Аннотация: Даже не знаю, что сказать. Читающему да увидится.
ДОЧЬ ХУДОЖНИКА
"Вот уже больше месяца, как..." - Дашка шла по аллее, шурша опавшими листьями.
Да, прошел уже целый месяц - и девять дней - с тех пор, как ушел из жизни ее отец. В тот вечер небо терзало душу багровыми тонами, а сейчас оно синело, лаская взор любого, кто только не ленился взглянуть вверх. И совсем не могло порадовать ту, чей взор был прикован к земле - горечью утраты.
"Я так много не сказала тебе", - худенькая русоволосая девушка села на прогретый солнцем бордюр. - "Так много... А теперь уже поздно".
Теперь, и впрямь, было поздно. И говорить, и просить у отца прощения - за то, что она его сторонилась. Практически всю свою жизнь, с того самого дня ...
...В тот день солнце светило особенно ласково, люди в троллейбусе улыбались, а сам он - сине-белая рогатая повозка - тихонько звеня стеклами, катил по улице Горького. Четырехгодовалая Дашка сидела на своем любимом сиденье - "на колесе" - и, уткнувшись носом в окно, глазела на проплывающие мимо дома. Она была счастлива:
- А это - памятник Юрию Долгорукому, - говорил над ухом девчушки отец. - Видишь?
- С лукой? - Дашка повернулась, чтобы взглянуть в любимые глаза.
Синие-синие и глубокие-глубокие - совсем как сентябрьское небо в теплые безоблачные дни.
- С рукой... - Отец улыбался - губами, глазами, и даже бородой. - А ты знаешь, почему...
И он принялся рассказывать историю Москвы. Дашка пропускала слова отца мимо ушей - она наслаждалась... теплотой. Теплотой голоса самого близкого человека на свете.
- ...а теперь мы едем прямо над железной дорогой, - протянул руку папа. - Вставай, нам сейчас выходить.
А потом они шли, поедая сливочное мороженое - до длинного желтого дома с большущими окнами на верхнем этаже.
- А почему эти - большие, - показала девчушка наверх, - а эти, - кивнула она головой прямо перед собой, - маленькие?
- Потому что художникам надо много света, - улыбаясь, ответил отец. - Пойдем? Нам на самый верх.
Дашка протянула руку...
- Дарья! - Перед Дашкой переступала длиннющими ногами, обутыми в сапоги на высоченных шпильках Люся - эффектная блондинка из параллельной группы.
- Привет! - На лице дочери художника не отразилось ни единой эмоции - хотя там должна была быть написана досада - и это как минимум!
- Вставай, - однокурсница не сводила глаз с лица девушки. - А то на матан опоздаешь.
- Ты права. - Сухо ответила та.
Студентки направились к главному зданию МГУ. По дороге Люся трещала, не умолкая - о парнях, о тряпках, о новом импозантном преподавателе, заменявшем их семинариста.
- Представляешь?! В моем любимом бутике начинается распродажа!..
- Да? - Строила из себя Дашка вежливую собеседницу.
И, не слушая ответа, шла вперед: вверх, по широким гранитным ступенькам, мимо охранника, в фойе - с тем, чтобы пробравшись сквозь толпу студентов...
- Ой! Смотри! - Люся остановилась напротив стенда. - Подойдем? Вдруг там что-нибудь интересное?
Остаток фразы студентка престижного ВУЗа договаривала уже спинам столпившихся возле доски объявлений.
"Надо же..." - Удивилась Дашка. - "Сначала торопила, а теперь..."
Впрочем, долго размышлять о странностях человеческой натуры девушке было не с руки: судя по часам, лекция должна была начаться через пару минут. А ведь аудитория находилась на двадцать первом этаже...
"Только бы лифт поскорее пришел!" - Дашка, отвернувшись от однокурсницы, помчалась - так, как будто вознамерилась установить новый мировой рекорд по бегу на стометровке.
Лектор по математическому анализу не пускал опоздавших в аудиторию.
...И все-таки Дашка не успела - дверь с гулким звуком захлопнулась перед самым ее носом. Не помогло девушке то, что лифт - новый, сверхскоростной, распахнул свои двери, как только она нажала на кнопку, и бесшумно понесся - вверх, вверх, на двадцать первый этаж: звонок на лекцию раздался одновременно с мелодичным звоном открывшейся двери кабины.
"Ну и пусть", - шмыгнула студентка носом.
Конечно, ей было обидно. Но никто, даже самый опытный физиономист, окажись он рядом, не смог бы усмотреть разочарования на лице опоздавшей: девушка никогда не выказывала эмоций, будь они радостными, или нет. Не выказывала с того самого дня, когда они с отцом ехали по улице тогда-еще-Горького.
Итак, четырехгодовалая Дашка, держась за руку отца, вошла в дом, и совсем другой лифт, старый, скрипучий, задевая выступающими частями о перекрытия, медленно поехал к седьмому этажу.
- Побудешь одна? - Художник оставил маленькую дочку в своей мастерской. - Я скоро буду. Справишься?
В ответ Дашка важно кивнула: конечно же, она не подведет.
Отец ушел, а девочка осталась. Наедине с запахом льняного масла, рамами, холстами, мольбертом и... картиной. Закусив губу, Дашка смотрела на высоченные, заметенные снегом, ели; огромные сугробы, и... девочку, зябко кутающуюся в рваный платок. Девочку, похожую на нее.
- Тебе, наверное, голодно? - Дашка с жалостью смотрела на двойняшку. - Конечно - вон, у тебя губы посинели... Может...
И дочь художника обернулась на дверь: вдруг папа уже пришел? Тогда его можно будет попросить нарисовать костер. Или, нет, будет лучше, если он нарисует...
- Яблоко! - Улыбнулась Дашка.
А она очень любила яблоки...
Но время шло, а отец все не шел и не шел. И тогда девочка поняла: она нарисует яблоко сама! Ведь это так просто - всего одно яблоко, и та, что сейчас мерзнет, будет спасена!
- Потелпи чуть-чуть... - Обернулась дочь художника в поисках табурета. - Сейчас... О-па! - Взобралась она на шаткий предмет мебели. - А где?..
Красок не было - ведь художники начисто вытирают палитру в конце рабочего дня. Пришлось слезать с табуретки, искать тюбик с красной краской - то и дело оглядываясь на дверь. Потому что Дашке очень хотелось сделать папе приятное. А, значит, она должна была успеть до того, как тот войдет.
- Вот... - Откопала девчушка грязный тюбик с красной этикеткой - тот прятался от нее на самом дне огромной коробки. - Уже сколо... Потелпи...
И Дашка принялась исправлять ситуацию. Она очень старалась - ведь маленькую двойняшку надо было согреть. А для этого стоило нарисовать не одно, не два, а целых три яблока!
"Вот придет папа", - думала девочка, и скажет: - "Какая ты у меня молодчина!"
Или что-нибудь в этом роде...
О том, что случилось после, Дашка не вспоминала никогда. Но сегодня события пятнадцатилетней давности проявляли куда большую настойчивость, чем обычно.
- ...А вот и я! - Открылась крашеная дверь. - Проходите, Матвей Георг... Дарья! Ты...
- Тебе нравится, папа? - Дочь с гордостью показала на самое ровное яблоко. - Папа?!
Художник молчал - переводил взгляд с картины на заказчика, Матвея Георгиевича, и обратно. Гость не отвечал - наверное, просто не знал, что полагается говорить в таких ситуациях.
А четырехгодовалая Дашка с ужасом заметила, что папка начинает закусывать губы...
- Дарья! - Еще и нахмурился он. - Что это такое?!
- А... Абстлакционизм! - Хитрая девчушка знала, что когда она произносила это слово, взрослые обычно начинали улыбаться.
Прием сработал: одеревеневшее лицо гостя ожило.
- Скорее уж, вольная фантазия на тему, - выразительно повел он бровями, и повернулся к злосчастному живописцу: - Я могу подождать до понедельника... Идет?
- Спасибо, Матвей Георгиевич!
- У меня самого дети, - понимающе улыбнулся заказчик. - Нет-нет, провожать не надо, - указал он глазами на Дашку.
И гость ушел. Отец и дочь остались вдвоем.
- Папа! - Слезла девочка с табуретки. - Папа... Папа?!
Ее папки больше не было. Вместо него стояло нечто: высокое, с потемневшими, практически черными, злыми-презлыми глазами.
- Папа...
Отец будто оглох. Ни слова не говоря, он схватил дочку за ухо...
Дашка терпела молча. И когда отец терзал правое ухо, и потом, когда он принялся за левое...
- А теперь марш в угол!
Дашка пошла...
Там она и простояла - все то время, пока живописец лишал замерзшую двойняшку ее подарка. Девочка была настолько поглощена своим горем, что даже не заметила, как уже через пять минут выражение лица художника начало меняться - постепенно становясь все более и более виноватым. Но отец тогда не произнес ни единого слова, и девочка не знала о том, что творится у него на душе. Она смотрела на то, как исчезают с полотна яблоки - их заметало снегом - и что-то, очень важное и теплое, засыпало в ней самой.
С тех пор прошло целых пятнадцать лет, и за все это время это время Дашка ни разу не сказала слово "папа".
"А теперь тебя нет", - вытерла дочь художника сухие глаза тыльной стороной ладони. - "И я ничего, ничего не могу сделать - для того, чтобы назвать тебя, как прежде..."
Дочь художника разочарованно вздохнула, и, кинув печальный взгляд на закрытую дверь в аудиторию, направилась к лифту - с тем, чтобы забившись в темный угол любимой кафешки, подучить предыдущие лекции. Девушка никогда не была "синим чулком" - просто ей хотелось отвлечься от прошлого.
Однако, осуществить благое намерение студентке не удалось:
- Дарья! - Люся стояла перед входом в кафе. - Куда это ты подевалась?
"Только не она!" - с тоской подумала Дашка.
Но своих эмоций не показала - впрочем, как всегда.
- Тут такая модная выставка!
- Не вижу.
- Да вот же! - Указала блондинка пальцем. - Смотри!
Дашка подняла глаза...
Сквозь прозрачную дверь кафешки были видны многочисленные стенды, заполонившие собой обычно пустое пространство перед актовым залом МГУ.
- Что там? - Дашке очень хотелось остаться в одиночестве. Но на ее лице это не отразилось.
- Иллюстрации к книгам! - Блеснула глазами Люся. - К самым известным книгам! Пойдем?
- Иди... - Пожала плечами собеседница. - А я - следом за тобой.
Книжные иллюстрации, представленные на выставке, были разношерстными: от заумных фракталов и сказочных фей, до каких-то странных уродцев. Дочь художника шла от стенда к стенду, не меняясь в лице.
"Какая... гадость", - внутренне поежилась она от одного вида жутковатой девочки с красными глазами: та сидела, изогнув ноги под немыслимыми углами, посреди кладбища. - "А вон те обезьянки ничего... Только... Наверное, им, тропическим, холодно в снежных горах..." - Девушка поскорее перешла к следующему стенду. - "Ой".
- Ой. - Повторила она, уже вслух.
Прошлое возвращалось: на снегу, кутаясь в простецкое пальтишко, сидела золотоволосая девочка. Вокруг малышки краснели многочисленные... Нет, не яблоки. Мухоморы.
- Нравится? - Стоявший рядом со стендом молодой парень, в небрежно намотанном шарфе, скрывал надежду за напускным безразличием.
Но дочери художника сейчас было не до того, чтобы понимать скрытые мотивы, двигающие другими людьми: Дашка едва сдерживалась, чтобы не прижать руки к ушам. Они, закрытые волосами, начинали гореть.
- Не знаю пока... - Произнесла девушка равнодушным голосом.
Но от стенда, тем не менее не ушла. Наоборот, встала так, чтобы было удобно смотреть.
- Так вам нравится, или нет? - Автор картины пытался понять, что чувствует эта странная посетительница, и не мог.
И никто бы не смог. Дашка и сама не понимала, что она чувствует: боль, или радость. Радость лишь оттого, что щеки нарисованной девчушки алели румянцем.
"Она еще не успела замерзнуть", - смотрела на златовласку дочь покойного художника.
- Так нравится, или нет?
- А зачем тут грибы? - Дашка ляпнула первое, что пришло на ум. Потому что ей было очень страшно - еще чуть-чуть, и все вокруг узнают ее тайну!
- Мухоморы-то? - Парень с удивлением глядел на свою, лишенную эмоций, но крайне любопытную собеседницу. - Вы же знаете... Нам, творческим людям, требуется вдохновение.
- Вдохновение? - Дочь советского художника смотрела на современного. - От грибов? Вы это всерьез?
- Конечно! - Ничуть не смутился молодой человек. - Я же не могу представить себя в роли маленькой замерзающей девочки! Поэтому мне нужны грибы.
- Но... - Дашка чувствовала: истина где-то рядом.
Еще чуть-чуть, и девочка, окруженная красными грибами, встанет - потому что нельзя мерзнуть из-за чужой фантазии, пусть даже подкрепленной самыми забористыми мухоморами - и пойдет домой. Но та почему-то продолжала сидеть...
Молодой художник тоже смотрел - на задумчивое, но бесстрастное лицо собеседницы.
- Хотите, - парня разобрал азарт. - Я вам покажу, как обычно рисую?
И автор картины, "схватив" в правую руку предполагаемую кисть, сощурил глаза... С минуту он пытался войти в образ - наверное, мог и быстрее, но, вероятно, сказывалось отсутствие мухоморов. Дочь художника смотрела на парня, и думала: "не верю". А потом тот прикоснулся воображаемой кистью к красному грибу...
"Отец?!" - Вздрогнула Дашка.
Тот тоже, когда работал, то подходил, чтобы нанести мазок, то отходил - чтобы, наклонив голову набок, оценить результат.
"Если бы он только жил..." - Стиснула девушка зубы. - "Я бы..."
Ей хотелось - больше всего на свете! - увидеть знакомые синие глаза. Теплые и бездонные; а в них - себя.
"А вдруг люди не уходят с Земли?" - Вспыхнула в дочери художника безумная надежда.
И она, не думая, дотронулась до рукава молодого человека.
- Чего тебе надо? - На Дашку смотрели потемневшие от гнева, темно-синие глаза.
Страх, было прогнанный ожиданием чуда, вернулся:
- Не подходи! - Голос взрослой девицы был похож на голос совсем маленькой девочки.
- О господи!.. - Парень, было занесший руку, замер. - Простите, бога ради! - Посветлел глазами он. - Простите! Мы, художники - народ горячий. Натворим дел, а потом долго-долго жалеем. Мне вдруг почудилось, что это младшая сестра меня отвлека... Девушка!.. Девушка, вы плачете или смеетесь?
***
На этом можно было бы закончить рассказ. Но послышался знакомый перестук каблучков, и из-за угла показалась Люся. Ни слова не говоря, она глянула на виноватого художника, на сокурсницу...
- Я беру эту картину. - В обычно капризном голосе "самой модной девушки курса" слышались новые, взрослые, интонации.
- Почему?! - Оторопел художник: слишком много случилось за последние пять-десять минут.
- Она не продается? - Люся достала украшенный бисером пухлый кошелек.
- Отчего же? - По глазам парня было видно, как он хочет, чтобы его картину купили. И, в то же время совсем еще молодой художник очень боялся продешевить, а потому тянул время: - Вы не ответили...
- Вы заставили, - блондинка переступила длиннющими ногами, - эту девушку - она показала на плачуще-сияющую однокурсницу, - улыбнуться. Ну? Эта картина продается?
- Что с вами поделаешь... - Поверил, наконец-то, парень в свое счастье. - Пятьсот европейских.
- Сто!
- Четыреста пятьдесят!
Торг постепенно разгорался. Дашка не смотрела на его участников. Перед ее мысленным взором стоял синеглазый, высокий, самую малость сутулый человек. За его спиной высился мольберт, на картине была изображена девчушка, зябко кутающаяся в рваный платок. Она сидела ночью, одна, посреди высоченных сугробов, и ей не было холодно - потому что художник улыбался.
"Я с тобой", - говорили его глаза.
"И я", - дочь тоже улыбалась, сквозь слезы. - "И я с тобой... Папа".