Голдин Ина. Твоя капля крови. Глава 9.

Глава 9

Следующие несколько дней сердце то и дело прихватывало острой, резкой тоской по дому. Стоило закрыть глаза, и Стефан снова оказывался в старом особняке и слышал нежные, будто приглушенные временем звуки клавесина. Он не знал, удалось ли Мареку выбраться из Бялой Гуры, и не мог придумать, как связаться с домом. Незамысловатый семейный шифр годился только, чтоб писать о чувствах, которые не хочется выказывать перед цензором. Священников проверяли, как проверяли и студентов Цесарской Академии, на каникулы уезжавших домой. Нарочного советника еще могли выпустить за Стену, не перетряхнув перед этим весь багаж - но перед поездкой такой нарочный проходил через Тайный отдел. Всем известно, что люди Кравеца могут вытрясти из человека и то, чего он не знает.

Птице с посланием не перелететь Стену. Старинные трюки - фолианты с помеченными страницами, которые книжники провозили за границу, ожерелья с разноцветными камнями, что торговец забирал в Остланде и отдавал особому покупателю в Бялой Гуре - все давно известны тайной службе. Оставались, пожалуй, контрабандисты...

Над этим Стефан ломал голову, когда не был занят депешами драгокраинскому господарю и перепиской с чезарцами.

Послания от капо становились день ото дня все более сердечными. В хитрой вязи вычитывалось, что Чезария обещает Остланду поддержку против короля Тристана с рассчетом на давно уступленную Флории провинцию. Вокруг Галленце было немало споров, и века два назад такое предложение никого бы не удивило. Но поверить сейчас, что Капо захочет вот так нарушить договор Шестиугольника, подписанный с согласия всех семей Чезарии - и значит, отвечать потом перед Семьями... У каждой во Флории есть свое дело, а чего чезарцы делать не станут, так это рубить сук, на котором неплохо сидится... Разве что капо ведет свою игру - но тогда он не стал бы предлагать открытую военную помощь. Золото, оружие, в лучшем случае - отряд наемников... одним словом, то, чем соблазнился Марек.

Капо оставался хитрой лисой; будь он чуть более откровенен, и можно было бы сказать, что Флория наверное в курсе переписки. Но посол на личной аудиецнции намекал, что можно сплотить остландские и чезарские силы на южной границе Флории и ударить оттуда. По его мнению, такое нападение стало бы для Тристана сюрпризом.

- Из чего мы можем предположить, - сказал Стефан на следующем совете, отодвигая рапорт, - что Остланду пытаются расставить ловушку, и делают это не очень вежливо...

Рапорт этот, с выкладками из писем капо и чезарской миссии, он составлял с удовольствием. Стефану нравилось его занятие. Нравилось, как скользит перо по плотной, чуть желтоватой бумаге с отпечатанным внизу страницы остландским львом, нравилось оттачивать фразы до того, чтоб они звенели, отсекать от слов всякий лишний смысл, добиваться четких формулировок. Так, пожалуй, на службе у цесаря станешь чернильной душой...

Подобным образом разобранный по косточкам и выставленный на дневной свет прожект казался подозрительным. Но если знать, что решения по таким вопросам принимаются единолично, а советникам - да и маршалам - остается лишь кивать, как фарфоровым собачкам на камине... то отчего бы не попробовать? И не заставить цесаря это решение принять?

О Зове Лотарь не говорил пока никому, кроме магов и, возможно, тайника. Однако после того разговора в кулуарах снова принялись обсуждать чезарца. Неожиданный союзник опять превратился в давнего врага, и не только Стефан вздохнул с облегчением.

- Все же, согласитесь, это выглядит соблазнительно, - сказали из-за стола, - если б мы могли приблизиться к Флорийцу через Чезарию...

Такие вопросы должны бы обсуждаться на совете другого толка - но здесь говорили не о войне, а о намерениях... Из маршалов Державы присутствовал только самый молодой, получивший свой чин милостью нынешнего цесаря. Ему хотелось во Флорию через Чезарию; хотелось в какую угодно битву, только бы доказать, что он достоин назначения. Державе пригодились бы более опытные командующие, те, кто служил еще при матушке цесаря, кого Яворский перед битвой показывал издалека своему порученцу. Но они со временем совсем перестали появляться при дворе и в столице...

И все-таки, совет - не военный, и за это Стефан неизвестного вампира готов был благодарить.

- Как гласит их собственная пословица, самые красивые яблоки растут на отравленном дереве, - негромко возразил Кравец. - Не стоит бросаться их срывать...

- Ваш совет, барон Кравец? - сощурился Лотарь.

Он сидел, подперев руками голову, слегка горбясь, будто под тяжелым грузом. На спину ему и в прямь давил невидимый доспех - тяжелая магическая защита, которую ставили только на крайний случай - кажется, в последний раз он надевал ее на коронацию... Но коронация - это в худшем случае несколько дней, а теперь предстояло носить доспех, пока не выяснится, откуда зов. Цесарь и ступал медленно, и передвигался неловко, как старинный рыцарь в полной броне. Но голосов больше не слышал.

- Я согласен с князем Белта, Ваше величество. Следует продолжать переписку. .

Остальные переглянулись. Как вдруг умудрились оказаться на одной стороне бывший бунтовщик и тот, кто без устали бунтовщиков отлавливает?

- Мне, - сказал Кравец, - не сообщали ни о каких переменах в Чезарии которые могли бы повлечь такое решение Капо.

Послы пока оставались в столице. Чезарский, за которым тайная служба ходила и смотрела теперь, как за родным ребенком. Дражанский, который почти не покидал дворца, пытаясь добиться вместо смутных обещаний четкой даты начала войны. И чеговинский - ведь война официально не объявлена, и высылать его повода нет. Ладислас, прекрасно зная, что за тучи собрались у него над головой, продолжал созывать балы в Посольском доме, охотиться за картинами и покровительствовать художникам. Казалось, что балы его стали еще более шумными, а поступки - более экстравагантными. То ли пир во время чумы, то ли вызов. Даже люстры сверкали ярче обычного - так что Стефану, когда он зашел в залу, захотелось прикрыть глаза рукой.

Несмотря на невидимую стену, что окружала Ладисласа в последнее время, гостей у него не поубавилось. Всем было интересно, на что похож посол, которого не высылают де-юре, хотя его стране уже объявили войну де-факто. Среди приглашенных попадались, как обычно, безродные поэты и бедные студенты, в жизни не видевшие заморских фруктов.

На двоих таких указал ему Ладислас - тощие и юные, они беседовали в дальнем углу и, хоть бросали голодные взгляды в сторону стола, подойти не пытались.

- Ваши соотечественники. Они недавно поступили в здешнюю Академию.

Соотечественники воззрились на Стефана с интересом и опаской. Фамилии обоих, насколько Стефан помнил, были записаны в Книгу, но, судя по осунувшимся лицам и протертым локтям камзолов, от состояния семей осталось немного. К пани Гамулецкой бы их, покормить гуляшом...

- Значит, вы выбрали Цесарский университет... Похвально, не все на это решаются, он слишком далеко от дома.

Не все - но самые дальновидные, понимающие, что Бяла Гура - всего лишь провинция, а столичное образование всегда ценится больше

- На самом деле, князь, - сказал студент, неприятно похожий на Стацинского, - не то чтобы нам дали выбирать.

Стефан вгляделся в обоих повнимательнее. Видимо, из родного Университета их выгнали - за запрещенные стихи, за надписи на стенах, за сходки... чему еще они могли научиться у профессора Бойко. Странно, правда, что с "волчьим билетом" их приняли в столице...

Протекции они не просили - такие, кажется, вообще не умеют просить, но ясно было, зачем Ладислас их позвал. Стефан пригласил студентов к себе на обед - приятно будет хоть один вечер провести, слушая за столом родную речь. И можно расспросить, каким именно ветром их занесло в Остланд...

- Кажется, - он улыбнулся графу Назари. - я был таким же, когда впервые приехал в Цесареград. Весь двор тогда смотрел волком, а вы первый подали мне руку...

Они сидели в низких креслах с широко расставленными гнутыми ножками, укрывшимися за колонной. Сюда падал только свет из зала - выходил уединенный уголок всего в нескольких шагах от танцующих. Возможно, уединение здесь было более надежным, чем в посольском кабинете...

- Моя страна, - с нажимом сказал Ладислас, - никогда не враждовала с Бялой Гурой. А вы, насколько я помню, были чуть постарше...

- И все же мне повезло, что вы приняли меня. Хоть я и отправился прямиком ко двору цесарины, роли моей в то время вряд ли можно было позавидовать...

- Господь с вами, князь. Какую бы роль вы не играли, вы потомок рода Белта. Любой на моем месте счел бы за честь принимать вас у себя...

- Не все так гостеприимны. Согласитесь, находясь на чужбине, мы скорее стараемся поддерживать свою кровь...

Ладислас пожал плечами, взял с подноса очередной бокал чикийского. За высоким окном все сыпался дождь, создавая ощущение непрочного уюта.

- Для послов, Ваша светлость, чем шире круг знакомств, тем лучше - что ваш пример, к слову, блестяще подтверждает... Жаль только, что многие из знакомств будут утрачены, когда я покину вашу гостеприимную столицу...

- Думаю, это время наступит еще не скоро. Вы же сами видите, как неспешны наши с вами правители. Иногда мне кажется, что они следуют максиме того давнего полководца, который считал, что угроза войны подчас действеннее самой войны...

- И требует меньше затрат. Как же, помню...

В голосе Ладисласа слышалось сомнение. Если тот полководец и был прав, то не насчет Чеговины. И ей, и всему Шестиугольнику любое промедление только на руку. Будь Стефан на месте господаря... или на месте Лотаря - атаковал бы сейчас, ничего более не ожидая, без предупреждения, сминая все на своем пути, вспарывая страну по швам... как когда-то атаковали Бялу Гуру...

- А я было подумал, что вы со мной прощаетесь, князь, - проговорил граф Назари, вертя в пальцах бокал чеговинского стекла.

Пришлось рассмеяться:

- Да что вы. Просто... одолела ностальгия. Съездил домой и расчувствовался.

Он затеял разговор о Бялой Гуре, об обеде в Швянте, и сказал будто между прочим:

- Кстати, один мой родственник говорил мне о вас... Мой дядя по матери, Ласло Войцеховский.

Стефан вдруг понял, что абсолютно не знает, какой приставить титул - да и есть ли титул у новоиспеченного дяди?

- Войце... ховский? - Ладислас еле выговорил. - Нет, ей-Разорванному, не припомню..

Он мог врать или говорить правду - это не имело значения. Потому что Стефан давно понял: Ладислас - не тот, кто ему нужен. Он выглядел молодо, но на лбу его пудра забилась в складки морщин, которые призвана была скрыть, у губ обвисли складки, и рука в тонкой белой перчатке дрожала, когда он потянулся налить еще вина.

Теперь ему и самому казалось это смешным - подозревать Ладисласа. Наверняка, будь он вампиром, Стефан бы почувствовал...

Лотарь только раз заговорил о зове. Цесарю сообщили, будто воздействие это близко к магии крови. Она считалась настолько древней, что ни в одном из королевских домов Пристенья или Шестиугольника ее не употребляли. На колдовство есть своя мода, и эта магия оказалась позапрошлогоднего сезона...

И все-таки уже заговорили о крови, и выходит, что Стефан прав. А Лотарь упорен и не оставит поисков. Значит, вампира, кем бы он ни был, скоро найдут.

Стефану хотелось найти его раньше.

Это раздражало его, будто слово, которое вертится на языке, и которого никак не можешь вспомнить. Раньше он избегал светских увеселений, появляясь на приемах, только когда его отсутствие сочли бы за невежливость. Теперь же Стефан каждый вечер отправлялся в бальный зал, в театрик или зимний сад. Завязывал пустые разговоры, отплясывал с дамами, смотрел живые картины - и непрестанно вглядывался и вслушивался. И всякий раз возвращался ни с чем. Да и с чего он взял, что вампир обязательно во дворце? Он мог скрываться в любом из посольств, на тайной квартире, в рыбацкой хижине...

А ему самому такая жизнь давалась все тяжелей. Слишком много было бьющихся сердец вокруг, слишком много трепещущих жилок, обнаженных запястий, глубоких вырезов, подчеркивающих изгиб шеи... И все труднее сдерживаться. На приемах порой становилось так плохо, что он сбегал на балкон, а то и за пределы дворца, благословляя здешний холодный и мокрый воздух.

Пан Ольховский рассказывал ему, как в молодости прятался по лесам от державников, и как после нескольких недель блуждания и он, и товарищи его не могли думать ни о чем, кроме еды. Раньше Стефан этого не понимал, теперь - почувствовал. Ему снилось, что он пьет - наконец-то может напиться. Он стоял на коленях рядом с телом брата Ротгара и, не стесняясь, лакал кровь. Во сне это было так естественно - и так сладко...

Он чаще, чем раньше, наведывался в дом на Малой набережной, пытаясь заглушить зов крови зовом плоти. Не помогало; он так четко слышал запах горячей девичьей крови сквозь дешевый парфюм, что голову кружило - и не от того желания, которое в нем старались возбудить. Как-то Стефан будто бы шутя прикусил свою любимицу Лизу за шею. Та захохотала, а он на какую-то страшную секунду подумал, что вот, можно - ведь ее никто не хватится потом, мало ли таких пропадает на улице каждый день - а ради такого клиента мамаша на все закроет глаза...

Он вылетел, как оглашенный, в мокрую весеннюю ночь, нырнул в туман, клубящийся по переулкам; забыв о кучере, шагал, куда глаза глядели, пытаясь успокоить дыхание. И привычно уже сжимал у сердца ладанку.

Что же это со мной такое, Матерь Добрая...

Стефан часто молился, хоть выходило плохо. Он не мог не думать о Юлии, когда смотрел на образок - как она дотронулась до его руки, как обратила на него такой же пронзительный, полный света взгляд...

Пасмурный и влажный мартовский день. Торжествующе, оголтело кричат птицы. Быстрая и громкая в тот год выдалась весна, с бурлением освобожденных ручьев и шумом новой листвы под ветром. Со свадебными колоколами.

Отец первый выпрыгивает из кареты, сам открывает дверцу с заново покрашенным гербом. Подает руку худенькой, небогато одетой девушке. Голова у нее замотана белым платком, как у простолюдинки. Она щурится: серые глаза заново привыкают к свету после полумрака кареты.

Стефан, кажется, видел ее раньше. Когда-то, в детстве, они вместе играли...

- Это панна Юлия, - говорит отец. - Моя нареченная.

На высоких ступеньках крыльца она оскальзывается, и Стефан первым успевает подать ей руку. Удержать. Быстрый - будто украдкой - взгляд серых глаз из-под длинных ресниц.

"Да ведь ей страшно", - думает Стефан.

- Не бойтесь, - говорит он вполголоса, так и не отпустив ее руку.

- Не буду, - отвечает Юлия.

Щестнадцатилетний Марек сидит на софе в комнате брата, с трудом подобрав под себя длинные ноги.

- Нет, ты видел? Верно говорят: седина в бороду, бес в ребро.

Стефан поворачивается от окна:

- Даже не вздумай...

- Не вздумаю, - хмуро говорит Марек. - Девушка-то хорошая. Но старый хрыч каков!

- Брат... Катажины нет уже три года, а отец... не привык без внимания. Не злись.

Но Марек злится, поджал верхнюю губу, выставил подбородок. Он скучает по матери.

- У него был долг перед паном адьютантом. Вот подрастешь - узнаешь, что такое долг..

Марек кидает в него диванной подушкой. Промахивается.

- Пан адьютант просил, чтоб семьи породнились. Но почему б отцу за тебя ее не отдать? Тебе-то она куда больше по возрасту подходит...

- За меня? - цедит Стефан. - Ты забыл, что я такое? За тебя уж скорее...

Марек смеется - весело и громко, того и гляди, весь дом поднимет.

- Ну ты, Стефко, скажешь.

- Вот и не суди отца. Не тебе судить.

Брат замолкает. Потом из темноты доносится его шепот:

- А ведь верно, она красивая, а, Стефко?

Он поворачивается к окну. Бездумно чертит на стекле, запотевшем от тумана.

- Верно. Красивая.

В храме, когда жених и невеста опускаются на колени перед образом Матери, и давно простивший отца Марек подает им кольца, Стефан вдруг думает: это навсегда. У отца совсем седой затылок.

Навсегда. До конца жизни.

После свадьбы Стефан то и дело оказывается с ней рядом. Делает то, на что у вечно занятого отца не хватает времени - а у него времени сколько угодно, Университет закрыли из-за волнений, вот Стефан и слоняется по дому бездельно. Он знакомит Юлию со слугами, показывает имение, растолковывает семейные обычаи. Приносит книги, приходит в гостиную, заслышав звуки клавесина. Сталкивается на лестнице. Все это выходит не специально; просто у него не получается долго ее не видеть. В конце концов отец говорит в шутку:

- Осторожней, Стефко, а то подумают, что ты за отцовской женой ухлестываешь...

Тем вечером они встречаются наверху лестницы - случайно. Застывают, робея вдруг, как дети, которым родители не разрешают друг с другом водиться.

- Я уеду за границу, - говорит Стефан. - Я... давно собирался.

- Разумеется, Стефан, - вежливо и тускло говорит Юлия, - поезжайте.

Он бы и в самом деле уехал - в Чезарию, во Флорию, к черту на рога - если б не восстание.

- Возьмите, Стефан, я сделала это для вас.

Юлия протягивает ему расшитый кушак. Глаза у нее красные, припухшие - явно шила всю ночь. По белому шелку бежит зеленая вышивка; мягко спадают разноцветные кисти.

Почти такие же, только с другой вышивкой, достались отцу и брату.

- Стойте смирно, - говорит Юлия. Она ловко обматывает кушаком его талию, и он, замерев, ловит мимолетное прикосновение ее ладоней. Юлия взглядывает быстро и виновато, и тут же опускает глаза. Хоть бы меня на этой войне убили, думает Стефан.

- Эй, пан порученец, что нос повесили? О чем задумались?

Он вздрагивает. Яворский подошел незаметно; хлопнул по спине, смеется в усы.

- Простите, пан воевода, я...

- Могу хоть всю Бяла Гуру поставить, что думаете вы о той ручке, которая вышила этот замечательный кушак... И кто же, простите за нескромность, эта прелестница?

- Жена моего отца, - ровно отвечает Стефан. Видимо, слишком ровно, потому что воевода вздыхает и говорит, будто о ране:

- Вот ведь как угораздило... Ну ничего. Дело молодое, пройдет...

Стефан и сам хотел так думать.

Только неправда ваша, пан воевода. Так и не прошло.

Солнце - всегда неожиданное в Цесареграде - вышло вдруг на промытое дождями бледно-голубое небо, и сияло так, будто хотело отработать всю весну за несколько дней. Только пробившаяся на свет трава засветилась невозможно яркой и светлой зеленью. Стефан надел шляпу и старался держаться в тени деревьев,но это не помогало. Глаза непрестанно слезились, и жажда так мучила, что он казался себе высушенной гусиной шеей, из тех, что идут на погремушки крестьянским детям. Войцеховский лгал, утверждая, что Стефан сгниет заживо: не сгниет, высохнет... Лотарю же именно теперь пришла блажь вытянуть советника на прогулку в сад. Рядом резвился наследник, то и дело выпрыгивая из-за деревьев и страшно клацая зубами. Его высочество изображали оборотня.

- Кажется, его высочеству надоело играть в Креславль, - заметил Стефан.

- Возможно, скоро он будет играть в другую войну, - проговорил Лотарь. Сам он наслаждался солнцем: разглядывал белую бляшку в упор, не боясь ослепнуть, подставлял лицо под лучи. - Когда мы разберемся наконец с этим... недоразумением и дадим ему надлежащий пример. Белта, вы слышали, что во Флории собирают белогорские легионы?

Эта привычка - заговорить об одном и резко переходить на другое - появилась у цесаря недавно. Полезно, если хочешь подловить собеседника. Говорили, что покойная цесарина тоже любила так беседовать...

- Разумеется, слышал, Ваше величество, - сказал он спокойно. - Хотя порой мне кажется, что ваша тайная служба чересчур щадит мои чувства, скрыть такое не получилось бы...

- И что вы об этом скажете?

Стефан остановился под тенью широкого вяза. Сморгнул слезы.

- Ваше величество, я хорошо представляю себе, что это за легионы. Думаю, некоторых бойцов я знаю лично. Это люди, у которых после восстания не осталось ничего. Многим из них запрещено возвращаться в Бялу Гуру, многим возвращаться - некуда. Естественно, они благославляют Тристана, потому что он дал им возможность отомстить за обиды. Все, что у них есть - это ненависть и отчаяние... и флорийские деньги. Я могу предположить, что эти войска весьма малочисленны, а составляют их юнцы, старики и инвалиды... Или же мирные люди, которые усовестились того, что в прошлое восстание сидели по домам - вы представляете, сколько от таких проку в армии.

- Да вы знаете об этом больше Кравеца, - кажется, цесаря это позабавило.

Стефан улыбнулся:

- Я знаю Бялу Гуру, Ваше величество.

Он говорил откровенно, не произнес ни единого слова лжи. А о том, кто возглавляет легионы, у него и не спросят...

- Что вы думаете об их военачальнике?

Он едва удержался от того, чтоб надвинуть шляпу поглубже. Под вязом было легче, но он предпочел бы сейчас оказаться в темном, прохладном погребе.

Или в склепе...

- Я слышал чезарскую фамилию. Мне она незнакома. Очевидно, наемник, приставленный следить за другими наемниками. В конце концов, не думаю, что у них большой выбор. Всех, кто способен был командовать белогорцами, ваша матушка благоразумно... устранила.

Лотарь кивнул и замолчал, следя взглядом за наследником, который полз по к нему по только проклюнувшейся траве, надеясь застать врасплох. Белые чулки на мальчике давно уж не были белыми, лицо раскраснелось, атласная курточка распахнулась. Интересно, подумал Стефан, позволяли ли маленькому Лотарю играть в траве?

Цесарь дождался, пока ребенок подберется совсем близко, наклонился и ухватил его под мышки.

- Ага! Я поймал оборотня!

Мальчик театрально верещал и болтал в воздухе ногами.

- Как вы думаете, Стефан, что нам с ним делать?

- Ну... У вас есть серебряные пули, Ваше величество?

Цесарь с сожалением покачал головой.

- Тогда думаю, ничего мы сделать не сможем. Оборотни боятся только серебра...

Мальчик вдруг перестал смеяться и посмотрел из-за плеча отца странным, взрослым взглядом.

- Какая досада, - цесарь опустил сына на землю, поправил курточку. Тот показал отцу длинный нос и умчался пугать няньку.

- Вы бы хотели быть с ними, Белта? - спросил Лотарь.

- Я здесь, с вами, Ваше величество, - тихо ответил Стефан.

Лотарь улыбнулся короткой, острой улыбкой. Положил ему руку на плечо, как давно уже не делал. Собрался былочто-то сказать, но тут из-за деревьев вылетел запыхавшийся паж.

- Ваше величество... Барон Кравец просит его принять. Я сказал, что вы на прогулке, но барон настаивает...

- Зови.

Кравец приблизился чеканным шагом. Поклонился.

- Ваше величество, я, кажется, помешал вашей беседе с князем...

- У вас ведь что-то срочное, Кравец?

- Весьма, Ваше величество, - тайник не отрывал цепкого взгляда от Стефана.

- Пройдемте в беседку. Князь Белта...

- С вашего разрешения, я побуду здесь, государь.

Лотарь сощурился:

- Вам нехорошо?

- Солнце, Ваше величество...

- Да что это за мода пошла - жаловаться на солнце! - сказал цесарь полураздраженно, полушутливо. - Не уходите, Белта, вы можете мне понадобиться.

Тот, кто планировал сад, был человеком разумным. Беседка стояла не так уж далеко, но из нее не доносилось ни звука. Стефан со вздохом опустился на прохладную деревянную скамейку и наконец закрыл глаза. Что же за сведения принес Кравец, если не мог подождать конца прогулки?

Пить хотелось нестерпимо, и даже через сомкнутые веки он видел жаркое, иссушающее марево.

- Ваше высочество! Ваше высочество! Помогите!

Кричала нянька, но открыть глаза не было сил. Наверняка она просто "испугалась" оборотня.

- Помогите! Его высочеству плохо!

В крике было что-то истерическое. Настоящее. Стефан разлепил веки, вскочил: женщина сидела на коленях над упавшим в траву ребенком.

- Что случилось? - пока он добежал до них, няня уже расстегнула на мальчике рубашку, запрокинула ему голову и поднесла соли под нос. Но ребенку это не помогло, глаза у него закатились, пальцы беспомощно скребли по земле. Из горла вырывалось хриплое, свистящее дыхание, губы покрылись белым налетом и потрескались - будто он несколько дней не пил. Кожа стремительно теряла цвет.

Стефан никогда не видел себя во время приступов - потому и промедлил. А потом медлить стало нельзя; он подхватил мальчика и крикнул няньке:

- Да что ж вы замерли, бегите за доктором!

То ли она была новенькой и слушалась всех, то ли просто испугалась - но вскочила и ринулась, подобрав юбки, через газоны к дворцу. Из беседки никто не вышел - скорее всего, там их тоже не слышали. Значит, несколько минут есть...

Мысленно понося себя за глупость - у цесаревича-то откуда возьмется твоя болезнь? - он сорвал с пальца старый перстень с камнем и острым краем резанул по запястью. Белая линия налилась красным, он стиснул запястье и поднес его ко рту мальчика. Несколько капель крови упали на побелевшие губы, но наследник дышал все с тем же трудом. Еще несколько капель, без особой надежды - но дыхание стало ровнее, на щеки потихоньку возвращался румянец. Ребенок облизнулся, закашлялся - а потом ухватил руку Стефана и впился зубами в порез. Белта позволил ему сделать несколько глотков, а потом вырвал руку - не без труда.

- Все, ваше высочество. Все, все! Больше нельзя.

- М-гм,- сказал тот. Стефан отвел с его лица мокрые волосы. Он помнил эти ощущения: бьющееся сердце, гулкая пустота в голове. И жажда...

- Позвольте, - Белта утер ему рот манжетой и спрятал ее в рукав. У ребенка задрожали губы.

- Что такое, Ваше высочество? Все прошло...

- Нельзя, чтоб никто видел, - пробормотал тот, - мне конец...

- Никто и не видел, - Стефан обернулся. Из беседки к ним бежал, неуклюже переваливаясь, Лотарь. По саду, едва поспевая за доктором, торопилась цесарина.

- Никто не видел, - повторил Стефан, торопливо подобрав перстень и сунув в карман. Он поднялся, не отпуская мальчика; тот обхватил его руками за шею, и теперь Белта чувствовал не только зависть, но и странный гнев.

Лотарь почти выхватил сына у него из рук:

- Что тут произошло?

- Не волнуйтесь, Ваше величество. Думаю, это солнечный удар...

- Верно, - подтвердил доктор, щупая наследнику пульс. - Сегодня жарко, а Его высочество еще и разыгрались... Пойдемте, его следует унести в тень...

Они с Лотарем пошли вперед, заплаканная нянька брела за ними. Стефан и цесарина остались позади. Он глядел на ее широкополую шляпу и вуаль, на закрытое платье и слишком теплые для весны перчатки, и думал - как же он не догадался раньше?

Да что это за мода пошла - жаловаться на солнце!

- Значит, - сказала она медленно, - теперь вы знаете.

Он удивился такой мгновенной капитуляции. Потом понял.

- Но и вы теперь... знаете.

- Я? - Цесарина усмехнулась. Кажется, она смотрела на него - хотя из-за вуали Стефан не мог видеть ее лица. - Я знала с самого начала.

Комментарии: 12, последний от 06/03/2012. © Copyright Голдин Ина (fialatao@yandex.ru) Размещен: 14/01/2012, изменен: 26/01/2012. 29k. Статистика. Глава: Фэнтези Твоя капля крови		Ваша оценка:

Голдин Ина: другие произведения.

Твоя капля крови. Глава 9.