Они сидели вокруг ямки костра. Ночь, проникая сквозь лиственную крышу взглядом остроглазых звёзд, с безразличием смотрела на уставших людей. Шестеро мужчин. Слабые отсветы с трудом позволяли им различать лица друг друга. Угли тлели. Дымок тонкой струйкой стелился по земле. Тёмный лес за спинами тяжело молчал, и лишь ветер, забывшись, качался на ветвях, перебирая листву.
Шестеро. Месяц назад их было двести. Две сотни лучников Эсха, города-жемчужины в короне сотасских королей. Они были лучшими, но, как показала война, совсем не бессмертными. Эсх пал перед армией старого врага королевства - княжества Лухрак. Белые башни горели, словно свечи, в тот день, когда десятитысячное войско прорвалось в город. Белые башни. Отчего именно их образ отложился так в памяти Скама? Не закопченные дома с вырывающимися из окон языками пламени, не забитые трупами улицы, не грязь, замешанная на крови, что чавкала под ногами, когда последние защитники Эсха бежали к Северным воротам. Именно белые башни.
- Время решать, - тихим голосом прервал общее молчание Тоэгун.
Скам поднял голову.
Сорокалетний капитан, чьи волосы в день падения Эсха убелила седина, был старшим среди них. Тоэгун-щёголь, он любил красиво одеться, широко погулять. За ним всегда бегали девушки, а изрытое оспинами лицо Скама внушало им разве что сочувствие.
- Время решать, - жёстко повторил капитан.
Словно очнувшись, люди зашевелились. Грэм протянул к костру руки, пытаясь обрести в его скудном тепле уверенность. Парнишка лишь несколько месяцев провел среди лучников Эсха, и был одним из немногих талантов, умеющих целиться сердцем. Никто не сомневался, что через год Грэма назовут Мастером. Не сомневался. Тогда.
- А чё решать? - буркнул в бороду Лешак. - Тикать надо отсюдова. Дойдём до Иссы. Не сунутся лухи за реку.
Никто не ответил.
- Других предложений не будет? - Тоэгун выдержал паузу. Он повернулся к Скаму, словно ожидая его слов.
Скам кашлянул.
Взгляды товарищей сошлись на нём. Но он лишь отрицательно покачал головой.
- Если так, то скажу я, - капитан сжал кулаки. - Кому есть что терять, могут идти к Иссе.
Лешак хмыкнул в тишине. Тоэгун добавил:
- А мне, кроме смерти, ничего не осталось. Только месть.
Семья капитана сгинула в огне пожарищ. Существовала малая вероятность, что им удалось спастись из захваченного города, но Тоэгун не питал надежды. Вера покинула его сердце, отдавшись тёмной жажде.
Остальные... Эсх стал для них, чужаков, новым домом. Скам в семнадцать лет убежал из родной деревни, чтобы повидать мир. В своих странствиях он пересекся на браконьерской тропке с Лешаком, и несколько лет они вместе бродили по Срединному лесу до тех пор, пока бароны не вынудили охотников перебраться много южнее. Грэм пришёл с Полуночных гор и о своём прошлом рассказывал с неохотой. Горман и Фэкхэм, до того как стать лучниками Эсха, служили в охране ветского купца.
Им всем некуда было идти. С другой стороны, разорённый город не держал их. Только у Тоэгуна была причина остаться. Но даже сейчас, когда прежние связи пожрал огонь, лучникам казалось, что за ними остался последний долг - ведь это капитан вывел их из гибнущего Эсха.
Нет, он не просил помощи. Если придётся, Тоэгун в одиночку пойдёт мстить. Вот только отвернуться и покинуть его в такой момент казалось неправильным. Общее мнение выразил Лешак. Сплюнув в костёр, бывший браконьер заявил:
- Хорошо за Иссой. Самое время бить куниц и белок. Да и народ там добрый, непуганый, - он мечтательно вздохнул. - Но задолжали мне лухи. Из-за их дурацкой войны я не получу денег за месяц службы, - так сказал Лешак и осклабился. - Потому, кап, если хочешь утыкать лухов стрелами, то оставь и для меня парочку.
Горман что-то одобрительно проворчал, а Фэкхэм дружески хлопнул Тоэгуна по спине. Скам хрипло согласился. Теперь все смотрели только на Грэма.
Одинокий ворон парил в сизом небе, отбившись от крикливой стаи родичей-падальщиков. С высоты своего полёта он смотрел на разрушенный Эсх. Огоньками в утреннем сумраке тлели костры армейских кашеваров. Белокаменный город чернел внизу, словно гигантское разворошённое кострище. Тёмная лесная зелень окружала пятно выжженной земли, и лишь витая ленточка реки-серебрянки казалась неуместной среди горестных тонов.
Солнце окатило горизонт бледно-розовым восходом. Начинался новый день.
- К озеру, так к озеру, - пожал плечами Лешак. - Тебе, кап, решать. Ты умный.
Тоэгун мрачно посмотрел на него, но бывший браконьер развернулся к другим лучникам.
- Я пойду вперёд, - сказал он. - В двадцати шагах ты, Грэм. За тобой кап, Горман, Фэкхэм. Ты, Скам, нас прикроешь. Не теряйте друг друга. И смотрите куда ступаете. - Лешак осклабился в щербатой улыбке. - Лухи хоть и придурки, но придурки с ушами.
Никто не возразил его приказам. Охотник чувствовал себя в лесу как дома, недаром его прозвали Лешаком, а в чужом доме лучше слушать хозяина - целее будешь.
Замыкая растянувшуюся по лесу змейку лучников, Скам прислушивался к лесным шорохам. Был у него такой талант, не отвлекаясь, вычленять единственный звук из шума и многоголосицы. Не просто услышать пение далёкой птицы, заглушённое трескотнёй белок, но различить бег волчьей стаи по хрустящему хвоевому ковру и шаг крадущейся в ветвях рыси. Выходило это у него само собой, неосознанно. Вот и сейчас Скам размышлял о плане капитана, а сам подмечал то, как споткнулся топающий в середине их отряда Горман, а Грэм сбил росу с листьев лещины.
Тоэгун замыслил рискованную, почти невыполнимую авантюру. Осознавая, что шестеро лучников нанесут небольшой урон десятитысячному войску, он решил ударить по самой сильной и в то же время самой хрупкой его части - по магам. Будучи мастером игры в камни - не одну марку проиграл ему Скам, - капитан, что называется, решил подложить им вепря в мешке.
Даже последнему деревенскому дурачку известно про болезненную страсть магов к таким необычным вещам, как вырванный в полночь клык оборотня или перо из хвоста грифона. Но превыше всего ими ценятся сердца драконов, за которые маги всегда готовы платить баснословные деньги.
Среди лучников Эсха был один, который в молодости промышлял подобной охотой, не на драконов, конечно, но всё-таки. Одноглазый Граш - так его звали. Вот он любил потрепаться о былых деньках. Излюбленной байкой у него была та, в которой огромный комар, пока он спал, выпил его глаз, а Граш, не просыпаясь, прихлопнул того, как муху, и лишь поутру обнаружил собственное увечье.
От Одноглазого капитан и узнал, что маги низших кругов посвящения платят за сердце дракона едва ли не в два раза больше, чем их высокие собратья. Что они с ним делают - то их тайна, а непосвящённому, пожелай он узнать её, грозила мучительная смерть. Но Граш поведал ему такой слух, что когда кто-то из низовиков покупал сердце дракона, то уже недолго коптил небо. Казалось, что с этого момента на мага ополчалась одна из стихий - либо на месте его башни неожиданно просыпался вулкан, либо над головой образовывалась туча с хлещущими молниями. В общем, умирал тот также надёжно, как если бы сам повесил себе на шею камень и кинулся в пруд. Только последняя смерть не сопровождалась такими разрушениями, как появление озера расплавленной лавы на месте башни или урагана, уносившего вместе с несчастным магом вырванный с корнем ближний ельник.
Граш погиб в рубке на улицах горящего Эсха, но знание его не пропало. Тоэгун собирался продать лухракскому магу сердце дракона, чтобы обрушить силы ненастья на вражеское войско. Хорошее извержение стало пределом мечтаний для мстящей надежды. Вот только сердце надо ещё добыть.
В окрестностях Эсха не водились драконы огня или земли, обитавшие в горах Полуночи. В чаще леса по слухам видели древесных, но была более близкая цель - озерный дракон. Лешак пораскинув мозгами предложил охотиться на водяного почти как на рыбу. Большую рыбу, добавил он. Приманка на берегу тоже должна оказаться очень большой, иначе дракон может не клюнуть, не выбраться из воды, пояснял охотник, поэтому нужно набить много дичи, желательно крупного зверя.
Шагов за триста до озера на приметной поляне со столетним дубом-великаном Лешак остановил отряд.
"Тута будем собирать добычу, - сказал он. - Скоро полдень. Управиться надо до вечера - дракон вряд ли поведётся на тухлятинку".
Капитан остался на поляне. Остальные лучники разошлись веером, по одному исчезая от взгляда за древесной стеной, пока Тоэгун не остался совсем один. И вот тогда чёрная тоска валуном накатила на его душу, так что перехватило дыхание. Щит отрешенности разлетелся в щепы, и калёными угольками защипали воспоминания.
Белый домик. Зелёный забор. Яблони, роняющие в траву первый цвет. Влажный ветер с реки. Солнце вплетает золотые лучи в косу Мариши. На ней платье. Синее? Зелёное? Помню улыбку. Но глаза... лицо... Тоэгун схватился руками за голову. Сырой запах земли, дубовой коры перешиб волну памяти. Скрип ветвей слился в воспоминаниях с людскими криками, галопом помчались бессвязные видения позапрошлой ночи - огонь и смрад, гарь и дым, ужас и грязь на крови. Капитан со всей силы врезал кулаком по дереву, званная боль пришла, и сердце чуть-чуть отпустило. Как горняк, прорывающийся из завала к дневному свету, Тоэгун молча, лишь иногда постанывая на выдохе, заколотил по неповинному дубу.
Несколько раз рука соскользнула от крови на костяшках, как вдруг на капитана что-то упало с дерева. От толчка Тоэгун повалился на землю, но, откатившись на пару шагов, с криком вскочил, неуклюже выхватывая меч. Противник не дал ему времени разглядеть себя, сразу с шипением набросившись на капитана. Тот взмахнул клинком, но удар пришёлся плашмя, сталь отскочила от тугого бока зверя, и Тоэгун не удержал меч в покалеченной руке, но всё-таки успел левой перехватить тварь за тонкое горло. Клыкастая пасть цапнула воздух у самого виска, и сразу по ногам бухнуло, словно бревном. Тоэгун упал на спину, потащив хищника за собой. Морда твари оказалась напротив лица человека, но тут же зверь сделал ещё один бросок, и капитану с трудом удалось отвести удар. Скорее всего, Тоэгуну оставалось жить считанные мгновенья, если бы не своевременная помощь. С криком подоспевший Фэкхэм разрубил змеиное тело пополам, и потерявшая опору тварь судорожно завихляла в руках капитана. Тот отбросил-оттолкнулся от неё и, неуклюже прыгнув, перекатился. Только тогда он поднял взгляд, чтобы увидеть, как Фэкхэм добивает змеечудище.
- Я тут тетерева подстрелил неподалёку, - обернулся тот к поднявшемуся Тоэгуну.
- Спасибо, - на выдохе сказал капитан. Сердце бешено стучало, словно не тоска недавно пеленала его, а так, паучья сеть.
- Да, что там, - ответил лучник и отвел глаза. Тоэгун с поднявшейся в душе злобой понял причину смущения - тот видел его горестную драку с дубом, - а капитан не любил показывать слабость.
Вместе они перетащили останки чудища под дерево. Тварь была в длину локтей восемь, и сваленные на землю куски её длинного тела заделали неплохое основание для драконьей приманки. Фэкхэм вернулся за вторым тетеревом - поймал на току, пояснил он. У других лучников охота также удалась. Верхушки деревьев ещё только начали облизывать край солнечного диска, как добыча отряда возросла в семь раз. Горман вернулся с шестью жирными куропатками за спиной и связкой заячьих тушек у пояса. Скам, отдуваясь на каждом шагу, принёс на плечах тушу рыси. Лешак убил матерого секача весом не менее двух дюжин стоунов. Усталый и довольный он втащил свою долю на вершину кучи. Но всех удивил Грэм. Парнишка возвратился последним из них. Лешак хотел, было, посмеяться над пустыми руками горе-охотника, но когда тот скромно попросил помочь им дотащить подстреленного лося, бывший браконьер едва не подавился неуместным смехом.
Фэкхэм и капитан к тому времени соорудили волокушу. Отряд перевалил на неё добычу, но понадобились усилия Гормана, Скама и Тоэгуна, чтобы сдвинуть всю кучу. Пока тащили волокушу, несколько раз менялись - даже втроём было тяжело тянуть. Один Лешак отговорился от работы - указывал путь.
К озеру вышли почти выдохшись. Встали на обрыве. Тогда-то Лешак и засуетился. Пока другие переводили дух, он, покрякивая от натуги, скинул добычу вниз. Капитан, несмотря на ноющую руку и сбитое дыхание, первым поднялся с травы - пришло его время.
Расположение благоприятствовало нападению на дракона. Лучники могли бы и вовсе не таится, будь обрыв повыше. Однако деревья почти вплотную подступали к берегу, и капитану оставалось только расставить своих людей. Впрочем, они и сами знали, что делать, но мрачность Тоэгуна не располагал к спорам и тем более шуткам. Это была его месть.
Грэм взобрался на липу. Зажав тул между двух сучьев, он с усилием натянул на лук тетиву. Раскидистые ветви давали неплохой обзор, и парень мог сверху наблюдать, как у кромки сталецветной воды суетится Лешак.
Браконьер делил добычу по размерам. Тушу лося оставил дальше от берега, ближе бросив кабана и рысь. Тетеревов и куропаток выложил цепочкой до конца берега, а заячьи тушки начал свежевать, стоя по пояс в воде, чтобы дракон повёлся на вкус крови. Что тот и не замедлил сделать, сорвав наскоро придуманный план охоты.
Не успел Грэм моргнуть, как из воды выстрелила драконья голова на длинной шее. На мгновение тварь замерла, словно привыкая к переходу от глубинной тьмы к свету дня, и также стремительно кинулась к ошалевшему от неожиданности Лешаку. Тот успел только замахнуться на дракона окровавленными тушками, как челюсти зверя сомкнулись на нём. Тварь ухватила охотника поперёк тела и, изогнувшись, ударила им о поверхность озера, словно рыбак, глуша трепыхающуюся добычу.
Несколько стрел сорвались и понеслись, рассекая воздух. Одна попала в шею твари, застряв в толстой шкуре, вторая, та, что пустил Грэм, случайно или нет чиркнула зверя по носу. Дракон на миг ослабил хватку и выпустил добычу из пасти. Лешак, из которого тварь выбила весь дух, пошёл ко дну. Фэкхэм с криком соскочил с обрыва, отвлекая зверя, когда Горман бросился на помощь тонущему товарищу. Снова выстрелили луки. На этот раз все стрелы попали в цель, и основание головы твари украсилось оперённым ошейником.
Взревев, чудище бросилось на берег, где к Фэкхэму уже присоединились Скам и Тоэгун, обнажившие короткие мечи. Только Грэм остался сидеть на дереве, пуская стрелу за стрелой, метя по глазам зверя. Но тварь так стремительно двигалась, что было чудом, если снаряд вообще попадал в неё.
Фэкхэм, размахивая неуставной секирой, первым встал на пути несущегося чудища и был буквально врыт в прибрежный песок драконьей тушей. Скам и капитан одновременно с двух сторон наскочили на дракона, попытавшись единым махом перерубить его шею, но мечи лишь с жалким звоном царапнули шкуру чудища. Дракон, завертел головой, как змея набрасываясь на отважную пару. Теперь ни Скам, ни Тоэгун не имели возможности даже нанести удар - все их усилия уходили на то, чтобы увернуться от мечущейся, как заведенной, пасти. Естественно, что в таком чудовищном темпе промахи не заставили себя ждать. Первым оплошал капитан, подвернув при очередном прыжке ногу. Тварь, схватив его повыше груди, шмякнула Тоэугна об землю с такой силой, что только голова осталась в драконьей пасти, и чудище выплюнуло её, как вишнёвую косточку. Шансы Скама растаяли на глазах - несколько раз ему ещё удалось увернуться, но рассвирепевший дракон всё-таки достал его, разорвав лучника пополам. И вот тут перед чудищем остался только выбравшийся из воды Горман.
Грэм предостерегающе закричал, и лучник вовремя уклонился от шипастой головы. Тогда Грэм крикнул: "Открой глаза!", и Горман всё понял с полуслова - он стал отступать к обрыву так, чтобы морда дракона была обращена в сторону засевшего на дереве товарища. Грэм медлил, боясь отпугнуть тварь неточным выстрелом. Но дракон всё-таки подарил ему единственное мгновение, когда готовился к последнему броску на прижавшегося к обрыву человека. Со звоном тренькнула тетива, стрела со свистом вспорола воздух и вошла в левый глаз чудища по самое оперение. Тварь впервые за время учинённой бойни закричала. Тихо, едва слышно и в то же время от этого крика, зажав уши, Грэм мешком свалился с дерева, потеряв сознание.
Парень пришёл в себя оттого, что кто-то окатил его водой.
- Очнулся?
Грэм разлепил веки и, с трудом сосредоточив взгляд, узнал в склонившемся над ним Гормана.
- Как? - прошептал он.
- Все мертвы, - сказал тот отвернувшись. - Все. Капитан, Фэк, Скам... Лешака я так и не вытянул. Зато вот посмотри, - он выкатил перед собой какой-то покрытый тиной и синей слизью валун.
- Что это?
- Яйцо из драконьей кладки. Любой барон душу заложит за водяного дракона в замковом рву. Мы с тобой теперь богачи.
"К чему мне это", - преневозмогая стон избитого тела, подумал Грэм.
Последний осколок заката догорал в облаках.
Ночью при свете костра они в меру оставшихся сил вырыли могилы. Четыре неглубоких ямы на берегу под обрывом - никто не мог дать лучникам Эсха, ни мёртвым, ни живым, большего. Капитана похоронили вместе с вырезанным из драконьей туши сердцем - оно принадлежало ему по праву. Фэкхама положили в землю вместе с секирой, Лешака - с его последней добычей в ногах - заправский скакун будет у охотника в посмертии. Когда забрасывали песком Скама, Грэму на миг показалось, что мертвец жестко усмехается, словно довольный известной только ему шуткой.
Глава 2. Маг и подмастерье.
Стылое утро кутало армейский лагерь в паутину тумана. Между островерхих палаток звучали редкие голоса, только подчеркивая сонную тишину. Лениво бряцали амуницией проснувшиеся воины, глухо гремели у котлов кашевары. Зловоние гари и мертвечины, принёсенное ночным ветром со стороны разорённого города, смешалось с лагерным смрадом оружейного масла, конского навоза, мочи и солдатского пота, приправленных запахами походных кухонь. В холодном влажном воздухе висел тяжёлый, дурманный дух, который, казалось, на щупальцах тумана проникал под одежды людей и пологи шатров.
Подмастерье Февер вторые сутки напролёт хранил покой своего хозяина. Вход в шатер Пельса-мага стерегли дружинники княжеской сотни, но за внутреннюю тишину отвечал Февер. Он сидел, скрестив ноги, на вылинявшем меховом одеяле, поддерживая энергией мысли квадрат молчания - незримые нити воли питали четыре хрустальных шарика расположенных в ногах и изголовье ложа, на котором отдыхал Пельс.
Хозяин Февера был необычным магом. Духи огня не внимали его призывным жестам, духи земли не откликались на токи жизненной силы, духи воды не желали быть связанны ухищрениями мага, а духи ветра, повиновавшиеся слову подмастерья, оставались глухи к заклинаниям хозяина. И, тем не менее, не повелители стихий сделали возможной недавнюю победу.
Белокаменные стены Эсха с крепостью скалы принимали на себя магическую ярость огня и ветра, городские башни вздрагивали под земные судороги, но стояли намертво. И, когда начал иссякать запал лухракских магов, Сломленные, рабы воли Пельса, затаившиеся до времени в городских подземельях, атаковали защитников предвратного двора. О жестокости той схватки опасливо перешептывались даже бывалые воины - отряд, прорвавшийся в распахнутые городские ворота, шёл по трупам, истерзанным не оружной сталью, но человеческими руками и зубами.
Талант хозяина был уникален - повелевать звериной составляющей человеческого духа. Говорили, что на такое способны шаманы далёкого севера. Февер сомневался в этом. Если бы они владели могуществом Пельса, до Лухрака дошли бы не просто слухи, а северные армии, ведомые шаманами; слишком много звериного в человеке, чтобы устоять перед волей мастера-духовника. Как бы желал Февер обладать более чем крохотной частицей хозяйской власти, но, увы, его талант лежал в иной магической области.
Статус подмастерья духовника был таким же дутым, как бычий пузырь. Пельс не хотел или не мог делиться своими знаниями и умениями. Служба Февера никогда не выступала для мастера подспорьем в таинстве управления человеческим духом. Тем не менее, Февер кое-чему научился, наблюдая за хозяином. В сочетании с собственной магией воздуха применение чужого знания иногда имело поразительные и неоднозначно толкуемые последствия. Хлестать молниями может каждый воздушник - такое умение не сочтут мастерством, а вот создать камеру ужаса, где каждый звук нагнетает страхом помещённого в неё человека... Конечно, заклинание ещё требовало проработки и обоснования теоретических выкладок, но Февер считал делом времени завершить кандидатскую работу. И, может быть, тогда мастера примут его в круг избранных. А ведь без применения магии человеческого духа подобное заклинание создать невозможно. Вот почему подмастерье держался Пельса. Пускай тот подчиняет людей своей воле, скоро Февер сможет делать это ничуть не хуже.
Маг спал, не ворочаясь, не сопя. Словно труп, его тело вытянулось на ложе. Подмастерье, сосредоточившись на квадрате, даже не был уверен, что хозяин дышит. Ночная волшба отняла у мага много душевных сил. К тому моменту как всадник принёс известие о взятии городских ворот, Пельс был на грани срыва, повелевая своими куклами...
"Собирайся". - Не будь Февер глубоко сосредоточен, он мог бы вздрогнуть от неожиданно прозвучавшего голоса. Смысл слов, словно издалека, медленно преодолевая поставленные барьеры, достиг сознания. Он открыл глаза. Хозяин сидел на краю ложа вполоборота. - "Мы уходим", - добавил маг, отрешенно устремив взгляд сквозь полог шатра.
Привыкший к странностям мастера подмастерье молча повиновался.
Первым делом он размял затекшие члены, вышел из шатра под свинцовое небо. Ночью дождило. Истоптанная грязь блестела тусклыми пятнами-лужицами. Мокроусые стражи встретили его появление хмурыми уставшими взглядами. Он попросил одного из дружинников привести личных лошадей мастера. Страх и слухи, порождённые предвратной битвой, дали всходы в сердцах воинов. Дружинник, необязанный подчиняться ничьим приказам, кроме княжеских, нехотя, но без прекословия отправился выполнять просьбу мага. Не отвернись он так быстро, Февер мог заметить черточки злобы, исказившие обыкновенно бесстрастное лицо дружинника. Но что с того? Даже презрительный взгляд порадовал бы подмастерье каплей потаенного ужаса.
Собрать вещи хозяина не представлялось долгим. Аскетичный Пельс пренебрегал удобствами и атрибутами высокого положения. Пара чистых повседневных роб привычно уместилась на дне кожаной сумы, праздничное платье, завернутое в шерстяной плащ, легло поверх них. Мешочки с дурманными травами были убраны в берестяной короб. Инструменты мага, кусок воска, связка ароматических свеч - бережно помещены в ларчик, весивший больше, чем его содержимое. Вещи самого Февера заняли ещё меньше места. Самые дорогие предметы - рабочая тетрадь, пара чернильных бутыльков, связка гусиных перьев и хрустальные шарики. Ценности мага - его знания. Пельс хранил свои секреты в голове. Не обладавший столь ёмкой памятью подмастерье довольствовался записями.
Выпросив у раздражительного спросонья квартирмейстера запас провианта на два дня пути, Февер задержался только для того, чтобы наскоро перекусить ячменной кашей у одного из костров, и сразу поспешил уведомить мастера о готовности. Но к тому моменту, когда он подошёл к шатру, маг стоял у входа рядом с княжеским дружинником. Последний приторачивал к седлам подведённых коней собранные Февером сумы.
Хозяин так пронзительно взглянул на подмастерье, что тот смутился. Сколько раз Пельс твердил ему о смирении плоти. И хотя они два дня не принимали пищи, мастер истратил гораздо больше сил. Наверное, Феверу следовало в первую очередь вспомнить о нужде хозяина. Выговор был бы справедлив. Однако Пельс смолчал, лишь жестом показав, что пора садиться на коней. Подмастерье с облегчением помог хозяину взобраться в седло.
На выезде из лагеря дозор во главе с Треем бароном Клет наехал на спешно отбывающих магов.
Командир копья не без страха узнал Пельса, хоть и видел его всего дважды - в княжеской палатке на последнем совете и в тот момент, когда озарённый мертвенным светом маг взошёл во время штурма городских ворот на холм и, воздев руки, забормотал призывы к демонам ночи. Затем последовал безумный приказ коннице идти на прорыв... Нет, не самые приятные воспоминания даже для побывавшего в гуще сражений ветерана.
- Доброго утра, уважаемый Пельс, - нарочито резким тоном поприветствовал он мага.
- Утра... - повторила эта сухощавая образина. Показалось, что сначала сорвались слова и лишь потом дернулся острый подбородок и шевельнулись тонкие губы Пельса.
Трей едва не вздрогнул от отвращения. Маг представился ему заморенным червяком, которого схвати в кулак и одним усилием выжмешь из него последние соки. Тем не менее, командиру хватило выдержки не показать овладевшего им чувства.
- Могу узнать, куда держит путь уважаемый?
Командир при этом подметил внимание подмастерья. Малому самому интересно?
- К озеру, - расщедрился на пояснение маг и так посмотрел на Трея, что тому захотелось проглотить свой дерзкий язык, но запершило в горле. Слабость. Страх. Злость. Пельс не опустил глаза, но на миг ощутимое давление пропало, морок развеялся. Да никак на него, Трея, колдуют?!
Командир едва не разразился бранью, но только сплюнул. С чувством. Полегчало. Зря встал на пути мага, зря, - промелькнула в голове мысль, - выказал слабость. Воины дозора тоже почувствовали это - неуверенность облеклась в мантию безмолвия.
Тягучее, безжизненное мгновение.
Всхрапнул, отступив на полшага, командирский конь. Грязь хлюпнула из-под копыт. А сердцу того хватило, чтобы ударить на раз-два-три и вновь зайтись частым перестуком.
- Возьмите проводника, - хрипотца исчезла из голоса. - Ради вашего спокойствия, - добавил барон Клет.
- Я сам хотел просить, - ответил маг, словно уступая.
- Рэвил! - рявкнул Трей.
Февер увидел, как вздрогнул один из всадников. Рэвил нехотя выехал из-за стены товарищей.
"Проводишь уважаемого Пельса до озера", - скомандовал дерзкий барон. Подмастерье мысленно усмехнулся. Ему был приятен страх командира копья. Вот так, как сейчас боятся Пельса, будут бояться и его, Февера.
Всадник что-то обречено пробормотал в бороду. Исподлобья посмотрел на сопровождаемых, на маге взгляд не задержал, выплеснув безмолвную злобу на подмастерье и махнул рукой, предложив следовать за ним.
Февер тронул пятками бока своего вороного. Пельс немного отстал, видимо, обменявшись с командиром прощальными уколами. Не хотел бы подмастерье быть сейчас на месте барона, ухнуть в сухие колодцы маговых глаз.
Кони шли ровным шагом. Проводник не спешил и мастер не торопил его. Рыхлый блин солнца, взобравшись по деревьям на небо, устало отсвечивал из-за туч. Всадникам на дороге встретилось несколько дозорных разъездов лухракской армии. Вражеского присутствия не ощущалось. Уцелевшие горожане и защитники Эсха бежали на север к Иссе, а маги направлялись другую сторону.
Любопытство весь путь испытывало терпение Февера, и последнее начало сдавать, когда проводник свернул с дороги на тропу, скрывающуюся под лесным пологом. Недолго та петляла, прежде чем вывела к озеру, которое встретило всадников чаячьим криком.
Что могло здесь понадобиться мастеру? Февер, игнорируя птичий гам, оглядел поросший осокой берег. Тёмная вода даже на взгляд была холодна и мертвенно спокойна. Тропа уходила влево, поднимаясь на крутой холм, кончающийся неестественным, словно некое чудище отъело его бок, песчаным обрывом. Корни деревьев росших на нём жилами спускались по внешней стороне, переплетаясь канатами-змеями.
"Туда", - указал маг на узкую полосу пляжа под обрывом, белевшую от птичьих тел.
Подъезжая, спутники вспугнули чаячью стаю. Птицы с гневными криками взмыли в воздух, открыв взгляду людей тушу невообразимого зверя.
Сладко-тошнотный запах туманил восприятие. Подмастерье заклял лёгкий ветерок отгонять смрад от носа. Дыхание чуть прояснилось. Значит, вот она цель их поездки. Февер не был знатоком бестиария, но драконы относились к сакральным существам, и маг не мог не узнать олицетворение магической стихии. В данном случае водной. Зверь не погиб сам - обломки стрел в его шкуре, указывали, что дракона убили. Были это охотники или группа городских беглецов оборонялась от напавшего зверя? Если охотники, то мастер напрасно надеется взять магическую суть дракона - его сердце.
"Он погиб вчера вечером", - пробормотал Пельс. Маг торопливо спешился. Вонь разложения, казалось, не беспокоила его. Пельс отогнул край шкуры у расклёванного бока. - "Посмотри на состояние плоти".
Февер в ответ кивнул.
"Грудина вскрыта", - продолжил анатомическое исследование маг, зайдя за тушу. Ого! Тень эмоции промелькнула в голосе мастера? Значит, охотники... И тут Пельс пробормотал: "Но сердце здесь. Я его чувствую".
Подмастерье спрыгнул с коня на прибрежный песок, едва не подвернув ступню - лишь кольнуло. Кивнул воину и тот принял поводья. Мастер забыл о проводнике, но кто-то должен позаботиться о лошадях, пока проводятся изыскания. Да Рэвил и сам, видимо, рад не попадаться магам под руку.
Февер оглядел пляж. Ночной дождь сгладил следы вчерашней битвы, кроме самых яростных. Несколько длинных рытвин - видимо, удары хвоста, а ямы с оплывшими краями - следы драконовых лап. А что там дальше?
Три... нет, четыре продолговатые впадины. Почти неприметны, не будь насыпи камней. Могилы? Если мастер прав и уцелевшие победители дракона не унесли сердце... "Будь благословенно их невежество! - возликовал Февер. - Если... Мастер! - обратился он к магу. Пельс прервал копошение и застывшим по-птичьему взглядом уставился на Февера. - Кажется, я знаю, где находится то, что мы ищем".
Не только маг, но и проводник проявил внимание к словам подмастерья.
"Неужели клад? - засомневался Рэвил. Мокрый лошадиный нос ткнулся в раскрытую ладонь. Проводник бездумно вынул из подсумка ещё одну морковку и хитрая Клюковка, воспользовалась оплошностью хозяина. - Нет. Кто же так прячет? Место уж больно приметное". - И всё-таки сомнения не оставили воина, ведь не зря двое магов, один из которых ужасный Пельс, ищут что-то драгоценное для себя. Знать бы ещё что.
Тем временем старший маг оторвался от омерзительного копания во внутренностях мёртвого зверя. Стряхнув с рук налипшую слизь, Пельс поднялся и шагнул к подмастерью. Упав на колени перед могильными насыпями, он приложился лицом к земле и, Рэвил мог бы поклясться, стал есть песок. Нет, показалось. Пельс, не отряхнувшись, встал.
"Быстро, - обратился он к подмастерью. - Копай. Пока не поздно".
Проводник со смесью удивления и страха посмотрел на сумасшедших магов. - "Прокляни тебя боги, Трей!" - мысленно выругался воин, невольно отступая. Клюковка заржала, когда он излишне сильно потянул удила. Маги, как по команде, повернули в сторону проводника головы. Мурашки пробежали по спине, и Рэвил, похолодев от страха, возжелал провалиться под землю, лишь бы скрыться от этих пронзительных взглядов.
Расшумевшийся воин сбил подмастерья с мысли. Пришлось Феверу снова задуматься, как выполнить приказ хозяина. Камни с могил можно убрать руками. Но как разрыть сырой песок? Даже забудь он о своём достоинстве, им вдвоём с проводником придётся полдня, если не больше, трудиться. Впрочем, мастер никогда не требовал невозможного. "Быстро" - значит, следует пустить в ход магию, и то, что Февер пока не знал, как справиться с заданием магически, говорило - Пельс устраивает очередную проверку. Мысленно перебрав доступные объекты воздействия, подмастерье остановился на ветре, точнее вихревом потоке.
Маг ничего не сказал в ответ на решение Февера, и тот воспринял молчание хозяина как одобрение.
Сначала он приказал проводнику убрать могильные камни, после чего попросил отвести лошадей подальше в лес, что тот с радостью исполнил, явно не желая становится свидетелем предстоящего. Хозяин остался на берегу, испытывая мастерство Февера. Маг не мог сам оградиться от стихии, вынуждая ученика поддерживать ещё и его защиту.
Малый вихрь. Легче пробудить ураган, чем создать смерч на пятачке в десять шагов и удержать его в этих границах. Справится Февер - значит, подтвердит обоснованность собственных притязаний на звание мастера. Кто бы мог подумать, что амбиции воздушника будут испытываться в этот момент и в этом месте. Паника охватила молодого человека. Хотелось крикнуть "я ещё не готов!" Но, натолкнувшись на пристальный взгляд Пельса, подмастерье попытался взять себя в руки. Сделав несколько глубоких вдохов, Февер очистил голову от посторонних мыслей, подавил сердечную скачку до ровной, уверенной пульсации. Сейчас или никогда!
Рэвил нипочем не желал знать, что творят маги на озерном берегу. О хозяине и его подмастерье шла дурная слава. Слово здесь. Слово там. Никто не решался хулить в открытую ужасного и могущественного чародея, особенно после падения Эсха. Но недомолвки были страшнее всякой правды. А ведь Рэвил был среди тех всадников, что первыми ворвались в городские ворота. Он мог порассказать таких ужасов, что никто бы не поверил, если не увидел сам.
Дружинник вывел лошадей на поляну с приметным дубом. Конные разъезды за время осады Эсха в меру необходимости исследовали городские окрестности. Дозорные заставы стояли дорогах. Но маги сломили сопротивление быстрее, чем на помощь Эсху собрались дружины ближайших трёх замков.
Арон. Дурон. Горон. Звучные чужеземные названия. Грозные. Магам следовало бы проявить осторожность, прежде чем без надлежащей охраны путешествовать по враждебной местности. Где-то здесь в лесах должны скрываться последние защитники Эсха. Пусть их немного, но Рэвил-то один. А маги? Помогут ли их чары против летящей стрелы?
Осторожность не помешала бы и самому Рэвилу. Ведь не задумываясь, даже с радостью исполнил приказание подмастерья, так хотелось оказаться подальше от этих двоих. Только лошадей надо было не просто поводить, но дать попастись. Свою кобылу воин с утра накормил, ведь он собирался в дозор. А вот судя по виду двух других коней, лентяи-конюшие их в лучшем случае напоили. Невольно тогда вспомнилось памятное место в трёхстах шагах от озера с прекрасной травой. Правда воин был там всего один раз, несколько дней назад, но память быстро подсказала нужные приметы.
И вот, дойдя до места, Рэвил спохватился. Запоздалая настороженность поколебала уверенность дружинника. Поляна была невелика, но дальняя сторона поросла густым и высоким кустарником - враги могли незаметно подкрасться. И в то же время риск был не столь велик, как страх перед магами. Всего-то надо держать ухо востро - успокаивал себя Рэвил, с довольством наблюдая, как кони принялись щипать траву. К тому же вороной подмастерья учует чужаков и подаст голос.
И всё-таки любопытство теребило мысли воина. Расстояния в триста шагов хватило, чтобы ослабить хватку страха. Да и Клюковка, видимо, почувствовав напряженность хозяина, подставила голову, напрашиваясь на ласку. Поглаживая каурую по шее, Рэвил окончательно успокоился. "Я только посмотрю", - шепнул он на ухо лошади. Та фыркнула.
Стреножив коней, воин крадучись направился к обрыву.
Ушёл недалеко. Тревожное предчувствие остановило, заставило прислушаться. На грани восприятия был слышен свист. Поведя головой, Рэвил подумал, что ему показалось, но когда обратил взгляд в сторону озера, звук вернулся. Обычно воин доверял своим предчувствиям, поверил и сейчас. Да, он не хотел знать, какую чёрную волшбу творят маги на озерном берегу, вот только неясный намёк на схороненный клад не давал сердцу сжаться от страха, а уголёк алчности подогревал любопытство. От озера дул лёгкий ветер, но было в нём что-то неправильное, ещё более тревожащее. С некоторой опаской Рэвил пошёл дальше.
По мере продвижения свист усиливался. Вдруг предостерегающе зашелестела листва, и воин увидел, как медленно, раздвигая ветви и пригибая траву, на него наползает пыльная стена. Рэвил только успел прикрыть глаза, как сильный порыв ветра ударил, покачнув его. Пыль набилась в нос и воин, трубно чихнув, наклонился вперёд, чтобы удержать равновесие. Ветер немного ослабил натиск, зато вокруг засвистело, задребезжало, и тогда Рэвил всё-таки бросился на землю, прикрывшись руками. Уткнувшись в землю носом, воин пережил неприятные мгновения. Голову словно сдавило железным обручем так, что от макушки по телу прошла волна онемения. Резко, будто затянуло в омут, похолодало, и только уши пылали от возникшего ниоткуда напора. Щёлк... щёлк... щёлк... - притупило слух, обратило его внутрь - щёлк... щёлк... щёлк....
Чёрная тень накрыла лес. В небе громыхало. Рэвил, как черепаха, сжался внутри воображаемого панциря, ничего не видя и не слыша. А ветер завывал волком. Его голос то спадал, то набирал силу. Неслышимые трещали ветви и, словно саранча, некая сила стачала древесную кору и превращала в тёмно-зелёное мочало траву и листья.
Разбушевавшаяся стихия вышла из-под контроля. Кокон молчания - единственный щит, выставленный на пути смерча. Заклинание простое, но забирающее много душевных сил, большая часть которых ушла на лепку вихря. Маревые стенки кокона прогибались под напором ветра, и только беспрерывная волшба подмастерья крепила возведённую защиту.
Уплотнённый воздух окружал магов, ухудшая видимость, словно смотришь через мутное стекло, и почти не пропуская звук. Лицо Февера было красным от напряжения. По скулам стекали капли пота. Волосы подмастерья, собранные сзади в хвост, вздыбились, окружая голову наподобие солнечной короны. У левого виска билась синяя жилка. И, тем не менее, Февер ни на миг не прекращал монотонный речитатив, выталкивая-выщёлкивая слоги заклинания.
Пельс бесстрастно игнорировал потуги подмастерья, уверенный, что тот справится с защитой. Маг чувствовал, запаса душевных сил Феверу хватит до того момента, как смерч удалится от них на безопасное расстояние. Ошибка подмастерья была типична для любого самоуверенного человека - переоценил свои силы, и мастеру было необязательным знать тонкости работы с вихрем, чтобы понять это. Но важно другое - понимал ли Февер сделанную ошибку? Да, понимал.
Вызвать смерч было легко, придать ему нужную форму оказалось сложнее. Меняя воздушные слои, прогревая один и охлаждая другой, подмастерье ощущал себя гончаром и художником одновременно. Произнесённое перед созданием вихря заклинание тепловидения рисовало сложнейшую картину смерча в цветовой гамме от ярко-красного к бледно-голубому. Впервые в жизни Февер взялся за столь ювелирную работу и поначалу успех сопутствовал молодому магу - вихревой поток подобно глине принял задуманную форму и край воронки, словно лезвие лопаты, счищал песчинки, медленно и верно углубляя могильный раскоп. Но, когда достаточный, по мнению подмастерья, слой песка был убран, Февер отпустил вихрь, просто вплетя в окончание первого заклинания начальные слоги кокона молчания. Маг наделся, что, как всякий обычный смерч, его творение пойдёт гулять по земле и, потеряв энергетическую подпитку, развеется само собой. Как бы не так. Февер не учёл, что создавал вихрь рядом с озером, поверхность которого находится в постоянном теплообмене с нижними слоями воздуха. Так что смерч не утих, а наоборот, набрал новую, воистину демоническую силу.
Подмастерье не мог отвлечься от заклинания защиты, а вот Пельс даже через маревые стены кокона видел, как разбушевавшаяся стихия убегает через озеро, поднимая пенно-гребневые пласты волн. Огромная высокая туча - порождение вихря - выросла на глазах, пожирая светлое пространство. Пока Февер управлял вихрем, смерч глухо грохотал, теперь же вырвавшаяся на волю силища оглушительно гремела и хлестала зигзагами молний. От бешеной какофонии звука и света не спасал даже кокон, и подмастерье, с трудом удерживая концентрацию заклятия, был вынужден уменьшить его площадь, сильно ужав границы.
Сколько длилась свистопляска? Очумевший от пережитого воин не считал мгновений. Долго или коротко. Но только когда пропали щелчки в ушах и ветер по ощущениям прекратился, Рэвил позволил себе перевернуться. Неизвестно откуда взявшийся песок забился за шиворот, неприятно покалывая спину. В лесу воцарилась дивная тишина, словно ветер вымел все звуки. "Или я оглох?!", - ужаснулся воин. Словно в ответ над тёмной листвой приглушенно громыхнуло. Пошёл дождь.
Разразившийся ливень до нитки промочил обессиленного подмастерья и его хозяина. Смерч, побушевав далеко в лесу за озером, рассосался, и небо щедро, но кратко оплакало земную юдоль.
Февер держался на подрагивающих ногах только благодаря упрямству. Единожды уронив достоинство перед мастером, можно было до конца жизни заслужить его молчаливое презрение, а он пока дорожил отношениями с магом и был рад, что в настоящий момент другое заботит его. А Пельс, склонившись, стоял над вихревым раскопом. Стихия, освобождённая подмастерьем, сделала своё дело, сняв большую часть песка и оставив ещё достаточный слой, чтобы можно было продолжить расчистку вручную. Тем не менее, маг мысленно скривился, когда заметил ободранную песком кисть мертвеца. Трудно, ох, трудно добиться от дровосека искусной резьбы - подытожил Пельс работу Февера. Пришло время позвать проводника, негоже магам самим заниматься грязным делом, ронять достоинство.
Необъяснимое спокойствие вкупе с последождевой свежестью вызвали душевный подъём. Рэвил присел, потряс ещё гудящей головой. Сочный воздух с каждым вдохом вливал в тело целебную силу. Звон утих. Рывком воин встал и, ох! сразу закачался на ногах - голова пошла кругом. Удержался, прислонившись к дереву. Так что произошло? Хотелось сломать что-нибудь, но от бессилия лишь выругался. Маги! Будь проклято их племя. Убраться, убраться поскорей! Воин оттолкнулся и, пошатываясь, двинулся в сторону поляны.
Глава 3. Встреча.
Открытый горизонт. Сжатые поля. Дорога. Недавние дожди размягчили землю. Городские беженцы за два дня измесили землю в грязь. Далеко в поле с криком дерутся галки. Впереди река. Позади подгоняющий гром.
Горман тяжело переставлял измученные ноги, осторожно делая каждый следующий шаг. Грэм шёл за ним след в след. За плечами Гормана узел - драконье яйцо тщательное замотанное в плащ, такой же, как на товарище. Плащи да ещё луки напоминают, что совсем недавно двое беглецов принадлежали к лучникам белостенного Эсха.
Вечер потери. Бессонная ночь. Утром перед лесной опушкой беглецы услышали крики, затаились и, только когда шум затих, с опаской вышли на дорогу.
Четыре трупа. По одежде, горожане не из бедных. Зарублены. Горман осмотрел тела. Неизвестные убийцы стянули с мертвецов сапоги, сняли плащи, но почему-то побрезговали вышитой коттой одного из горожан. Впрочем, тот лежал лицом в землю. Лучник осмотрел раны. Топор, не меч - определил он. Значит, разбойники - вчерашние крестьяне. Грабители торопились или забыли осторожность. Не будь войны, убитых раздели бы до нитки и, оттащив в лес, закидали ветками, чтобы человеческий взгляд не наткнулся, а потом звери подмели следы.
Посмотрев на скисшего лицом Грэма, Горман сказал: "Пошли. Мы ничего не можем для них сделать, - ответил он на немой вопрос товарища. - Живые сами за себя, а мёртвым всё равно". - И лучники вновь побрели по дороге.
От Эсха беглецам было два пути. Один - к Трихолмью, другой - к мосту через Иссу. За рекой, по слухам, бродившим среди осаждённых, король собирал баронские дружины и ополчение, чтобы дать отпор лухракской армии. Но в Трихолмье стояло три грозных крепости, чьи бароны могли вывести в поле только до сотни рыцарей, не считая наёмных и крестьянских отрядов. Урожай с полей убран, и укрывшись за крепкими стенами можно выдержать не один месяц осады, а там подойдёт на подмогу королевское войско. На такой расклад рассчитывал и магистрат Эсха, но вражеские чародеи за день смяли городскую оборону, как ореховую скорлупу. Уцелевшие лучники справедливо предположили, что Трихолмье продержится не дольше, и выбрали путь к реке.
Подошли к Иссе, уже вечерело. В дороге остановились только раз - быстро перекусили куропаткой, что ночью запекли в глине. Грэм с трудом подавил тошнотные позывы. Холодное полусырое мясо плохо легло. Тем не менее, измотанные, лучники продолжили путь, даже не помышляя об отдыхе. Грэм, признавший старшинство товарища, тупо брёл за ним вслед. Горман, не смотря на тяготы последних дней, упорно вёл к Иссе. Река в его воображении должна была стать той границей, что отсечёт полосу неудач. Но на подходе их ждало разочарование.
Судьба нанесла подлый удар. Моста не было. Чёрные обугленные сваи - вот и всё, что осталось. Словно не веря глазам, Горман вошёл в воду и рукой провёл по столбу. Маслянистая сажа очернила ладонь. Дождь успел промочить сваи. Мост был сожжён не меньше трёх дней назад, когда Эсх ещё держался. Город предали! Лучник врезал по обугленному дереву. Злость. Опустошённость. Два камня на весах. Горман развернулся к ещё не осознавшему, что случилось, товарищу. Но, взглянув в безразличные глаза, оставил при себе догадку. Теперь-то не всё ли равно?
Вновь встала проблема выбора: идти в Трихолмье или как-то переправиться за реку. Горман пожалел, что нет с ними больше Лешака и Скама. Пожалел про себя, не вслух, побоялся, что при упоминании погибших товарищей безразличие Грэма обернётся взрывом или апатией. Вот и сейчас на вопрос, что делать, парень тупо пожал плечами.
Горман осмотрелся вокруг. Реку можно было переплыть - не так широка Исса, чтобы опытный пловец растерялся при взгляде на другой берег. В бытность наёмником ему доводилось переправляться через более полноводные реки. Но горец Грэм плавать не умел. Скам грозился обучить новичка, да не успел. Наступил конец лета, а новый год не настанет для лучников Эсха.
Пока было светло, Горман, решил идти вдоль берега. Двинулись вниз по течению за солнцем, прочь от Трихолмья, на которое непременно нападут. Они не первые, судя по следам, выбрали этот путь, поэтому шли с надеждой догнать впереди идущих - толпой не так страшно пропадать. Если повезёт, то найдут на рыбацкий посёлок или, может, кто из встречных крестьян укажет брод. Но ничего не менялось. Всё также тянулась широкая лента реки и длились поля с редкими островками рощ. В одной из них, как стало смеркаться, расположились на ночлег. Грэм, едва сняв лук, упал на траву, с головой накрывшись плащом. У Гомана сил осталось не больше, и он пристроился рядом с товарищем. Так, согреваясь животным теплом, провели ночь.
Что снилось? Последние дни или кошмары ими порождённые. Горман проснулся от пробирающего утреннего морозца. Голова тяжела со сна, желудок урчит голодным зверем, ноги и руки затекли, пальцы свело от холода. Наплевав на осторожность, развёл костёр. От наломанных сырых веток дыма было больше, чем тепла. Если бы кто был в поле, то лучники выдали себя с головой. Но, видимо, лухракские разъезды не добрались досюда, а, может, спали в такую рань. Горману было всё равно. Он со слезящимися глазами жадно тянул руки к огню, потирая ладони. Немного отогревшись, растолкал Грэма.
Парень проснулся злой. Угрюмо и односложно отвечал на нехитрые вопросы. Кашлял, но жался к дымящему костру. Горман от голода и сам не был расположен к любезностям. Можно было бы наловить рыбы, но нужна хоть какая-то снасть. На мысли вслух Грэм вдруг сказал, что когда-то рыбачил с острогой, но здесь в низинах речная вода слишком мутная для такой ловли. Ожил!
Так за бестолковым разговором продолжили путь. Короткий сон пошёл на пользу. Спало душевное напряжение последних дней. Осталась одна усталость. Но Горман был доволен хотя бы тем, что безразличие покинуло взгляд товарища. И он, и Грэм были чужаками на севере. Ни один не ходил дальше Эсха, а дороги на юг перекрыты вражескими разъездами. Оставался путь за реку. Значит снова стать наёмником, продать свои умения. Или податься на серебряные шахты в Северных горах? Но в одиночку дорога стократ опасней. Вот и держался Горман товарища. Вместе и дойти, и наняться легче.
Вскоре увидели деревеньку в четыре дома. Зашли со стороны огородов. У плетня были облаяны псами. На шум выскочили мужики. Увидели, что перед ними всего двое чужаков, осмелели. Горман крикнул их седобородому голове, предложил сменять кое-что из одежды - город хорошо одевал своих лучников - на еду. В ответ молодые парни нагло предложили проваливать по-доброму. В руках крестьян появились дубины. Община была настроено явно враждебно, видимо приняли за разбойников. В конце концов, столковались. Старейшина не упустил выгоды. При торге хитро щурил глаза, растягивал слова. Молодёжь обступила, держа на виду дубины для "честности". Долго ругались, торговались. Горман не зря ходил в охране ветского купца. Но даже он против крестьянской хитрости не мог сдюжить. Старик по голодным лицам пришельцев видел, что те на грани, и не торопился давать настоящую цену. В итоге сменяли два шерстяных плаща на каравай и мешочек крупы, взяли луку и большой кус домашнего сала, бурдюк ягодного вина. Последний дар павших товарищей, отдали с сожалением, в том же Эсхе за вещь из бернийской шерсти можно было выручить два золотых и гулять на них неделю. Хотели завернуть еду в один из оставшихся плащей, но тут не стерпел голова, преподнес кожаную суму. Торговля состоялась. Как ударили по рукам, старик повеселел, а молодцы опустили "честные" дубины.
Простились без чувства. На вопрос, не знает ли "уважаемый", как переправиться через реку, старейшина сказал, что ниже по течению живут некие "рыбари". Горман отметил, что при этом упоминании дубинки вновь приподнялись в крестьянских руках. - "Ужели, за тех "рыбарей" нас приняли?" - подумал он.
Грэм принял суму с обмененными припасами. Горман поправил за спиной драгоценный узел, и скорым шагом товарищи покинули селение. Шли быстро к ближайшей роще, чтобы поесть без посторонних глаз. Частил мелкий противный дождь.
Из деревни вышли двое мужчин.
Последние беженцы, виденные Марой, были вчера. Старик и двое мальчишек. Они тоже заходили в деревню, но их, как её с Каей, прогнали. Поддерживая деда за руки, ребята довели его до березнячка. Мара с девочкой не стали прятаться - что с них взять - так и познакомились. Старый Лиэтей был в городе горшечником. - "Старуха моя, год как умерла. Сын служил в страже, а она, сказали, вся у ворот полегла. Сноха вышла в город и пропала, - перечислял дед свои потери. Воспалённые от слёз глаза выцветшего неба. Лухракские солдаты ради потехи заперли его с внуками в доме и подожгли. Спаслись через окошко в подвале. Мальчишки легко пролезли в узенькое отверстие. Старик застрял. - Как выбрался, словно чудо помогло, вытянули меня мальчики". - От волнения Лиэтею к концу рассказа не хватило воздуха и старый горшечник судорожно вздохнул.
Старику и Маре ничего не удалось спасти, кроме своих жизней. Повезло, что вывели из горящего города детей.
Толпа беженцев растянулась узкой змейкой. В основном шли на своих двоих, но были и те, кто обгонял пеших на телегах. Отчаянные прямо на дороге сбивались в шайки, грабя и убивая своих же сограждан при свете дня. Отряды лухракцев из трёх-пяти всадников угрозами заворачивали повозки. Одиночки наезжали на богато одетых беженцев. Если лухракцу хватало терпения и горожанину было чем откупиться, то всадник, пнув напоследок жертву, искал глазами следующую, а если нет - голова летела с плеч неудачника.
Никто не оказывал сопротивления. Испуганная толпа лишь обтекала места, где лежали убитые и умирающие.
За несколько часов большинство беженцев ушло далеко вперёд. Отстали старики, женщины, дети. Их было немного, и страх разделял их. Мара видела, как люди падали на землю и не вставали - не хватало сил. Довлело тягостное отчаяние.
Нет, не везением было спастись, а растянутой пыткой. Вчера Мара набрала в поле горсточку зерна - это оказалась их первая с Каей пища за время бегства. Девочка плакала, упрямилась. Накричала на дочку, но такая боль вышла, что сама не сдержалась и зарыдала.
Утром Лиэтей и мальчики ушли. Когда Мара с трудом проснулась, их уже не было, исчезло тепло прижавшихся тел. Кисти и ступни сводило от холода. Оторвав от стылой земли голову, с тяжёлым сердцем увидела, что они с Каей остались в одиночестве. Бегство стало бессмысленным. Дальше идти некуда.
И вдруг она задрожала не от холода, а от испуга - пришла мысль - Лиэтей ушёл, потому что посчитал их мёртвыми! Схватила Каю за плечи, стала трясти. Девочка не хотела просыпаться. Стала бить по щекам, и только тогда дочка открыла глаза и заплакала. Слава Рие! Прижала хныкающую Каю к груди. Слова утешению застыли на языке. Они живы, все ещё живы!
"Мама... Мама... - всхлипнула дочка. - Я есть хочу"
Что ответить? Подумала, может, удастся в темноте украсть что-нибудь с огородов, а, может, попадутся более удачливые, чем она и не столь жестокосердные, как крестьяне, беженцы. Дурацкая надежда. Но с ней была Кая, и ради дочери Мара была готова заложить и тело, и душу.
И вот тогда она увидела чужаков. Издалека различила на мужчинах плащи темно-зелёного цвета. Такие носили городские лучники, её муж. Но старик Лиэтей сказал, что у южных ворот никто не спасся, значит, погиб и её Тоэгун, как две сотни его людей. Мародёры или просто беглецы, что, убегая из Эсха, подобрали ненужные мертвецам вещи? Ей, вынесшей на руках только Каю, были понятны мотивы последних.
Мужчины быстро шли к березняку. Заметив, Мару сбавили шаг. Теперь она видела их лица. Не сотасцы, но и не лухракцы. Смуглая кожа выдавала в них южан. Первый - крепкий мужик лет сорока. В чёрной как смоль бороде седина. Второй - корявый парень - такой же чёрный, но волосы кудряшками. Головы обоих непокрыты. За спиной у каждого по узлу, с правой стороны и тот и другой придерживают футляр с луком. И вдруг промелькнуло сомнение, что ошиблась молва, и кто-то из лучников спасся.
С тяжким сердцем встала, не потупила глаза. Непроизвольно оправила изношенное платье. Кая спряталась за матерью. Риа, защити нас...
Горман застыл в нерешительности. Странная женщина с вызовом смотрела на него. Правильный овал лица. Плотно сжатые губы. Приподнятый нос. Пепельно-серые глаза под изогнутыми бровями полны отчаяния. Пряди русых с позолотой волос видны из-под платка. Даже на северный вкус чересчур тонка. В осанке чувствуются напряжение и усталость. Видно, одежда старая, но в дороге при ужасной погоде беженке как-то удалось не замарать её. Руки держит так, словно что-то скрывает за спиной. Но, поди, подступись к такой.
Женщина молчит, знает, не смотря на показную гордость, что не ей положено первое слово.
А дождь идёт. Морось настолько легка, что ветер бросает в лицо горсти капелек.
Не зная, как начать разговор, сказал просто:
- Здравствуй, госпожа.
- Здравствуйте, - ответила так, словно хозяйка.
Из-за платья женщины выглянул ребёнок. Стрельнул испуганными глазками и снова спрятался.
Неуверенность пришельцев говорила - не лухракцы, не разбойники они. И всё равно мужчины суть - опасность. Но шаг навстречу:
Мужчины переглянулись. Мариша увидел смущение младшего.
Тот, что назвался Горманом, поспешил пояснить:
- Мы прибыли в город за неделю до осады вместе с торговцем Мет'цит'царом, - с трудом выговорил он чужеземное имя. - Дела вынудили нашего хозяина задержаться, а вскоре дороги оказались перекрыты и лухракцы окружили Эсх.
Женщина не поверила. Да какое её дело? Что заставило Гормана солгать, Грэм не знал, но доверился опыту товарища. Не эсхские лучники они. Для всего мира Горман похоронил последних. Так тому и быть.
Глава 4. Путь к переправе.
Они солгали. По речи, возможно, и охранники, но лица выдали ложь, скрытую в словах. Боятся. Берегутся от слабой женщины. Риа, что за тайна у них? У малого за плечами внушительный узел. Вежливые разбойники? Но ты, Мара, не в балладе.
Её сомнение не ускользнуло от внимания чужаков. Но какое им дело? Не то время и не то место, чтобы вести разговоры.
- Я хочу идти с вами.
- Куда?
- В Кверт.
Город. День конного пути от Иссы. Горман решил, что будет разумно согласиться со вторым предложением. Но с первым? Нет, не выдержит она дороги. Была бы одна - оракул надвое сказал, но её девчонка - обуза. Впрочем, если отстанут, то не их с Грэмом проблема. Ответил коротко:
- Хорошо. Идём.
Вот и кончилась обходительность. Слетела, как старая позолота. Старший прошёл мимо. Малой поправил узел, бросил оценивающий взгляд на её грудь. Всё. Каждый выживает за себя. Мужчины! Гонористые в силе и трусливые в слабости. Обернулась к Кае. Испуг в глазах дочери. "Пойдём, малышка. Дяди нас проводят, - ложь во спокойствие. - Поиграем в лошадки? Давай, держись крепче", - посадила девочку на закорки.
Шли, не удаляясь от берега. Справа, шагах в ста, тянулся высокий склон старого оврага, скрывая от взглядов возможных недоброжелателей. Но с самого края речная пойма открывалась, наверное, как на ладони, и время от времени один из беглецов поднимал голову, тревожно высматривая наверху преследователей.
Высокая трава была не примята, что внушало и надежду, и сомнения. Они проходили здесь первыми. Никто, кроме них, не увидел шанс на спасение в той стороне. Увидят ли его враги?
К удивлению Грэма, старший товарищ не торопился. Берёг силы или всё-таки запал на женщину? Да, грудь у неё ничего, хотя сама худа, как дикая кошка. С неприязнью вспомнилась холодная мокрая ночь. Возможно, сегодняшняя будет теплее.
Склон плавно понижался или берег незаметно шёл вверх. Тонкоствольные деревца, растеряно стоявшие между рекой и оврагом, сошли на нет. Сосновый бор, выглядывавший из-за обрыва верхушками, неожиданно поднялся в рост, подступая к реке. Впереди открывался черными скалами грозный еловый лес. Лес и бор смыкались по неровной дуге. Между ними и берегом оставалось небольшое открытое пространство, на котором вжались в землю три рыбацких дома. Растянутые сети, словно паутина укрывали их от взгляда.
Грэм нагнал Гормана, показал вперёд. На берегу кверху дном лежала лодка. Боги ответили их молитвам. Товарищ оглянулся. Где-то позади брела с дитём на спине ненужная попутчица. Вон показалась из-за дальнего дерева её сгорбленная фигура. Эх, ну и отстала!
Горман откликнулся его мыслям:
- Уморит её девчонка. Впрочем, что с бабы взять?
- Известно что, - ответил Грэм.
Товарищ нахмурился. Отвернулся.
- Посмотрим, - бросил он.
Долго ждали, пока женщина добредёт до них. Усталая составила ребёнка на траву. Где её несгибаемая гордость? Измождение отражается в каждом движении. Но не упала, стоит гордячка. Смотрит с вызовом.
Ломило поясницу, болели колени и ступни, отяжелели руки. Не призналась бы, но спины мужчин, удалявшихся на протяжении всего пути, вели её, не давая сломаться, упасть. Боялась, что, потеряв из виду ненавистных попутчиков, потеряет всё. Страх подхлёстывал - давай, Мара, иди, Мара!
Голос старшего: "Мы пойдём, посмотрим, что да как".
Что? Что он говорит? Только теперь Мара отвела взгляд от мужчин. Не сразу поняла, что видит впереди дома. Тяжелый свет, как мутное стекло. Кивнула.
Младший, назвавшийся Грэмом, поставил на траву свой объёмистый узел. Его товарищ добавил суму и сложил поверх лук и тул, проверил меч. Грэм выбрал из кармана куртки тряпицу. Развернул. Мара увидела какие-то верёвочки и, лишь когда малый, придирчиво скривив губы, выбрал одну, поняла, что то - тетивы.
Грэм размотал лук. Ловко прицепил снизу тетиву, поднапрягся, сгибая плечи, и натянул ушко на желобок. Тренькнул - звонко. Открыл тул. Взял стрелу. Также как тетиву, придирчиво осмотрел её, прежде чем наложил на рукоять.
- Я готов, - сказал он Горману.
- Мы скоро вернёмся.
Дырявые сухие сети, рыбьи кости под ногами, серые щелистые бревна стен, старые запахи - мелочи - говорили: мы покинуты.
- Эй, есть кто?! - крикнул Горман у первого дома. - Нам нужна лодка. - Без ответа.
Шорох за домом. Грэм повернулся, натягивая лук. Мелькнуло рыжее пятно в траве. Лисица?
Горман открыл жердяную дверцу - скрипнула и повисла на верхней петле. В полутьме дома безжизненные очертания нехитрого убранства. Две лавки у стены. Низкий стол. Печи нет, только углубление на её месте, засыпанное мусором. Переступил порог. Пошатнулся. Пол оказался земляным. Если в доме и был настил, то его сняли. Сделал пару шагов. Хрустнул под ногами черепок. Глаза чуть попривыкли ко тьме - в дальнем углу опрокинутые фигурки божков. Всё брошено, возможно, не менее седмицы назад. Дух человеческого присутствия выветрился. Может, и какой лесной зверь в поисках еды осмелился пробраться в покинутое жильё и покуролесил.
Горман вышел наружу.
- Нет никого, - сказал поджидавшему товарищу.
Грэм с видимым на лице облегчением расслабился.
Проверили второй дом - также пусто. Взять и то нечего. Беднее бедного жили рыбаки. И за что их так невзлюбили деревенские?
Последний дом Горман проверял на всякий случай. Сомнений в заброшенности деревни у него не осталось. Он и удивиться не успел, когда переступил порог, а ему на голову обрушился удар.
Глухой звук. Грэм увидел, как Горман заваливается на пол. Миг. Натянут лук. Взгляд зорко вперен в тёмный проём двери.
- Эй, парниша, на шали! - голос из дома. Хриплый, как у выпивохи-горлодрая. - Дёрнись - порежем товарища твоего.