Голдин Ина: другие произведения.

Увидеть Париж

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Вы уже решили, где проведете конец света?
  Увидеть Париж
  
  Где-то далеко, очень далеко
  Сейчас, как в детстве, тепло,
  Хоть память укрыта
  Такими большими снегами...
  
  
  
  Говорят, у эскимосов есть двадцать с лишним названий для снега. Я думаю - каким же адом должна быть жизнь для э тих людей. За то время, что я провел в этой стране, я едва ли научился различать пять. Но мне хватило. Однажды хоронили моего товоарища; он погиб под самое Рождество, и во время похорон пошел снег. Обычно его в это время не допросишься, а тут он посыпался, будто издеваясь, напоминая о радости, звенящих колокольчиках- мелкий, яркий, будто прошедший через сито с блестками. Он падал на гроб, так что в конце концов тот стал похож на странное блюдо с сахарной пудрой, которое подавали земле.Обиднее всего было знать. что вот священник сейчас бросит на крышку гроба последнее "Аминь" и пойдет домой, выпить, согреться и приготовиться к к праздничной мессе.
  Здесь людей засыпает при жизни, и покрепче, чем тогда моего друга.
  Но в том-то и дело, что снег сходит. Скоро его сменит град, дождь. Потом придут молнии. И зимы уже никогда не будет.В этой мысли я ловлю какое-то странное утешение. Когда ненавидишь что-то с такой силой, желаешь, чтобы оно исчезло, даже если сам исчезнешь тоже. Психология шахида, мой дорогой Матье. Как говорят здесь, с кем боролись...
  - Вы можете мне просто ответить, летают самолеты или нет? - я еще сдерживаюсь. У девушки белесое непробиваемое лицо. Во взгляде - обычная служебная ненависть к любому, кто задает вопрос.
  - У нас нелетная погода. Мы дожидаемся специального разрешения... Я не могу...
  Мне стыдно, но я начинаю загибаться от смеха, одной рукой держась за стойку.
  - Н-нелетная погода... Ничего себе эвфемизм...
  Она вдруг начинает шмыгать носом. плечи дергаются под нелепой блузкой цвета хаки. Только этого не хватало.
  - Ну что я-то могу сделать?! Думаете, вы один такой?
  Их коллективизм меня умиляет. Не то важно, чтобы ты не страдал. Важно, чтобы страдал сосед.
  А в данном случае я генерально не один.
  Скопившаяся в аэропорту толпа дружно ахает, напрягшись с задранными головами, как стадо сусликов. Они смотрят в телевизор под потолком. Там только диктор, картинки не показывают. Наверное, показывать уже нечего.
  -... Австралия... Невиданные по силе грозы... Мы потеряли связь... По последним свидетельствам... Мельбурна... Сиднея больше нет.
  Это "нет" падает в тишину, будто комок земли на крышку гроба.
  - Грозовой фронт движется...
  Но Европа-то еще есть, правда?
  - Думаете, раз иностранец - так все позволено?! - продолжает негодовать девушка. Она даже не заметила исчезновения Австралии. Да и какое им здесь до нее дело.
  - Простите, - говорю я. - Я очень хочу домой.
  Отхожу от стойки. Характерная особенность этой страны - если завтра праздник, сегодня уже никто не работает. Если завтра конец света, сегодня все уже умерло. Не работает отопление, закрыты все бары, где можно было хотя бы перехватить черной обжигающей бурды - здесь это называют "кофе". Какая-то добрая душа заперла туалеты. На поле стоят, понурив носы, самолеты, а внутри узкого ящика аэропорта бешеным сердцем бьется толпа.
  Да - электричество еще не выключили.
  - Сантерр! Господин атташе!
  Я оборачиваюсь. Передо мной стоит Роберт Крэйг, служащий Посольства Соединенных Штатов Америки, отдел науки, культуры и образования. Подтянутый, в сером костюме, в галстуке. Отсиживался тут, хотя не так давно участвовал в удачной операции на Среднем Востоке.
  Удачная операция, о которой я буду помнить всю жизнь. Из-за которой на новогоднем приеме я едва удержался, чтобы не разбить ему морду. Странно - всего две недели назад.
  - А, мистер Крэйг, - говорю, - Что, Управление до сих пор не прислало за Вами самолета?
  Крэйг слегка раздувается:
  - Ваша шутка крайне неуместна и некорректна.
  Он в аэропорту один, вся посольская свита улетела раньше. Кажется, мы одинаково здесь застряли. На любом тонущем корабле найдется человек, который будет заботливо сажать в шлюпку женщин и детей до тех пор, пока не заметит, что все лодки ушли, а его забыли взять.Думаю, что и Крэйг оставался до последнего в своем посольстве, цепляясь за телефон, как капитан за уходящий в воду штурвал. В последний раз, когда я связывался с нашими, мне сказали сидеть спокойно и ничего не предпринимать. До нового распоряжения.
  Вначале, разумеется, никто не верил. Новость была из серии "ученые предупреждают", из тех, что на новостных сайтах печатают в левом нижнем углу. Но сообщили из серьезной организации. Из тех, что ставят консульских в известность, если используют дезинформацию. В кабинетах оживились - прервалась, наконец-то, обычная рутина. Люди собирались у кофейного автомата, под таким предлогом отщепляя от работы лишние десять минут.
  Я плюнул на график связи и послал в Отдел запрос - правда ли?. Ответили - правда. Земля не переживет следующей грозы. Греки могут гордиться - именно их бог-громовержец в конце концов поимеет всех. Мы, грешные, думали, что это будет Аллах. Мне сказали - НАСА, русские и наши на атолле выясняют, можно ли что-то наколдовать в атмосфере. Никаких действий, никакой паники - пока они наверху не договорятся. И так мы сидели, и делали вид, что все хорошо.
  Через три дня нас созвали в конференц-зале.
  - Господа, - начал консул. Закашлялся. Замолчал. - Ребята, вам лучше... Лучше всем сейчас вернуться домой. Пока не поздно.
  Когда беда хватает людей на чужой территории, они бегут в консульство. Так обиженный ребенок бежит уткнуть лицо матери в колени. Мы сами виноваты, выстроили слишком высокие стены, люди думают, что могут спрятаться за эти стены от любой напасти.
  Когда за нами прислали два внеочередных "Боинга", я впервые подумал - хорошо. Хорошо, что нас здесь мало. Я был на Кот-д-Ивуаре во время эвакуации из зоны конфликта. Легко представить, что сейчас творится в Африке. Господи, спасибо, что меня снова туда не послали. Тогда моя рука сама собой выписала крест, и я начал молиться. Первый знак того, что логика начинает выходить из этого мира, как воздух из спущенного шарика.
  Все граждане Франции, которых занесло в этот несчастный город, уместились в хвостовом салоне. Русских улетало больше. Моя секретарша сказала, что хочет напоследок увидеть Париж. Я ее понимаю - будь у меня такая родина, тоже предпочел бы умереть во Франции.
  Связаться с Отделом я больше не мог. Ни один из адресов не отвечал, даже из самых аварийных. Здешние операторы связи заблаговременно отключились. В конце концов я уничтожил всю информацию. Стер следы. Устроил компьютеру его собственный апокалипсис. Не знаю, закрыл ли кто-то консульство, когда я вышел. Вопрос: кто похоронит последнего могильщика?
  - Ладно, - говорю я, - мистер Крейг. Давайте называть кошку кошкой. Или - как там у вас - лопату лопатой? Тоже не можете связаться со своими?
  - Мне нужно срочно вернутья в Америку, - говорит он. - Думаю, это будет не так просто, учитывая, что здесь творится.
  - Думаю, теперь везде так, - говорю я. - Пытался прорваться в зону SFR - это мой тамошний оператор. Не вышло. Кажется, весь здешний роуминг полетел в тартарары.
  - Мне нужно улететь в Америку, - повторяет он.
  Он что, совсем тупой?
  - Мистер Крэйг, - говорю я мягко, - Вы понимаете, что отсюда самолеты в Америку не летают? Или вы надеетесь на специальный рейс? Все специальные рейсы уже улетели. Без нас.
  У него с локтя свисает аккуратно сложенное пальто. Я начинаю чувствовать себя рабочим классом, в моей старой кожаной куртке и кроссовках. Но я, по крайней мере, не смотрюсь здесь таким чужеродным элементом, как он. Осведомляется эдак светски:
  - Вы полагаете, что это правда?
  - Крэйг, - говорю я, - Весь мир полагает, что это правда. Кажется, Австралия только что исчезла с лица земли. Грозу несет прямо к Белому дому.
  И тут я вижу, как его лицо с острыми, будто каменными чертами, начинает плавиться, морщиться. Он вцепляется свободной рукой себе в волосы.
  - С вами все в порядке? - в этот момент он меня пугает.
  - О Боже, это какое-то безумие. Безумие...
  Теперь его трясет. Держу пари, там, в Израиле, его не трясло.
  - Я должен попасть домой, - сипит он. - О, Господи, Челси... Челси и дети... Я даже не знаю, в курсе ли они...
  На нас начинают смотреть. Даже в такой ситуации люди еще не утратили любопытства.
  - Челси и дети? Да когда вы успели?
  - Челси... девочки... сидят в этой дыре в Лексингтоне.... Мне нельзя было заводить семью, о Боже всевышний,
  - Крэйг, - шиплю я, - успокойтесь сейчас же, прекратите, вы роняете престиж своей страны !
  Он плачет:
  - Я должен добраться до них, я должен что-то сделать...
  - Роберт! Возьмите себя в руки, ради всего святого, не выставляйтесь перед русскими!
  Из-за него погибли два моих друга, а я называю его Робертом. Но, как я уже говорил, логики больше нет в этом мире. Декарт накручивает в гробу круги.
  Да ведь он действительно надеялся на специальный рейс. Не мог так легко поверить, что наши страны нас просто бросили. Каждый за себя и Бог за всех. Накладка: Бога нет.
  - Мы оба сядем в самолет на Париж, - говорю я четко, как привык говорить, когда даю инструкции. - В любом случае, это единственный рейс, который вылетает за границы России. Я уверен, что в Руасси нет такого борделя. На один из рейсов в США вы все равно успеете.
  - В-вы правы, - губы американца слегка подрагивают, но кризис уже прошел, он снова тот агент с непроницаемым лицом. Тот самый, который тогда засветил нашу группу. Для пользы общего дела, разумеется.
  Кстати, никто еще не сказал, что самолеты здесь снова начнут летать. Может быть, мы опоздали на последний рейс. Может быть, мы закончим свои дни в этой тесной коробке, затерянный посреди тайги.
  Крейг садится и смотрит в пустоту. Я еще раз благодарю судьбу - за то, что у меня нет ни Челси, ни девочек.
  - Ненавижу снег, - говорит он вдруг.
  Делать нечего; я прохаживаюсь по квадрату вдоль стен, еще и еще раз огибаю ряды кресел. Мобильник, мою синюю карточку и все наличные за чашечку экспрессо.
  Молодая женщина в косынке сидит, удобно поставив ноги на спортивную сумку и читает книгу. В женщине нет ничего интересного, в сумке тоже. Но она сидит так, будто вполне довольна жизнью. Будто не ждет никакого самолета. Увлечена своим чтением.
  Я сажусь рядом. Она отрывается от книжки, улыбается.
  - Куда вы летите? - зачем-то мне надо это знать.
  - Никуда, - улыбка становится еще шире. У нее очень большие глаза на очень худом лице. Я начинаю понимать. - Мне просто здесь нравится. Вообще-то, я должна была лететь за границу. Делать операцию. У меня рак. А теперь, - она кивает на толпу, - я просто читаю и гляжу, как они суетятся. Мне это нравится. Я это считаю справедливым. Справедливым, понимаете?
  В глазах у нее какое-то свечение, будто на православной иконе. Мне хочется обнять ее колени, прижаться, помолиться.
  - Поедемте со мной, - говорю я, - Если самолет все же взлетит... В Париж. Последний уик-энд. Оргия. Как это вам?
  Ты катишься с катушек, Матье Сантерр.
  Она смеется:
  - Нет. Мне тут хорошо.
  Я везунчик. Я родился в рубашке. По замолкшему, казалось бы, громкоговорителю передают о посадке в рейс такой-то до Парижа.
  Я доберусь. У меня там нет ничего, кроме родины, но я считаю это достаточным поводом.
  Крейга ведет новая надежда. Он опускается в кресло рядом со мной. Я этому даже рад.
  - Мы просим вас пристегнуть ремни, выключить сотовые телефоны.., - вещает стюардесса.
  Почему она не скажет другого? "Плюньте на ремни, даже если самолет упадет, для нас это мало что изменит, а мобильные все равно не работают..."
  - Запасные выходы находятся...
  Я гляжу в иллюминатор. Снег все падает, крупными, мокрыми хлопьями.
  - Я уволюсь, - вдруг говорит Крэйг.
  Стюардесса везет поднос с напитками и кофейником. Аллилуйя. Я спрашиваю, какое у них есть вино.
  - Белое, красное, розовое, - оживленно перечисляет девушка.
  - Молдавское?
  - Да! - радостно подтверждает девушка.
  - Тогда лучше кофе. - Конец света или нет, я не собираюсь унижаться перед янки и пить это пойло из третьесортной республики. Пусть он думает, что это - французский снобизм и чванливость. Так, по сути, и есть.
  - Девушка, - говорит вдруг американец, - У вас дома кто-то остался?
  Она бледнеет. Господи, да ему-то какое дело? Чертова нация психологов. Неужели не ясно - ей не хочется говорить об этом. О том, что дома осталась мама-пенсионерка с маленьким сыном, что муж застрял на зимовке, а у нее это последний рейс, что она вышла к нам, потому что партнерша рыдает в кабинке.
  Она хорошенькая, только вряд ли кому из нас это теперь поможет.
  Мне такого абсолютно не хочется сейчас. Вот американец - может, он еще успеет добраться до Лексингтона, поцеловать девчонок на ночь и последний раз улечься в постель с Челси. Чтобы доказывать друг другу до последнего, что они еще живы. Странно, заговори со мной раньше о конце света, и я бы не смог представить его иначе, чем в постели. но теперь у меня совсем другие желания.
  - Круассан.
  - Что? - встряхивается Крэйг.
  - Круассан и двойной экспрессо в "Кафе де Флор", это недалеко от Оперы, - говорю я. - Эспрессо, от которого на стенках остается желтая пена. И почитать Монд - свежий, хрустящий, с карикатурой на первой странице. Вы замечали, что здешние газеты пахнут совсем по-другому?
  - Она хотела третьего ребенка, - отвечает Крейг. - А я сказал, что она сошла с ума.
  - Знаете что, Крейг? - говорю я. - Все предыдушие поколения должны были нам завидовать. Мы единственные, кто знает, чем все кончится. Единственные, кто досмотрел сериал до конца. Понимаете?
  После кофе я почему-то засыпаю. Отрубаюсь, несмотря на то, что в салоне советской машины некуда втиснуть ноги, и кресло впивается в тело всеми углами, какими может. Просыпаюсь от группового стона. Объявили - самолет совершает вынужденную посадку в Бресте.
  Американец смотрит на меня с осуждением. Я разбазарил два часа оставшейся жизни.
  - Какого черта? - самое интересное, что мне хочется только спать, и ничего большего. - Почему нас сажают в Бретани? Что там с Парижем?
  - В Бретани? - на лице Крейга впервые появляется что-то вроде улыбки: - Это вы далеко замахнулись, Сантерр. Брест, Белоруссия, бывший СССР.
  Потом я на какое-то время теряю действительность; то есть она здесь, но за пределами моего понимания, так же, как за его пределами находится белорусский Брест - таких городов не бывает, это место из кошмара.
  Кроме нас, никто не выходит. Чего же странного, в самолете светло, и на борту есть еда и выпивка.
  - Здесь польская граница под боком! - орет американец в странном приступе оптимизма. - Добраться до Польши, в Варшаве есть аэропорт! Да плюньте вы на багаж, Сантерр!
  Здесь так пусто. Лес, автостоянка, дорога, больше ничего. Странное разделение, ведь это все еще Россия, только в этой стране может царить такая холодная, бесконечная пустота.
  Американец подходит к первой попавшейся машине на стоянке. Я понимаю, как Крейгу хочется к семье, когда он голой рукой разбивает боковое стекло. Я не успеваю ничего сказать, а американец уже нагибается над зажиганием, и машина урчит.
  Вести приходится мне. Крейг привык к автоматическим коробкам передач.
  - Простите меня, Сантерр, - говорит он вдруг.
  - М-м? - В свете одной исправной фары вертится странная мокрая взвесь. Мир, рассеченный дорогой, уже мертв.
  - Я только выполнял приказ. Они были вашими друзьями, я так понимаю.
  Дикторша там, в аэропорту, говорила, что грозовой фронт движется к американским материкам. Всеамериканское короткое замыкание. Миллионы вытянутых вверх огненных цепочек гаснут одновременно. Те ребята обещали терракт - в Нью-Йорке или в Париже, куда укажет стрелка всемирной лотереи Аллаха. Самое обидное, что в свете происходящего - это ничего бы не изменило.
  - Управление позаботилось о наших. Вы наверняка сделали то же самое. Только у нас было больше шансов.
  - Восемнадцать часов, - говорю я, - из Варшавского аэропорта до Нью-Йорка. И Бог знает сколько вы будете ехать до Лексингтона.
  Американец замолкает. Потом говорит:
  - Зачем вы только разобрали "Конкорд".
  Мы добираемся до границы раньше, чем я думал. Стоит глубокая, непробиваемая темнота - должно быть около трех ночи. Перед кордоном - ничего, ни огней, ни людей, только жуткая очередь брошенных машин.
  - Мне это не нравится, - говорит Крэйг. - Что смешного, Сантерр?
  Я смеюсь, потому что понимаю, что вот сейчас, кажется, мы будем пробивать кордон угнанным автомобилем, то есть выбираться из Восточной Европы так, как это делают засветившиеся резиденты в старом кино, но не слишком ли поздно попадать в шпионский фильм?
  И фигуры вырастают на дороге, у нас на пути, те, что и должны вырасти, с чем-то длинным в руках, длинным и жестоким. В нормальное время мы бы остановились. Документы у нас обоих в порядке. Дипломатическая неприкосновенность.
  - Не останавливайтесь, - говорит Крейг.
  - Не собираюсь, - я выжимаю педаль изо всех сил. - Мы едем домой, Роберт, понятно? Мы едем домой!
  Это просто силуэты, безликое зло, преградившее дорогу, и непонятно, чего они хотят, ведь границы больше нет.
  Вслед раздаются хлопки. Только бы не пробили шину. Их слишком много.
  - Ну сейчас-то, Боже правый, зачем? - беспомощно говорит Крейг. Машину кидает на ухабе. Крейг открывает окно.
  - Осторожнее!
  Он высовывается. С чего бы им за нами гнаться, неужто в эту ночь им не хватает забот?
  От выстрела разлетается заднее стекло. Глухо отвечает пистолет Крейга.
  Я пригибаюсь, грудью почти ложусь на руль. Здесь уже ничего нет, возможно, дома меня ждет темнота куда глуше, но я все равно должен успеть.
  Хлопки прекращаются, уносится назад пейзаж, поставленный на быструю перемотку.
  - Ф-фу, - говорю я американцу. - Мы в Польше.
  Он развалился на сиденье рядом со мной. Нехорошо как-то развалился. Сосредоточенно смотрит перед собой и часто дышит. Пуля вошла ему в спину сбоку и застряла в левой руке. Я расстегиваю ему пальто и осматриваю рану. Выглядит страшно. Не знаю, смертельно ли. Если бы поблизости была хоть одна больница. Хоть один - как они это называют - чертов фельдшерский пункт. Но в округе даже домов нет. Только лес и снег.
  Он обретает голос, начинает тихо ругаться себе под нос. Кое-как я перевязываю рану своим шарфом. Выхожу из машины. Снаружи шторм, ветер сбивает с ног. Даже если найду автомобиль, он вряд ли заведется.
  Он заводится - маленькая доисторическая "Шкода". Кажется, что так просто хозяин ее не бросил бы. Все равно что бросать старого преданного пса. Что-то с ним случилось, с хозяином.
  Я подгоняю "Шкоду" почти вплотную к заглохшей машине. У Крейга глаза полузакрыты, и он не реагирует, когда я зову.
  Кожей я ощущаю, как уходит время.
  Я с трудом вытягиваю Крейга из салона. Сразу перетащить его в машину не получается. Я сажаю его на дорогу, голова бьется о железную дверь. Черт.
  - Крейг!
  Ледяные капли падают ему на лицо. Я перетягиваю рану потуже.
   - Роберт!
  Он что-то мычит.
  - Вы же не хотите подохнуть прямо здесь, в этой треклятой тайге, в таком холоде!
  У него получается выговорить:
  - Н-нет...
  - Вот так. Думайте о Челси. Думайте о детях. Как их зовут?
  - Сара... И К-келли...
  - Очень хорошо, - я наполовину втаскиваю его за заднее сиденье "Шкоды". В этот момент трясущийся корпус замолкает.
  Ох, нет.Бордель. Нет.
  Время уходит.
  Я бросаю американца и кидаюсь за руль. Но машина больше не хочет никуда ехать. Крейг стонет, не стесняясь. Ему, похоже, очень больно.
  Сколько жителей в Польше? Уж десять миллионов наберется, наверное. Десять миллионов, а мы с американцем - одни во всем мире, и не докричишься. Кажется, я понимаю, что такое конец света. Больше всего мне не хочется бросать его в этой пурге.Но зачем стараться, если жизнь пригодится ему только в ближайшие два дня? Мне могли бы сказать, что разница очень даже большая. Могли бы сказать о его семье. Я и сам себе это говорил.
  Возвращаюсь к нему:
  - Роберт! Мне нужно найти другую машину. Слышите?
  Он давится своей болью. Ему не до меня.
  Я полностью затаскиваю его на сиденье, на чье-то брошенное тряпье.
  - А собака? У вас ведь должна быть собака? Как ее зовут?
  Крейг бормочет что-то - не то "Слаппи", не то "Флаффи".
  - Отлично, - шарф стал совсем темным, и в тесном салоне воняет кровью. - Слаппи... Сара и Келли... Сара старшая, а Келли - младшенькая, так?
  - М-м..., - видимо, наоборот.
  - Ясно. Знаете, что я вам скажу, Боб? Я думаю, нас надули с этим концом света. Я думаю, все будет хорошо. Скорее всего, наши с вами службы решили припугнуть русских, и вывалили мощную дезу. Мы купились, как дети. А у вас дома все спокойно, Сара и Келли спят в своих кроватках...
  Я не хочу, чтобы он видел, что я делаю. Хотя он, наверное, знает.
  - А Слаппи - на коврике, и никто из них даже не догадывается, что вы решили вот так нагрянуть. Я вам клянусь, Боб, все так и есть. Мы дождемся утра, и доедем до аэропорта, и вы увидите наконец семью. Все будет хорошо, Боб...
  Его голова слегка дергается. Я убираю пистолет.
  - Все будет хорошо, - говорю я в тишину.
  Плотно закрываю дверь.
  Машин больше нет. Какие-то остовы попадаются вдоль дороги, на них только на тот свет.
  Я сделал все, что мог. Просто у меня было больше шансов.
  Теперь у меня никого нет. Вместе с Крейгом умерли Челси, ее дочери и собака Слаппи. Наверное, я последний человек на этой земле.
  Сугробы на глазах превращаются в грязь. Я больше не могу идти, но я хочу домой.
  Когда он появляется - сказочный дракон из тумана, два горящих глаза, рычание - я глупо бросаюсь на середину шоссе. Все же я везунчик. Водитель трейлера успевает меня заметить. Он ехал на маленькой скорости из-за погоды, смог остановиться.
  Открывает дверь, без лишних слов втягивает меня в кабину.От тепла становится все равно, и я закрываю глаза. Уже не помню, куда я шел... и откуда.
  - Последний рейс в Бельгию, - объясняет дальнобойщик. - Чем черт не шутит, думаю, попробую добраться. Вам-то куда?
  - В первый же город с аэропортом, - куда-то делся голос. Бельгиец. Наверное, мне больше не выпадет шанса рассказать анекдот про бельгийцев.
  - На вас кровь, - говорит шофер. - Много.
  - А, - говорю я, - Надо же.
  
  В Варшаве аэропорт еще жив, хотя на табло против половины рейсов стоит "Аннулирован". Вот так же на табло у Бога поменяются цифры, и аннулированным объявят наш мир.
  То, что здесь творится, адом назвать нельзя, но на чистилище очень даже смахивает. Шум. Визг. Плач.
  - Простите, месье, - говорит девушка из "Эр Франс", - но я ничего не могу сделать, всем нужно в Париж, насколько я знаю, это последний рейс, и он забит.
  - Мне все равно, как вы найдете мне место, но вы мне его найдете! - я вытаскиваю удостоверение и сую ей под нос. - Департамент по наблюдению за территорией! Мне нужно быть в Париже через два часа, понятно? Или вы хотите, чтобы я прямо отсюда связался с начальством?
  Служащая на пределе. Она смотрит на меня раскрытыми глазами и зовет начальника. Но когда я прохожу мимо нее на посадку, девушка провожает меня взглядом, и от этого взгляда мне становится тошно, потому что там полыхает вера, которую я сам же туда и поселил. Все не может быть кончено, пока суетятся спецслужбы.
  Я бы попросил у нее прощения, но мне надо домой.
  
  В Руасси идет пока только легкий дождик. Сбой в расписании поездов не дотягивает даже до банальной мартовской забастовки. Электричка довозит меня до Шатле, а оттуда - седьмая линия еще ходит - до Оперы.
  Небо серое, с фиолетовым оттенком, но серый всегда был к лицу Парижу. Опера все так же блещет золотом, кафе открыты; за стаканами "Перье" и порто на террасах люди время от времени смотрят вверх.
  В Кафе де Флор шумно; насколько я помню, обычно здесь бывает меньше народу. Кто-то шумно обсуждает грозу; кто-то рассказывает уже придуманную черную шуточку; старик в берете невозмутимо читает "Монд".
  - Сожалею, мадам, но "Голуаз" у нас кончились...
  - По крайней мере, "ПСЖ" уйдет в небытие чемпионом...
  - Я бы вам посоветовал "Шато де Меридор", в том году на Луаре был очень хороший урожай...
  - Если эта гроза и вправду разразится, лучше ей начать с Елисейского дворца...
  - Восьмая линия уже не работает, я ехала с пересадкой...
  Я сажусь за круглый блестящий столик. Откидываюсь на спинку плетеного стула.
  - Я вас слушаю, месье?
  Это мой Париж. Это его равнодушие, известное на весь мир, веселое, легкомысленное, великодушное наплевательство. Один наш король сказал: "После нас - хоть потоп". Ну вот, пожалуйста, потоп близко, и хоть бы кто о нем беспокоился больше того короля...
  - Я пять лет не был во Франции, - говорю я официанту с подносом и безупречно белым полотенцем на рукаве.
  - Вы вовремя вернулись, месье, - отвечает тот. - Добро пожаловать домой. Что будете заказывать?
  Я так голоден. У меня на одежде кровь, и мир сейчас кончится, но мне так хочется есть - хотя бы обыкновенный "крок-месье". Он быстро готовится.
  Крок-месье горячий, мягкий, расплавленный сыр выливается на свежие листья салата. В бокале вино - терпкое и богатое, и может быть, я еще успею заказать кофе и сигарету.
  Официант приносит "Монд". Чуть влажный воздух Парижа пахнет экспрессо. Перед кафе, прямо посреди улицы, целуются на прощание двое влюбленных.
  Что бы ни случилось дальше - сейчас я там, где должен быть, и единственное, о чем я жалею - что последние пять лет торчал не здесь. Что ж, если нужен был конец света, чтобы привести меня домой...
  В этот момент небо над Эйфелевой башней рассекает первая молния.
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Чернованова "Посланница.Наследие Велены" А.Одувалова "Опасное притяжение" А.Буревой "Одержимый.Страж Империи" Е.Гордеева "Естественный отбор" О.Говда "Беспокойное наследство" М.Далин "Слуги Зла" В.Кувшинов "Пирамиды астрала" М.Абина, Д.Ткаченко "Я демон!Что это меняет?" Е.Малиновская "Частная магическая практика.Сны и явь" Е.Лифантьева "Орк.Воин и лекарь" В.Корн "Артуа.Золото вайхов" О.Шалюкова "Заговор теней" П.Корнев "Там, где тепло" И.Эльтерус, Е.Белецкая "Вечер Черных Звезд" Ю.Фирсанова "Месть богини" А.Спесивцев "Есаул из будущего.Казачий Потоп" М.Николаева "Академия для Королевы" М.Лероев "Про Ляльку и Гришку"(детск.) Т.Коростышевская "Внучка бабы Яги" Н.Кузьмина "Наследница драконов:Добыча" В.Афанасьев "Стальная опора" А.Шевченко "Последний рейдер" А.Уралов "Долгий дозор" Я.Алексеева "Охотящиеся в ночи" Ю.Славачевская, М.Рыбицкая "Зачем вы, девочки, красивых любите..." Е.Звездная "Академия Ранмарн" Ю.Иванович "Миры доставки-4.Торжество справедливости"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"