю злость и негодование, скопившееся от долгого молчания и неизвестности. - Немой что ли? - затянув пояс с кацбальгером и непонятно зачем, видно, от волнения, нахлобучив на голову громоздкую шляпу с перьями, которую откровенно ненавидел, поинтересовался я. - А может - глухой? Или и то, и другое вместе? Отвечай! - рявкнул невпопад, оголив клинок и наугад направив его на гостя.
   Реакции не последовало.
   - Да кто ты, бесы тебя подери?! - еще б чуть-чуть и я бы стал рубить воздух, пытаясь задеть неизвестного посетителя, но прозвучавший голос вмиг вернул мне спокойствие.
   - Да я это... не кипятись, - заговорил Илтон и мне захотелось проткнуть этого наглеца за то, что заставил меня психовать.
   - Деревенская скотина! - радостно-ворчливо воскликнул я, мигом вложив меч в ножны, в два шага, ориентируясь на голос, приблизился к южанину и панибратски его обнял. - Что ж ты молчал, паршивец? Измотал всего... - Илтон был не в пример обычному зажат в себе и напряжен, не выказывал привычных простолюдинских замашек, что меня сразу насторожило. Я отступил от него на шаг и спросил: - Что-то не так?
   - Ты слеп, - глупо выпалил южанин.
   - А ты, можно подумать, не знал? - съязвил я.
   - Не знал, - заторможено ответил он. - Никто не предупредил.
   - Что это меняет? - недовольно поинтересовался я.
   - Ничего... просто...
   Илтон с трудом подбирал слова, не зная, что сказать, не догадываясь, какой может быть ответная реакция. Он еще не сообразил, что я смирился со своей участью, не мог этого сообразить, помня меня зрячим, опытным воином. Я был таким. Раньше. Теперь все изменилось. Я уже никогда не верну себе зрение, не смогу выполнить задуманное. Я начал новую жизнь, начал ее сначала, по-новому.
   - Как ты? - невпопад спросил южанин.
   - Жив, здоров, слеп, но это не смертельно. Некоторые и вовсе не видели света, а мне есть, что вспомнить. Так что - все в порядке.
   - Прости, я не знал...
   - За что извиняешься? - я хлопнул Илтона по плечу. - Ты мне глаза не выкалывал. Ядом не травил. Или травил?
   - Нет, что ты! - встрепенулся здоровяк, будто его обвиняют в смертном грехе.
   - Все, забыли, - обрубил я, вновь начиная заводиться. - Не ты слепым стал, и радуйся. Не можешь привыкнуть ко мне такому - проваливай. Можешь - так сделай вид, что так и надо, и не надоедай.
   - Договорились, - неожиданно веселым тоном согласился Илтон. И так он резко скинул с себя пелену неуверенности и замешательства, что мне подумалось: не ту профессию он выбрал, умер в нем замечательный актер, которым хвастался бы каждый балаган. - Идем на агору, напьемся. Угощаю. Мне жалование выдали, - затараторил южанин и мне сразу припомнился тот Илтон, с которым я познакомился в Легионе: веселый, задорный, неугомонный. Невольно перед глазами вырисовался его силуэт: здоровый, широкоплечий, с горделивой осанкой. Память сама подкинула мне образ южанина, намалевала его, словно белыми нитями заштопала черную дыру, в которую превратился мой мир. И, что самое удивительное, эти нити-линии перемещались, будто пытаясь воссоздать людское движение.
   - Идем? - повторил свой вопрос Илтон, переминаясь с ноги на ногу.
   - Идем, - не стал я отказываться. - Самому напиться кортит.
   Илтон не стал задерживаться и, шаркая раненой ногой, выполз из моей комнаты. Я, прихватив с собой трость, последовал за ним.
   Мы вышли в город и медленным шагом побрели в сторону центральной площади.
   - Помочь? - поинтересовался южанин, когда я стал заметно от него отставать, теряя время на то, чтобы простучать путь впереди себя тростью.
   - Нет, - категорично отказался я. - Иди только, не торопясь.
   Илтон сбавил шаг, хотя все равно брел впереди, словно указывая мне путь. Но я-то был слеп и не мог увидеть южанина, хотя наваждение, которое навалилось на меня в комнате, все не исчезало, и перед глазами маячили белые линии, точно повторяющие людские очертания, правда, более неуклюжие в движениях и обрывчатые в контурах. Я даже увлекся, наблюдая за этими нитями, они притягивали привыкший к полному мраку взгляд, заставляли на них концентрироваться. Неожиданно они остановились, а я, не заметив, что шарканья Илтона затихли, продолжил идти и напоролся на белые линии, будто они была реальны.
   - Потасовка, оборванцы сцепились, - с досадой оповестил южанин, но это меня не волновало. Я провел по белому контуру, который был плечом, и прикоснулся к кожаной тунике; дотронулся до белой линии головы и пальцы утонули в жестких волосах Илтона.
   - Проклятье! - воскликнул я и шарахнулся назад, подвернув ногу и упав на мостовую.
   - Ничего страшного, - утешил меня южанин, помогая подняться. - Стража уже пришла. Сейчас всех кинут в околоточную тюрьму, пока не протрезвеют. Заодно руки разомнут, а после и штраф возьмут. Нищие нищими, а монетка у них водится. То ли дело у нас, в Империи, со злыдарей этих даже налоги взимаются, - без умолку тараторил неугомонный Илтон, а я все никак не мог разобраться в своих ощущениях.
   Запах выделанной кожи и людского пота, знание повадок и габаритов южанина... подсознание само выдало полученную картину! А движения... движения выдумало внутренне зрение, которое устало от долгой и непривычной для нее тьмы.
   - Идем, - поторопил я, успокаивая себя тем, что наваждение не больше, чем обычная закономерность.
   - Что-то ты позеленел, братец, - ухмыльнулся Илтон. - Боишься пострадать в пьяной драке? Ничего! Со мной не пропадешь.
   - Да и без тебя не пропаду, - буркнул я, осматриваясь. Вокруг была тьма. Уже привычная, беспроглядная тьма, и лишь белый силуэт Илтона выделялся из общего мрака, словно пытаясь свести меня с ума. - Идем, давай. Напьемся, - невольно перенимая марену общения Азра, поторопил я, и мы быстрым шагом поспешили в трактир. Чтобы не отстать и не оступиться, мне пришлось держать южанина за руку, он изредка поддерживал меня за локоть, когда я спотыкался, но в остальном, помня о недавней просьбе, делал вид, что не замечает моей слепоты.
   Вскоре мы оказались в какой-то захолустной таверне, которая насквозь провонялась кислым запахом пива и перегара, смрадом немытых тел и тошнотворным зловонием блевоты.
   - Приятное местечко, - протянул я.
   - Тебе то что? Все равно слепой и не видишь ни черта.
   - Просил же, - напомнил южанину.
   - Да что ты, как девочка, взаправду! Тут аккуратнее, там ласковее! Корсет не рви, платье не помни! О том не говори, о сем помолчи! - запричитал Илтон. - Слепой - привыкай, что к тебе относятся как к слепому, а если хочешь, чтобы этого не замечали - уйди в монастырь и стань монахом, сиди в келье и молись богам во искупление и прозрение.
   - Уговорил, - согласился я с доводами южанина и решил не привередничать. - Воняет здесь, как в жальнике, - все же проворчал, когда, поддерживаемый Илтоном, прошел к столу и уселся.
   - Нос заткни, - посоветовал разгорячившийся южанин и заметил: - Рыгаловка, конечно, зато цыплят фаршированных тут хорошо готовят. Поужинаешь?
   - Не откажусь, - улыбнулся я запалу своего... друга. - Заказывай, я хозяина не вижу. И вина не забудь.
   - А вино здесь хуже некуда. Может, пива?
   - Нет, вина, - отказался я.
   Илтон не стал напирать, согласился. Встал изо стола, чтобы поторопить хозяина, который так и не подошел принять заказ. Довольно быстро вернулся, причем уже с вином. Шумно, специально, чтобы я расслышал, поставил жбан на стол и бухнулся на стул, который под ним противно заскрипел.
   - Рассказывай, - потребовал я, нащупав глиняный кувшин и деревянную пародию кубка. Взялся мизинцем за стенку сосуда и стал медленно вливать в чашу вино до тех пор, пока не почувствовал касание жидкости и не понял, что кубок наполнился.
   - Я сам, - попробовал опротестовать мой метод Илтон, но я настойчиво отдернул его руку и резко повторил:
   - Рассказывай! - Южанину налил уже без помощи мизинца, по памяти отсчитывая секунды, за которые кубок наполнился.
   - А что рассказывать? - удовлетворенно взяв чашу, здоровяк откинулся на спинку стула и, помолчав для приличия, стал засыпать меня последними новостями: - Прибыли в Луар, дней шесть назад, кажется. Три дня шатались без дела по городу, ночевали на площади Августа, как в походе, в шатрах, да на мостовой. Холодом от камней тянет еще хуже чем от степной земли...
   - Зато под защитой стен.
   - Тут выгода, конечно...
   - Выпьем!
   - За Империю!
   - За Легион, - каждый сказал свой собственный тост, но кубками ударили дружно. Я жадно отхлебнул кислого яблочного вина. Гадость, конечно, редкая, но после лекарств Азра даже она казалась божественным напитком.
   - Вот. А дальше, - продолжал Илтон, - всех отправили в горы. Тащились мы долго, почитай весь день, и вышли, ты не поверишь, к новехонькой крепости! Даже кирпичи на шпилях не потемнели, хотя основание уже не так красочно. Раскинулась крепость на утесе и вгрызлась в скалы, словно каменный червь. Сыро внутри, конечно, и ветрено, но стены надежные, а башни через каждые десять-двадцать метров, причем одни смотрят на Луар, а другие в противоположную сторону. Видно, раньше там пройти можно было из степи, вот и пришлось крепость ставить.
   - Совиное Гнездо? - догадался я.
   - Ага, - одобрительно закивал белый силуэт, маячивший перед глазами. Что за больная фантазия? Бред и выдумка, но почему она коснулась только Илтона, не пожелав размалевывать светлыми нитями остальной мир?
   - Замок, надо сказать, хороший, неприступный, - продолжал тем временем Илтон. -Даже пушки, если они откуда-то здесь появятся, свободно подойти не смогут - скалы прицелиться мешают, а если рядом их поставить, то под огонь аркебуз угодят. Опасно.
   - Хорошо, а снабжение?
   - С этим туго, - сознался Илтон. - Горцы к нам захаживали, когда я на карауле стоял. Еду приносили, но склады пусты, в Луар посыльных отправляют.
   - Ты тут посыльный?
   - Нет, отпустили на все четыре стороны. На три дня.
   - Ясно, - заключил я, и добавил: - Выпьем!
   - Хозяин! Жратву тащи! - выпив и с силой ударив опустевшим кубком об стол, поторопил развеселившийся от вина Илтон.
   Я наскоро, пока южанин не перенял инициативу, наполнил чаши. Хотелось доказать, что-то, кому-то, не знаю, кому и что, но, когда наливал, рука дрогнула и кисляк пролился на стол. Подумав, что разливаю в последний раз, накапал в кубок Илтону остатки вина и отставил пустой жбан в сторону, чуть не скинув его со столешницы.
   - Быстро пьянеешь, - заметил мою вялость здоровяк.
   - Давно не пил, - оправдываясь, улыбнулся я.
   - Хозяин!.. - закричал было южанин, но трактирщик оказался расторопнее и уже принес фаршированных цыплят, от которых тут же повеяло приятным ароматом мяса и специй. - Вина принеси. И сразу два жбана, чтобы зазря не гоняли, - закончил здоровяк и принялся поглощать цыплят, а я без промедлений последовал его примеру.
   Илтон не соврал. Несмотря на тошнотные запахи, царившие в таверне, еда оказалась отменной, а вино, принесенное трактирщиком, повторно легло очень даже неплохо, а кислый вкус уже не вызвал отвращения. После еды хмель, ударивший в голову от первого кувшина вина, развеялся, но языки развязались.
   - Почти все новобранцы померли, - с досадой заговорил Илтон.
   - С чего это? - удивился я.
   - Кто его знает? - развел руками здоровяк. - Раненые, сразу плохи были. Остальные... отравились что ли. Не знаю, что там врачеватель говорил капитану, но выжили единицы.
   - Ты сам как? Вижу ногу волочишь...
   - Видишь?! - прорычал, как дикий зверь, Илтон и, схватив меня за шиворот, потянул к себе через стол. - Так ты меня, пес, обманывал! Еще и комедии ломает!
   - Тише! - успокаивал я разбушевавшегося южанина. - Слепой я, слепой, по шаркающей походке понял!
   - Шаркающей? - задумался здоровяк, но все же отпустил меня. - Ладно, выпьем! - Он наполнил кубки и досадливо заметил: - Закончилось... Хозяин! Еще вина!
   - Может, хватит? - засомневался я, уже чувствуя приятный шум в голове. Белые линии, которыми предстал предо мной Илтон ходили ходуном, но мне никак не удавалось сообразить, то ли южанин шатается, то ли у меня перед глазами плывет.
   - Угощаю, - невпопад ответил Илтон и я решил не упорствовать. Пить, так пить!
   - Так что, говоришь, с новобранцами?
   - Какими?
   - С нашими, "совиными"...
   - А! - понял Илтон. - Так померли все! Отравили их.
   - Но остальные легионеры целы?
   - Целехоньки! - обрадовался появлению на столе нового кувшина Илтон и поспешил наполнить опустевшие кубки. - За здоровье! - прозвучал тост и мне невольно взгрустнулось.
   - А как отравились-то? - я все же хотел выяснить, что случилось с рекрутами Филина. - Ты же здоров.
   - Здоров, - согласился южанин. - Но меня цирюльник лечил, а других - лекарь.
   - Азра? - предположил я.
   - Да, черт его разберет...
   - А умерли как?
   - Да что ты пристал, как банный лист! - рявкнул Илтон. - Что да как! Жар, бред. День кричали, как резанные, а к ночи померли.
   - Слепых не было?
   - Кроме тебя - нет. Может, отстанешь уже, а?
   - Ладно, ладно, - примирительно замахал я руками и потянулся к кувшину, но память подвела и там, куда, как мне казалось, Илтон поставил жбан ничего не нашлось.
   - Я сам, хрен ты слепой, разольешь еще...
   - Вот, что еще хотел узнать...
   - Да хватит! - не захотел ничего слушать южанин, но на меня это не подействовало:
   - Ты сиделку Анну не знаешь?
   - Из Легиона что ли?
   - Наверное. Не знаю, - я помотал головой, пытаясь остановить забегавшие перед глазами линии, которые переплелись в неразборчивую массу, полностью лишившись людским очертаний. Не помогло.
   - Смуглая которая? Или беловолосая?
   - Издеваешься? - недовольно прорычал я.
   - Ах, да! Ты ж слепой! - расхохотался южанин, видимо, находя в моей слепоте нечто смешное. - Анна... смуглая, точно!
   - Опиши ее.
   - В теле, но без излишков, - словоохотливо затараторил Илтон. - Волосы темные, вьющиеся, густые. Смуглая еще, в теле...
   - Было уже.
   - Где было? - не понял Илтон.
   - Не важно, продолжай.
   - Так вот. На чем я остановился?
   - На волосах, - напомнил я.
   - Точно! Темные они, густые.
   - Сама-то красивая?
   - Весьма, - довольно резюмировал Илтон. - Но это не все. Осанка у нее ровная, зубы здоровые, - сразу было видно, что южанин не против женского общества, а сейчас, когда хмель ударил в голову, не против втройне. - Что еще? А точно! Когда улыбается, на щеках ямочки...
   - Она... - еще успел подумать я, прежде чем белые линии, маячившие перед глазами, слились воедино, окатив меня пронзительным, ослепляющим светом.
  

Глава 9

  
   Яркая вспышка ударила в лицо, ослепляя мои и без того невидящие глаза. Привычная тьма сменилась резким, болезненно-блистающим светом, который походил на тот, что озаряет конец жизненного пути.
   Вокруг закружились тени, похожие на людские силуэты, они маячили спереди и сзади, влетали мне в спину и выползали из груди. Бешеная, дикая пляска продлилось недолго. Тени остановились, окружив меня со всех сторон. Это были люди. Черные, словно вырезанные из бездны, будто порожденные мраком. Я пытался вглядеться в их лица, но лиц было не разобрать.
   Мне стало страшно.
   Тени преобразовывались. С каждым мгновением они все больше были похожи на покойников, которых я знал еще живыми. Черные лица побелели, приобретая цвет кожи, болезненно-бледной, как у покойников. Это были мальчишки, с которыми когда-то я убегал из Алари и купался в пруду, или мчал в соседнюю деревню, чтобы на ночь остаться у молоденькой вдовушки Ирбис, или у других вдов - многолетняя война с Империей, только-только увенчавшаяся миром, покосила многих мужчин, и женщины не стыдились отдаваться неокрепшим парнишкам.
   Казалось, мои кошмарные сны стали явью: передо мной стояли те, кого я бросил в трудную минуту, спасая собственную шкуру. Мне вдруг захотелось, чтобы это был сон, а может, я и в самом деле сплю?
   - Не спишь, - сказал Питер и шагнул вперед, протягивая раскрытую для рукопожатия ладонь. - Здравствуй, Эдвин Младший, теперь мы снова вместе.
   Я не мог протянуть руку, чтобы сомкнуть ее в замке рукопожатия, не мог поприветствовать друга из далекого, но не забытого прошлого - для этого не хватило ни сил, ни решимости. Питер криво улыбнулся и одобрительно похлопал меня по плечу. Его касание было холодным, как лед, как прикосновение ожившей стужи.
   - Ты повзрослел, - улыбнулся подошедший ближе Саймон. - А мы, видишь, остались детьми.
   - Юношами, - поправил его извечно строгий и подтянутый Дик, самый старший из всех, и поэтому - наиболее ответственный. - Юношами, братец, и смею заметить не последнего десятка!
   - Сплю, - вслух подумал я.
   - И не надейся! - ухмыльнулся никогда неунывающий Дакот. Он даже после смерти сохранил свой жизнерадостный, веселый характер. - Ты ушел от нас в прошлом, теперь мы тебе этого не позволим!
   - Мы скучали, - признался сантиментальный Иллин.
   - Я тоже... скучал, - выдавил я, чувствуя одновременно и страх перед невиданным, и радость встречи. За вас, за вас парни, и за Винсента-менестреля я собирался мстить, хотя именно из-за вашей славы, затмившей весь Аббадон, меня посчитали трусом и предателем. Я не такой! И докажу это. Или... уже не докажу?
   - Тебе нечего доказывать, Эдвин, - ответил Дик, будто умея читать мысли. - Там, где ты сейчас, прошлая слава не имеет значения.
   - Но вы остались неотомщенными...
   - И пусть, - положил мне на плечо холодную, как ледник, руку учитель Арвелл, единственный из старших инструкторов, кто не покинул Алари, когда пришла весть о приближающихся легионах Империи. - Мы выполнили свой долг и не боимся смотреть в глаза Всевидящему.
   - А я - боюсь, - признался я и только сейчас понял, что уже десять лет убегал от самого себя. И в Легион вступил не для того, чтобы мстить за защитников Алари, а для того, чтобы усыпить свою совесть. - А где Винсент? Моя вина перед ним особенно велика. Он надеялся на меня, рассчитывал как на друга, но не получил ни помощи, ни поддержки - ничего.
   - Не вини себя, - Арвелл опустил тяжелые морщинистые веки и склонил голову, будто скорбя. - Его нет среди нас.
   - Значит, он жив?! - эта мысль заставила меня пошатнуться, ноги задрожали, а сердце забилось учащеннее: жив... жив... жив...
   - Не знаю, - ответил мой добродушный, хоть и строгий учитель и подтолкнул к черте, за которой ширился обрыв, бездна. - Иди, Эдвин, твои дела еще не окончены. Встретишь Винсента, скажи ему, что... я скучаю по нему.
   - Мы скучаем, - поправил Дик.
   - За ним, и его песнями, - подтвердил Питер.
   - Иди, - поторопил меня Арвелл.
   - Не забывай нас, - попросил Иллин.
   - Не забуду, - ошарашено выговорил я и бездумно шагнул вперед.
   Земля ушла из-под ног и я кубарем, будто по отвесному склону, покатился вниз, в неведомую бездну. Свет быстро таял в черных тенях, которые, разбушевавшись, снова закружились вокруг. Провожали.
   Вскоре я почувствовал грубое касание и в этот миг очнулся.
  
   Я лежал на грязном, липком полу, лицом окунувшись в противную жижу, от которой распространялся резкий, тошнотворный смрад. Мысли кружились в голове в кошмарном, хаотическом ритме, то сбивались в кучу, то рассеивались, то возникали бурным потоком, то исчезали. Казалось, у меня в мозгу ведется охота за одной, ускользающей мыслью и неудержимая кавалькада, впереди которой мчит свора псов, не способна её поймать. От натуги разболелась голова, приступившая кровь забила барабаном в висках, заставила меня скрючиться от боли. Мысли. Проклятые мысли! И еще одна, которая блуждает где-то рядом, но до которой не дотянуться...Алари. Мертвые друзья. И еще один, которого среди них нет. Где он? В мире живых? Или блуждает неприкаянным духом, ища спасения и искупления?
   Пересилив боль, я открыл глаза. Уже привычная тьма боролась с проявляющимся светом, неправильным, страшным светом, который возникал то тут, то там яркими вспышками и вызывал приступы доводившей до исступления боли.
   Приподнявшись на ослабевших руках, я отполз в сторону и упал на спину. Несколько минут лежал без движений, пока силы не стали понемногу, по маленьким крупицам, возвращаться. Что со мной? Почему так плохо? Где я был вчера? Илтон. Кабак. Вино. Много вина. Похмелье? Никогда подобного не было, никогда не чувствовал себя так разбито. Может, я что-то упустил? Собрав всю волю в кулак, мне удалось вспомнить последние события вчерашней попойки, но определить, чем она закончилась и где я сейчас, не удалось.
   Тем временем слабость развеивалась, а яркий, жесткий свет, вызывающий боль, постепенно сменился доброй, прохладной тьмой. Способность трезво мыслить возвращалась медленно, но уверенно.
   Пересилив головокружение, я поднялся на шатающихся ногах. Ощупал себя и понял, что при мне нет ни трости, ни кацбальгера; что подаренная Филином щегольская одежда порвана и превратилась в грязные обноски, а все тело саднит от ссадин и ушибов, лицо напухло и не ясно: то ли от выпитого, то ли от побоев. Куда же меня вчера угораздило вляпаться?
   Рядом послышались тихие перешептывания, сменившиеся сперва мерзким смешком, а после - диким ржанием.
   - Где я? - грозно спросил я, вперившись взглядом невидящих глаз в место, откуда послышался хохот.
   - В околоточной тюрьме, - ответил незнакомый сиплый голос.
   - Какое время суток? - спросил я, в уме подсчитывая, когда меня должны судить, уже сегодня или все-таки завтра? Неявка на разбирательство сразу доказывало мою вину, а мне все же хотелось сказать в свою защиту пару слов, которые, правда, вряд ли убедят судей. Но попытка не будет лишней. Если она у меня еще осталась.
   - Что, слепой что ли? - хохотнул противным смешком другой посетитель каземата. - Ночь на дворе. За решетки глянь.
   - Давно я здесь?
   - День, может, два, - ответил первый голос. - Кому ты нужен, чтобы дни твоего заключения считать?
   - Один был? - уточнил я, размышляя, куда подевался Илтон?
   - Один, - подтвердил заключенный.
   Я обреченно уселся на пол, с трудом удерживая равновесие, чтобы не упасть. Меня мутило, а недавно съеденный цыпленок так и хотел вырваться наружу, если уже не сделал этого раньше. В голову, расталкивая все остальные, проникла запоздалая мысль: "зачем столько пить?".
   Дверь каземата приоткрылась с диким, проникающим глубоко в сознание, скрипом. Я сдавил руками виски, тщетно пытаясь избавиться от резкой боли, но обострившийся слух играл не в мою пользу. Словно по заказу, к горлу придвинулся комок, который толчками рвался наружу. Мне с непередаваемым трудом удалось взять себя в руки и не поддаться слабости.
   - Слепой, на выход, - скомандовал тюремщик.
   Я медленно встал, чтобы не растревожить и без того выворачивающийся наизнанку желудок, и наудачу, ориентируясь на голос, поплелся в сторону выхода. Столкновения с дверью удалось избежать с трудом, я замер за миг до удара и медленно, ощупью, обошел опасный участок, а бесцеремонный тюремщик тут же, стараясь ко мне не прикасаться, подтолкнул меня короткой дубинкой вперед и повел нужной дорогой.
   - Стой, - приказал конвоир после минутной ходьбы по лабиринту коридоров. Звеня ключами, обогнал меня и открыл дверь. - Иди, чего стал? - поторопил он ударом дубинки.
   - Потише! - гаркнул на него знакомый голос, в котором я тут же узнал интонации Фаэлда. - На легионера руку поднимаешь.
   - Тут у Легиона нет власти, - буркнул ему тюремщик, но быстрый и тонкий звук вынимаемой из ножен стали заставила его изменить мнение: - Понял, понял, - затараторил охранник, - забирай его и выметайся.
   - Где его вещи? - требовательно спросил Фаэлд.
   - Не было никаких вещей...
   - Вещи! - заорал легионер, да так громко, что я едва не упал на колени от душераздирающей боли в ушах.
   - Надо узнать у стражей, - решил не искушать судьбу охранник.
   - Узнавай! И быстро! - приказал "сова" тоном велико-капитана и тут же послышались быстрые утихающие шаги, выбежавшего прочь из комнаты тюремщика. - А ты - хорош! - обратился ко мне Фаэлд. - Знаешь, какой сегодня день?
   - День суда? - с ужасом в голосе спросил я, уже чувствуя, как удавка сдавливает шею, уже сейчас слыша, как многолюдная толпа ликующе кричит, наблюдая за казнью.
   - Нет, - обрадовал Филин и я шумно выдохнул, ощущая, как гора падает с плеч, но следующая реплика легионера заставила эту гору вернуться обратно: - День после суда. Теперь на помощь Легиона можешь не рассчитывать.
   - Тогда зачем ты здесь? - секунду свыкаясь с мыслью, что мне пришел конец, все же поинтересовался я.
   - Ты все же легионер и не можешь предстать перед магистратом в подобном виде. - Я нутром почувствовал, как по мне скользнул брезгливый изучающий взгляд Филина и мне невольно захотелось провалиться сквозь землю. Сразу вспомнились молчаливые уроки отца, когда он просто ставил меня перед собой и смотрел прямо в глаза, вгоняя в краску, заставляя чувствовать его немое негодование и винить себя во всем, в чем даже не был виновен. - Сегодня тебя приведут в порядок, - заговорил, наконец, Фаэлд, - Азра залечит раны, ушибы и ссадины, а по истечении трех дней, когда магистраты соберутся вновь, тебя отведут в городскую ратушу, где советники и местный судья решат твою судьбу. Но это не все... - продолжал тем временем Фаэлд, но вернувшийся тюремщик не дал ему договорить:
   - Вот ваши вещи. Разыскались, - сказал он и добавил: - Подозреваемому до суда оружие носить запрещено. Отдаю на вашу, господин, ответственность.
   - Моя признательность, - получив обратно оружие и протянув мне трость, сухо поблагодарил Фаэлд, и далее, не задерживаясь, повел меня околоточными коридорами, выводя на свежий воздух.
   Наконец выбравшись из провоненного сверху донизу здания, я вдохнул полной грудью. Слегка закружилась голова, но это было приятное головокружение, не сродни тому, которое ощущал получасом раньше. Приходил я в себя на удивление быстро, а полное отсутствие жажды наводило на неопределенные мысли: похмелье ли?
   - Это не все, - подождав пока я отдышусь, вернулся к прерванному разговору Филин, взял меня под руку и быстрым шагом повел по улицам Луара. - Ты помнишь события прошлой ночи?
   - Смутно, - признался я.
   - Хорошо, - нервничая, сильнее сдавил мне руку легионер. - И в убийствах ты не виновен?
   - Нет. - Уверено отчеканил я. И только тут до меня дошло, что речь идет не об одном убийстве, а об убийствах! - Даже не знаю, что ты имеешь в виду.
   - И клинок свой ты потерял? Тем, которым убил Гарреда.
   - Я никого не убивал! - не поддался я на провокацию.
   - Пусть так, но вчера, уже после того как Илтон отвел тебя обратно на постоялый двор, ты сбежал из своей комнаты. Утром тебя нашли на агоре. Нашли в компании двух трупов. Советую тебе избавляться от привычки ночевать рядом с покойниками. Она не делает тебе чести.
   - О чем ты говоришь? Какими еще трупами?
   - Весьма почетными, - невпопад ответил Фаэлд и уточнил: - Почетными при жизни. Если тебя интересуют имена - Ливон, меняла, и Иракли, глава цеха оружейников.
   - Зачем мне их убивать? Я их даже не знал! - возмутился я. Тройное убийство! Такого не спустят с рук даже сыну императора. Так что говорить об обычном легионере?
   - Убили их твоим кортиком, - холодным тоном продолжал Фаэлд, не обратив внимания на мои восклицания. - И знаешь, ведь тот клинок был в моей комнате до того как ты не вернулся с Илтоном. С утра его не стало, и я сразу заподозрил неладное. Теперь и сам не знаю, можно ли тебе доверять? Раньше-то в твоей невиновности не было сомнений, а сейчас... Легион тебе не станет помогать, - резюмировал Филин и все внутри меня оборвалось. Без поддержки "сов" мои слова не стоят и выеденного яйца, а дальнейшая судьба уже неизбежна.
   - Фаэлд, если я попрошу тебя об услуге, ты мне не откажешь?
   - Откажу, - даже не выслушав, отрубил легионер и силой потащил меня вперед.
   - Не хочешь узнать, о какой услуге идет речь?
   - Нет ни малейшего желания.
   - Выведи меня из города и брось в степи, - все же озвучил я свою просьбу.
   - Нет, - остался невозмутимым Фаэлд. - В степи у тебя не будет шансов выжить.
   - В Луаре тоже, - заметил я.
   - Все равно - нет, - не изменил своего решения легионер. - Если ты пропадешь, за твои грехи отвечу я - ты на моей поруке. А своя шкура дороже чужой.
   Мне нечего было возразить. Как бы там ни было, Филин мне помогал. Предать его было бы бесчестно. Тем более шансов выжить в степи и впрямь было мало, но всяко больше, чем в Луаре.
   - Три ступеньки, - предупредил Фаэлд и я подумал, что мы вернулись в гостиный дом, но ошибся. Легионер привел меня баню, которая уже была натоплена и прогрета. В небольшой комнате жил обжигающий пар и полная тишина. Пахло хвоей и древесной смолой, которые беспардонно глушили приятные запахи ингойских благовоний. - Смоешь с себя всю вонь, постучишь в дверь. Тебе принесут чистую одежду и отведут в комнату. Обо всем поговорим позже.
   С этими словами Фаэлд удалился, даже не дождавшись моих прощаний. Это меня ничуть не огорчило. Я был рад, что остался один. Впервые с момента ослепления мне не хотелось никого ни видеть, ни ощущать их присутствия. Правда, с уходом Фаэлда накатилась новая волна слабости, без крепкой руки легионера трудно было стоять, ноги подкашивались, а голова тут же закружилась. Только сейчас, когда пугающие новости улеглись в моем сознании и притихли, я сообразил, что меня бьет дрожь, которая не прекращается всю дорогу, а сердце лихорадочно колотится, рискуя выпрыгнуть из груди. Мне стало совсем дурно.
   На ощупь я прошел к небольшому бассейну, выдолбленному в полу и выделанному нередким в здешних горах мрамором, и улегся в воду, которую сполна сдобрили ароматическими маслами. Видно побоялся Фаэлд, что тюремную вонь так просто не выведу, решил перебить ее запахом цветов и фруктов. Что ж, спасибо за заботу, сейчас и впрямь не то состояние, чтобы тщательно вымывать каждый миллиметр своего тела.
   Пролежал я все же немало. Откисал пока вода не остыла, а жаркий банный пар не развеялся сквозь многочисленные щели в стенах и крыше. Тогда выбрался из бассейна, ощупью прошел к выходу и постучал в дверь. Мой охранник отозвался далеко не сразу, но после третьего оклика и гулких ударов в дверь, он все же появился. Дождавшись, когда я оботрусь и оденусь, он с силой взял меня под руку и повел в таверну, в мою старую, добрую комнату, в которой я впервые вкусил горькие плоды слепоты и познал сладкую любовь Анны.
   - И не вздумай спать, - предупредил меня конвоир, останавливаясь у моих дверей. - К тебе придут.
   - Учту, - ответил я, и не думая выполнять его поручение. Сил не было и спать хотелось безбожно. Поэтому, наскоро сняв одежду, я уволился в кровать, не расстелив, и тут же уснул.
  
   Проснулся я в холодном поту. Тело болело, словно меня день и ночь избивали палками. Во рту пересохло. И теперь я бы с большей уверенностью, чем прежде, сказал, что вчера изрядно перепил. Тело горело огнем, кожа полыхала, но внутри поселился смертельный холод. Я думал, что не выдержу и провалюсь в беспамятство, но сознание крепко схватилось за ослабевшее тело и не спешило его покидать. И когда сил терпеть адскую боль уже не осталось, дверь в комнату тихо приоткрылась и внутрь вошел похрамывающий Азра.
   - Скорее! - взмолился я, чувствуя, что еще минута и уже не выдержку - умру. - Сил нет...
   - Есть-есть, - ехидно хмыкнув, не согласился алхимик. - Только брать эти силы надо научиться, лентяй безглазый.
   - Дай мне зелье! Твои эликсиры меня убивают! - противореча самому себе, зарычал я сквозь сомкнутые зубы.
   - Слушай, давай без криков, а? Столько всего наслушался. На сегодня с меня хватит. Так что лежи, давай, молча, а то дам яду и дело с концом.
   - Мне плохо, - пересилив себя, сказал спокойнее. - Дай хотя бы воды.
   - Сушит? - ухмыльнулся лекарь. - Пей, давай, надоел уже плакаться... как баба, чесн слово! - приподняв меня над кроватью, он влил мне в глотку горьковатого, как настойка шиповника, зелья. Стало заметно легче. Боль быстро отступила, в мгновение жар спал, а ледник внутри меня растаял. Только тело болело все так же и мучила адская жажда.
   - Азра, - еще раз жадно отпив, заговорил я. - Что меня ждет дальше?
   - Суд и казнь, - не стал юлить алхимик.
   - Тогда почему вы обо мне так печетесь? На мне же свет клином не сошелся: есть я, нет - какая разница? Зачем столько хлопот?
   - Знаешь, чем ты нам дорог? Хорошей сопротивляемостью к ядам, - задумчиво ответил алхимик и добавил: - От таких доз люди умирают, а тебе хоть бы хны. Но мне твоя жизнь ни к чему. Если тебя казнят, мне еще и проще будет. Выну твои органы, заспиртую. Кровь отцежу, смешаю с нужными растворами, чтобы свойств не потеряла и не свернулась, а то - негодной станет. И буду по чуть-чуть пользовать в своих опытах. Так что мне ни холодно, ни жарко умрешь ты или нет, а вот Фаэлд уцепился: живым нужен. Ладно, пей, давай, и спи. Завтра со шлаками выйдут остатки яда - полегчает. А там, глядишь, и ранами твоими займусь. Через пару-тройку дней будешь, как новенький! Все, бывай, не до тебя сейчас. А ты - спи, сил набирайся.
   И Азра ушел, оставив меня наедине с мыслями. Я лежал в кровати, теребил в руках кружку, наполненную остывающей настойкой, и думал, что говорить в свою защиту на суде, как отыскать виновного в преступлениях и избежать ошибочного наказания?. Без сомнений меня кто-то использовал пешкой в своей игре. Смерти менялы и оружейника - не случайность. Будь я зрячим, разузнал бы о них все и вся, нашел бы лазейку, которая связывает убиенных и убийцу, а она, эта лазейка, несомненно, есть. Был бы зрячим...
   Я плюнул на недобрые думы, одним глотком допил отвар, поставил кружку на пол и, плотнее обернувшись тонким покрывалом, погрузился в сновидения.
  

Глава 10

  
   Алхимик не соврал - на следующий день стало легче. Слабость истаяла, вернулись силы. После того как Азра пару раз надо мной покудесил, перестало болеть и тело, уже не волновали многочисленные ушибы, с лица спала опухоль. Теперь я чувствовал себя вполне неплохо, правда, стали одолевать непонятные голоса: разговоры постояльцев, шумящих в общем зале на первом этаже, крики поварихи, ругающей на кухне мальцов-помощников, беседы малочисленных путников и торговцев, остановившихся в таверне на ночь, и стоны блудниц, которых неблагочестивые мужья привели в гостиный дом втайне от своих жен. Сперва мне казалось - это плоды моего воображения. Такие, как разговор с умершими мальчишками из разрушенной военной школы. Но Азра развеял мои сомнения, рассказав о том, что поит меня не простыми снадобьями, а сложными эликсирами, которые обостряют мои чувства.
   Удивило меня другое: я прозрел! Вот только во тьме...
   Не знаю, как это описать - всех слов и памяти не хватит. Если говорить скупо, то кромешный мрак сменился плотной серой дымкой, в которой я научился распознавать контуры предметов, силуэты людей и, глядя в окно, очертания зданий. Я думал, что лишь воображаю, будто вижу, а на самом деле - просто выдумываю, рисую в фантазии, уподобляясь творцу, который из белого листа создает картину. Но я видел. Видел, сквозь тьму слепоты, противореча мирским законам. Жаль было потерять эти умения, едва обретя, но час суда приближался, а надежды - таяли с каждым днем.
   Фаэлд, желая обезопасить себя на тот случай, если я попытаюсь бежать, посадил меня на домашний арест. Я и просидел в четырех стенах два дня, свыкался с обостряющимся слухом и возникшим из неоткуда зрением, ждал суда, пытаясь не думать о грядущей казни, и дождался - судьбоносный день настал.
  
   Фаэлд зашел ко мне лишь на мгновение, приказал собираться, выдал свежую одежду, вернул оружие и ушел, сказав, что мы увидимся уже на разбирательстве, а в городскую ратушу меня отведет конвоир из числа "сов". Я засобирался. Но меня не оставлял в покое образ, силуэт Фаэлда, который я видел своим неизвестным для меня зрением. Привычную серость контура изукрасила бледная желтизна... страха. Да. Филин чего-то боялся, его короткие реплики и быстрый уход были связаны именно с этим страхом, словно он переживал, будто его планам что-то помешает. Я невольно вздохнул с облегчением, мне вдруг показалось, что, несмотря на предыдущий отказ, Фаэлд пойдет мне навстречу и поможет на суде.
   Собравшись, я в компании своего конвоира вышел из постоялого дома и оказался на широкой площади, которую уже успел изучить, глядя через железные прутья из окна своего каземата.
   Снаружи виды изменились: маленькие постройки постоялых дворов выросли в размерах, стали более стройными и внушительными, а собор, в честь которого и была названа площадь святого Августа, красовался высоко над ними огромным исполином, даже в моем сером зрении выглядя сверкающе-белым.
   Под бдительным оком своего неотступного конвоира, я распрощался с собором и поплелся в сторону городской ратуши. И тогда моё новоявленное зрение оставило меня. Новые пейзажи, которых прежде созерцать не доводилось, слились в беспроглядную дымку, а контуры зданий смазались, стали той же тьмой, что и другой мир. Оказалось, что зрение не столько благодать, сколько привычка. И только благодаря помощи конвоира я сумел-таки добраться до здания Совета.
   Мои глаза к этому времени болели так сильно, словно я нырнул в воды Белого моря, славившегося своей соленостью, и плавал там несколько часов, не опуская век. Часто моргая, я воспользовался легкой заминкой своего конвоира, который замер в десяти шагах от ратуши, и осмотрел здание магистрата. Было оно внушительных размеров, без изысков в декорациях: не разглядел я ни витых колон, ни резных антаблементов, ни богатого убранства. Здание казалось крепким стражем, одетым в простые одеяния, скрывшим за этой показной простотой истинную, внутреннюю силу.
   - Чего встал? - вырвал меня из мыслей голос конвоира. - Впялился в никуда и стоит. Идем, время не ждет.
   И мы вошли внутрь, даже не сдав оружие стражам, стоявшим у входа. Изнутри ратуша была более вычурной, чем снаружи. Оказались тут и постаменты, и колоны, устремляющиеся к сводам. Даже картины облюбовали стены, но разобрать, что они изображают, не получилось - они излучали бело-голубой свет, который затмевал собой все виды. Глаза заболели нещадно. И я решил некоторое время не напрягать новоявленное зрение, опустил веки и погрузился во тьму.
   - Веди, - приказал я конвоиру и протянул руку. Поколебавшись, он выполнил просьбу-приказ и повел меня многочисленными коридорами, которые перечертили и изъели собой огромное здание, словно мыши - сыр. Сам бы я при всем своем желании не смог бы разыскать дорогу, а так довольно быстро оказался у широкой двустворчатой двери, за которой слышался приглушенный голос обвинителя, описывающего каким неблагочестивым и коварным был некий Веридий, и магистрат просто не может разрешить ему занять пост главы оружейного цеха.
   - Жди здесь, - распорядился конвоир. - И не вздумай уходить. Второй неявки тебе уже не простят, - сказал он и поспешно вышел, оставив меня наедине с мыслями.
   Грянул городской колокол, отбивая три удара. Я вздохнул и принялся ждать.
   Медленно текли секунды, перерастая в минуты. Сменялись часами. Меня никто не сторожил и не держал, но бежать, будучи слепым, было невозможно. От одиночества стало еще тоскливее и страшнее. Просидел я, пожалуй, не один час. Казалось, что Луар населяют одни преступники, а магистрат только тем и занимается, что осуждает виновных, а кое-где и безвинных.
   В очередной раз громко загремел колокол на часовне городской ратуши, выбивая пять ударов. Пол под ногами заходил ходуном, а стены застонали, будто сдерживая снаряды осадного оружия. Я невольно почувствовал себя диким зверем, запертым в клетке, но скорее - одним из сотни учеников Алари, которые, гордо проводив своих инструкторов и тех, кто испугался приближающейся войны, остались в школе, чтобы защитить ее ценой собственных жизней и снискать для себя вечную славу и мою, никому не нужную, скорбь.
   Окатив узкий предбанник, в котором меня держали, гулким звоном, прогремел шестой удар колокола. И стена, сдерживающая имепрцев рухнула. Мальчики и юноши, бесстрашные, но испуганные, умелые, но недоучившиеся до выпускного бала, живые, но идущие на смерть, опустили центральный мост школы Алари и, заиграв печальную мелодию, пошли вперед, навстречу непобедимому, превосходящему их войску.
   Грянул гром, а небеса, заранее оплакивая чудовищную потерю, одарили землю ливневым дождем. Имперцы разряжали аркебузы, а отсыревший порох не зажигался. Мальчишки запели громче, своими тонкими, еще не огрубевшими голосами перекрывая гул рвущихся в рукопашную имперцев. Тоскливее всех пел баронет, семнадцатилетний Винсент из далекой провинции Лаос, а грустная мелодия его лютни пронзала сердца легионер смертоноснее пуль. Аларийцы ринулись в бой, последний бой, в котором не выжил ни один из них.
   Меня не было там. Я ушел, как и другие трусы, побоявшиеся смерти, знающие, что все, кто останется, умрут. Моя память не сохранила песни, которую пел Винсент, провожая нас, которую пел, ликуя на последнем пиру уже умерших, но еще не побежденных, которую пел, идя в бой, чтобы умереть во славу Алари, ненавистной нам школы... и в то же время - любимой всем сердцем.
   Отрывистые крики колокола отогнали наваждение. Я резко вскочил на ноги и часто заморгал. Перед глазами еще стояла картина разрушенной школы, созданной еще до появления Аббадона и умершей вместе со всеми своими нераскрытыми тайнами.
   Иллюзия медленно меркла, погружаясь во мрак, и растаяла с седьмым ударом колокола.
   Четвертый час в ожидании.
   Наконец, двери открылись. Послышался знакомый голос конвоира:
   - Проходи, твоя очередь пришла, - хотелось что-то сказать в ответ, съязвить или выпалить какую-нибудь гадость по тому поводу, что меня сперва торопили, гнали, как лошадь, через весь город, а позже заставили несколько часов провести в ожидании, но слова комом встали в горле и все, что мне удалось сделать - это медленно, шаркая ногами, ввалиться в зал заседаний.
   Пересилив дрожь и страх, я все же подтянулся, выпрямил грудь и на трибуну перед магистратами зашел, важно чеканя шаг. Несколько мгновений я привыкал к комнате, нутром чувствуя на себе десятки чужих взглядов, ненавидящих и жестоких, готовых разорвать меня в клочья. Первая попытка осмотреться не дала никаких результатов, но полузрение довольно быстро привыкло, и я смог различить силуэты людей. Передо мной сидело семь советников во главе с первым судьей, занявшим самое высокое кресло; справа и слева от него, на более низких сиденьях восседали главы ремесленных цехов, заслуживших места в магистрате, и луарский бургомистр. Сам я стоял в центре небольшой амфитеатры, словно актер, завлекающий толпу, а справа, слева и сзади от меня сидели неизвестные люди, то ли имеющие какие-то интересы в суде, то ли просто пришедшие поглазеть. Были среди них и дети, чьи голоса, вырываясь из общего гомона, тонкими щелчками бича терзая мой слух. Для чего они здесь? Неужели, нельзя было отпрысков оставить дома? Мальчишки, юнцы, которых родители вместо того, чтобы защищать, кидают в пыл сражения, имя которому - жизнь. Не о том я думаю, не о том! И этот надсадный плач, рыдающей за моей спиной женщины, ее ненавидящий взгляд, устремившийся в меня, как стрела, они не давали мне покоя, я чувствовал их всем сердцем и понимал, что эта женщина считает меня убийцей, палачом, обрубившим тонкую нить жизни ее мужа.
   - Тишины! Тишины! - затребовал глашатай, и люди неохотно умолкли. Вездесущие мальцы, наконец, уселись на лавочки рядом с родителями и перестали кричать. И лишь надрывающийся женский плач не хотел затихать.
   - Назовись, - приказал первый судья, исподлобья взглянув на меня.
   - Эрик, - выдохнул я, чуть не назвавшись истинным именем.
   - Полное имя, звание и титулы, если таковые имеются, - уточнил сидевший справа от судьи мужчина, судя по месту, которое он занял, - глава совета.
   - Эрик, сын Рональда, строевой, безродный.
   - Отлично, Эрик, ты знаешь, почему здесь? Знаешь, за какие преступления тебя будут судить? - заговорил бургомистр, по законам Империи восседавший слева от судьи.
   - Догадываюсь, но хотелось бы услышать обвинения, - криво улыбнулся я, пытаясь показать свою невозмутимость, но получалось это не так уверенно. Меня всё била мелкая дрожь, которую никак не удавалось унять, а тело напряглось до предела, без слов показывая мою скованность и страх.
   - Тебя, Эрик, сын Рональда, судят за убийства легионера и двух граждан Империи, живущих в Луаре, неявку в суд и нарушение комендантского часа, - зачитал бургомистр и умолк. За него продолжил первый судья:
   - Признаешь ли ты свою вину?
   - Да, - отчеканил я, не поверив самому себе. Мысли перемешались, все слова, которые хотел говорить на суде, забылись, вылетели из головы, а время, потраченное на размышления, оказалось потраченным понапрасну. Все же я смог подавить панику и продолжил: - Признаю, но не во всем из перечисленного. Я нарушил комендантский час и за это готов понести наказание. Признаю и то, что не явился в суд, но не явился по вине околоточного тюремщика, который держал меня в участке. Поэтому наказание за этот проступок хотел бы оспорить...
   - Да как он смеет?! - завопил советник, сидевший с левого края, исходя из законов Империи - самая малозначимая персона из магистрата, но, судя по тому, что посмел заговорить раньше остальных, далеко не последний в рядах советников.
   - Тише! - поставил его на место первый судья. - То есть ты утверждаешь, что не убивал ни сержанта Гарреда, ни чиновника монетного двора Ливона, ни главу оружейников Иракли?
   - Утверждаю.
   - Тогда начнем разбирательство, - решил пфальцграф.
   - Кортик! - распорядился глашатай после того, как его подозвал судья и шепнул что-то на ухо.
   Судебный исполнитель внес в зал заседания оружие, которое в моем зрении имело едко-красный, словно свежая кровь, оттенок. Такое со мной случилось впервые, в моем мире доминировали серые тона, иногда виденья разукрашивали его тускло-желтым или светло-голубым, но ярких цветов не встречалось. Поэтому, когда исполнитель поднес ко мне кортик, я сперва от него отшатнулся, как от ожившего проклятия, но быстро свыкся с новой причудой своего зрения.
   - Узнаешь ли ты это оружие? - спросил возглавляющий суд пфальцграф.
   - Он слеп, - напомнил ему бургомистр.
   - Если на его клинке выгравирован инициалы графа Д'Арчера - узнаю, - не стал я юлить, понимая, что мои слова в опознании оружия все равно не принимаются ко вниманию и являются лишь судебной проформой. - Его подарил мне капитан Легиона Фаэлд дер Вирий.
   - Знаешь ли ты, что этим кортиком был убит сержант Гарред? - спросил бургомистр.
   - Мне сказали об этом, когда я пришел в себя по пути в Луар.
   - Значит, ты признаешь, что оружие преступления принадлежит тебе? - спросил судья.
   - Да, но им мог воспользоваться любой. Когда Гарред разбудил меня и вывел за баррикаду, там нас ждало двое. Они оглушили меня и напоили ядом. Когда сознание ко мне вернулось, легионеры моего десятка рассказали об убийстве сержанта. После этого случая я потерял зрение и не считаю, что пошел бы на это убийство такой ценой, да и не остался б на месте преступления.
   - Сержанта убили твоим клинком. Ты убил! А твои догадки и глупые размышления не интересуют судейство! - закричал несдержанный советник слева.
   - Позвольте, - спокойно заговорил сидевший на общих трибунах Филин и, дождавшись одобрительного кивка судьи, продолжил: - Хочу не согласиться с советником Ашером по ряду причин. Во-первых, вину моего подчиненного никто не смог доказать. Во-вторых, в лагере действовало военное положение, по которому судить за убийство должен трибунал Легиона, а не магистрат. В-третьих, Эрик сам стал жертвой предательства и его нынешнее положение доказывает это. Он слеп и беспомощен. Он волей рока стал одним из легионеров, которых отравил неизвестный злоумышленник, но Эрик оказался тем из немногих, кого яд не убил. Поэтому Эрик нужен легионерскому целителю, чтобы найти противоядие. По сим считаю, что обвинения должны быть сняты. За исключением, конечно, наказание за нарушение комендантского часа. Легион уплатит в казну Луара нужный выкуп.
   - Не спеши, капитан, - остудил пыл легионера судья. - Мы не сказали о двух убийствах, произошедших в стенах Луара.
   - Что о них говорить? - развел руками Фаэлд. - Стража не видела убийцу, Эрик не мог видеть и подавно - он слеп. А то, что ущербный смог убить двоих - весьма сомнительно. Насколько мне известно, в Луаре каждый горожанин умеет обращаться с оружием и способен постоять за себя. Защититься от слепого для любого луарца - проще простого. Не так ли, суд?
   - Так?! - не посчитал аргумент достаточным советник слева. - Возможно и так, но...
   - Значит, так! - последовав дурному примеру, не дал ему договорить Фаэлд.
   - Не совсем, капитан, - спокойно заговорил первый судья. - Луарцы неплохие воины, это неоспоримо. То, что стражники не видели убийцу, тоже верно, но есть другой свидетель, из числа горожан. Введите, - приказал пфальцграф, не дожидаясь глашатая, и я понял, что казни мне не избежать, а все старания Фаэлда по моей защите окажутся бесполезными.
   Судебный исполнитель, против ожиданий, не стал выходить из зала суда, а прошествовал к зрительским трибунам и пригасил одного из слушателей. Краем глаза я заметил, что означенный свидетель сидел рядом с женщиной, которая не переставала плакать с самого начала процесса.
   - Представься, - потребовал пфальцграф.
   - Полное имя, титул, военное звание, должность в ремесленном цеху или торговой гильдии, - для проформы дополнил бургомистр. Не думаю, что он и новоявленный свидетель незнакомы, Луар не столица, и все горожане, несомненно, знали друг друга, но судебные правила требовали точности исполнения, независимо от знакомств и знаний.
   - Фитакли, сержант ополчения, глава кузнецкого цеха, - отрекомендовался свидетель. Еще до того, как узнал, кем он является убитому оружейнику Ираклию, я отметил сходство их имен и ремесел, после чего уверенности в том, что мне удастся избежать смертного приговора, стало еще меньше.
   - Рассказывай, что видел, - приказал первый судья.
   - Было это ночью, - заговорил свидетель. - Иракли, несмотря на позднее время и комендантский час, собирался покинуть дом. Лара, его жена, бранилась и отговаривала мужа, но он, как всегда, был неумолим.
   - Он никогда меня слушал! - плаксивым истерическим голосом согласилась заплаканная женщина.
   - Тишины! - закричал глашатай. - Тишины! - но женщина, не слушая его, продолжала изливать свое горе:
   - Если бы остался, этот выродок не смог бы его убить! Он убил! Убил!..
   - Тишины! - громче потребовал распорядитель.
   - Лара, Ларочка, прекрати! - взмолился Фитакли.
   - Всем молчать! - повысил голос пфальцграф. - Лара, скажешь еще хоть слово без моего разрешения, и я прикажу вывести тебя из зала. А ты, Фитакли, продолжай, но говори лаконично и по существу.
   - Иракли, не послушав, ушел. Сказал, у него важная встреча, не пойти на которую он не может. Лара, распереживалась, попросила меня последовать за ним, чтобы с Иракли не случилось ничего дурного. Я не смог ей отказать, уж слишком много лет живу в доме брата и привык воспринимать его жену, как свою покойную мать...
   - По существу, - напомнил судья.
   - Так вот, не по злому умыслу, а по доброй просьбе, я ушел вслед за братом. Он долго петлял улицами, пытаясь запутать возможных преследователей - это сразу меня насторожило, подобной скрытности за Иракли никогда не водилось. Но с пути я не сбился и стал свидетелем обычной деловой встречи. Иракли ждал Ливон, один из чиновников монетного двора.
   - Не показалось ли тебе подозрительной подобная встреча? - спросил бургомистр.
   - Сперва показалась, но такие свидания не редкость. Ливон, пусть и клерк, неплохо разбирался в оружии и имел недурную коллекцию оружия. И где только Ливон находил такие редкие мечи, как ятаган хана Осмиса, или эсток Карла IV, ума не приложу. Но платил он всегда немало и назначал достойные цены за работу над дубликатами.
   - Ближе к делу, - остановил словесный поток кузнеца первый судья. - Что произошло дальше?
   - Ливон не передал оружие, с которого надо сделать дубликат сразу, как это делал обычно, а сказал, что ждет еще одного человека, который и должен принести меч. Чуть позже появился неизвестный, которого достопочтенный суд сейчас судит...
   Обвинение разворачивалось по намеченному сценарию. Судья спрашивал, а свидетель озвучивал то, что хотел услышать пфальцграф. Меня явно намеревались осудить, но я ничего не мог предпринять для своей защиты, все мои аргументы не стоили и выеденного яйца, а показания достойного горожанина с каждым словом склоняли чашу весов правосудия не в мою сторону.
   - Он-то и принес кортик, - продолжал тем временем Фитакли, - но вместо того, чтобы отдать его Иракли, ударил моего брата в сердце, после чего в мгновение ока убил и Ливона. Я хотел помочь, но стоило мне лишь пошелохнуться, и убийца, то ли догадавшись, что кто-то есть рядом, то ли услышав, как я достаю нож, посмотрел на меня холодным, пронзительным взглядом, словно мог различить меня во тьме. Я-то в тени стоял, с дороги и не разглядишь, а он - увидел. Я не стал пытать судьбу и убежал, поэтому не знаю, что было дальше.
   - Хорошо, - кивнул судья и обратился к жене убитого: - Лара, мне известно, что ты первой обратилась в околоток, сказав, что Иракли убили. Соглашаешься ли ты с тем, что просила Фитакли проследить за своим мужем и страшную новость узнала от него?
   - Да, - выдавила женщина, не скрывая слез, - так и было. Вы должны казнить виновного! Смерть моего мужа не должна остаться безнаказанной! Он смотрит на нас и не позволит убийце гулять на свободе! Смерть ему! Смерть!
   - Тихо! - приказал пфальцграф, вновь опережая глашатая. - Пока не сказан приговор, убийц в этом зале нет, есть только подсудимый.
   Лара не умолкала, громко рыдала за моей спиной, проклиная меня во всех смертных грехах.
   - Что ты можешь сказать в свою защиту? - обратился ко мне судья.
   Что могу сказать? Что ничего не помню? Что в ночь убийства написался настолько, что вино стерло всяческие воспоминания? Я даже сам перед собой не могу оправдаться и ответить: виновен или нет? Я не знаю!
   - Если тебе нечего сказать, то я расценю молчание, как согласие с приговором... - предупредил пфальцграф и выжидающе замолчал.
   - Мне есть, что сказать, - после долгой паузы в моем арсенале все же нашлись слова: - Вы судите меня за преступления, которые я не смог бы совершить. Убийцы Гарреда отравили меня смертельным, как они считали, ядом. То, что я выжил - случайность. Я никогда бы не сделал с собой подобного по доброй воле. Тем более, после первого убийства клинок был у меня конфискован, в руках я его не держал с того самого дня, как ослеп, поэтому не мог убить горожан. Уважаемый суд, - обратившись, я с трудом подавил в себе желание обвести советников взглядом, иначе следующая моя реплика прозвучала бы лживо: - Из-за слепоты и незнания Луара я б даже не дошел до места преступления...
   - И тем не менее дошел! - раздался нетерпеливый голос советника. - Тебя нашли, когда ты спал перед двумя трупами, словно один из демонов, которые спят рядом с теми, у кого пожрали души. Но мы не инквизиция и осудим на повешенье, хотя, конечно, следовало бы обратиться в Храм и колесовать как еретика и отступника веры. Радуйся своей участи, убийца!
   - Магистр Тиций, - обратился к крикливому советнику пфальцграф, - мы не на агоре, умерьте пыл. Иначе властью, данной мне Империей, я выгоню вас из зала суда, и ваш голос останется неучтенным.
   Угроза подействовала - магистр умолк и больше не пытался выкрикивать обвинений, вместо этого уставился на меня исподлобья и долго не выпускал из сетей своего взгляда, сжигая им насквозь, убивая без помощи суда и виселицы, без участия Храма и колесований. Не знаю, чем я мог так сильно насолить советнику, но, если мне только удастся выбраться из городской ратуши живым и не осужденным на казнь, обязательно это выясню. Тиций может стать той ниточкой, которая расплетет клубок окружившей меня интриги.
   - В словах подсудимого есть доля истины, - говорил тем временем первый судья, обращаясь к советникам и зрителям. - Эрик, сын Рональда, слеп...
   - Его слепоту еще надо доказать!.. - вновь нахально вмешался Тиций, но, уловив на себе взгляд пфальцграфа, замолчал, не договорив.
   - Я еще не встречал слепцов, способных без чужой помощи ходить по улицам, - невозмутимо продолжал судья. - Поэтому считаю, что подсудимый не обошелся без пособников.
   - Конечно! Кто, кроме соучастника, мог опоить меня ядом! - не выдержав, возмутился я. - Видите ли, мне доставляет удовольствие жить на ощупь!
   - Тишины! - завел старую песню глашатай. И я умолк, понимая, что криками не добьюсь ничего. Захотят осудить - осудят. Я не граф, чтобы получать судебные привилегии. А безродный, на которого действует правило "предположения вины". По нему я виновен, пока не доказал обратного.
   - Можешь ли ты назвать имена своих пособников? - обратился ко мне пфальцграф, выдергивая из мыслей.
   - Могу, - ответил ему сходу. - Император Филипп II, пресвятой Эстер и Повитуха-Мать, - не знаю, что на меня нашло, но я уже не мог сдержаться, говорил то, чего не следовало. Мне вдруг показалось, что еще одно слово судьи, и я, не задержавшись, оголю клинок, который так и не удосужились у меня забрать, отдавая дань моему званию, пусть и строевого. После чего вгоню сталь в тело пфальцграфа по рукоять... Я мотнул головой, выгоняя из сознания видение, ставшее в моем воображении слишком реальным, и продолжил, пока глашатай не заткнул мне рот: - Уважаемый суд, у меня не могло быть помощников, потому что я невиновен.
   - Значит, ты не хочешь помочь правосудию и получить поблажки? - поинтересовался второй судья, которым по праву градоначальника был бургомистр.
   - Хочу, - ответил я, понизив голос. - Очень хочу, но у меня нет такой возможности, я не знаю имя убийцы и его соучастников, если таковые у него были.
   - Тогда перейдем к приговору, - решил бургомистр. - Зачитай, - приказал он глашатаю, который немедленно взял с судейской трибуны уже написанный заранее вердикт и, развернув сверток, затараторил:
   - Именем императора Филиппа II и властью, данной им, я, Аргон Ингойский, пфальцграф графства Луар, за убийства Гарреда Валькона, сержанта Шестого Легиона, Иракли Иттера, главы ремесленного цеха луарских оружейников, и Ливона Витена, младшего клерка луарского монетного двора, приговариваю тебя, Эрика, сына Рональда, к смертной казни через повешенье. Казнь произойдет на центральной агоре в срок до рассвета первого дня первой летней луны.
   - То есть завтра, - от себя добавил глашатай.
   - Уважаемый суд, - прослушав приговор, заговорил Фаэлд. - Хочу напомнить, что вы судите легионера и моей власти достаточно, чтобы воспользоваться "правом Легиона". - Капитан поднялся со своего места, подошел к судебной трибуне и протянул пфальцграфу какую-то бумагу, после чего не стал возвращаться на лавочку слушателей, а встал справа от меня. - Зачитайте ответное требование Легиона и решите, можете ли возместить указанные там расходы, или мы оставим споры и придем к обоюдному согласию, без лишних глаз и ушей, в закрытом суде.
   - Какое еще "право Легиона"?! - возмутился Тиций, снова забыв о запрете пфальцграфа.
   - Ты заткнешься, Тиций? Или тебе помочь? - грубо ответил Фаэлд, словно обладал большей властью, чем любой из собравшихся. - Если ты пришел судить, будь добр, выучи законы Империи и для приличия прочти "Янтарное Слово". Там ты найдешь ответ на свой вопрос, а заодно избавишься от своего невежества и безграмотности...
   Я не вслушивался в слова Филина, вместо этого, затаив дыхание, наблюдал за реакцией пфальцграфа.
   "Право Легиона".
   Им могли пользоваться только велико-капитаны. Мне повезло получить в друзья Фаэлда, который оказался совсем не простым рядовым, каким хотел выглядеть. Теперь не оставалось никаких сомнений, был тем самым полководцем, ставшим легендой Империи и ужасом для ее врагов; полководцем, по прозвищу Филин.
   "Право Легиона".
   Оно гласило, что каждый легионер в отдельности - уже Легион; что победа и проигрыш легионера - победы и проигрыши Легиона; слова и поступки легионера равно поступки и слова Легиона. Теперь я не просто подсудимый легионер - подсудимый Легион! Фаэлд, от лица императора и военной власти, выдвинул луарскому судейству ответные требования, которые предъявляют магистрату "совы" Империи. Захотят исполнить приговор и казнить меня на агоре - придется выполнить те требования, которые накопились у Легиона к Луару. Что бы ни было написано в бумаге Филина, пфальцграф, опасаясь взаимозачета требований, трижды задумается прежде чем осудить меня.
   - Тут написано немало, что касается и не касается Луара... - невозмутимым голосом заговорил судья.
   - Мы можем доработать требования Легиона сообща, - предложил, не дослушав, Фаэлд.
   - В этом нет необходимости, - рассудительно решил пфальцграф. - Суд откажется от смертного приговора для Эрика, но с рядом условий.
   - Готов их выслушать, - бесстрастно выговорил Фаэлд.
   - По закону Империи, даже не осужденный убийца должен носить бравское оружие.
   - Я выдам его Эрику... - буркнул легионер.
   - Носить, не снимая, - без заминки продолжил судья. - И не появляться прилюдно без него. Причем из зала суда он не может уйти без оного оружия. - Фаэлд, словно это и ни было неприлично, отвернулся от судейской трибуны и кивнул одному из своих подчиненных, отдавая необходимый приказ. - Это первое условие, - говорил пфальцграф. - Второе не относится к законам Империи и о нем не упоминает "Янтарное Слово", но, по ясе между Осмисом и Луаром, каждый убийца, не казненный судом, должен в одиночку провести в степи семь дней и семь ночей, а фабула луарского Храма обязывает сходить с паломничеством к Оазису Греха, что в центре Ингойских степей.
   - Это исключено, Эрик не подданный Луара, поэтому не обязан соблюдать местные фабулы, да и к ясам, заключенным между вами и ингойцами, он не имеет ни малейшего отношения. Для него ингойцы - враги, но не союзники, - буднично и с расстановкой ответил Фаэлд, словно каждый день имел дело с судами и знал все писаные и неписаные законы всех городов и стран, объединенных в Империю. - Есть еще условия?
   - Больше нет, - ответил первый судья, но на этом не закончил и настоял на своем: - Но второе условие будет выполнено. Вы воспользовались "правом Легиона", - с едва заметной издевкой заметил пфальцграф. - Оно дает легионерам не только права, но и повинности горожан, в которых проходит суд. Знаете ли вы это?
   - Знаю, - бросил Фаэлд и, после долгой паузы и тяжких размышлений, добавил: - Я согласен со вторым условием. Рвите приговор и снимайте обвинения.
   - Бравское оружие? - напомнил бургомистр.
   - Оно здесь! - отозвался из дверей знакомый голос моего конвоира. Воин тяжелыми шагами подошел ближе и остановился в шаге от меня.
   - Враги сами отправили тебя туда, где твое место, - тихо прошептал Фаэлд. - В Оазисе исполнится твоя судьба, Эрик. Нам неслыханно повезло.
   - Я рад, - сквозь зубы выдавил я, не разделяя оптимизма своего защитника. Степь означала для меня гибель, страшную, медленную гибель умирающего от жажды.
   - Твое оружие, воин, - выговорил мой конвоир и передал мне шпагу.
   Я взял холодные, как степная ночь, ножны, в которые запечатали клинок цвета крови. Багряно-красный свет, льющийся от стали, проникал даже сквозь железную скорлупу и бил в глаза. Я невольно отвернулся и наткнулся взглядом на кортик Алари, на клинке которого был высечен титул, принадлежавший мне и моим предкам - граф Д'Арчер. Его сталь кровоточила тем же, что и эсток, багряным светом, словно пропитанная кровью рана. Эсток и кортик. Они казались побратимами. Некая неизвестная мне сила связала их ауры одним проклятьем, или благословением, наделила оружие подобием жизни. Только сейчас мне стало ясно, почему кортик горел красным сиянием - он жаждал вражьей крови, как люди, мечтающие о мести. Того же желал и бравский эсток - эсток "убийцы".
   С этими мыслями и я вступил в Легион. Но оружие могло убивать, а я был слеп и беспомощен, осужден на ссылку, которая принесет мне смерть. И все же хотелось верить в слова Фаэлда, верить в то, что еще не все потеряно.
   И я верил. Как оказалось - напрасно.
  

Часть третья. Тайный анклав

  

Жизнь - это не легкое путешествие, это тяжелая дорога. Жизнь - это не удовольствие, это боль.
Только пройдя долгий путь, пройдя испытание болью, ты сможешь по достоинству оценить жизнь.
Агишер Д'Арчер

  

Глава 11

  
   На следующее же утро стражи за шкирку, словно слепого котенка, выбросили меня за городскую черту. Я надеялся на чудесное зрение, которое красило дни до суда, но оно баловало недолго и покинуло меня в первые часы блужданий по диким ингойским землям. Я вновь оказался в треклятом мире тьмы. Все покатилось, как в бесов скверный сон, в бесконечную ночь, во мрак. Меня ждала неминуемая смерть, скрывшаяся под черным ликом беспощадной степи...
  
   В небе жарко светило раскаленное солнце, под ногами хрустела выжженная трава. В лицо хлестал резкий обжигающий ветер, от которого слезились глаза и трескались губы. Казалось, за грехи, в которых меня обвинили судьи Луара, я попал в преисподнюю и теперь иду не к Священному Оазису, а к реке Кирхе, чтобы, пройдя по мосту, отдать свою душу на растерзание кровожадным демонам.
   Длился третий день слепых блужданий, третий день без еды и питья, третий день, который убивал меня, сжигал последние силы и надежды. За глоток воды и кусок мяса я бы отдал полжизни, боясь, что не проживу и двух дней. В животе поселилась тянущая боль, которая с каждым мигом становилась все мучительнее, во рту пересохло настолько, что я не мог разлепить губы, из-за слабости и недомогания подкашивались ноги. Я часто падал. С каждым новым падением все сложнее было подняться, но я заставлял себя вставать и идти дальше - в никуда, в неизвестность. Кругом - бесконечная равнина, которая не заканчивается, гляди - не гляди, бескрайнее пространство, обрамленное тьмой слепоты.
   Я не выдержал и снова упал. Короткая, колкая трава впилась в лицо, до крови раздирая пересохшую, обветренную кожу. Не обращая внимания на кровотечение, я попытался встать, но не смог даже приподняться. Хватаясь за полынь, впиваясь ногтями в каменную потрескавшуюся землю, я прополз еще несколько метров и оставил попытки двигаться вперед. Смирился с участью и даже не поверил, как легко стало на душе, когда истаяла последняя надежда. Теперь незачем терзать себя и свое тело, незачем тащиться в неведомую, слепую даль. Вернулось первое желание, которое пришло ко мне с потерей зрения - поскорее умереть. Теперь для этого не приходилось даже исхитряться. Жизнь сама стремительно вытекала из ослабевшего тела, унося бренную душу то ли в Небесные Горы, то ли в Черную Гавань.
   Не зная, зачем, я опустил веки. Да что скрывать? Я боялся, чувствовал страх скорой гибели и не хотел встречать смерть лицом к лицу, да глядя ей в глаза. Я опустил веки, но это ничего не изменило - тьма незрячего, сменилось тьмой умирающего.
   Огненное светило плавило мое безмятежное тело. Мне казалось, я смотрю на себя со стороны и вижу, как спит Эдвин Д'Арчер Младший, потомственный граф Аббадона, старший наследник самого титулованного рода королевства, первейший из Защитников Алари, не по умению - по статусу, но все же. Титулы и родовая слава не продлевают жизнь, не дают избавления от смерти. Я умирал. И ничего не мог с этим поделать.
   - Уже не в первый раз, - прохрипел я, глядя на себя со стороны. - Сотни раз ты умирал, Эдвин, столько же - воскресал. И всегда знал, ради чего жить дальше: ради Родины, семьи, славы, мести. И сейчас ты встанешь! Встанешь и пойдешь. И если умрешь, то стоя, в пути.
   Я встал. Сил для этого уже не было, но там, где заканчивались силы, рождалась вера в себя. Пылающее солнце холодело и уползало за горизонт, даря прохладу. Когда же огненный светоч спрятался в Подземной Заводи, пришел жестокий и беспощадный степной мороз. Ветер не умолкал ни на миг, ревел и бесновался, но теперь бил в спину, словно подталкивая к неведомой цели.
   Эта ночь, наверное, была последняя в моей жизни...
   Мир уснул, погружаясь в мертвый покой. Притихли сноровисты ящерицы, перестали шуршать мыши, исчезла мошкара. Не спасли лишь цикады. Их стрекот, похожий на нервную, неровную барабанную дробь, стал для меня тамтамами Инги - бога войны и смерти.
   Мне вдруг показалось, что я расслышал людские голоса и шум шагов. Капля надежды вновь зажглась в остывающем сердце. На миг я остановился - и зря. Ноги не выдержали, подкосились, и я рухнул наземь, угодив лицом в змеиную нору. Страха умереть от яда степной гадюки не было - я и без него мертв, обречен: сколько не пытайся спастись, сколько не барахтайся в трясине - гибель неминуема. Улыбнувшись, вдруг сообразил, что это нора не змеиная - слишком большая, - а нора тушканчика. Стало даже немного обидно, погибнуть от яда было бы приятнее, чем от жажды и голода. Теперь стало понятно, кому принадлежали шаги - закопошились тушканчики.
   Встать я даже не попытался - не было сил. Веры оказалось недостаточно, чтобы дойти до Оазиса. Да и правильный ли я выбрал путь?
   - Пусть в другой жизни повезет больше, - еще успел подумать я, прежде чем наступило беспамятство, граничащее со смертью.
  
   - Жив? - спросил чей-то голос.
   - Дышит, - подтвердил другой.
   - Далеко дошел, - со значимостью заметил первый.
   - Кровь Д'Арчеров, - согласился второй, беря меня за ноги.
   - Аккуратнее, - попросил первый и взял меня подмышки.
   Я не мог разобрать брежу ли, или на самом деле слышу голоса? Чувствую ли эти прикосновения или это плод моего воображения? На самом ли деле меня поднимают и перетаскивают на носилки? Снова поднимают и тащат в неизвестном направлении, о чем-то тихо шепча:
   - Не умер бы...
   - Не умрет.
   - Держись, Эдвин, лагерь близко...
   - Будет держаться, что ему остается?
   - Все же далеко дошел. И след не потерял.
   - Кровь Д'Ар...
   - Кровь тут не причем. Отец его даже для "посвящения" оказался негоден.
   - Бывает. Ты аккуратнее тащи - уронишь...
   - Не уроню... Успеть бы, чтоб не умер...
   "Не умер, не умер, не умер"... - приглушенным эхом вторило мое сознание голосам, которые казались знакомыми, словно воспоминания из далекого детства. Мои напряженные мышцы наконец расслабились, жар, терзающий днем, и холод, приходящий в ночи, отступили. Я с радостью окунулся в приятную серую дымку забытья.
  
   Очнулся я от боли. Жуткой, непередаваемой боли, которая огнем жгла мои невидящие глаза. На веки щедро намазали какой-то глины, но казалось - раскаленного масла, которое вместо того, чтобы стечь, прилипло к коже, и терзала ее, прожигая насквозь, попадая в само око.
   Я закричал бы, но кто-то предусмотрительно закрыл рот кляпом. Я смахнул бы с себя огненную глину, но руки были связаны, даже голову зафиксировали, чтобы я не сумел стряхнуть ее с себя. Я бился в болезненном припадке. Казалось, сердце выпрыгнет из груди, а душа вырвется в мир и начнет разить всех и каждого, как дикий берсерк.
   Боль нарастала, поглощая собой все: сознание, волю, мир. Я рвался, связанный по рукам и ногам, тщетно пытаясь сорвать оковы, вырваться, но мои страдания только усиливали боль. Боль все нарастала и вскоре пожрала мое сознание. Но прежде чем окунуться в беспамятство, в голову пришла забавная мысль: ко мне вернулись силы...
   Когда я проснулся, глаза уже не болели, а руки не были связаны. Несколько минут я лежал, потирая разодранные ремнями запястья и боясь даже притронутся к векам, чтобы не потерять последнюю надежду. Несомненно, остались ожоги, и выглядел я отвратительно. Сейчас даже стало радостно на душе от того, что я слеп и не могу рассмотреть свои раны.
   Я поднялся. Ощупью прошел вокруг своей кровати, пытаясь хоть как-то воссоздать в своем воображении образ помещения, представить его своему внутреннему взору. Я попробовал вызвать в сознании то зрение, которое появилось в Луаре, но не добился успеха. На этот раз слепота властвовала надо мной абсолютно и всецело. Вскоре я расслышал голоса. Сперва тихие и неразборчивые фразы, с каждым мгновением становились все более отчетливыми, и некоторое время спустя я уже смог разобрать смысл слов.
   - Когда он очнется? - поинтересовался хриплый, словно севший после длительной болезни, голос.
   - Скоро, - чеканно ответил ему другой, как противоположность - звонкий и веселый.
   - А точнее? - спросил хриплый.
   - Хочешь точнее - иди к отцу: он скажет. А если будешь особенно настырен, то и покажет, - с усмешкой ответил звонкий голос.
   - Иди ты, да подальше... И вообще, проверь: может очнулся уже.
   - Сам и проверь, - предложил весельчак.
   - Бесовский аббадонец, упрям, как мул, - недовольно пробурчал хриплый и мне послышался шум приближающихся шагов. Надеясь услышать нечто больше, чем бессмысленную перебранку, я запрыгнул в кровать, которая почему-то стояла в центре комнаты, и притворился спящим.
   Мой пленитель зашел бесшумно, словно и не было дверей в моей комнате. На секунду задержался, глядя на меня - я чувствовал его взгляд, слышал тихое, сбивчивое дыхание, улавливал запах людского тела: пыли и пота. Он ушел, ни словом не обмолвившись, но вскоре вернулся и уже не один.
   - Вставай, - с усмешкой, весельем и холодом приказал властный голос. Как все это в нем сочеталось было для меня загадкой, но повиноваться ему хотелось, что я и сделал. Я приподнялся и невидящим взглядом уставился в ту сторону, откуда исходил голос:
   - Кто вы и чего вам от меня надо?
   - Мы друзья, Эдвин Младший, - ответил голос с хрипотцой. - Не стоит волноваться.
   - Поэтому и связывали меня? Для того и пытали?
   - Это - необходимый, лечебный процесс. Чтобы твой дух переродился в прежнем теле, надо пройти испытание болью, - загадкой ответил пленитель.
   - Когда вы меня отпустите?
   - Эрик, Эрик, боюсь, это будет не скоро, - со вздохом ответил другой. - Ты слаб, а для того, чтобы осуществить свою миссию должен быть сильным и - заметь - не слепым.
   - И что мне, прозреть?
   - В точку! - хохотнул весельчак.
   - Еще слово и я перегрызу тебе горло, - я закипал, - даже зрение для этого не понадобится.
   - Хм, какой злющий! - воскликнул пленитель-весельчак. - Ладно, не горячись. Придет отец и все тебе расскажет...
  
   Как выяснилось позже, "отцом" оказался немолодой мужчина, внешне очень похожий, как две капли воды только из разных источников, на меня. Его волосы покрылись сединой, а лицо избороздили морщины, но я готов был поспорить, что спустя годы буду выглядеть также. Схожесть была несомненна: в разрезах и выраженью глаз, в тонком едва курносом носу, полных, как часто бывает у южан, губах, а самое главное - во взгляде.
   Правда, когда мы встретились впервые, я не смог разглядеть его лица: мой мир был окутан тьмой слепоты. Первый наш разговор, открывший для меня многие тайны, вышел таким:
   - Зовут меня Агишер, - войдя, представился он, а после обратился к тем двум, что уже были в комнате: - Игорь, Влад, выйдите.
   Мои стражи поспешили уйти. Их редкие имена были для меня знакомы, и я сразу вспомнил, кому они принадлежали: новобранцам, которые попали со мной в один десяток. Так вот, кем являлись мои неизвестные стражи. Чужаками, вступившими в Легион вместе со мной. Меня вдруг заинтересовало: откуда они знают мое настоящее имя? Но Агишер ответил до того, как я успел озвучить свой вопрос.
   - Мы все выходцы из Алари и жизнь каждого, кто побывал в стенах школы, для нас не секрет, - голос его был холоден и бесстрастен, он не выражал абсолютно никаких эмоций, но, несмотря на это, притягивал внимание. Вслушиваться в ровный речитатив Агишера было верхом блаженства и я внимал его словам, поглощенный ими: - Я знаю, кто ты, кто твои отец и мать. Знаю то, чего ты сам о себе не знаешь. Мне ведомы цели, которые ты преследовал, вступая в Легион. И у тебя будет шанс их осуществить. Но позже. И не так, как ты рассчитывал.
   - О каких планах идет речь?
   - Ты пришел мстить. Но мстить собрался не тому, кому следует.
   - Даже так? - наиграно удивился я, не скрывая язвительности. - И кому, если не секрет, я хотел мстить?
   - Императору, - коротко ответил он, и от его осведомленности мне стало страшно.
   - Это... ложь, - сбивчиво ответил я ему.
   - Быть может, - не стал спорить Агишер, - но эту ложь я прочитал здесь, - добавил он и ткнул меня пальцем в лоб.
   - Чего ты от меня хочешь? - с толикой паники, которая прорезалась в голосе, выговорил я.
   - Я хочу того же, что и ты - мести. За себя и за Алари. Ты, как и я, клялся защищать школу...
   - Но нарушил клятву, когда в момент опасности покинул ее.
   - И вернулся, чтобы искупить вину.
   - Нет... - сказал я и надолго замолчал. - Нет, вина здесь ровно не причем. В Легион меня привела совесть.
   - Что по сути одно и то же, - отмахнулся алариец.
   В комнате повисла тишина, которую разрушали лишь мое сбивчивое дыхание и гулкий стук моего взбесившегося сердца.
   - В бедах Алари виновен Филин, - заговорил вдруг Агишер и вновь замолчал.
   - И в чем его вина?
   - Он был одним из нас, но предал Братство, перешел на сторону врага и раскрыл тайны Алари - создал когорту "сов" и обучил своих воинов приемам нашей школы. Но этого ему показалось мало. Он знал лишь маленькую толику секретов и жаждал большего. И тогда, когда Братство не ожидало, напал, захватил замок, надеясь отыскать в нем тайники, но ничего не добился своим поступком - все тайны хранятся в головах инструкторов и извлечь их не удастся даже при помощи пыток.
   - На этом Филин не остановился, - помолчав, продолжил Агишер. - Со своими войсками он покинул Аббадон, чудом избежав войны между королевством и Империей. Филин отправлял в Аббадон своих шпионов, которые выслеживали членов Братства и приводили к нему. Он пытал их, надеясь выведать тайны, но все его труды оказались напрасны. Ничего нового он не узнал.
   - Но почему Братство его не убило? - поинтересовался я.
   - Сейчас он уже в могиле, - удивил меня Агишер.
   - Тогда, кому мстить?
   - Его наследнику. Сыну, имя и лицо которого не знает никто. Филин воспитывал его вдали и от Империи, и от Аббадона. Когда мальчик подрос, он обучил его искусству Алари и позаботился о том, чтобы после своей гибели сын получил место отца. Император, пожалуй, единственный человек, который знает наследника Филина в лицо.
   - Император - не единственный, - сказал я. Не знаю, что надоумило меня тогда так поступить, но я достал из-за пазухи письмо, которое дал мне Фаэлд в день моего отбытия из Луара, и протянул его Агишеру: - Думаю, тебе стоит его прочесть.
   Агишер принял письмо и с хрустом сломал печать. Притих, видимо, вникая в послание, и минуту спустя тихо прошептал:
   - Фаэлд дер Вирий.
   - Он же Филин, - добавил я.
   - Ты не прав. Фаэлд - доблестный алариец, каких нынче мало. Он заметил тебя уже тогда, когда ты вступил в Легион, но его одолевали сомнения: ты ли это? Когда же Фаэлд нашел фамильный кортик Д'Арчеров, сомнений не осталось. Ты отрицал, что оружие принадлежит тебе, но отрицать очевидное невозможно - твое внешнее сходство с Д'Арчерами также явно, как закат и рассвет. Тогда Фаэлд взял тебя под твою опеку. То, что ты еще жив - его заслуга.
   - А Азра? - спросил я, понимая, что нахожусь в той ситуации, когда никому нельзя доверять. Агишер говорил убедительно, у меня не было оснований сомневаться в его искренности - я был полностью в его власти, захоти он меня убить, я был бы уже не жилец - но и верить ему на слово я не собирался.
   - Старый травник, - добродушно протянул Агишер: - Он лучший мастер в своем ремесле. Для него я тоже отведу пару строк в своем ответном письме, а сейчас я раскрою тебе глаза и расскажу о Братстве.
   - Зачем это мне?!
   - Теперь ты один из нас.
   - Что значит "теперь"?
   - Арвелл принимал твою клятву, - Агишер тяжело вздохнул, видимо вспоминая доброго, но жесткого и требовательного инструктора из Алари. - принимал твою клятву и клятвы сотни других мальчишек. Но этого мало, чтобы стать одним из братьев Алари. Ты вступил в наши ряды, когда записался в Легион.
   - Причем тут Легион? - не понял я.
   - Ровно не причем, - противоречиво ответил Агишер и тут же пояснил: - Вступив в него с определенной целью, ты доказал, что не просто говорил слова клятвы, но клялся сердцем. Только тот, кто способен стать Защитником Алари считается братом.
   - Да, понимаю. Но к чему все эти старания, если школы уже нет?
   - Она есть, ее душа еще жива. Ее душа - это мы, - высокопарно, с гордостью ответил Агишер.
   - Пусть так, - согласился я. - Но нам даже неизвестно: кому мстить? Кто он - наследник Филина, взявший отцовское прозвище?
   - Ты это выяснишь и убьешь его, - сухо констатировал Агишер.
   Его беспредельное спокойствие взбесило меня:
   - Как я это сделаю? Я слеп! Что сможет противопоставить слепой недоучка настоящему мастеру, воспитаннику того, кто сумел за короткую жизнь разрушить школу, веками улучшающую военное искусство?
   - Слепоту мы исправим, - сказал Агишер. - А все остальное - дело времени и тренировок.
  

Глава 12

  
   Аббадонцы выбрали удачное место для лагеря: в Оазисе Греха. Удачное дважды. Имперцы считали его священным, поэтому редко бывали в благом месте, не желая осквернять его людским присутствием. Ингойцы, напротив, считали Оазис проклятым: обиталищем заблудших душ, которых не забрала в свое царство богини смерти Кали. Поэтому обходили его десятой дорогой, даже несмотря на то, что колодцев, которым не было числа в Оазисе, в степи не хватало.
   Я по праву мог считать свое паломничество завершенным, но все же не спешил покидать лагерь Алари и возвращаться в Луар. Было у меня для этого две причины, которые держали меня в Оазисе надежней цепей. Первая и, пожалуй, самая важная заключалась в надежде на то, что Агишер вернет мне себе зрение. Агишер мне в этом посильно помогал, но помощь его оборачивалась для меня нестерпимыми муками. Трижды в день Игорь и Владислав сковывали меня ремнями по рукам и ногам, привязывали к пыточному столу и обмазывали веки липким, как глина, огнем, который между собой называли "всеборцем". Не знаю, что входило в состав этой мази - и не хочу знать. Но боль, которую она причиняла, была нестерпимой. Я кричал, проклинал все на свете, бился в болевых припадках, пытался вырваться, а после долгих метаний проваливался в забытье и просыпался уже развязанным. Боль сводила меня с ума. Каждый раз, просыпаясь, я убеждал себя, что в последний раз позволяю над собой так издеваться и прекращу эти пытки сегодня же. Но желание видеть перевешивало. И я вновь ложился на пыточный стол.
   Так продолжалось несколько месяцев. Погода за это время ухудшилась. Ветер стал заметно холоднее, он нес в себе сырой и влажный воздух. В степи пахло дождем. Даже без зрения я понимал, что скоро начнутся осенние ливни.
   Вскоре мои догадки оправдались. Несколько дней с неба лило, как из ведра. Растрескавшаяся, окаменевшая за долгое и жаркое лето земля превратилась в раскисшую кашу, но скорее - в грязевое болото, в котором не смог бы передвигать не то что человек - лошадь. Мир тогда погрузился в долгий и нервный сон, но это никак не повлияло на наши с Агишером тренировки. Они, надо заметить, были той второй причиной, по которой я остался в лагере Алари.
   Начали мы с обучения стрельбы из лука. Я не знал, чем мне могли помочь эти уроки, когда весь мир медленно, но уверенно переходил на огнестрельное оружие, когда фитильные аркебузы уже сменились колесцовыми, а Империя сделала первую гаубицу. Но спорить с мастером было себе дороже, поэтому я согласился с его методикой. Как выяснилось после первого же урока: зря. Стрелять из лука, будучи слепым, не видя мишени, было делом безнадежным, а телесные наказания за каждый промах приводили меня в бешенство. Я до сих пор помню первый урок, как в страшном сне:
   - Как я попаду в мишень, если не вижу ее? Я слеп! - удивился я, когда Агишер всучил мне лук и поставил напротив одноного чучела, которого я не видел и не мог увидеть.
   - Я не прошу тебя прозреть, а приказываю: стреляй, - жестко, в привычной для себе манере, ответил Агишер.
   Я предрешено развел руками и выполнил приказ. Тонко щелкнула тетива из бычьей жилы, со свистом стрела рассекла воздух, но звука попадания не раздалось. В следующее же мгновение Агишер ударил меня в печень. Тьма перед глазами изукрасилась яркими точками и от боли я завалился набок.
   - За что?
   - Ты промазал, - спокойно сказал Агишер, - не убил врага, и он убил тебя. Закон сражения.
   - Но я не вижу цель, я слеп - так нечестно, - выговорил я, через боль поднимаясь.
   - Кто тебе сказал, что сражение - честное дело? Думаешь, враг будет спрашивать у тебя: видел ты его или нет?
   - Я слеп... Слеп... попасть невозможно... - сказал я дрогнувшим голосом, судорожно размышляя о том, что слепому даже консервативная школа Алари, в которой, несмотря на практику пистолетов и аркебуз, обучали стрельбе из лука, не поможет - слишком стары эти уроки, уже минули те дни, когда я выигрывал споры с мальчишками о том, кто сумеет попасть в мишень, не глядя.
   - Ты просишь неосуществимого, Агишер, это против законов людского тела.
   - У тебя один закон - мое слово. А я говорю тебе: стреляй.
   Я выполнил приказ. Вторая попытка оказалась удачной. Я даже ненадолго поверил в свои способности, но тут же убедился, что удача была чистой случайностью: следующие пять выстрелов я бил мимо, зато Агишер всегда попадал...
   После каждого промаха Агишер бил меня шпагой, которую даже не вынимал из ножен - так били безродных простолюдинов. Тогда я вспылил: бросил лук и колчан, развернулся и попытался уйти восвояси - не тут-то было. Агишер в мгновение ока настиг меня, ударом по ногам опрокинул наземь и бил настолько долго, насколько хватило моего сознания.
   Наутро, когда память ко мне наконец вернулось, я не чувствовал собственного тела, но Агишер снова повел меня на стрельбище и снова бил за каждый промах. Я тогда стал узником и в тоже время - мальчиком для битья. Казалось, лучше умереть, чем переносить все эти истязания, когда побои сменяются пыточным столом и огнем, прожигающим глаза. Но я мужественно переносил все, храня надежду убежать. Но побеги с незавидным постоянством обращались неудачей. Владислав и Игорь, словно верные псы Агишера, всегда выслеживали меня и возвращали в Оазис.
  
   Сегодня погода была ужасной. Дождь с диким криком, таким громким, что нельзя было разобрать собственных слов, обрушился наземь стеной и не утихал ни на мгновение. Переменчивый ветер вихрем кружился над степью, завывая в тон дождю, но Агишера это не смутило, мне вообще казалось, что ему безразлично какая сейчас погода - тренировку он не отменил. Как обычно он под руку вывел меня на стрельбище и поставил напротив мишени, которой я не видел, сколько не вглядывайся в темноту. Последовал привычный приказ: "стреляй". Я взял лук наизготовку, вытащил из колчана стрелу, натянул тетиву. Несколько мгновений стоял, привыкая к ветру, вникая в силу дождя, а еще - тщетно пытался вглядеться во тьму и увидеть мишень. Казалось, время остановилось и я простоял недвижимым целую вечность. Подумав так, резко спустил тетиву, чтобы она не ослабла из-за длительного натяжения, и вновь замер, надеясь услышать звук удара - звук попадания. Напрасно. Я вновь промахнулся. Напрягся, ожидая побоев, но Агишер удивительным образом не стал меня бить, вместо этого сказал:
   - Твоего дальнего предка, который основал Братство, звали "слепым Стрелком", - несмотря на шум дождя, слова Агишера были ровными и четкими. - Он потерял зрение во время штурма Алари, раскаленное масло обожгло ему лицо и выжгло глаза. Но, ослепнув, он не отложил лук и стрелы - продолжал разить врагов до тех пор, пока не убил последнего из них. Чем ты хуже? Стреляй!
   Я выстрелил - опять неудачно - и застыл, ожидая удара. Это было диким, но я уже привык к побоям и без труда переносил боль. Порой мне казалось, что я умер и воскрес, став нечувствительным к боли. Но Агишер против обыкновения не наказал меня за промах.
   - Его глазами стали чувства, вера в свои способности, знание того, что промах - смерть, а смерть - проигрыш Алари и гибель королевства. Он победил потому, что не имел права проиграть. У тебя же нет права промахнуться. Цена этого промаха слишком велика - жизни, цели, королевство. Стреляй!
   Я на мгновение представил себя в роли своего давнего предка, которого звали "слепым Стрелком". Его история была мне хорошо знакома, история пастуха, ставшего воинов; воина, дослужившегося до генерала; генерала, после смерти короля взявшего на себя управление страной; наместника, добровольного отдавшего власть кровному наследнику, поисками которого он занимался остаток жизни. Герой! Я помнил слезы восхищения, лившиеся и глаз матери, увлеченно рассказывающей о жизни моего предка. "Таким должен быть настоящий мужчина!", - завещала она, напрасно стараясь достучаться до моего сердца. Пример прародителя не сделал меня лучше. Я не похож на него.
   Первый Д'Арчер, основатель Алари, был человеком чести, никогда не жил ради почета и славы, но они бегали за ним по пятам. Я же был тем Д'Арчером, который знал о приближении врагов, знал, что замок не выдержит штурма, что все, кто остался в Алари обречены. Я знал все это, но ничего не сделал, чтобы защитить свою вотчину. Вот чем я хуже. Он - сила и воля, я - слабость и страх... страх за сохранность собственной жизни и ненависть на себя самого и тех, кто сделал меня таковым. Я бы все отдал, чтобы остаться в Алари и убить всех врагов! Убить! Всех! Но мой отец, силой заставивший меня покинуть стены школы, своей опекой сделал из сына предателя... Но я не предавал ни Алари, ни тех мальчишек, которые погибли вместо меня. Не предавал!!!
   - Молодец, - похвалил меня Агишер и я только сейчас понял, что все это время, не переставая, стрелял. - Теперь ты видишь то, что недоступно зрячим. Ты видишь цель.
   Я замер, не веря в произошедшее: я попадал! Не видя мишени - попадал! Чувствовал, где она и как надо направить стрелу, чтобы она нашла свою цель. Я сделал это! И все же не верил в случившееся, но больше этого не верил в похвалу Агишера, который за все наше с ним знакомство не обмолвился в мой адрес ни одним добрым словом.
   - Теперь, когда ты видишь и чувствуешь, мы можем перейти к фехтованию, чтобы научить тебя слышать, - "обрадовал" Агишер и я криво улыбнулся: вижу... чувствую... Неужели это прозрение и есть то, что обещал мне Агишер? Если да, то я зря себя мучил все это время, зря терпел боль и унижение. - Идем, - позвал меня Агишер и я поплелся вслед за ним, вяло меся ногами раскисшую почву.
  
   В лагере, состоявшем из трех небольших деревянных домов с толстыми стенами и добротно крытыми крышами, нас ждал обед. За запертыми ставнями шумела непогода, а внутри дома, в котором собрались все обитатели анклава Алари, тихо потрескивали привезенные Джамбаттистом свечи. Он часто ездил в Луар с посланиями, которыми обменивались между собой Агишер и Фаэлд, привозил из города кое-какую пищу и припасы. На этот раз масла, чтобы заправить лампы, не нашлось, поэтому святой отец ограничился свечами, но мне было безразлично: что свечи, что лампы, - я все равно не видел света.
   В лагере нас было семеро, счастливое число для защитников Алари. Жил я вместе с Владиславом и Игорем, по соседству обитал Агишер, который делил свою обитель с незнакомый для меня аларийцем по имени Райен. В стороне от других стоял дом, в котором останавливался отец Джамбаттист.
   Когда приезжал священник, на обед или ужин все собирались под одной крышей - в доме Агишера. Вот и сейчас святой отец по случаю своего прибытия приготовил рис по-ингойски и мясо тушканчика в пряных специях, тушенное по местному рецепту. Еда была отменной. Кулинарные таланты Джамбаттиста не оставляли сомнений, что святой отец, выбрав пасторский путь, пошел не по той дороге - поваром он был бы непревзойденным.
   - Бесовская погода утомила, - фыркнул Райен, отрываясь от еды. - Вторую неделю дождь не утихает ни на миг.
   - Не смотри на ставни - дыру прожжешь, - подшутил Игорь. - И во двор лучше не суйся, а то растаешь, сахарный.
   - Скорее утонет, каменный, - усмехаясь, поддержал Владислав. - Райен, ты когда в последний раз тренировался?
   - Умеющему без надобности, а не умеющему - без корысти, - поговоркой отшутился Райен, после чего серьезным тоном обратился к Джамбаттисту: - Какие новости вы привезли из Луара, святой отец?
   - Ничего нового, - вздрогнув всем телом, да так, что мелко затряслась скамья, затараторил священник. С каждым разом он вызывал у меня все большие сомнения. Если в первый день знакомства он показался мне добродушным и по-пасторски лукавым, то сейчас он все больше изменялся, превращаясь в нервного и мрачного мужчину. Говорливый ранее, теперь Джамбаттист предпочитал отмалчиваться, а если и говорил, то шепотом, словно боясь собственных слов. Стал он скрытным и пугливым, будто что-то таил от остальных. Думаю, эти перемены были заметны не только мне. Агишер все меньше беспокоил Джамбаттиста просьбами о передаче писем, не так, как раньше, переживал по поводу долгих отлучек священника, не корил его за то, что он задерживается в Луаре. Было в этом что-то неправильное, таинственное. Я решил для себя разобраться в причинах такого поведения святого человека.
   - Магистрат опять делит власть, - продолжал тем временем Джамбаттист. - На днях погиб еще один советник, ткач. Пятая смерть с момента прибытия Легиона. Тебя, Эдвин, в смертях уже не обвиняют, но об Ираклии стараются не вспоминать. Глава монетного двора Луфиан вместе с семьей покинул Луар. Ходили слухи, что разбогател и уже не нуждается в занимаемой должности, но нет сомнений - сделать этот шаг его побудили угрозами. Думаю, Филин пообещал убить его и семью, - Джамбаттист тяжело вздохнул, налил себе вина и без здравицы выпил. Несколько утомительно долгих мгновений молчал, подбирая слова, и наконец продолжил, еще тише, чем раньше: - Зато Веридий поставил новую оружейню - продолжает расширяться - уже третья за последние два месяца. Видимо, с заказами у него все в порядке. Теперь у каждого оружейника по целому выводку подмастерьев, а повязки мастеров выдаются направо-налево. Думаю, качество оружия вскоре ухудшится. Вам это будет на руку... - Не знаю, почему аларийцы так вслушивались в повествование священника. Мне казалось, что дела Виридия должны мало их волновать, но все оторвались от еды и притихли, словно малые дети, вникающие в сказку: - Золотари вошли в Совет, чего не было на моей памяти, пожалуй, ни в одном городе, - тихим шепотом декламировал священник и его голос с каждый словом становился все тише, все несмелее. - Из всего выходит, что в Луаре вскоре полностью сменится власть, - заключил напоследок Джамбаттист и принялся за еду, больше не говоря ни слова.
   - Недобрые новости ты принес, святой отец, - задумчиво выговорил Агишер.
   - Других никто и не ждал, - вместо Джамбаттиста пылко ответил Райен. - Я не пойму одного: сколько мы можем отсиживаться в Оазисе? Пора действовать! - прикрикнул бастард и ударил кулаком по столу.
   - Рано действовать открыто, мы еще слишком слабы, - примирительно ответил на всполох Райена Агишер.
   - Но сколько можно? Да и чего мы ждем? Пока Филин подомнет под себя магистрат? Посадит своих чиновников в монетный двор? Поверьте мне на слово: сидя здесь и бездействуя, мы этого дождемся...
   - И что ты предлагаешь? - спросил Агишер и от его голоса повеяло леденящим сердце холодом. - Райен, ты многого не знаешь. И не стоит обсуждать дела Братства при непосвященных...
   - Так тому и быть, - покорно согласился Райен.
   Остаток ужина прошел в молчании. Я все прокручивал в голове недавний разговор и пытался понять: что держит аларийцев в Оазисе? Почему они не проникнут в Луар и не выследят Филина, если им известно, что все смуты в городе его рук дело, то разыскать ведущую к нему ниточку будет не так сложно. А когда откроется лицо интригана и заговорщика, убить его не составит труда.
   Отужинав, все засобирались по своим хибарам. Джамбаттист, который жил вдали от всех, быстро сорвался с места и поспешил к дверям, но его остановил голос Агишера:
   - Джамбаттист, завтра же отправишься в Луар и передашь Фаэлду письмо.
   - Я могу выехать уже сейчас, - с надеждой в голосе предложил священник и мне невольно подумалось, что согласие Агишера разрушит мои планы и я не смогу поговорить с Джамбаттистом. Но "отец" развеял мои опасения:
   - Письмо еще не написано. Придешь ко мне с рассветом, получишь письмо, тогда и отправишься в дорогу.
   - Хорошо, граф Д'Арчер, - тщетно пытаясь скрыть трепет и отчаяние, прозвучавшие в голосе, согласился священник и мышью шмыгнул прочь из дома.
   - Граф Д'Арчер? - спросил я, когда шаги у порога утихли.
   - Тебя это удивляет? - вопросом ответил Агишер. - Наш род довольно древний и уследить за всеми родственниками сложно, а порой и невозможно.
   - То есть я состою с тобой в родстве? - удивился я.
   - Даже больше. Все, кто живет в Оазисе, твои родственники. Дальние, забытые, часто внебрачные, Д'Арчеры воинственный род и для нас не редкостью были теплые отношения с девицами из завоеванных провинций.
   - Все? - не поверил я услышанному.
   - Все, кроме меня, - подтвердил Райен.
   - Но почему я ничего не знал ни о них, ни о тебе?
   - Не все сразу, Эдвин. Я обо всем расскажу тебе после посвящения. А теперь иди к себе, завтра предстоит тяжелый день, а сегодня тебя еще ждет "всеборец".
   Я покорно поднялся и ощупью, придерживаясь столешницы и огибая стулья, направился к выходу. На секунду задержавшись на пороге, попрощался и покинул обитель новообретенного родственника, но не пошел к себе, как приказал Агишер, а побрел к дому Джамбаттиста, с трудом ориентируясь в местности. Если бы не разбушевавшийся дождь, я без осложнений нашел бы дорогу, но ливень мешал ориентироваться, шум падающей воды не позволял расслышать звуки людского жилища, а привычная дорога размякла, превратившись в непроходимое грязевое болото.
   До дома Джамбаттиста дойти, ни разу не упав, удалось чудом. Несмотря на то, что лил дождь и дул сырой, промозглый ветер, я вспотел: на то, чтобы ходить вне жилищ тратились неимоверные силы, приходилось рассчитывать, простукивать подаренной Фаэлдом тростью каждый шаг, концентрироваться на ходьбе, и только на ней. Это сжигало силы так же быстро, как прогорает в огне бумага. Я чувствовал собственную слабость и беспомощность и не мог ничего с этим поделать. Я, потомственный граф Д'Арчер, законный наследник Алари, Пиовета, Рили и других областей Аббадона потею при ходьбе, боясь оступиться, ощупью ищу дорогу и из-за дождя и ветра не могу ее найти. Слабак! Слепой котенок!..
   Я ударил себя по лицу, заставляя придти в чувства. Да, собственное бессилие, связанное со слепотой, к которому я так и не привык, бесило. Да тяготы, которые сопутствовали незрячего, утомляли. Но это не повод для паники. "Слепой Стрелок", лишившись зрения, не видя своих подчиненных, правил королевством, растил сыновей и обучал их военному искусству. Я не он, но и кровь не вода.
   Глубоко вдохнув и выдохнув, я постучался в дом Джамбаттиста. За дверью послышались торопливые, шаркающие шаги, и вскоре дверь со скрипом отворилась.
   - Эдвин? - нервно теребя в руках четки, спросил священник. - Чего ты хотел?
   - Что с тобой происходит, Джамбаттист? - сходу спросил я и. не дожидаясь приглашения, вошел в дом.
   - Ты о чем? - не сразу понял меня святой отец.
   - В последнее время ты сам не свой, - я говорил твердо, чеканно, напрочь забыв о недавнем паническом приступе, оставив его за дверью. - Куда подевался добрый и веселый священник, которым ты был в лагере "сов"? Ты зажат и пуглив. Ты скрытен и молчалив. Я повторю свой вопрос: что случилось?
   - Думаешь, просто говорить с теми, кого нет? Ты слеп, ведь слеп же?
   - Да.
   - Ты говоришь с людьми, и не видишь их. Не видишь их мимики, лиц, чувств, которые они выражают. Так? Не видишь же? А представь себе, какого оно, когда ты видишь все это, но знаешь, что этого нет?
   - Я понимаю: тебе с трудом дается стезя шпиона, Джамбаттист. И обещаю, что попрошу Агишера дать тебе отдых, чтобы оправиться от переживаний...
   - Ты не понимаешь! - визгливо вскрикнул священник и, испуганно оглянувшись по сторонам, продолжил шепотом: - Никого из них нет. И тебя тут быть не должно. Не знаю, как тебе это объяснить и стоит ли объяснять. Ты не понимаешь... и не поймешь. Ужас!.. За что Всевидящий послал мне такие испытания? Я схожу с ума, Эдвин, схожу с ума и не могу с этим ничего поделать. Надо бы все бросить, покинуть Луар и Ингойскую степь, вернуться к своей пастве, но я не могу... не могу, у меня не получается сбежать, как бы сильно не хотел. Меня тянет сюда, словно магнитом, словно я пес, привязанный к Оазису цепью. Это проклятое место, Эдвин. - Джамбаттист с силой схватил меня за плечо. Его рука мелко дрожала, голос не повиновался, а речь была сбивчивой. Придвинувшись ко мне вплотную, он прошептал мне на ухо: - Ингойцы не зря обходя его стороной. Поверь мне: не зря... Тебе надо бежать отсюда, вернуться в Луар, в ту комнату, в которой ты должен быть. Ты должен быть там, а не здесь.
   - Ты не в себе, Джамбаттист, - вырвавшись из его хватки, выговорил я. - Тебе стоит принять травяную настойку и успокоиться.
   - Травяную настойку? - нервно усмехнулся священник. - Даже "глас бога" не приносит мне успокоение.
   - Ты принимал "глас бога"? - я не поверил услышанному. - Он убивает твой рассудок, Джамбаттист. Завязывай с ним.
   - Что рассудок, если я говорю с тем, кого передо мной нет? - со смешком в голосе спросил невменяемый.
   - Будь здоров, - распрощался я со священником, не желая больше слушать его бред.
   - Будь жив, Эдвин, будь жив, - сотрясая воздух сумасшедшим смехом, проводил меня святой отец.
   Думаю, Агишеру вскоре придется искать другого посыльного...
  

Глава 13

  
   Мне не давали покоя слова Агишера. Слова Д'Арчера, моего неведомого родственника, о котором я никогда не слышал. Если верить им, люди, с которыми я жил бок о бок не первый месяц, были моими родичами, братьями по крови. Владислав и Игорь... Они прошли горн Алари, который их переплавил и сделал из мальчиков мужчин. Было радостно повстречать во вражьих землях союзников, еще радостнее - братьев. Вместе мы добьемся желаемого, свершим свою месть.
   Размышляя, я лежал на пыточном столе и смиренно терпел боль. Сегодня я просил Игоря и Владислава не связывать меня и сам мазал свои веки "всеборцем", чтобы перебороть огонь в себе, изгнать его, победить свою слабость. Раскаленное масло прожигало мою плоть насквозь, проникало через веки и терзало глаза. Боль пыталась изгнать сознание из моего тела, но у нее ничего не получалось - теперь я был сильнее её.
   Игорь и Владислав стояли рядом, наблюдали за тем, как спокойно, безмятежно лежит их брат на пыточном столе. Я чувствовал на себе их удивленные взгляды. Они еще не знали о тех переменах, которые произошли во мне, не догадывались, что их тайна раскрыта и секрет нашего родства мне уже известен.
   - Братья, - обратился к ним, - сегодня я завершил обучаться стрельбе из лука...
   - К бесам луки! - вспылил Игорь. - Зачем они, когда есть аркебузы и пистолеты?
   Я невольно расхохотался, вспоминая, что месяцем раньше и сам считал так же.
   - Тебе не больно? - поинтересовался вдруг Игорь.
   - Ничуть, - сказал я.
   - Он прошел испытание болью, - прошептал Владислав. - И готов к посвящению.
   - А не рано? - засомневался Игорь.
   - В самый раз! - бодро отозвался я.
   - Рано, - не согласился Владислав. - Но я попрошу Агишера ускорить процесс обучения. Все же Райен прав: мы теряем время. И пока бездействуем, Филин укрепляет свои позиции. Если будем медлить и дальше, то проиграем без боя.
   - Проклятый Оазис! - неожиданно воскликнул Игорь. - Он мне уже осточертел! Пора, братья, взяться за шпаги!
   - Тише, Игорь, - обронил Владислав. - Завтра мы возьмемся за эфесы шпаг. Чтобы обучить Эдвина слепому фехтованию.
   - Боюсь, братья, урок окажется для вас болезненным, - пообещал я, а братья лишь таинственно смолчали.
  

* * *

   С утра, когда я уже не спал, но продолжал лежать в кровати с открытыми глазами и, как всегда, видеть тьму, ко мне зашел Агишер. Владислав и Игорь уже отправились на тренировки, как поступали с каждым рассветом, поэтому со старшим Д'Арчером мы были во всем доме одни и никто не слышал наш разговор.
   - Вчера ты ходил к Джамбаттисту. О чем ты его спрашивал?
   - Меня беспокоит священник, - признался я. - Его поведение с каждым разом, когда он приезжает из Луара, становится все более странным. Он боится - я это вижу. Но понять, чего именно опасается Джамбаттист, не могу. Думал, узнать это у него, но он не дал вразумительного ответа.
   - И что же он ответил?
   - Бред... Бред сумасшедшего! - воскликнул я. - Он принимает "глас бога". Думаю, наркотик затуманил ему рассудок. Ты же знаешь это, Агишер, знаешь, что Джамбаттист живет на волоске от смерти. И продолжаешь делать вид, что ничего не замечаешь. Агишер, ему нужен отдых. Святой человек не может кататься в интригах, как сыр в масле. А жернова войны уже повредили его разум. Если ты оставишь все так, как сейчас, то эти жернова его перемелют - полностью.
   - Я подумаю над твоими словами, - заверил Агишер. Был он, как всегда, немногословен и задумчив, но сегодня эта задумчивость казалось чрезмерной, словно он хотел что-то сказать и не решался.
   - Ты пришел только за этим? - спросил я, когда молчание затянулось.
   - Нет, я пришел, чтобы вернуть тебе шпагу.
   Приподнявшись, я сел в кровати и взял в руки протянутые мне ножны - холодная сталь с фигурным теснением, крепкая, лаосская. Сами ножны прямые, без изгибов, но я знал, что внутри скрылся зигзагообразный, словно ползущая змея, клинок. Именно эту шпагу мне дали после суда, обязав носить ее, не снимая. Шпагу убийцы.
   - Я бы хотел взять другое оружие, - сказал я, прогоняя недобрые мысли.
   - Нельзя, - сказал Агишер, быстро встал и направился вон из комнаты. - Собирайся, время не терпит, - бросил он через плечо, покидая мою обитель.
   Одеваться в слепую я уже привык, но шпага, слишком длинная для моего роста, цеплялась за ноги и била в бедро - откровенно мешала. Когда я с трудом покончил с одеванием и с еще большим трудом доковылял до Седьмого колодца - места, где проходили уроки фехтования - все аларийцы были уже в сборе и ждали только меня.
   Седьмым колодцем звался источник, который скопился небольшим озерцом в земных недрах и выбивался на поверхность журчащим ключом. Он дарил скудной степной флоре недостающую обычно влагу, поэтому клены и грабы, которых дальше на восток, где заканчивалась ингойская равнина, становилось заметно больше, добротно разрослись, а кустарник элоизы, походившему на гибрид роз и ольшаника, цвел с ранней весны и до поздней осени, до самих холодов.
   Виды в Седьмом колодце были чарующими, но я не видел всего этого благолепия и на тот день в моей памяти сохранились лишь тьма и тяготы, которые сопутствовали мне в пути к колодцу. После дождя дорога размылась, земля под ногами была раскисшей, скользкой и в то же время вязкой, цепляющейся за подошву сапог. И все же погода радовала: дождь закончился, утих неумолимый ветер, но лишь для того, чтобы вернуться через три дня, когда природный цикл степи замкнется; на небе выступило осеннее, едва теплое, солнце.
   - Все знают, что делать? - спросил Агишер и аларийцы без слов оголили сталь клинков, что-то тихо зашептали, будто читая заклинание. Я последним вырвал из ножен свою шпагу, но слов клятвы не знал, поэтому лишь молча шевелили губами.
   - Сегодня, Эдвин, ты не будешь сражаться, - предупредил Агишер, когда слова клятвы были сказаны, - но будешь слушать.
   Я ожидал нелегких тренировок, но, услышав эти слова, невольно расслабился. Напрасно. Уже в следующее мгновение плечо обожгло болью и это заставило меня быстро придти в себя. Я резко отпрыгнул в сторону, выставляя перед собой шпагу, и встал в боевую стойку.
   - Значит, слушать? - язвительно поинтересовался я, понимая, что поединка, который уже начался, не избежать.
   На мой вопрос никто не ответил. Несколько мгновений я медленно отступал, вслушиваясь в чавкающий звук, вырывающийся из-под сапог соперника. Когда противник был совсем близко, на расстоянии удара, я широкого размахнулся, но быстро сменил траекторию удара и закончил колющим выпадом, тая надежду, что угадал, где стоит соперник. И все же не угадал. Зато мой противник бил наверняка и в тот же миг быстрым ответным выпадом, пришедшимся в кисть, заставил меня выбросить оружие и схватиться за пораненную руку.
   - Владислав, - обратился к аларийцу Райен. Тем, с кем я сражался, оказался именно он, человек не принадлежавший к роду Д'Арчеров. - Говоришь, Эдвин прошел испытание болью?
   - Ты сомневаешься в его словах? - с вызовом спросил Игорь.
   - Нет, конечно, - ухмыляясь, отозвался Райен. - Просто смотрю и не могу понять: почему он выбросил шпагу, если не чувствует боли?
   Рана на руке полыхала, словно из нее вытекала не кровь, а огонь. Меня бросило в пот: то ли из-за ярости, то ли из-за бессилия. Не обращая внимания на перебранку, я все рыскал по земле, пытаясь найти свою шпагу, но не находил ее, из-за чего бесился еще больше.
   - Завяжи себе глаза, чтобы не смотреть, куда не следует, - предложил Игорь.
   - Агишер? - спросил разрешения Райен.
   - Дайте ему повязку, - позволил старший Д'Арчер. - Уравняем шансы.
   - Но Эдвин ранен, - напомнил благоразумный Владислав.
   Я тем временем нащупал в грязи свою шпагу и с удовольствием взялся за приятный холодный эфес. Жар сняло, как рукой, а боль в раненом плече и кисти быстро стихла. Ярость сменилась боевым азартом и жаждой боя, я рвался в драку, как юноша, решивший показать свою силу перед дамой сердца. Разумом я понимал, что у меня меньше шансов, но горячность и нетерпение перевесили здравый рассудок:
   - Справлюсь, - уверил я, выпрямляясь, отрешаясь от боли, как научился это делать, принимая "всеборца".
   - А теперь слушай, Эдвин, - рассмеялся Райен. - Если, конечно, сможешь, - добавил он и с этими словами все затихли, словно в одно мгновение испарились. Не слышалось ни дуновения ветра, ни людского дыхания, ни шагов, ни вечного шума природы, которая будто вымерла после дождя, погрузилась в мертвое молчание. Весь мир вокруг окутала полная, первозданная тишина.
   Свист стали, рассекающей воздух, я услышал тогда, когда уже не мог увернуться или парировать выпад. В последний момент качнулся в сторону и удар Райена лишь оцарапал мою одежду, но я все же оказался слишком медлительным... Если бы я видел! Если бы я только видел своего соперника! То с легкостью с ним совладал, без труда победил в этой простейшей казалось бы схватке, но вместо этого проиграл. Клинок Райена застыл у моей шеи. Я чуть было сам не напоролся на острие, и напоролся бы, если б не слова аларийца:
   - Ты проиграл, Эдвин Младший.
   Холод в его голосе разжигал во мне злобу. Я судорожно хватал леденящий осенний воздух, дышал тяжело, сбивчиво. Больше всего на свете я ненавидел проигрывать, но еще больше ненавидел свое бессилие, свою слепоту, немощность. Ярость охватила меня, погружая в свои пучины, затянула в омут бешенства. Казалось, еще мгновение и я шагну на сталь чужого клинка лишь бы успеть ударить и победить в поединке. Или хотя бы - не проиграть.
   - Проиграл, - спокойным голосом сказал я. Боевой запал утихал, сердце с каждым ударом билось все ровнее. - И проиграю не раз, но так будет не вечно. Поверь мне: так будет не вечно...
  

* * *

   - И все же жаль, что ты проиграл, - не мог успокоиться Игорь.
   День подходил к концу. Мы сидели за столом своей однокомнатной - без кухни - хибары и жевали кашу, приправленную жиром и мясом сайгака. Владислав уже поел и готовился ко сну.
   На реплику Игоря мне хотелось ответить, что я был ранен, что не привык к балансу шпаги и не мог орудовать ею в полную силу, что я слеп, наконец! Последнее, кстати, среди аларийцев проблемой вовсе не считалось. Для всех, кроме меня. Но я ничего не ответил своему родичу, за меня это сделал Владислав:
   - Он и не мог выиграть. Если ты не забыл, его еще никто не учил владеть своим духом, а для нас, членов Братства, да еще Д'Арчеров - это весьма важно. Даже больше - первостепенно.
   - Мг, мг, - с набитым ртом промычал Игорь и, жуя, добавил: - Так зачем устраивать поединок, если результат известен?
   - А то ты сам не знаешь, - шурша тонким одеялом, буркнул Владислав. Они говорили так, будто меня рядом не было, что невольно начало меня раздражать. - Разведка боем. Откуда мы узнаем о его слабых сторонах, если не видели, как он сражается? Ведь каждый из нас станет ему инструктором, я обучу защите, у меня это получается лучше других, ты - нападению, твоя несдержанность делает тебя в атаке свирепым и непобедимым, Арвин научит хитростям, а Райен и Агишер как самые опытные и старшие укрепят эти знания и умения в целом.
   - Ой, какой к бесам Райен? Он даже не Д'Арчер, - недовольно буркнул Игорь.
   - И что? - зевая, спросил Владислав. - Его род, как и наш, стоит у истоков Братства и обладает теми же - если не большими - способностями.
   - Может, вы перестанете делать вид, что меня нет? - недовольным тоном поинтересовался я, когда понял, что они будут игнорировать мое присутствие и дальше.
   - Ты что, слышишь? - не то с удивлением, не то с иронией и издевкой, ответил вопросом Игорь.
   - Я может и слепой, но не глухой.
   - Странно, - задумчиво протянул Игорь.
   - Ничего странного, - ответил Владислав. - Так и должно быть. В отличие от нашего обучения, он слеп по-настоящему.
   - Пошли вы! - вспылил я и, оставив кашу недоеденной, поднялся. - Доброй ночи, братья, - недовольно буркнул на прощанье и побрел к своей кровати, которую заменял для меня пыточный стол. Улегшись, взял "всеборца" и щедро намазал им веки. Если он поможет мне прозреть - пусть жжет, пусть жжет нестерпимо. Чтобы вернуть зрение, я готов терпеть любую боль...
  

* * *

   Тренировки возобновились с рассветом. На этот раз у "седьмого" колодца было только двое: я и Владислав.
   - Вчера тебя проверяли, сегодня будем учить, - сказал он. - Для тренировок со мной тебе понадобиться льёр, который в Империи называют шпаголомателем, - с этими словами он подошел ближе и вложил мне в руку кинжал.
   Я покрутил его в руках, привыкая к весу и балансу, а заодно и присматриваясь к оружию. Гарда кинжала по форме напоминала трезубец с вогнутыми внутрь концами, довольно близко прилегающими к клинку, сам клинок был толстым и крепким, но тупым, не предназначенным для укола, лишь для того, чтобы выдерживать большие нагрузки - создан, чтобы ломать - убийца клинков.
   - Может подойти и восточно-ингойский "дзютте", - добавил Владислав, - но он больше приспособлен для мечей, хотя и шпагу погнуть в состоянии. Вот только и гнутой шпагой можно сражаться, а это нам ни к чему. Обращался со шпаголомателем раньше?
   - Первый раз вижу, - сознался я.
   - Тогда начнем с простого: я буду бить под одним и тем же углом, ты - пытаться схватить мою шпагу и вырвать из рук.
   - А почему не сломать?
   - Начнем с простого... - с нажимом повторил Владислав и ударил. Коротко, резко, хлестко. Так бьет стрела арбалета, от которой не увернуться даже если видишь, как она в тебя летит. Клинок Владислава я не видел, но слышал, поэтому успел вздернуть шпагу и нервно, будто неумело парировать.
   - Отбивайся льёром, - напомнил Владислав.
   - Добро, - отозвался я, но сказать было проще, чем сделать. Следующий выпад аларийца я также парировал шпагой. Свыкнуться с парным клинком в левой руке оказалось не так-то просто, года тренировок и выучка делали свое дело, сейчас я фехтовал только благодаря рефлексам и старой памяти. О том, чтобы переучиваться не шло и речи: стоит мне изменить свою тактику и следующий выпад я уже не отобью, не хватит ни опыта, ни прыти, да и льёр слишком короткий, чтобы вслепую ловить на него эсток Владислава.
   - Брось шпагу, - приказал мой учитель.
   На миг меня одолели сомнения, но твердый голос Владислава заставил меня выполнить приказ. Теперь, без шпаги, я чувствовал себя беспомощным, словно голым, будто оружие во тьме незрячести заменяло для меня всю одежду. Возможно, именно эта неуверенность и стала той причиной, по которой следующий выпад я пропустил, быть может, дрогнула рука или взяла свое окаянная слепота. Как бы там ни было, клинок Владислава едва задел нелепо выставленный льёр, пошел дальше и с силой хлестнул меня по лицу. Я упал навзничь.
   Боли не было. Был страх. И неопределенность. Сперва я и не понял, почему лежу на земле? Почему возмущенно сокрушается склонившийся надо мной Владислав? Я провел рукой по онемевшей щеке и понял все: ранен, наверное, не смертельно, но удар разодрал кожу и плоть до кости. Кровь быстро сочилась из раны, делая лицо теплым и липким. Меня передернуло, словно в конвульсии, но я попытался себя успокоить: если во время остановить кровь, обработать рану, прижечь - выживу, а если нет... Додумать я не успел, погрузившись в жаркую, болезненную пучину забытья.
  

* * *

   Тьма медленно рассеивалась, тускнела, превращалась в серость, наливалась красками, оживала. Сперва я увидел небо. Чистое, прозрачное, как хрусталь горного озера. Я огляделся и увидел, что лежу посреди рощи, выросшей вокруг небольшого источника, бьющего ключом из-под земли. Я несколько раз моргнул, пытаясь понять: сплю ли?
   Со стороны "колодца", который почему-то носил имя "седьмого" - я находился именно там - звучала музыка. Я не поверил своим ушам и по спине пробежали мурашки: мелодию разбавил знакомый мальчишеский голос.
   Последняя чаща, прощанья вино - золотое,
   Молчанье - по кругу серебряный кубок идет:
   Никто не вернется из этого боя,
   Последнюю песню сегодня певец допоет.
   Бой через смерть, страшен путь и далек.
   Песня замрет в тишине...
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
   Я быстро встал и пошел на звук. Разыскал менестреля довольно быстро, он сидел, прислонившись к клену, бренчал тоскливую песню и тихо пел, ни на кого не обращая внимания.
   Окончился пир и допета последняя песня,
   Железные струны в последний раз гладит ладонь.
   Пора! На пороге застыл в ожидании вестник,
   И бережно лютню певец опускает в огонь.
   Чисто и звонко зарю поет рог,
   Порванной вторит струне.
   Когда менестрель берет в руки клинок,
   Лютня сгорает в огне.
   - Здравствуй, Эдвин, - сказал Винсент, закончив петь. Его стеклянный взгляд, устремленный в неведомую даль, прояснился. Кажется, к Винсенту только сейчас вернулась способность видеть и он меня наконец заметил.
   - Ты не изменяешь привычкам, - улыбнувшись, припомнил я. - Даже на сталь у горла не обратишь внимания, пока не допоешь.
   - Муза не любит, когда ее прерывают, - пожал плечами Винсент и, посмотрев на меня, сверкнул глазами: - Рад видеть тебя, Эдвин.
   - Взаимно, Винсент, взаимно, - ответил я и сел напротив. Хотелось его обнять, пожаловаться на нелегкую судьбу, на долгую и утомительную слепоту, еще более долгие и утомительные поиски, переполненные жаждой мести и злобы. Хотелось извиниться, попросить прощение за то, что покинул в трудную минуту, в сотый раз раскаяться в своем поступке, раскаяться в том, что жив, а он - мертв. Но слова комом застыли в горле.
   - Тебе надо покинуть Братство, - первым заговорил он.
   - Почему? - ошарашено спросил я. - Разве ты не один из аларийцев? Разве не вступал в Братство?
   - Вступал, а теперь сожалею, - признался он. - Последний пир вовсе не стал таковым, а последний бой оказался скорее первым. Не связывайся с Братством, - вновь предостерег Винсент, - оно не то, не совсем то, что ты думаешь.
   - Но я слеп, Винсент. Сейчас я тебя вижу, но ты - сон, виденье, которое растает. А слепота останется. Без Братства я никогда не смогу снова видеть, никогда не прозрею.
   - Когда прозреешь, будет поздно, - вещал Винсент, оживший в моем воображении, оживший в образе того же мальчишки, каким я его видел в последний раз. - Сейчас у тебя еще есть шанс, но, когда дашь клятву, пути обратно уже не будет.
   - Объясни: почему? - требовательно попросил я.
   - Не могу, - отвернулся Винсент и уставился на источник, вырывающийся из земли журчащим фонтаном. - Хотел бы, но не могу.
   - Клятва? - предположил я.
   Винсент не ответил. Стал вдруг бренчать на своей лютне, но положил руку на струны, заставив их замолчать, сделал это резко, нервно, словно отсекая лишнее.
   - Уходи, - вставая, обронил он. - Уходи, пока еще есть время...
   В виски ударило жуткой болью. Рана на щеке открылась и закровоточила, вернув боль, которую я избежал, потеряв сознание. Мир окутала тьма. Опасная и настойчивая, готовая снова погрузить меня в беспамятство.
   - Уходи, - издалека приказал мне Винсент, а в следующий миг его юношеский образ потускнел, исчезая в темной пропасти слепоты.
  

Глава 14

  
   Приходили холода, медленно, но неумолимо. Степь промерзала, готовясь к встрече зимы. Ковыль и типчак покрылись тонкой кромкой инея. Уже давно исчезли цикады, стрекозы и бабочки, попрятались в норы тушканчики и степные мышовки, спешно покидали Ингойские пределы сайгаки и куланы, уходя в более теплые места. Все жители степи уже готовилась к спячке, и лишь в анклаве Алари никого не беспокоил скорый приход зимы. Меня пугала беспечность аларийцев, которые к холодам так и не запаслись едой, не раздобыли дров, не озаботились об утеплении жилищ. С одной стороны я догадывался о причине такого поведения: надеются скоро покинуть лагерь, но с другой стороны - не находил предпосылок для скорого отъезда.
   Длился уже шестой месяц моего пребывания в Оазисе. Жизнь тут стояла на месте, ничего не происходило. Пилигримы и паломники приходили все реже, ингойцы, считавшие Оазис проклятым, как всегда не беспокоили. Мир для меня замер, а время остановилось. И все же за полгода, проведенных в Оазисе, я многому научился, к немалому привык, успел смириться со своей слепотой и с тем, что обещание Агишера, которое он мне давал, когда я прибыл в анклав Алари, неисполнимо.
   Быть мне слепым до конца своих дней...
   Что ж, пусть меня ждет такая судьба, ведь все равно тренировки и наставления моих родичей помогли мне не чувствовать от этого себя ущемленным, хотя иногда я все же топил свое горе в вине, которое привозил добродушный Джамбаттиста. Вот только появлялся священник с каждым разом все реже и сейчас заявлялся в лагерь аларийцев не чаще, чем раз в две-три недели. Приезжая, он готовил ужин, мы с братьями и Ривьери собирались за одним столом, распивали вино и лакомились приготовленными яствами, а Джамбаттист рассказывал новости из Луара, которые были все неутешительнее.
   Но его так давно не было, так давно мы с аларийцами не собирались все вместе, не обсуждали Филина и его луарские интриги, а я так давно не напивался до безумства, сжигая в вине свои мысли, страхи и видения, что меня съедала тоска. И скорее все же по вину, чем по священнику и его россказням. Хотелось теперь только двух вещей: уединения и тишины.
   Поэтому, чтобы побыть в одиночестве, я отдалился от лагеря, пришел к озерам, которые степняки называли колодцами и считали, что в них обитают духи. Тут никогда не было людей. Паломники не заходили так далеко, а степняки и вовсе боялись этих мест. Здесь было тихо, безупречно тихо и спокойно, здесь жила безмятежность и умиротворенность, но даже они не смогли смягчить грустную мелодию природы, ее угрюмую песню, которая звучала так болезненно и такой невероятной тяжестью сдавливала грудь, будто была в моей жизни последней.
   Уныло шелестели типчак и клевер, хрустела под ногами заиндевелая земля, надсадно завывал порывистый ветер, пищали полевки из тех, что еще не успели попрятаться в норы. Грустно пела природа... навевая на сердце тоску. Или же причина была в другом? Не в природе?
   Сегодня, день в день, лишь пятью годами ранее, баронет Винсент Винсигуер и сотня мальчишек, которые последовали за ним, повстречали своего врага, чтобы погибнуть в бою, защищая Алари. Они исполнили свой долг и их имена навсегда останутся высеченными на моем сердце, ведь я не остался с ними, забыл на время клятву, выкинул из головы обещания. И бежал. Бежал без оглядки. Как трус.
   Проклятье! Проклятье. Проклятье...
   Если бы я мог все изменить, вернуться туда и умереть. Если бы я только мог!
   - День Памяти? - спросил Ривьери, на шаги которого за думами я не обратил внимания.
   - День Памяти...
   - Ты поступил правильно, Д'Арчер, когда покинул школу. Такова твоя судьба.
   - Я предатель, которому нет прощения! - выкрикнул я, не в силах контролировать своих эмоций, которых было слишком много, чтобы и дальше сдерживать в себе. - Они пролили свою кровь, как и клялись. Они своими жизнями выложили славу Аббадона, они...
   - Исполнили свой долг. Теперь ты исполнишь свой, - спокойно ответил Ривьери и если бы у меня были силы, я бы продолжил кричать и изливать душу, но мне хотелось заткнуться и остаться наедине, хотелось и дальше сидеть в ночной глуши, вслушиваться в тихую, печальную песнь природы и молчать, наслаждаюсь одиночеством, тоской и душевной болью. - Ты можешь сколько угодно раскаиваться в своем поступке, можешь прямо сейчас насадить себя на клинок и умереть, но мой тебе совет: возьми себя в руки и сделай то, зачем пришел, исполни свой долг - отомсти.
   - Что я могу? Слепой и беспомощный?!
   - Для чего тебя обучали? Зачем Агишер тратил время, чтобы научить стрельбе из лука. К чему пошли уроки Владислава и Игоря по фехтованию? Чтобы ты и дальше был тряпкой?
   - Замолчи, Райен, замолчи, иначе пожалеешь...
   - И что ты мне сделаешь? "Слепой и беспомощный"?!
   - Защищайся! - предупредил я за миг до того, как оголил клинок шпаги и рванулся на голос своего соперника.
   Ривьери отпрыгнул в сторону. Коротко хрустнула под его ногами промерзшая земля, тонко прозвучал звон вынимаемой из ножен стали, резко свистнул клинок. Я подставил под удар шпагу и без труда парировал выпад Райена.
   И что на меня нашло? Зачем я нападал? Сейчас это казалось глупым, когда порыв злобы стих, а огненная ярость боя, сменилась привычной, холодной и бездушной, тьмой. Но Ривьери уже нельзя было остановить, ибо без дела он не вынимал клинок из ножен, и не вкладывал обратно, пока шпага не напиталась вражьей кровью. Таков был его закон. Таков был закон Алари.
   Я отступил на шаг, пропуская удар, и погрузился в хитросплетения боя. Мир изменился, стал другим. Из него пропали все звуки, остались лишь шаги моего врага, биение его сердца, шум его дыхания, свист покачивающегося в его руках оружия. Раньше я был слишком глух, чтобы слышать эти тончайшие, мельчайшие звуки, еще полугодом ранее, когда только покинул Луар и оказался в Оазисе Греха, я бы не расслышал их, как бы сильно не прислушивался, но не сейчас. Сейчас я научился владеть не глазами, а слухом.
   Я обучился слепому владению оружием. Далось это не сразу, пришлось пройти через долгие, болезненные тренировки, получить массу шрамов и переломов, сотню раз разувериться в своих силах и снова поверить в себя. Мои учителя, Владислав и Игорь, были неумолимы, жестоки, требовательны, несправедливы. Им было, пожалуй, наплевать на мое здоровье, они не работали со мной в пол или треть силы - сражались, как с врагом. Но результат превзошел все ожидания: я даже во тьме слепоты научился видеть соперника, чувствовать, куда пойдет его удар, слышать любой его выпад, словно умел разговаривать языком стали. Это походило на ночной поединок, когда не видишь противника и его оружие, но улавливаешь каждое движение и человека, и его меча.
   Вот только ночь длится вечно...
   - Ты проиграешь, Эдвин. Я не хочу твоей смерти, но знай: если я оголяю сталь, то без крови дело не обойдется. Умру либо я, либо ты.
   Я уже проиграл. Десяток, сотню раз, но это в прошлом, в тех временах, когда Владислав еще мог безнаказанно изукрасить мое лицо новым шрамом, а Игорь обсмеять меня и мое бездарное умение нападать. Но день, когда я научился побеждать, пришел. Сперва это показалось случайностью. Я победил Владислава, которому не было равных в умении защищаться. И все же я выиграл в поединке. Мы в тот день пили вино, празднуя мою победу, и Владислав радовался больше остальных, словно добился своего, а позже сказал: "Ученик становится мастером лишь тогда, когда превзошел учителя. Теперь ты мастер защиты, Эдвин". Это были первая и последняя похвала, прозвучавшая из его уст. Следующим, кого мне удалось обыграть в фехтовании, был Игорь. Без умения защищаться, которому меня обучил Владислав, я бы не выстоял в поединке, но выстоял. И мы снова пили. Последним учителем, которого мне удалось превзойти, был Агишер. И тогда я мог считать свое обучение завершенным, но старший Д'Арчер считал иначе и не закончил уроки. Теперь я понял: почему?
   - Я не отступлю, Ривьери. Я уже оголил клинок ...
   С этими словами пути обратно уже не было. Бой начался и теперь не закончиться, пока один из нас не упадет.
  
   Райен нападал небрежно, словно со мной играючи. Он вел себя, как сытый тигр, поймавший мышь, развлекающийся, но не желающий пищи. Что ж, я готов играть по твоим правилам, Ривьери. Я буду отступать и защищаться от недолгих, одиночных выпадов, с которыми, поверь, мне справиться проще; буду делать вид, что я - мышь, но учти: иногда мышь застревает в горле и становиться причиной смерти.
   Но Райен считал иначе:
   - Ты боишься, Эдвин. Перебори свой страх, - советовал Ривьери, заходя с боку и молниеносно, как всегда, атакуя. Я с трудом отбил серию его выпадов, столь быстрых, что мне едва удалось различить песнь стали, чтобы вовремя защититься клинком. Отбившись, я отступил на шаг и снова приготовился к бою.
   - Во мне нет страха. Я не боюсь смерти.
   - Кто говорил о смерти? Ты боишься прошлого, Эдвин, и оно убивает тебя гораздо медленнее и мучительнее, чем сталь. Ты убиваешь себя сам, без чужого вмешательства.
   Ривьери ударил коротко, резко, но не настолько резко, чтобы я не сумел различить шаркающий шаг, который он сделал при выпаде. Я ушел вбок и нанес ответный удар, но лишь рассек воздух.
   - Что ты можешь знать о моем прошлом? О тех грехах, которые возвращаются ночными кошмарами и призраками приходят в видениях.
   - Чтобы избавиться от духов прошлого, надо сжиться с ними, стать одним из призраков или простить себя. У тебя есть выбор, Д'Арчер: умереть и привыкнуть. Или простить себя.
   - Не учи меня жить! - взревел я и пошел в наступление.
   Злость искала выхода и нашла его. Я забыл о том, что слеп, выбросил из головы то, что слабее и неопытнее своего соперника и шел на него, как волна на терпящий крушение корабль. И волна эта готова была смыть шхуну с лица земли, но, наткнувшись на крепкие борта, откатилась. Я пробовал пробить защиту Ривьери, пытался найти его слабые места. И не находил.
   Мой пыл затих, возвращая способность трезво мыслить, и я снова вернулся к защите.
   - Ты не предатель, Эдвин, - отдышавшись, вновь заговорил Ривьери. - Не предатель хотя бы по тому, что вернулся, чтобы искупить свою вину. А ведь кто бы это сделал, если б ты умер?
   - Это не утешает! - огрызнулся я в ответ. - Я должен был остаться с ними, остаться, чтобы умереть!
   - Ты хочешь смерти? Тогда умри, - сказал Райен и я почувствовал жар в груди, который быстро сменился холодом, металлическим, стальным холодом, замораживающим и обжигающим изнутри. Ноги у меня ослабли, а голова закружилась. Я все никак не мог понять, что произошло? А когда понял, Ривьери рывком вытащил из моей груди свой клинок.
   - Умри и воскресни, - издали донесся приглушенный голос моего убийцы.
   Я упал на землю. Тело онемело, стало чужим, нечувствительным, мертвым. Сознание несколько мгновений не покидало меня. Где-то вдали, на грани яви и забытья еще звучал голос Ривьери:
   - Умри и воскресни, Эдвин. Так гласит клятва Алари. Но запомни: обратно возвращаются лишь те, у кого нет страха. Перебори своих демонов, наследник рода, последний...
   Я уже не слышал слов, а в голове витала лишь одна мысль: "я мертв".
  

* * *

   Мне было холодно, ужасно холодно и больно. Боль облюбовала мое тело и быстро высасывала из него последние крохи жизни. Ледяная капля упала на мое лицо и по спине невольно пробежали мурашки.
   Я открыл глаза. Вокруг была лишь мутная мгла, в которой неведомо от какой силы зародились серые лучи пробивающегося света. Муть прояснялась, мир постепенно обретал краски и...
   Я лежал на каменном полу. Приглядевшись, понял, что нахожусь в пиршественной зале. Стены ее были изукрашены потрескавшимися фресками. Разобрать, что изображали рисунки, высеченные на них, я не смог бы при всем желании: время сделало свое дело, слизав куски гипса и в местах превратив цветные краски в белую пыль. Мой взгляд скользнул дальше. По углам стояли декоративные, тонкие колонны, которые не держали свод и были лишь прихотью зодчего. Издали они казались недвижимыми изящными, элегантным и строгими стражами, исподлобья наблюдающими за теми, кто должен был восседать за хозяйским столом, разместившимся в центре комнаты. Этот стол ломился от остывших яств, винных кувшинов и нетронутых приборов.
   Кто заставил хозяев покинуть этот пир? Как я здесь оказался?
   О боги! Я вижу!
   Осознание этого огнем прожгло мою грудь, голова закружилась от пьянящего лучше любого вина счастья. Меня бросило в жар, сердце заколотилось запертой в клетке канарейкой, а из глаз покатились слезы. Я вижу! Я прозрел! О боги, я так долго ждал этого момента. Я уже потерял последнюю надежду, истратил веру, проклял зрячий мир и смирился со слепотой. Я ждал. И даже подумать не смел, что дождусь.
   Я мертв.
   Закралась страшная мысль, которая утопила скоротечное счастье в лютом горе.
   Я мертв.
   И пир этот в мою честь. Пир погибших хозяев, пустых комнат и призрачного, холодного и мрачного замка.
   Такова цена за зрячесть - смерть? Таким образом Агишер собирался вернуть мне зрение? Подослав убийцу? Бесовские ублюдки! И почему я не поверил Винсенту, который предупреждал меня об опасности? Почему я ему не поверил?
   Мне было больно. И болела не зияющая в груди рана - нет! Болела душа, которая не достигла своей цели, не выполнила задуманного, остановилась в полушаге перед чертой, за которой жизнь уже не мила. Мне надо было так мало времени, все немного, злосчастный месяц, чтобы выследить и убить Филина, предателя и нечестивца. Месяц. Всего один. И тогда я бы уже не боялся умереть. Но сейчас... сейчас я не имел права умирать. Так нелепо! Так глупо. От руки товарища...
  
  
  
   Внезапно двери, ведущие в пиршественный зал, отворились и в широкий портал ворвалась целая свора перемазанных грязью и кровью мальчишек, одетых в бело-синие мундиры с золотыми аксельбантами. Все они тяжело дышали и лица, знакомые до безумия лица, были перекошены от ярости и страха.
   Я невольно пробежал взглядом по зале. Колоны-стражи, узкий длинный стол на пятьдесят особ, центральная люстра из горного хрусталя, на которой когда-то висели штаны Филициана, именно эта досадная шутка и заставила его покинуть школу. Школу Алари. Сейчас я был там, в разрушенном пятью годами ранее замке. Это доказывали фрески, на которых теперь, после того, как они всплыли в моей памяти, без труда виднелись отражения Слепого стрелка и Черного единорога, двух основателей Братства, и третьего гостя, который пришел незванным: Авилонского Филина. Сперва три друга, а позже - два друга и общий враг. Я был в замке Алари, в зале, в котором принимали клятву наследники отцов основателей, а передо мной застыли мальчишки, отдавшие свои жизни за Братство, так и не дав клятву, ведь наследник бежал с позором.
   - Братья! - воскликнул я, поднимаясь с пола, и собственный голос показался мне чужим, по-ребячески, даже по-мальчишески звонким. Я невольно коснулся своего лица, ожидая наткнуться на шрам, который оставил мне Владислав, но кожа была гладкой, как шелковое полотно. Я был юношей, которым бежал из Алари, и теперь, уже повзрослев и окрепнув, вернулся в прошлое. Чтобы изменить его. Или, чтобы остаться в нем навсегда?
   Это испытание. То испытание, о котором говорил Агишер, о котором упоминал Райен, выдергивая шпагу из моей груди. Я должен сделать выбор. Я здесь за этим. Но какой выбор? Что мне надо выбирать? И из чего?
   - Что ты здесь делаешь? - грозно спросил Сокол Эйнвар.
   - Зачем ты вернулся? - поинтересовался Саймон, неприветливо на меня взглянув.
   - И самое важное - как? Неужто прилетел на воздушном шаре? - улыбнувшись улыбкой, которая больше напоминала оскал, спросил Весельчак Дакот.
   - Я здесь, чтобы умереть, - посмотрев на Эйнвара, холодно ответил я на первый вопрос и, переметнув взгляд на Саймона, продолжил: - Вернулся, чтобы искупить перед вами свою вину, принять ваши клятвы и остаться с вами до конца.
   - Можешь проваливать, мы уже поклялись и не нуждаемся в повторной клятве, - ошарашил меня Валентин.
   - Поклялись? Но кому?
   - Винсент принадлежит роду Ривьери. Он принимал клятвы, - не поднимая головы, ответил учитель Арвелл, который склонился над истекающим кровью Вацлавом и делал ему перевязку.
   - Тогда пусть примет и мой обет, - твердо решил я.
   - На колено. И быстро, враги не будут ждать, - подал голос Винсент, взгляд которого был устремлен в потолок, но было ясно, что видит он там не люстру, а нечто, неведомое никому, и воображение уносит его далеко за пределы комнаты, а, возможно, и графства Алари.
   Я подошел к Винсенту и припал на одно колено, баронет, который на самом деле оказался потомственным графом, оголил клинок своей шпаги и приложил его к моему плечу.
   - За "Замок Поднебесный" - Алари - отдам и жизнь, и смерть, - нарочито важно заговорил я текст клятвы и в груди защемило от холода и переживания, сердце заколотилось в бешеном ритме, а дыхание замерло. Мне казалось, что я мертвец, оживленный темной силой только для того, чтобы дать эту клятву, слова которой я не мог забыть даже за пять долгих лет. И жил эти годы лишь для того, чтобы вновь вернуться в замок Алари и произнести эти слова: - Во славу и честь Его умру и воскресну, чтобы мстить и быть отмщенным. Клянусь.
   Левого плеча коснулась холодная сталь, обжигающая льдом даже через плотную ткань курсантского мундира.
   - Клятва принята, - выговорил Винсент и его металлический голос заставил меня содрогнуться. Правильно ли я поступил? Не ошибся ли в выборе? - Ты зря пришел, - шепотом добавил Винсигуер и, взяв меня под руку, отвел к колонам, подальше от остальных. И только убедившись, что никто не услышит его слов, продолжил: - Я принял клятву, но ты должен ее нарушить. Все, кого ты видишь в этой комнате, уже не жильцы. Ты не имеешь права повторить их судьбу. Ведь если погибнешь ты, то и они умрут понапрасну, проклятье Доккальфоров иссякнет и сила Алари навсегда померкнет. Беги, Эдвин, беги. Такова твоя судьба и ты не можешь ею пренебречь. Я прошу и умоляю тебя: беги.
   - Винсент, - попытался я опротестовать, но баронет не дал мне сказать ни слова.
   - В другой конце зала лестница, ведущая вниз. У пятнадцатой ступеньки найдешь факел, он - рычаг. Опустишь его и откроется потайная дверь, которая приведет тебя в кладовую. Сиди там и не высовывайся, пока легионеры не покинут Алари.
   - Винсент, нет, - помотал я головой, глупо таращась на лаосца и не веря своим ушам. - Я вернулся, чтобы искупить свою вину перед вами, и хочу вместе с другими умереть в бою.
   - Пойми, твоя смерть ничего не решит, - напористо убеждал меня Винсигуер, с трудом сдерживая себя, чтобы не сорваться на крик. Жилы на его молодецкой шее взбухли, баронет сжал кулаки, желваки на его скулах нервно напряглись. - Я остался, чтобы принять бой. Это мой бой, Эдвин. И я не дам тебе испортить мою судьбу.
   - О чем вы шепчитесь, дамы? - расхохотался Дакот и я, искоса на него взглянув, заметил, что он не выпускает из рук кувшин с вином и уже успел охмелеть от напитка.
   - Не твое дело, - рявкнул Винсент.
   - О, какие мы вспыльчивые! - весело выговорил Дакот.
   - Прекрати, - остудил его Саймон. - Хотят поговорить перед смертью - пусть говорят.
   - Все, молчу, молчу. Нем, как рыба, пьян, как барон Краоф, - упомянул Дакот имя отца Винсента, который больше своих виноградников любил только вино, а однажды в пьяном гневе стал причиной смерти собственной супруги.
   На лице Винсигуера выступил румянец гнева, но он стерпел обиду и обратился ко мне с прежней просьбой:
   - Беги.
   Я ничего не ответил. Не дало мне это сделать каменное ядро, которое влетело в дыру в стене и разбило пиршественный стол. Полетела на пол дорогая серебряная посуда, звеня, словно утренний колокол перед причастием. За тяжелой дубовой дверью послышался взрыв, такой гулкий, что заложило уши.
   - Что это? - невольно вырвалось у меня изо рта.
   - Завал разобрали, - догадался Саймон, вероятно, даже не услышав моего вопроса.
   В донжон ударило сразу два ядра. Пол под ногами содрогнулся. Вацлав, словно испугавшись, застонал и его тело обмякло.
   - Вацлав! - завопил звездочет Арвелл, теребя мальчишку. - Вацлав! - кричал он, но цвех не отвечал.
   - Он умер, - Винсент оставил меня одного, вдали от всех, а сам подошел к Арвеллу и положил руку ему на плечо. - Умер не в бою, как мечтал, но и не в постели, чего опасался.
   - Проклятая Империя, - зарыдал учитель, и я испугался, видя его слезы. У меня отняло дар речи. Я и не думал, что умирать среди друзей так тяжко. Вступив в Легион, я не страшился смерти, не боялся за жизни тех, кто гибнул со мной в строю и твердо знал, что не прыгну в полымя, спасая чужую душу. Теперь эта уверенность померкла, а страх сковал мое сердце так крепко, что оно замерло, а в горле встал ком, из-за которого я не мог проронить ни слова и лишь наблюдал за рыданиями учителя Арвелла. Звездочет, извечно строгий и скупой на эмоции, рыдал, как ребенок и проклинал врагов. Его крики болью отпечатались на моем сердце. - Проклятая Империя... я всегда боялся, что на моих руках начнут умирать дети...
   - Юноши! - со смехом поправил Дакот. - Юноши, мастер, причем не последнего десятка!
   - Слова Дика, - припомнил Саймон.
   Имя, вылетевшее из уст Здоровяка, заставило меня содрогнуться. Дик мертв. Я знал, что все, кто сейчас рядом - мертвы. Знал это и уже смирился со смертью каждого из них, но теперь боль утрат вновь поселилась в моем сердце и я не мог заставить себя смотреть в лица мальчишек, не мог представить, что теперь стану свидетелем их кончины.
   - Больше не стреляют, - прислушался Винсент.
   - Ядра кончились? - несмело предложил Ирван.
   - У них обед, - решил Дакот, отхлебнул вина и широко улыбнулся, показывая, что пошутил. Никто не смеялся, а красные не то от вина, не то от крови зубы Дакота вызывали оторопь. Я боялся даже представить, что чувствуют имперцы, которые вступают с ним в бой?
   - Почему не стреляют? - заволновался Эдвард Аргон.
   - Готовятся к штурму, - предположил его младший брат Рик.
   - А может все же ядра? - хохотнул Дакот. - Плохо запаслись? Или испугались мальчишек и убежали? А? Как считаете, "наследники"? Нас могут испугаться?
   - Помолчи, - обронил Винсент прежде, чем я понял, что вопрос адресован мне и баронету.
   - Нет, а все же? Я, допустим, очень страшен. Особенно, когда убиваю. Хотите проверить, "наследники"? - не унимался Дакот и я не мог понять, что с ним стряслось? Весельчак и раньше был остр на словечки, но всегда знал грань и палку не перегибал. Чуть позже я понял, чему обязаны такие перемены.
   - Нас слишком мало, чтобы стало еще меньше, - спокойно ответил Винсент, а я хриплым голосом выдавил из себя:
   - Что с тобой, Дакот? - откашлявшись, я заговорил увереннее, но речь моя все же была сбивчивой от волнения и страха. - Я не могу понять, что с тобой происходит? Ты ли это? Возможно, я попал в геенну огненную и ты один из демонов преисподней?
   - Конечно, я демон. И этот демон все думал: зачем человеку называться чужим именем, если ему нечего скрывать? И теперь понял! Правду говорят: истина в вине! - сказал он, запрокинув флягу и от души хлебнув лаосского. Небрежно вытер рукавом несколько пролившихся капель и заговорил: - Имперцы Филина пришли за тобой, Винсент, чтобы убить последнего Ривьери, а заодно расквитаться со Львом Д'Арчером, который должен был бежать, но остался. Теперь Филин разрушит родовое проклятье.
   - Ты бредишь! - вмешался Саймон.
   - Пусть говорит, - подкинул в руке нож Эйнвар. Я невольно отшатнулся, посчитав, что Дикий Сокол слишком опасно размахивает стилетом. Он меня всегда недолюбливал, а его умением обращаться с оружием восхищались многие учителя Алари, что говорило само за себя.
   - Три рода основали Братство, - заговорил Дакот, в промежутках между слов распивая большими глотками вино. - Львы Д'Арчеры, Единороги Ревьери и Филины Доккальфара. Но Филин предал остальных и не будет ему и его наследникам покоя, пока жив хоть один Единорог, хоть один Лев. Это, оказывается, не просто сказка, не так ли, Винсент? А ты что на это скажешь, Эдвин? - Дакот остановился справа от меня, напротив баронета. Винсент не выдержал насмехательства и с размаху ударил Весельчака по лицу. Тот упал на пол, прямиком на бутыль вина, который тут же лопнул под тяжестью тела.
   - Приди в себя, пьянь, - ругнулся Винсент и обратился к остальным: - Если кто-то считает, что во всех бедах виновен я или Эдвин, пусть убьет нас и отдаст тела имперцам - никто не станет сопротивляться. Ну, так как? Есть желающие?
   - Я с тобой, Винсент, - отозвался Эйнвар. - Ты никогда мне не нравился, но в бою доказал, что стоишь доверия.
   По спине у меня невольно пробежали мурашки. Я был среди них, меня все видели, но не замечали. Меня затмила слава Винсигуэра, слава того, кто повел мальчишек в бой. Кто я для них, для Братства? Пустое место?
   Я переминался с ноги на ногу и не мог унять дрожь. Я был перепуган от тех мыслей, что лезли в мою голову, и не мог решить: бежать мне, как просил Винсент, или остаться, как велело сердце?
   - Мы с тобой, Винсент, - решился Эдвард - старший Аргон, отвечающий за весь род.
   Саймон и Валентин одобрительно кивнули. Арвелл последовал их примеру.
   - Веди нас в бой, - вздохнул один из близнецов Ирвин.
   - В бой! Устали ждать смерти, - согласился его брат Ирван.
   - Подождите, - перевернувшись, заговорил Дакот. Он сел, посмотрел на левую руку в которую впилось битое стекло, укоризненно взглянул на Винсента и расхохотался: - Ты умеешь убеждать, Рогатый! Вперед! В последний бой!
   - Не будем медлить, - буркнул Саймон, боясь, что растеряет свою уверенность.
   - Ни для кого не секрет, что менестрель Алари ненавидит, когда его песни прерывают, - улыбаясь, так же страшно, как улыбается смерть, сказал Дакот и подхватил виуэлу баронета, оставленную у порога. - Не забыл, Винсент: ты недопел, а пир еще не окончен.
   - Мы умрем, но с музыкой, - согласился Ривьери и взял протянутую ему виуэлу.
   - Открывай ворота! - заорал Сокол Эйнвар.
   - Умрем, смеясь! - расхохотался безумный Весельчак.
   - Умрем, убивая! - подхватил Саймон.
   - Умрем за Алари!
   - За Братство!
   - За друзей!
   - Клином! - скомандовал Винсент и запел:
  
   Последний пир еще не побежденных,
   Последний пир, а "завтра" уже нет.
   По кругу черный кубок обреченных,
   А впереди кровавый ждет рассвет...
  
   Младшие Аргоны открыли ворота донжона и уцелевшие аларийцы клином, поставив в своем острие учителя Арвелла и закрыв со всех сторон поющего последнюю песнь Винсента, двинулись вперед, чтобы встретить свою смерть. Я стоял, не в силах пошевелиться, ноги окаменели, вросли в пол и, казалось, стали его продолжением. Хотелось плюнуть на здравый рассудок, не выполнить просьбу баронета и присоединиться к тем, кто шел умирать, но я не сдвинулся с места. Мальчишки в праздных мундирах покинули пиршественный зал, оставив меня одного, и никто из них не посмотрел в мою сторону.
   Я стоял, не шевелясь, и из глаз моих катились слезы. Что я наделал? Что?! Почему не пошел с ними? Почему остался стоять? Я не мог поверить в свою слабость, не мог поверить, что мечта, не дающая мне покоя вот уже пять лет, мечта вернуться в замок Алари и пойти в "Последний бой" вместе с другими мальчишками была так близка, а я ее упустил. Остался один, остался одиночкой, которым всегда был и думал, будто только так смогу выжить и отомстить. Я свершил свой выбор. Его от меня ждали Агишер, Райен и другие? Его?
   Я упал на колени и прикрыл глаза руками. Желание покончить с собой было крепко, как никогда, даже потеряв зрение, даже став предателем в рядах убийц, я не чувствовал такого опустошения, такой гнетущей, тянущей боли. Рука невольно потянулась к поясу и взялась за холодный эфес стилета.
   Я смотрел на искрящуюся от бликов свечей сталь, с глаз, не переставая, лились слезы, а в висках от волнения и прибывшей крови отбивался каждый удар сердца, словно отмеряя мгновения до моей кончины. Голова закружилась. Руки задрожали.
   - Я совершил свой выбор!!! - выкрикнул я в пустоту пиршественного зала и отбросил кинжал в сторону. - Я совершил свой выбор... - рыдая, простонал я и вытер ненужные слезы.
   Сердцебиение выравнивалось, волнение отступало, а на заплаканные глаза натягивалась плотная вуаль усталости и сонливости. Невольно я прикрыл веки и сам не заметил, как от переизбытка чувств не уснул, но пробудился ото сна.

Оценка: 7.86*28  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арсенов "Сен.Следующий шаг" Е.Руденко "Незримого начала тень" В.Горъ "Проклятие короля" Е.Ковалевская "Клирик" В.Пекальчук "Долина смертных теней" С.Бадей "Верить предсказанному?" Я.Тройнич "Леди-жрица" И.Дравин "Чужак.Мэтр" А.Афанасьев "Подлецы и герои" К.Измайлова, А.Орлова "Пятый постулат" П.Миротворцев "Искусство Мертвых" В.Рощин "Команда ликвидаторов" Д.Север "Бордо,Рокфор и Шаризо" Ю.Погуляй "Братство Чародеев" Н.Щерба "Часодеи.Часовое сердце" О.Батлер "Моя маленькая Британия" А.Спесивцев "Атаман из будущего.Огнем и мечом" А.Михалев "Московская магия.Первая волна" В.Поляков "Мистик" К.Запорожан "Темный Город" Н.Бульба "И осталась только надежда" Р.Витич "Код Альфа" Н.Кузьмина "Попала!" Ш.Врочек "Рим.Кн.1.Последний легат" Д.Манасыпов "Район.Возвращение" С.Малицкий "Пагуба" А.Колентьев "Радиоактивный ветер" А.Нейтак "Контрмеры" Ю.Фирсанова "Час Д" Ю.Иванович "Нирвана" В.Кононюк "Шанс?Параллельный переход"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"