Голдин Ина: другие произведения.

Бд-8: Перспектива

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.28*17  Ваша оценка:
  'Подъем! Встаем, встаем, быстренько встаем! Ну-ка раз, два, глазки открыли, солнышку улыбнулись!'
  Про солнышко - скорей по привычке. Город намалеван импрессионистки-серым, небо, как ни взглянешь, темное, в неопрятных потеках, и воздух - землистый.
   'Кто тут десятый сон досматривает? Томаш! Вечером досмотришь! Ривеле, помоги ему..' Маленькая Соня упорно тянет ее за рукав: 'Ба-антик... Мамин ба-антик!' 'А я видела, это Давид спрятал...' 'А чего она ябедничает?' 'Ой, на мою голову...' - шутливо сердится Симона.
  От прежнего дома у них остался распорядок; Симона и дети цепляются за него, как погорелец - за остатки пожитков. Подъем; умывание; завтрак - хоть нехитрая приютская еда теперь тоже отошла в мир фантазии. Хлеб, яблоки, тарелки с ненавидимой прежде овсянкой зазывно смотрят с рисунков на стенах - точно непристойные картинки, расклееные по казарме. А вечером - то, что они до сих пор называют 'уроки творчества'. И смех, и грех - люди добывают еду, а Симона еду - и бумагу. Еду - и карандаши.
  Город страшит монохромностью - черный, белый, как снег, который их выгоняют разгребать, серый, как грязный снег. Есть еще цвет - яркий - но на него Симона не дает детям смотреть.
  Так что надеяться остается только на те краски, что они сами извлекают из памяти.
  
  Симоне странно, что они до сих пор ее слушают. Как растерянный монарх в осажденном дворце, она боится, что любой ее приказ может стать последним. В самом начале, да, у нее была эта иллюзия всемогущества - взрослого над детьми, которое позволило ей в первые дни спокойно и легко отрешиться от себя - от собственных голода и страха. Только потом, после Моше, она поняла - здесь взрослых нет.
  Все они - дети, захваченные чудищем из ночных кошмаров. Неестественно, нехорошо послушные. Как давно ей не приходилось говорить 'не шумите'?
  
  Они зовут этот дом 'козлятником', здесь тесно, но так легче надышать тепло. И у них есть большой деревянный стол. По вечерам ее дети сидят вокруг стола и рисуют; кто-то верхом на ящике, кто-то на стуле, поджав под себя ноги.
  В такие моменты Симона испытывает удовлетворение, сродни тому, что чувствовала в детстве, устраивая куклам чаепитие. Разряженные, усаженные вокруг чайного столика с миниатюрной посудой - почти как у взрослых, почти по правде.
  Почти по правде - дети за рисованием; если только не приглядываться, не видеть запавшие щеки и сероватые лица, и сведенные от холода плечи, не обращать внимание на кашель, поедающий легкие.
  Не слышать последнего гудка поезда.
  'Ривка, дай красный, мне только обвести...' 'Ой, а это у тебя чего, это лодка?' 'Ну не смотри, не лезь, потом покажу!' 'Учительница, он опять мой мелок стырил...' 'А между прочим, это общий мелок...'
  Учительница, скажут тоже. Младшая воспитательница, осевшая в сиротском доме, когда ее выгнали из Колледжа искусств. Лучше бы вышла замуж, говорила монументально-надменная старуха Этель, с которой они в конце концов остались вдвоем. И что вам дали эти два года в колледже, деточка?
  Этель она не видела с тех, первых дней, старуха, наверное, давно уж умерла. Вот и славно, а то Симона наверное сама добралась бы - и убила.
  'Какая эвакуация, вы с ума сошли? Куда нам эвакуироваться? Прекратите панику, это культурные люди, вспомните - Гете, Шиллер...Они не подумают трогать детей..."
  Дети учили 'Лорелею' и 'Лесного царя'. Наизусть.
  
  'Посмотри, - Симона присаживается рядом с Ривой, - у тебя все здесь хорошо, и про цвета ты все правильно запомнила - но видишь, рисунок плоский? Помнишь, мы с тобой говорили о перспективе?"
  'А у тебя что, Ришард?' - 'Грецкая богиня', - он поднимает на нее светло-голубые глаза. Проку ему с них, с этих глаз... Фигура на бумаге неживая, и Симону пробирает неприятным холодком. 'Греческая... Это что же - статуя?' - 'Ага. Я в музее такую видел. Еще до... еще давно. Ей хорошо. Она каменная. И глаза у нее заклеены'.
  Вряд ли они станут художниками.
  Вряд ли они вообще - станут.
  И все равно она им завидует - этому умению забыться в рисунке, в сказке, соскальзывать в другую действительность легко, как взлетают на качелях, оттолкнувшись от земли. Вот хоть Ривка. Рива не может сидеть смирно. Рисуя, она то и дело меняет позу, ерзает, то вытягивается, то сжимается. 'Извертелась вся', - ворчала когда-то старая Этель. Симоне кажется, что с помощью этой игры худых лопаток, острых локтей и коленок девочка, будто из известного ей одной инструмента, извлекает вдохновение - то ли из тела, то ли из души. Рива рисует без особого таланта, детскими крупными штрихами; когда у них еще была акварель, давила ее на бумагу, как масло. Ее вдохновение - вдохновение не художника, а влюбленного, который выцарапывает на древесной коре собственное сердце. Ривка старшая, помощница, они с Симоной вместе проводят ночи на ногах, когда кто-то болеет. Она и принесла заразу - весть, которая распространялась не хуже, чем тиф. Прибежала, посветлевшая от страха, давя изумленные рыдания, и сквозь слезы прорывалось то, что все здесь знали, но никто не хотел слышать:
  - Из поезда высаживают... и ведут, будто в душ... и мыло дают, чтоб как по правде, а потом... а...
  - А ну прекрати! - Симона схватила ее за плечи, тряхнула. - Несносная девчонка, что ты за глупости повторяешь? Ты головой-то подумала немножко? Ей нарассказали, а она в истерику. Тьфу, смотреть противно, взрослая девица, а такому веришь...
  В книгах писали, что детям нельзя лгать. Сюда бы тех, кто это писал. Нет - Симона будет врать, пока не сядет голос, врать, избывая душу, надеясь до конца, что ложь обернется правдой. И Ривеле стояла, краснея, страх в глазах вытискивался обидой, дрожь проходила. Но вечером она отчаянно, озлобленно черкала карандашом по бумаге.
  
  Иногда Симоне совестно, что они занимаются почти без системы.
  Иногда она удивляется, что вообще может думать о системе. Порой - внезапно и беспощадно, как сильный болевой спазм, на нее накатывает сознание бесполезности всего, что она делает. Такие спазмы надо пересидеть, переждать. Взять себя в руки и снова сосредоточить внимание на каждом отдельном шаге, так не увидишь смерть до последнего момента, а увидишь - не успеешь испугаться. 'Тиф', 'акция', 'голод' - страшные слова, и даже 'снег' - никогда бы не подумала, что можно так ненавидеть зиму. Но страшнее всего - 'транспорт'. Так что Симона придумала себе упрямую молитву: 'зато не транспорт, зато не транспорт', на всякий раз, когда ей кажется, что хуже некуда. Давид и маленькая Сонечка кашляют все сильнее, но теперь чахотка представляется Симоне прокуренной теткой с темно-желтыми пальцами, скверной на вид, но в душе незлой. Лучше так, чем, как Моше - головой об камень...
  'Перспектива", - напевает Ривеле и высовывает язык над желтым бланком. В последнее время она рисует дороги - широкие проселочные, мощеные городские, тонкие тропинки, ведущие невесть куда между скал... 'Перс-пек... дерьмо! Уй... простите, учительница. Да ну, не получается.'. - трет губы кулачком, хмурит брови, всматриваясь в бумагу. 'Где же не получается? Все здесь хорошо...' 'Да нет, - с досадой отмахивается Рива. - Не получается... ну это... вывести за пределы листа... ну, как вы сказали... ладно, ладно, я сама'.
  
  Давид совсем не может спать; и не может, когда Симона уходит, и когда она убирает руку с его лба. Она не отдала Давида в больницу, и теперь думает - зря, но других отдавала - а толку? Она сидит, слушает кашель, непосильный для его груди, и думает, что совсем забыла, как молиться. Под утро ему становится чуть лучше. Ривеле появляется призраком:
  - Пойдите поспите что ли. А я посижу. Мне спать не хочется...
  Давид тянется к ней, чуть взбодрившись: 'Рива... А можно...' - обхватывает ее руками за шею и шепчет в ухо, косясь на Симону - даже сейчас им надо секретничать...
  Девочка серьезно кивает: 'Нарисую'.
  Симона лежит и, не в силах открыть глаза, прислушивается к громкому шепоту Ривы - голос Давида почти не слышен.
  'Ну, не знаю... А если лошадь, ты с нее не упадешь? Может сбросить и убежать... Дурак, ты водить не умеешь... Давай лучше... не, не, смотри, вот трамвай... ну чего сразу - не похоже? Вот... ... и водитель тогда будет, подожди, сейчас...'
  Когда Симона просыпается, темнота в бараке уже светлеет. Рива спит, съежившись, на кровати Давида. А самого его нет. Симона кидается к девочке, расталкивает: 'Где Давид?' Та недоуменно щурится: 'Уехал'. 'Как уехал?' 'На трамвае...' Симона выпускает ее руку, потерянно оглядывает комнату. Ну да - она же сама завернула ребенка в одеяло и сбегала за сыном старого Якова... И они уложили мальчика прямо у стены дома, как всех, тихо - зачем детям видеть?
  Вот только почему все помнится так смутно, будто через тяжкий сон? Будто она это - придумала? А на стене - новый рисунок: людный, яркий город; и от остановки отходит трамвай с красными боками.
  Со странным облегчением Симона понимает, что все-таки сходит с ума.
  
  Завтра. Она проверила все, по нескольку раз, все номера, все фамилии, но результат остался тем же. Завтра. Она ступает медленно, но теперь, кажется, все ее шаги потеряли смысл, время непостижимо замкнулось в кольцо; время, которого у них - с самого начала - не было, следовало сразу это понять... И не спрячешься - они вынюхают любое укрытие. А бежать - через стены, через проволоку, через пули - с детьми?
  У Симоны подкашиваются ноги; она садится на мостовую. Двадцатилетняя Сима Минц, которую родители сперва пытались отговорить от Колледжа Искусств (знаем мы это ваше искусство), а потом едва не прокляли, когда она осталась одна в чужом городе (да оставь ты ее, отец, в конце концов, дочка уже взрослая...) Кто-то поднимает ее, встряхивает грубо, кто-то черно-серый и безликий; сам он, наверное, сделал это механически, не обратив особого внимания.
  Дома она долго смотрит на детей, а потом выкладывает добытые бланки и карандаши. Собраться бы - но это они успеют, это завтра, там собирать-то...
  - Зеленый! - кидается к столу Вильма, узрев сокровище. - Чур мой, чур я первая!
  Когда дети засыпают, и лишь Рива корпеет над желтоватым бланком, высунув язык, Симона тщательно упаковывает карандаши, угольки, драгоценную баночку гуаши. 'Вам помочь?' - 'Нет...Я так... порядок навести'. Без сил она опускается рядом, на деревянный ящик, приспособленный под стул.
  - Ой,учительница, что с вами? - пугается Рива. - Вы что ли заболели?
  - Нет, - она качает головой.- Нет. Устала просто. Ты... рисуй, деточка.
  
  Ночью Симона спит; больше все равно делать нечего. Ей снятся яркие луга с желто-синей травой; огромные бабочки порхают над цветами в едва заштрихованных солнечных лучах. Ветер раскачивает качели с вырезанным из бумаги сиденьем. Вдалеке крутится нарисованное углем чертово колесо.
  Ее будит Рива. Трясет за рукав:
  - Учительница!
  - А? Что? - Симона мгновенно просыпается, садится. Глубокое, промерзшее утро - или еще ночь? Откуда им знать; может, солнце вовсе раздумало подыматься. Но тогда откуда свет?
  - У меня получилось! - Ривеле едва не подпрыгивает на месте, и сейчас ясно, что ей тринадцать и никак не больше. - Получилось, что вы говорили! Перспектива!
  Только тогда она видит дорогу - обыкновенную, желто-сероватую, в неровном обрамлении чуть пожухшей летней травы. Дорога берет начало на казенной бумаге - и выходит за пределы листа, за пределы 'козлятника', простирается куда-то далеко, за каменную стену гетто, увитую проволокой, ... под солнце.
  Ну вот, думает Симона. Ну вот.
  Рива хватает ее за руку, по-детски сильно цепляясь тонкими пальцами.
  - А куда она? - шепотом спрашивает Симона.
  - Какая разница? Пойдемте уже...
  
  - Быстренько одевайтесь, давайте-давайте, не копаемся! Рива, да не заплетай, провозишься, сделай хвостик... Все-все, вот он, вот он, твой бантик... Так, все взяли, ничего не забыли? Стойте тихонько, я считаю! Томаш, давай руку, Сонечка, и ты... Ну, все. Идем...
Оценка: 6.28*17  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Чернованова "Посланница.Наследие Велены" А.Одувалова "Опасное притяжение" А.Буревой "Одержимый.Страж Империи" Е.Гордеева "Естественный отбор" О.Говда "Беспокойное наследство" М.Далин "Слуги Зла" В.Кувшинов "Пирамиды астрала" М.Абина, Д.Ткаченко "Я демон!Что это меняет?" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Сны и явь" Е.Лифантьева "Орк.Воин и лекарь" В.Корн "Артуа.Золото вайхов" О.Шалюкова "Заговор теней" П.Корнев "Там, где тепло" И.Эльтерус, Е.Белецкая "Вечер Черных Звезд" Ю.Фирсанова "Месть богини" А.Спесивцев "Есаул из будущего.Казачий Потоп" М.Николаева "Академия для Королевы" М.Лероев "Про Ляльку и Гришку"(детск.) Т.Коростышевская "Внучка бабы Яги" Н.Кузьмина "Наследница драконов:Добыча" В.Афанасьев "Стальная опора" А.Шевченко "Последний рейдер" А.Уралов "Долгий дозор" Я.Алексеева "Охотящиеся в ночи" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Зачем вы, девочки, красивых любите..." Е.Звездная "Академия Ранмарн" Ю.Иванович "Миры доставки-4.Торжество справедливости"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"