Нас окружает вещный мир, мир сделанных человеком изделий. Но, как у айсберга есть невидимая подводная часть, так и у прагматы имеется свое невидимое глазу основание. За миром металлов, пластика и бетона стоит мир интеллигибельных сущностей в виде чертежей, спецификаций, описаний и прочей технической документации, своеобразный "эйдетический мир".
Это та изнанка мира, которая недоступна варвару. Но и гордость цивилизованного человека, владеющего ключами к интеллигибельному основанию мира, оказывается ненамного более высокой по отношению к гордости варвара, научившегося обращаться с каким-либо из экземпляров сложной техники. Инженерный взгляд не способен видеть в свою очередь уже то основание, на котором покоится мир технической документации.
Мы видим мир в его силе, но на чем основывается эта сила?
Сила мира покоится на онтологическом основании. Но в этом же скрытом основании мира коренится и его слабость.
Вот мы имеем современное общество, доведшее все начинания проекта Просвещения до окончательного абсурда. У нас есть наука, "которая не мыслит"; армия, которая неспособна воевать; культура, активно несущая бескультурье в радостно готовые воспринять ее массы; образование, которое не образовывает; исправительная система, которая не исправляет; и так далее по списку. Лихорадочные реформы подобны откачиванию воды из получившего пробоину корабля - сколько ни откачивай, вода все прибывает. Необходимо искать изначальную трещину - откуда пошли наши беды.
Задача философа как "врача цивилизации" заключается в том, чтобы искать трещины основы.
О названии
Каждое время имеет свои задачи. Задачи порождают напряжение. Это напряжение порождает в свою очередь философию.
Приведенная мною схема всем хороша, если бы не запоздание, с которым она срабатывает. Это запоздание ведет в свою очередь к путанице, когда задачи и решения прежних времен смешиваются с задачами и решениями времен более современных. В результате философия оказывается запоздалым ответом на забытые вопросы.
Ответы эти ценны для философа. Это образец для его работы, его духовная опора, вневременная помощь и поддержка. Но для не - философов, для подавляюще большей части общества, - это лишь непроходимый мыслительный лабиринт.
В итоге философия оказывается неким кривым зеркалом реальности, отражающим проблемы древности, а философские построения слишком высокими и слишком далекими от жизни.
В разные времена основные вопросы были разными. Когда-то людей интересовали проблемы космологии, когда-то главным вопросом был бог, когда-то экономика... В наше время главный вопрос - это человек. Но об этом в свое время.
Целью этой работы является попытка с помощью философских методов дать ответы на современные вопросы. А потому - Философия 21.
Работа носит характер введения в философию и ориентирована на широкие круги. Поэтому особых высот полета мысли здесь не предполагается. Упрощенно, схематично, грубо, зримо...
"Можно, пожалуй, сказать, что в наше время философия не пользуется особенной благосклонностью; по крайней мере теперь не признают, как в прежнее время, что изучение философии должно быть необходимым введением и основой для всякого дальнейшего научного образования и профессиональных занятий" - сетует Гегель. Прошло 200 лет, но с тех времен отношение к философии изменилось мало. В чем дело? Нужна ли философия, и если нужна, то чем может помочь, как может быть применена? Прежде чем перейти к вопросам человека и общества, предлагаю немного поразмыслить над определением предмета философии.
Часть первая. Философия в наше время
Содержание:
Философия - самое ненужное
Философия философии
Философские бомбы
Вопрос публикации
Народ и философ
Народ и философия
Национальна ли философия?
Философия и споры
Есть ли разум в интернете?
Трещины основания
Философия и современный субъект
Angst, душевная смутность, как движущая сила и как отдача
Книжность
Философия и постмодернизм
Философия и идеология на примере Соловьева
Философия и писательство
Философия и перевод
Современные заблуждения о философии на примере Рорти
Расширения человеческого пространства
Текст против книги
Философия - самое ненужное
Философия воспринимается людьми как некие несвязанные с их нуждами отвлеченные игры мысли, интеллектуальное бильбоке, "игра в бисер". Людям философия не нужна.
Так ли это? Нужна ли философия в действительности?
Она действительно не нужна. Самое нужное - это ведь то, что нужно всем, что используется всеми.
Но какие навыки наиболее необходимы? Наиболее необходимы наиболее простые навыки. Наиболее простые навыки, те, которыми пользуются все люди, это, к примеру, ходьба, еда, дефекация. Все это нужнее философии. Ребенком человек тратит огромное время на овладение этими первичными навыками, а, овладев, совершенствуется в них всю жизнь.
Как утверждает один из современных американских авторов, ребенок более эффективен, чем взрослый, он добивается всех своих целей минимальными средствами - он всегда сыт, обогрет и защищен, не располагая к этому никакими существенными средствами и навыками.
Это все конечно забавно, учитывая, что эта детская "эффективность" основана на внешнем источнике. Если не будет старших, располагающих существенными средствами и навыками, то "эффективность" ребенка мгновенно обнулится. Если не будет того, кто накормит его и обогреет, ребенок умрет вместе со всей своей гиперэффективностью.
Мы приходим к выводу о необходимости более сложных навыков. Человек, взрослея, обучается все более и более ненужным, - с точки зрения утилитарного использования, - навыкам. Математика менее нужна, чем умение есть ложкой, используется меньшим количеством людей, и в этом плане, как используемая меньшинством людей, она менее нужна. Но эта меньшая нужность ее делает ее и более важной и более труднодостижимой, она расположена выше на гипотетической пирамиде знаний и умений.
Отдельный человек способен обойтись без сложных навыков, без математики, без химической технологии, скажем, без той же философии, он вполне способен устроиться в жизни с комфортом, но - лишь за счет того, что кто-то другой возьмет на себя труд по овладению ими и работе с ними. Общество в целом, Человек как таковой, оказываются немыслимы без сложных навыков.
И самое ненужное оказывается в итоге самым нужным.
Общество представляет собою пирамиду, в которой чем более сложны знания и умения, тем меньше людей ими владеют. Чем более сложны умения, тем более они не нужны для большинства.
Философия философии
"Философия рецептов не дает, а философ - не профессия" - формулирует Мамардашвили.
На каком основании философ подает свои реплики? Считает ли он себя экспертом? Считает ли он себя учителем? Считает ли он себя мудрецом? Кому и для чего он говорит?
Вопреки победившим релятивизму и софистике я утверждаю, что философия имеет, что сказать людям. Но при этом философская позиция не имеет ничего общего с экспертной, ни с учительской. Здесь в наше время требуется внести ясность.
Научить философии нельзя. Требовать от всех людей философских навыков как требуются, к примеру, математические, грамматические, или даже начальные литературные, - нельзя. Философа нельзя обучить, как обучают на фрезеровщика в ПТУ, философа нельзя вырастить, как выращивают ученого, когда появление нового гения - дело способностей и затрат.
В приложении к философии экспертность, как и учительство, равно невозможны - эксперт свои выводы сопровождает доказательствами, которые, - эксперт при этом подхмыкивает, - в принципе, может проверить любой желающий, имея соответствующие навыки, - потому-то он и подхмыкивает, что навыки экспертного уровня для обычного человека недостижимы. Но они достижимы теоретически. Хочешь проверить эксперта - поступай в ВУЗ, учись 5 лет, потом три года аспирантуры и, пройдя этот "многих славный путь", можно понять бормотание эксперта. Здесь дело во времени и в усилиях. В больших времени и больших усилиях.
А философ он вырастает или не вырастает, появляется или не появляется. Выучить нельзя. Можно научить философии, но то, что получится, - будет не философ, а эксперт в области философии, знаток ее истории, ее приемов, ее персоналий и т.п. Полезный в общем-то персонаж, нужный, но собственно к философии имеющий примерно такое же отношение, какое имеет к книгам библиотекарь, их выдающий, или, скажем, литературовед, пишущий диссертацию по Пушкину, но сам писать как Пушкин не дерзающий.
Не имеет философская позиция ничего и с позицией мудреца. Этот да, тоже вроде стихийно произрастает и с презрением относится к экспертности, представляя ее антипод. Но это антипод и философии. Она проскальзывает мимо обеих этих позиций как мимо ловушек, мимо двух губительных крайностей - крайности дрессировки и крайности самонадеянности.
Мудрец выше обучения, он довольствуется тем, что получил от природы. Он мудр беспричинно и к обучающим конвейерам относится с презрением. Да и с опаской - механизированное конвейерное стандартизированное и стандартизирующее вмешательство в сознание способно легко нарушить его случайно сложившуюся индивидуальную мудрость.
В результате мудрец изрекает, никак, в отличие от эксперта, не обосновывая. Ему повезло оказаться мудрецом, и он вещает, напрямую закоротив себя на истину. Черпает он при этом из резервуаров доксы, то есть, опираясь на некую "народную мудрость", которая являет собой собрание заблуждений определенных больших сообществ людей. Пример такой позиции мудреца - "звезды", безо всяких сомнений выносящие свои вердикты направо и налево по любым вопросам. Их мнения это голос толпы. Мудрец - человек настроенный в унисон с массой, озвучивающий ее невнятные мысли как свои, делающий оформленными ее смутные представления, дающий людям доксу.
Философ не эксперт и не мудрец. И не нечто среднее между этими двумя, это среднее - это софист. Философ - это работа над собой. Т.е. не конвейерное образование и не подключение к резервуару благоглупостей, а человек, работающий над своими способностями к видению, к восприятию, к осознанию.
Мамардашвили формулирует так:
"мыслить - значит стать лицом к лицу с чем-то иным, с сутью дела, скрытой за сценой, занятой масками-марионетками. А это возможно и неизбежно лишь в точке, где ты отмечен отдельно, выпал из человеческой связи, ибо нельзя помыслить "иное", не ранив кого-то и не погрешив против человечности. Там, где ты отмечен отдельно, тебя и камнями побить могут"
Эксперт мыслит в рамках парадигм, он не способен выйти за них, а выйдя, теряет право на экспертность. Эксперт получает мандат на свои вердикты лишь как представитель экспертного сообщества. Взгляды эксперта - это не его взгляды, а взгляды сообщества. В этом сила, в этом авторитет эксперта, но в этом и его слабость. Эксперт - это дорогой сложный прибор, работающий лишь в определенных условиях и неспособный ни к адаптации к новым вопросам, ни, в общем-то, к пониманию границ применимости своих способностей. Грубо говоря, - термометром хорошо мерить температуру, но нельзя измерить плотность.
Мудрец мыслит в рамках подсознательных потребностей общества. Писатель, к примеру, не угадавший потребности читателя просто не будет покупаться, не будет читаться. Мудрец несвободен - он идет за потребностями массы. Мудрец, как и эксперт, обусловлен обществом.
Их взгляд продиктован извне и потому их суждения не достойны доверия. Они судят об одних нормах, меря их другими. Отсюда современный релятивизм, когда все нормы объявляются равными. От отчаяния.
Философский взгляд беспристрастен. Философский взгляд нельзя назвать принадлежащим общности, потому что общности ему соответствующей нет. Это свободный взгляд, не связанный ни требованиями и желаниями общества, ни парадигмами, ни доксами. Это выход за все то, что общество в целом способно произвести. Без него общество будет вечно вариться в собственном соку, не в силах произвести ничего нового.
Философия анормативна - это скорее техника одиночества, отстранения, ухода от конвенциальной общественной нормативности к твердым абсолютным основаниям. Человек - коллективное животное, он не может быть один, общество нужно ему как воздух, оставшись без общества, человек сходит с ума, теряет человечность (во многом извне индуцируемую). Здесь обратное - требуется научиться "задерживать дыхание" чтобы нырять в глубины смысла.
Остается еще ответить "кому и для чего философ говорит?" Чаще всего это нечто бормотания своих мыслей вслух. Ясность должна быть обретена, а обретается она лишь будучи сформулированной. При этом, в отличие от писателя, современного общественного мудреца, философ в своих формулировках от читателя не зависит, а в отличие от эксперта не зависит и от научного сообщества, поскольку настоящая философия апарадигмальна.
Философские бомбы
Философские бомбы взрываются на такой высоте, где уже нет воздуха, поэтому взрывы эти бесшумны. Шум же - это идеологичность, то есть редукция к языку обывателя. Чем ближе идеология к массам, тем громче шум, и тем меньше энергии идет на что-то помимо шума. Идеальная идеология не производит вообще ничего, помимо звуковых колебаний.
Настоящие философские бомбы производят Новое, мгновенно, как бы во вспышке молнии, меняя мир. Для взгляда обывателя перемена не заметна, он живет, как жил. Не его заслуга в изменении мира, он просто следует не им проложенной колее.
Вспышка молнии, - и люди вдруг, скажем, для примера, перестают есть друг друга, обыватель покорно откладывает кость и надевает галстук. И вот он уже спешит на работу в вагоне метро.
За идеологический же шум отвечают софисты. Софисты не производят Новое, им хватает старого. Они не могут отменить каннибализм, зато они могут поменять моду на галстуки или ввести новый рецепт приготовления захваченного противника.
Отделяя друг от друга эти категории - философы, софисты, обыватели, я рискую попасть под удар обвинения в грехе ренесансности. Как же так, почему отсутствует уважение к людям массы? Не ортего- ли ты -гассианец, какой? - могут спросить у меня. Не считаешь ли ты философов за некую аристократию, за отдельную касту провидцев или жрецов?
Философы, на мой взгляд, это не аристократия, а совсем наоборот - это люди труда, ассенизаторы мира. Они разгребают авгиевы конюшни, которые, впрочем, неустанно, скажем так - наполняют софисты.
Поэтому в философах нет ничего не только ренессансного (в давыдовском понимании), но и экзистенциального (в духе французских экзистенциалистов). Они просто работают за всех не желающих думать самостоятельно (что, в общем-то, оправданно, поскольку дело это тяжелое), и, получая заслуженную порцию цикуты, выпивают ее во всеобщее здравие.
Аристократичны софисты, имитаторы мышления, не вкладывающие в него труда. Но они только переставляют кубики старого, составляя комбинации того-же-самого.
Задача философа произвести Новое, изменив мир, внести в мышление элемент, без которого далее мыслить нельзя, но который меняет все мировосприятие (что, кстати, аннулирует труд философа как "заслугу" - когда Новое становится общим, старое становится невозможным, и потому работа произведшего Новое оказывается невоспринимаема. Как мы всерьез сформулируем, что сделал Платон для мира, раз в наших формулировках обязательно будут присутствовать понятия, произведенные на основе платоновских новаций? Мир не может быть без Платона, но большинство людей об этом никогда не задумаются.
Вопрос публикации
Один из модных российских философов заявляет:
"Публикация - это социальный акт, затрагивающий множество институций, ролей и статусов.
Публикация может иметь стратегию, но она лишена самости, как утюг лишен души.
Крах позиции мыслителя говорит о том, что глупо выглядит тот, кто все еще пишет в стол, кто надеется, что потом, когда-нибудь его мысли будут найдены и обнародованы. Мысль - это не то, что подумал мыслитель. Это то, что опубликовано менеджером в качестве мысли.
Поэтому мыслит не мыслитель, а менеджер мысли"
Конечно, каждый пишущий желает быть опубликованным, надеясь, чтобы его мысль не пропадет втуне, что она окажет влияние на мир. Но...
"нужна ли в самом деле правде историческая победа?" - вопрошает Шестов.
"сила никогда не бывает с правдой: где сила - там неправда, где победа - там ложь. Последнюю истину нужно искать в поражениях, в неудачах" - утверждает он.
Мысль Шестова выглядит вызовом нашему нацеленному на успешность миру. Как так - он дерзает ставить ничтожных выше великих?! Бунтовщик, однако, хуже Пугачева...
"величайший - только счастливейший, величайший - только удачник.
Если вам нужно знать правду о жизни, не спрашивайте величайших, не слушайте признанных учителей мира. И бойтесь тех, которые приходят с дарами. Только отнимающие, только непризнанные и отверженные, только незаметно прошедшие могут вам кое-что рассказать о жизни"
Под "незаметно прошедших" попадают все настоящие философы. Не печатают их "менеджеры мысли" стотысячными тиражами, и не будут печатать никогда. НИКОГДА.
То, что печатают большими тиражами, то, что читают в метро - это, в лучшем случае, интеллектуальный прикорм. Большинство всю жизнь так и проживает на прикорме. Так что по деятельности "менеджеров мысли" "по делам их" этих "менеджеров", поставляющих в массы разжижающие мозги книго-пилюли, можно скорее именовать "менеджерами безмыслия".
Надеяться на то, что серьезные идеи будут как-то массово оценены - глупо. Глупо, в общем-то, даже вообще ожидать их "оценку". С чего ради мнение какого-то менеджера, пусть даже и мнящего себя "менеджером мысли" может интересовать мыслящего человека? Идеи просто должны производиться, а будут ли они применены, и даже будут ли они поняты - не дело мастера идей. Также как не дело мастера, производящего ножи, беспокоиться о том, что не всеми его ножами будут резать к обеду хлеб. Иначе, если мастера перестанут делать ножи, люди будут грызть друг друга, обойдясь в этом деле и без ножей, а вот хлеб порезать, или там игрушку ребенку из деревяшки смастерить, будет нечем.
"Удача, победа, исторический подвиг - тягчайшее обвинение, какое может висеть над человеком" - предостерегает Шестов.
Философия не нуждается ни в удаче, ни в победе, ни в истории. Все это проходит мимо, параллельно ее течению. Но может быть, поэтому, парадоксальным образом, помнят не Дионисиев, а Платона? Дионисии, и все их подвиги, все их удачи, преходящи. Исторические деятели безжалостно смываются водой истории. Платон же поныне с нами.
Поэтому вопрос публикации слишком мелок. Публикация - это лишь прямое воздействие на обывателя. "Давайте не есть друг друга" - высекает на скале борец против каннибализма (скажем, в целях более здорового питания). Но обыватель не решает такие вопросы (несмотря на все свои амбиции). Глобальные изменения производятся не просьбами и призывами, - лозунги это лишь сфера идеологии. Чтобы изменить мир, надо создать Новую реальность, которая не зависима напрямую от пользователя. Это как бы рождение новых измерений. Сократ не оставил после себя текстов, но даже и не будь Платона с Ксенофонтом, мир после Сократа стал бы иным, чем до него.
Вопрос публикации ставит следствие на место причины. Для писателя - главное опубликоваться, это для него означает вставить свои пять копеек во всеобщий мыслительный поток. И потому писатель - софист. Для философа публикация дело десятое, главное создать Новое. А заниматься пропагандой своих открытий ему некогда - его дело двигаться дальше.
Народ и философ
Маргинален ли философ?
"Философ - это, прежде всего, иммигрант, "лимитчик", гастарбайтер. Он всегда не местный. Он приехал откуда-то со стороны, из другого мира" - пишет один из современных властителей дум, Гиренок.
Все это лишь видимость, то, как видит философа обыватель - как чужого, как лишнего, как ненужного. Но с этим нельзя согласиться. Философ - самый нужный человек общества. Он действительно стоит вне народа, но не потому что противопоставлен ему, не потому что чужд (хотя и чужд), а потому что он более народен, чем сам народ. Народ не прочь изменить своей народности, отдаться внешней силе, поддаться чуждому влиянию извне, продать по дешевке первородство.
Делез и Гваттари формулируют:
"Нам не хватает сопротивления настоящему. Творчество концептов само по себе обращено к некоей будущей форме, оно взывает к новой земле и еще не существующему народу"
Философ маргинален, но потому что представитель не современного ему народа, а народа эйдетического, идеального. Он видит недостатки современности и предлагает лекарства для их излечения, при этом он необходимо имеет видение своего народа как излеченного, видит цель, видит новый народ. Он имеет дело с больным народом, видя мысленным взглядом иной, новый, лучший народ - еще не существующий. Вот его-то он и представляет (в обоих смыслах).
Это не маргинальность чужака, это маргинальность своего, когда почти все остальные предали свои корни. "Народ находится внутри философа"- формулируют Делез и Гваттари.
И Сократа, кстати, приговорили к смерти, не за "высокомерное поведение в суде", как утверждает Гиренок, а за то, что поверх судившей его толпы он глядел на СВОЙ идеальный, "новый" народ.
То, что народ не любит философа - понятно. Врачей никто не любит, особенно дети. Гиренок раздувает из этого трагедию маргинальности философа. Ах, он, дескать, бедненький, никто его не любит, никто не понимает.
Но ситуация не столь проста. Не только народ не любит философа, но и философ вовсе не пылает любовью к народу. То есть да - он идет на костер и на плаху за свой народ, стоически сносит его глупость и его несоответствие идеальному своему образу, он прощает ему его животные наклонности и склонность к чечевичной похлебке.
Но всегда философ имеет право сказать: "Я был со своим народом в годину тяжелых испытаний, и понял я, что это не мой народ".
...Что не помешает ему взойти за народ на костер или на плаху, или что там у народа припасено для философов в данную историческую эпоху.
Народ и философия
"Может быть, чтоб обрести истину, нужно прежде всего освободиться от всякой обыденности?.. настоящая, истинная философия есть философия каторги..." формулирует Шестов.
Я читаю книги в метро, в метро вообще много кто читает. Меня раздражают люди читающие ерунду. Но почему же тогда меня не радуют люди редко-редко, но попадающиеся, что читают не ерунду? Вот однажды юноша читал Ницше. Ну, вид у него был такой, что ясно было, что не в коня корм, да и Ницше, как не крути, чтение не для юношества. Вот тот же, Шестов пишет, кстати:
"Заинтересовать всех тем, о чем размышляют Толстые и Ницше, не только невозможно, но и не нужно. Более того, не нужно даже, чтобы существовало убеждение, что способность исключительно отдаваться высшим вопросам науки и искусства выгодно отличает человека. Этим предрассудком, к сожалению, столь же распространенным, сколько и ложным, создается множество людей, против своего желания предающихся ненужным им занятиям, читающих скучных для них философов и поэтов и рассуждающих о предметах, до которых им нет дела. Они этим отдают дань общественному мнению, столь возносящему чисто "духовные" интересы. Но ценность этой дани далеко не одинакова для платящих и собирающих ее. Невольники философии тратят даром время и труд, а общество ничего не приобретает, кроме пустословящих людей. И, главное, - эти люди могли бы делать другое дело, очень полезное и хорошее, лучшее, быть может, чем настоящие философские занятия, и только в силу предрассудка убивают время на разговоры, ни им, ни кому другому не нужные. Поэтому, менее всего следует заботиться о том, чтоб сделать науку и искусство доступными "всем". "Всем" нужно одно, "некоторым" другое. И не поэтому, повторяю, что "некоторые" лучше, выше "всех"; быть может - "все" лучше "некоторых". Этот вопрос и ставить не следует, а тем менее, - разрешать его. Но несомненно, что до настоящего времени о такой философии и такой поэзии, которая была бы равно нужна всем, и речи быть не может. Заставить, например, Ницше, как того требует гр. Толстой, писать сказки для детей или для народа на тему "черный хлебушка - калачу дедушка", в то время, когда в течение многих лет макбетовские видения смущают его ночной покой, точно он сам "зарезал сон" - еще менее законно и справедливо, чем заставлять детей читать "Also sprach Zarathustra". Если Ницше говорит о Боге, нравственности, науке - и говорит то, что он знал и чувствовал и чего знать и чувствовать другим нельзя и не нужно, если его поэзия недоступна, кажется даже бессмысленной многим людям, не пытавшимся "подавать руку привидениям", которые к ним никогда и не приходили - то это ли основания к тому, чтобы заставлять Ницше молчать посредством введения в новую поэтику правила об обязательной доступности поэтических произведений всем людям? Очевидно, наоборот. Для этого большинства, остающегося до старости юным, нужна особая поэзия, особая философия - и у него есть свои философы и свои поэты. Но его нуждами измерять ценность всех произведений человеческого духа, как хочет сделать гр. Толстой, несправедливо, глубоко несправедливо по отношению к тем людям, которые более всего нуждаются в утешении философии и поэзии, и - затем повторяю, бесполезно: замолчать Ницше толстовская поэтика, конечно, не заставит. Ницше это, конечно, знает: "Ибо люди не равны: так говорит справедливость. И чего хочу я, того не должны хотеть они".
Итак, "Этот вопрос и ставить не следует, а тем менее, - разрешать его"? И да, и нет, - все-таки надо поставить и надо решить. Даже столяр полагает свою профессию более важной, чем профессия плотника (и наоборот), почему же это вдруг философ в приступе скромности должен считать себя ниже всех прочих? Скромность скромностью, но зачем бы это принижать свою сферу деятельности? У нее и без того достаточно врагов. Впрочем, друзей, которые похуже иных врагов, тоже хватает (и хороший столяр, и впрямь лучше плохого философа). Так что же, лучше ли философы не философов или хуже? Или, в постановке Шестова: "все" или "некоторые"?
Лучше ли дети взрослых? Может, немного и лучше - они более естественны. Но для всего свое время и что естественно в одном возрасте, кажется жалкой нелепостью в другом. Человек, в зрелом возрасте ведущий себя как ребенок - в лучшем случае - чудак, в худшем - безумец. Ребенок естественен просто потому, что мы и не ждем от его действий разумности. Лепет и глупые поступки соответствуют нашим представлениям о естественном поведении ребенка. К взрослому предъявляются иные требования, которым соответствовать естественным образом сложнее, в силу этого взрослые и не столь "естественны".
"Всем" нужно одно, "некоторым" другое" утверждает Шестов. Так ли это? Ну, скажем, в определенной степени так. Но если общество пойдет дальше этим путем специализации, когда одним будет нужно "одно", а "некоторым" "другое", то человечество превратится в аналог муравейника, где будут "рабочие муравьи", "стражи", и всякие прочие категории, включая жрецов, настроенных на "другое". Получается социальная пирамида, в которой людей будут разделять на ступени по интеллектуальным возрастам. Некий зародыш такого разделения имеет место и сейчас. Социуму нужны разные люди, разные в том числе и по моральному уровню и по интеллектуальному. Ему и бандиты нужны, и борцы с ними, и циники, и романтики, и физики с лириками, и полуграмотные старушки, которые зато всегда правильно голосуют, и прочие, и прочие...
Разделяя людей по категориям, я веду речь об интеллектуальных возрастах. Почему я веду речь об интеллектуальных возрастах? Потому что я придерживаюсь современных взглядов на проблему умственного развития, согласно которым человек создает себя в процессе овладения языком. Язык является инструментом организации опыта, взаимодействия со средой, инструментом человеческой практики. Язык и практика в таком подходе, язык и жизнь обуславливают друг друга. Жизненные явления, не улавливаемые с помощью языка, оказываются для носителя языка не реальны, они не способны попасть в его восприятие реальности. Разные интеллектуально-возрастные группы не только пользуются разноуровневыми языками, но они совершенно реально являются обитателями различных реальностей. Язык же философии - это язык, дающий максимальное погружение в реальность, наибольший с нею контакт, это - высшая фаза языка вообще.
Некоторые авторы формулируют сумасшествие как разрушение языковых структур, в результате чего безумец оказывается не способен адекватно "простроить" реальность, выпадая из нее.
К случаю безумца я бы добавил индивидуальный характер такого выпадения из реальности. Безумец не способен сколько-нибудь четко опереться на опыт Другого, того, кто воспринимал бы мир одинаково с ним. Он не может создать общую языковую игру, оказываясь против мира в одиночку. Один же человек существовать не способен и теряет свою человеческую сущность.
Говоря об интеллектуальных возрастах, я добавил бы к вышеупомянутым современным концепциям, во-первых, кое-что из воззрений Петрова с его тезаурусной динамикой, а с другой, - отметил бы еще и подобщественный характер языковых норм. Язык подобщественен, в том смысле, что ключи и нормы языка, как и всей жизни человека хранятся в подобществах.
Ну а в подобщества человек входит, прежде всего, согласно своему уровню развития.
Что мы получили в итоге этих блужданий?
То, что у "большинства, остающегося до старости юным" существует свои "особая поэзия, особая философия", это факт. Но то, что "у него есть свои философы и свои поэты", недостаточно, чтобы большинство это было признано самодостаточным. Есть философия и поэзия, которые пишут на стенах туалетов, и для определенного контингента это вершины мудрости и поэтизма, но признать равенство философий и поэтик разного уровня невозможно - они действительно РАЗНОГО уровня. Более того, они еще разного уровня реальности. Реальность более нижнего уровня просто не способна сколько-нибудь адекватно воспринимать более высокие уровни.
С Шестовым стоит согласиться, что из уровня в уровень мостков не перебросишь, но из этого вовсе не стоит делать вывод об одинаковости статусов разных уровней. Понятно, что вопрос публикации это - утрированно - вопрос о писании текстов, - хотя бы и того же Ницше, - на стенах туалетов. Понятно, что попытка массового прорыва более высоких уровней на более низкие чревата катастрофой. Понятно, что в осознании разных уровней восприятия реальности присутствует ловушка аристократизма ("ренессансности" по Давыдову).
Просто не стоит принижать собственную работу оттого, что она нужна не всем, а лишь немногим. Опосредованно эта работа все равно необходима для ВСЕХ. Но - нельзя позволить свалиться в ловушку аристократизма - "настоящая, истинная философия есть философия каторги". Быть в числе немногих трезвомыслящих людей посреди океана общего недоразумия - тяжелая работа.
Национальна ли философия?
Тот же Гиренок пишет:
"есть производители философии и есть потребители. Среди производителей доминирует Франция и Германия. Их стремится теснить Америка. Россия - потребитель философии"
По-моему та философия, что может быть описана в категориях производства и потребления, представляет собой кишение приспособленцев, производящих и потребляющих нечто философообразное, квазифилософское.
Какая разница от кого мы получим действительно свежую мысль - от русского, от американца или от древнегрека? Любого из них стоит назвать братом. Ну а тот, кто вместо "хлеба" "вложит в руку" интеллектуально "голодного" "камень", тот нам не брат по разуму. В том числе, надеюсь, и Гиренку. Во всяком случае, об этом свидетельствует "рык сильного", который слышится ему в словах "мировая философия". Настоящая философия с агрессией несовместима - агрессия происходит от приспособленцев, что под видом занятий философией строят идеологии.
Так что не стоит горевать о каком-то, якобы имеющем место, отставании отечественной философии. Философия - это исключительно отдельные философы, совершенно безотносительно ко временным и пространственным привязкам.
То же, что от них иногда происходят какие-то общественные движения или какие-то интеллектуальные моды, никакого отношения к ним не имеет. Сила и правда несовместимы - как сформулировал Шестов, и если за философом, как человеком правды, вдруг проявилась какая-то сила, которая подняла его писания на щит, то ни эта сила к философу не имеет никакого отношения, ни философ к ней. Это только движения социума.
Философ мыслит не из желания "переделать мир", он мыслит, потому что способен это делать, а неприятие жизненной неправды здесь вторично, оно - следствие интеллектуальной честности.
Социуму не нужны философы, ему нужны идеологи. Философы же враждебны идеологиям, как редуктивным по своему характеру. Философы взламывают идеологические построения, и социум использует эту их деятельность, чтобы их самих переряжать в идеологов, полностью извращая этим смысл их деятельности. "Западная философия" идеологична, оттого то она и производится-потребляется, оттого-то в ней и "рык сильного".
Гиренок пишет:
"Философы в России - это носители культуры Европы. Все мы здесь сидим и ждем, что они там сочинят, напишут. Чтобы написанное прочитать, перевести и прокомментировать. Мы, русские, посторонние на европейском празднике мысли"
Стоит ли об этом жалеть? Надо бы радоваться, что мы не соучаствуем в этой философии, которую Гиренок сам же и определяет как "производство".
Западная философия - это на 99 процентов софистика. А мы, русские, - консерваторы, - мы с Платоном и Сократом.
Мамардашвили говорит:
"По-моему, невозможны национальные философы. Если осмысленно и более или менее точно употреблять слова, то национальный ведь будет означать: философ - это человек, представляющий нацию, ее выражающий, любовь к ней превращающий в какой-то специальный предмет пропаганды и защиты и так далее, философ как человек может быть любым, но определять через национальное - это определять в нем не философа. Во всяком случае, если брать то, что реально случилось в истории философии, то как раз те люди, которых можно было бы назвать национальными философами - которые в своем сознании представлялись себе таковыми и так представлялись окружающим, - они составляют, в общем, печальный период философии, как правило. Такая вещь случилась, например, в Германии - после Канта, и она была знаком превращения философии в нечто нефилософское; но превращением не окончательным, слава Богу, потому что, как философ ни прыгай, ему не удается стать нефилософом, если он философ"
Вроде как бы да - нет национальных философов и национальных философий. Поскольку философия наднациональна и все такое.
Но, однако же, вот есть немецкая классическая философия, продолжающаяся дальнейшей немецкой традицией, есть французская философия, есть русская, есть греческая. Все они совершенно различны, у каждой свой характер, - то есть, - и да и нет, - эмпирически мы видим, что философы вовсе не рождаются как грибы, кто где придется.
Философия порождается неким общим проблемным полем - если жить хорошо, то не до философий, а вот когда становится плохо, люди начинают задумываться. Платон отвечал на вопрос как сохранить, как обновить умирающий греческий мир. Проблему он не решил, греческий мир умер, но зато вот так, умирая, он породил философию. Цветок завял, сбросил лепестки, но остался плод.
Важным оказалось не возможное решение консервации, а сама проблемная ситуация. И то, что Платон сделал, - значимее любого возможного решения, лучшим, что дал греческий мир человечеству, его венцом, без которого он был бы лишь одной из многих сгинувших в небытие варварских культур. Так что, - и да, и нет. Философия наднациональна по своему направлению - она общечеловечна, но она национальна по своим корням. Если бы Платон был космополитом, и ему было бы безразличны Греция и ее проблемы, то, наверное, вряд ли он смог бы породить что-то значимое. Зевнул бы, да поехал себе в эмиграцию. Жил бы в Америке, ругал греков... Ну, точнее в том месте, что тогда Америку заменяло, конечно. Своя Америка есть всегда.
Конечно, говоря о проблемном поле, не стоит понимать его как проблему дефицита колбасы или чего-то подобного. Дело в сущностных проблемах, а не в проблемах неудовлетворенности потребителя - это "вещи несовместны".
В этом смысле, кстати, бибихинская версия советского "философского молчания", которое, согласно Бибихину, свершалось в знак некоего протеста, оборачивается другой стороной. (Впрочем, и само "молчание" сомнительно - если оно и имело место, то полным молчанием не было. Скорее наоборот, - подозрительна как раз именно философская болтовня.)
Здесь как в некоей эзотерической притче, достаточно глупой, правда, где рассказывается о некоем мальчике, который не разговаривал, и его все принимали за дурачка. А однажды он сел есть и высказал претензию, что каша недосолена. Все удивились тому, что он, оказывается, умел говорить. "Почему ты раньше молчал?" - спросили его родственники. "Раньше все было нормально" - ответствовал отрок.
Дескать, раз все нормально, то и говорить не о чем. Притча наивная, но в определенной степени отражает суть проблемы. Философия молчит до последнего, вступая в разговор лишь когда "каша недосолена". То бишь, когда общество действительно попало в полосу проблем. Таких проблем, из которых оно уже не выйдет прежним. Или вообще не выйдет.
Греки были первым народом с философией. Во многом потому они и сложнее римлян и интереснее их. Петров определял шесть великих научных языков, но языков философских вовсе не столько же. Те же римляне дали миру лишь нескольких значимых философов, бывших, впрочем, более морализаторами, а этого для философской нации маловато. Латынь сделали философским языком схоласты.
Еще были немцы. Французы пытались философствовать, но как-то малоубедительно. Англичане, похоже, к философии неспособны, они больше по наукам. Петров восхваляет простоту их языка и выводит из этой простоты его большую пригодность для развития науки. Что-то вроде близости к компьютерному коду. Но для философии эта простота, похоже, оказалась не очень питательна (Гегель, помнится, удивлялся англичанам, всерьез включавшим Ньютона в число философов, и это привлекшее его внимание смешение понятий, само собой не случайно, это именно показатель их глубокой, идущей из древности неспособности к философии, - подобной тому, какова бывает неспособность к музыке, когда "медведь на ухо наступил"). Впрочем, немецкий язык не помог австрийцам, Австрия представляет собой что-то вроде философского провала, такого что, что не философствующий австриец - то лишь "публицист" (в хайдеггеровском значении сего определения), или и вовсе идеолог.
Ну, еще и русские до революции тоже были философской нацией. Правда, ходят слухи, что кто-то из русских и в наше время "делает философию". Даже книга такая вышла. Надо бы купить с зарплаты.
Философия и споры
Мамардашвили утверждает:
"очень мало общего на поверхности, то есть в сознании самих философов, которые, если честно признаться, отвратительные спорщики, с очень дурным характером, во многом похожие на художников (я имею в виду живописцев)"
Если философы якобы неспособны спорить, то чем же они тогда занимаются как не спорами-разговорами друг с другом, критикуя, выясняя или проясняя взгляды друг друга? Никто не начинает с нуля, и никто не бывает абсолютным последователем, иначе в чем собственно тогда смысл мыслительной работы?
Такое выяснение часто носит, кстати, скорее характер совместного мозгового штурма, чем спора в обычном понимании, и спор тогда ведется не "против" друг друга, а наоборот, - направлен на совместное достижение большей ясности, как платоновские диалоги. Но, тем не менее, это спор, то есть обмен мнениями с доказательством преимуществ своего.
Разъединение во времени ничего не значит для философских дискуссий, в эйдетическом мире философии нет времени.
Философы действительно не любят спорить, если иметь в виду споры с не-философами. Но так ведь и врач не особенно тяготеет к обмену мнениями с больными, так ведь и профессор не спорит на равных со своими студентами, они бы и рады, да ни больные, ни студенты не имеют к такой дискуссии достаточных способностей. Так ведь и взрослый человек иначе отнесется к спору с равным себе и к спору с ребенком. Споры могут иметь место во всех приведенных случаях, но любви к ним вряд ли стоит ожидать, поскольку это заведомо не разговор на равных, а беседа, вечно скатывающаяся в ликбез. Понятно, что больные, студенты, дети, а также прочие недостаточно разумные категории граждан, имеют свои мнения, часто весьма экзотичные, которыми не прочь поделиться, но требовать от врача, чтобы он спорил с каждым больным, от профессора - с каждым студентом, от взрослого - с каждым ребенком, это, понятно, не имеет смысла.
Делез и Гваттари пишут:
"у философа очень мало вкуса к дискуссиям. Услышав фразу "давайте подискутируем", любой философ убегает со всех ног. Спорить хорошо за круглым столом, но философия бросает свои шифрованные кости на совсем иной стол. Самое малое, что можно сказать о дискуссиях, это что они не продвигают дело вперед, так как собеседники никогда не говорят об одном и том же. Какое дело философии до того, что некто имеет такие-то взгляды, думает так, а не иначе, коль скоро остаются невысказанными замешанные в этом споре проблемы? А когда эти проблемы высказаны, то тут уж надо не спорить, а создавать для назначенной себе проблемы бесспорные концепты. Коммуникация всегда наступает слишком рано или слишком поздно, и беседа всегда является лишней по отношению к творчеству"
Так что дело не в дурном характере, полагаю, дело в том, чтобы "говорить об одном и том же", т.е. на одном уровне.
Иначе, если выходит диалог в духе фильма "Иван Васильевич меняет профессию", когда герой Пуговкина, напрягшись, выдает "аки, паки, иже херувимы", вряд ли стоит сетовать на дурной характер Ивана Васильевича, который не бросился сломя голову поддерживать беседу.
Делез и Гваттари пишут о Сократе:
"Иногда философию представляют себе как вечную дискуссию, в духе "коммуникационной рациональности" или "мирового демократического диалога". Нет ничего более неточного; когда один философ критикует другого, то делает это исходя из чуждых ему проблем и в чуждом ему плане, переплавляя его концепты, подобно тому как можно переплавить пушку, отлив из нее новое оружие. Спорящие всегда оказываются в разных планах. Критиковать - значит просто констатировать, что старый концепт, погруженный в новую среду, исчезает, теряет свои составляющие или же приобретает другие, которые его преображают. А те, кто занимается нетворческой критикой, кто ограничивается защитой исчезающего концепта, не умея придать ему сил к возрождению, - для философии такие суть истинное бедствие. Все эти специалисты по дискуссиям и коммуникации движимы обидой. Сталкивая друг с другом пустые общие словеса, они говорят лишь сами о себе. Философия же не выносит дискуссий. Ей всегда не до них. Спор для нее нестерпим не потому, чтобы она была так уж уверена в себе; напротив, именно неуверенность влечет ее на новые, более одинокие пути. Но разве Сократ не превратил философию в вольную дружескую дискуссию? Разве это не вершина греческой общительности - беседы свободных людей? На самом деле Сократ постоянно занимался тем, что делал невозможной всякую дискуссию - будь то в краткой форме агона (вопросов и ответов) или в длинной форме соперничающих между собой речей. Из друга он сделал исключительно друга концепта, а из самого концепта - безжалостный монолог, устраняющий одного соперника за другим"
Они хорошо сформулировали суть неприятия псевдофилософских споров, но не соглашусь с их оценкой Сократа. Между тем, тут намечается интересный момент - метод Сократа совершенно противоположен экспертной позиции, в которую часто (часто вынужденно) становится современный интеллектуал. Сократ же совершенно свободен, не связан никакой экспертностью и то, что он практикует, это, в общем-то, и не спор в обычном современном понимании, а скорее нечто вроде совместного рассмотрения вопроса.
Дискуссия при таком повороте действительно становится невозможной, но не в силу того, что Сократ подавляет всех своими авторитетом, аргументами, эрудицией и риторикой, - это все удел софистики, - напротив, Сократ ведет обсуждение так, чтобы сообща было выработано решение вопроса. А если вопрос решен, то о каком "споре" может идти речь? Его метод - решение вопроса. Если задача решена, то спорить не о чем. Так что речь не о превращении диалога в монолог, как это видится Делезу и Гваттари, но лишь о том, чтобы не позволить диалогу выродиться в бесконечную болтовню.
Есть ли разум в интернете?
Интернет на заре его существования многими воспринимался как некая возможность (во всяком случае - дополнительная) прямой демократии. Некоторые питают подобные иллюзии и сейчас, открывают же всяческие "гайдпарки" и иже с ними. Итак, как же там у нас с демократией в интернете?
Современные авторы Ушаков и Кралечкин, к примеру, формулируют так:
"Современные граждане, таким образом, напоминают некий усеченный вариант гражданства, некий фантомный орган гражданства как такового - они делают какие-то вещи, которые хранят след публичности, свободного обсуждения того, что происходит (и вообще всего чего угодно), но к реальному обсуждению они, конечно, неспособны"
В Интернете происходит свободное обсуждение "чего угодно", но:
"Разрыв публичного поля с любой реформой (и просто значимым политическим или социальным актом) обнаруживается в том, что любое обсуждение истолковывается как знак того, что предмет обсуждения неминуемо будет или потерян, или использован в совершенно посторонних целях"
Так что свободное обсуждение "чего угодно", выливается во что угодно, кроме реального обсуждения. Каждый, кто имел достаточный опыт участия в подобных дискуссиях, согласится с этим выводом об их полнейшей бесперспективности.
Почему так?
В связи с неспособностью современных людей к мышлению - "разумные, но немыслящие", помянем мамардашвилевское определение.
Человек состоит из углерода, водорода и разных прочих элементов, но если все эти элементы соединить в одном пространстве в нужных, сколь угодно точных, пропорциях, - это не даст нам человека. Так и разумность оказывается недостаточна для мышления. Человеку даны возможности для мышления, но в современном его варианте они не соединены в мыслящее единство.
В интернете говорящие кошки становятся кошками пишущими, но кошками быть не перестают. Конечно, встречаются исключения, но в основной свое массе интернет анимален. Это пространство животных инстинктов, бесцельного "жизненного порыва".
Можно было бы сказать, что оглупленное население удобно для власти. Но речь идет даже не столько о сознательном оглуплении, а, скорее, о некоем достижении равновесия в процессе движения по порочному кругу. Власть оглупляет, но и сама порождается оглупленными массами.
Вэйль пишет, что "раб создает хозяина", но этот созданный рабом хозяин в свою очередь формирует раба (деформируя человека). Интеллигенция и власть связаны как раб и хозяин, создавая друг друга.
В итоге в интернете мы видим не столько интеллигенцию, сколько отражение в ее лице лица власти.
В итоге в интернете мы видим не публичность, а "фантом публичности".
Мысль в интернете есть (в конце концов, формально у нее одинаковое право голоса с благоглупостями), но лишь вопреки общему безмыслию, так что любая высказанная мысль уходит в пустоту, как тепло в бесконечность космоса.
Нужно ли философу участвовать в интернетных спорах? Думаю, не особенно. А если участвовать, то помнить следующие истины:
- то, что нельзя переспорить столб, не делает его более разумным;
- впрочем, человек, всерьез спорящий со столбом, вряд ли сам может быть признан достаточно разумным;
- времена Сократа, остановившего Ксенофонта вопросом о булочной и истиночной давно прошли, теперь на такой трюк, никто не попадется. Как ни жаль. Теперешним любителям споров не нужна истина, их интересует не истина, а мнение об истине.
Трещины основания
Нас окружает вещный мир, мир сделанных человеком изделий. Но, как у айсберга есть невидимая подводная часть, так и у прагматы имеется свое невидимое глазу основание. За миром металлов, пластика и бетона стоит мир интеллигибельных сущностей в виде чертежей, спецификаций, описаний и прочей технической документации, своеобразный "эйдетический мир".
Это та изнанка мира, которая недоступна варвару. Но и гордость цивилизованного человека, владеющего ключами к интеллигибельному основанию мира, оказывается ненамного более высокой по отношению к гордости варвара, научившегося обращаться с каким-либо из экземпляров сложной техники. Инженерный взгляд не способен видеть в свою очередь уже то основание, на котором покоится мир технической документации.
Мы видим мир в его силе, но на чем основывается эта сила?
Хайдеггер утверждал, что без философии не было бы современной техники:
"Без легейн этой логики нынешний человек был бы лишен своего мотоцикла.
Не было бы также самолетов, турбин и комиссии по атомной энергии"
Сила мира покоится на онтологическом основании. Но в этом же скрытом основании мира коренится и его слабость.
Вот мы имеем современное общество, доведшее все начинания проекта Просвещения до окончательного абсурда. У нас есть наука, "которая не мыслит"; армия, которая неспособна воевать; культура, активно несущая бескультурье в радостно готовые воспринять ее массы; образование, которое не образовывает; исправительная система, которая не исправляет; и так далее по списку. Лихорадочные реформы подобны откачиванию воды из получившего пробоину корабля - сколько ни откачивай, вода все прибывает. Необходимо искать изначальную трещину - откуда пошли наши беды.
Задача философа как "врача цивилизации" заключается в том, чтобы искать трещины основы.
Современный мир идет к своему краху, и это повод для поисков начала пропастей, идущих от трещин в основании нашей цивилизации. Нечто было сделано недостаточно хорошо там - в основе проекта проектов. В эйдетической запредельности были допущены некие просчеты, которые изначально были незаметны, но к нашему времени разрослись в непреодолимые расщелины, которые не позволяют строить здание цивилизации выше, и угрожают обрушить все уже имеющееся.
Попытаемся отследить одну из этих трещин, идущую от абстрактнейшего и никак, казалось бы, не связанного с реальностью вопроса - вопроса о Добре и Зле. Вопрос этот набил оскомину и сразу наводит мысль о нудных религиозных проповедях, заведомо неинтересных ни слушателю, ни проповеднику. Однако, этот стократно решенный, насквозь понятный здравому мышлению, и одновременно имеющий статус "вечного" (то бишь заведомо нерешаемого) вопрос, заслуживает внимательного рассмотрения в силу того, что решен он хоть и стократно, но неправильно, и хоть понятен он здравому мышлению, но понятность эта ложная, и хотя он "вечен" - тем не менее, вполне решаем.
Принято считать, что достаточно быть добродетельным, чтобы быть на стороне Добра, не впадать во Зло.
Чтобы понять неправильность этой позиции, рассмотрим снова, с основ, что такое Добро и Зло.
В начале любого существования лежит его отрицание. Всегда в начале нового имеет место момент, когда любое существование может быть или не быть, существовать или не существовать, когда любое существование стоит на грани Небытия, соприкасаясь с ним, исходя из него. Корни любого существования - в Небытии. Свет костра исходит из черноты угля.
Свет вообще исходит из тьмы, ведь там, где рождается свет, его еще абсолютным образом нет, - выходит, - в истоке света лежит тьма.
Мы следуем за светом к его источнику, и он становится все более интенсивным. И когда мы достигаем источника, свет становится максимальным. Если пытаться следовать дальше - все идет в обратном порядке, - мы удаляемся от источника, но это если пытаться продолжать движение в обычном физическом пространстве, а если же попытаться проникнуть вслед за светом внутрь-за источник света? Что обнаружим мы там? Там, где рождается свет, как Новое?
Там еще нет света. В источнике света, в этой изнанке света, в его преддверии, в изнанке его корня - нет света абсолютно, - выходит источником света является абсолютная тьма Небытия.
Мы можем представить, что тьма является свойством Небытия поскольку, в отличие от света, источники и рождение которого мы можем видеть, мы никогда не наблюдаем рождения и источников тьмы - она всегда есть как некая подложка существования, как часть Небытия, что представляет собой подложку и вместилище для сущего.
Подобно тьме, Зло является свойством Небытия. Зло - проявление Небытия, изнанка, изначальная текстура мира. Добро требует усилия, требует понимания, требует источника, Зло происходит само по себе вне знаний и усилий. Достаточно непонимания со стороны людей, достаточно слабости, достаточно отсутствия источников Добра, чтобы Зло происходило. Оно появляется столь же естественно, как возникает тьма в отсутствие света.
Свет и тьма неравноправны, поскольку для тьмы не нужны источники и усилия. То же и с Добром и Злом.
Другое свойство Небытия - его пустотность, пускаемость, вместимость. Небытие дает место, но самого его там, откуда оно ушло, уже нет, оно уступает бытию, как тьма уступает свету и как Зло уступает место Добру. Небытие невозможно там, где место занято.
Также и с Добром - там, где есть человек как человек, как источник Добра, нет места Злу, там, где человек - механизм, рациональное животное, там возникает Зло.
Быть добродетельным мало. Это обывательское представление. Нейтральной, благостной, самоуспокоенной добродетельности недостаточно, чтобы удерживаться в Добре - требуется постоянное усилие, чтобы не впадать во Зло. Нужно постоянно отталкиваться от него.
Мы обнаружили трещину основания, онтологическую ошибку, которая заключается в том, что Добро и Зло полагаются равными и даже как бы взаимодополняющими и взаимообуславливающими. Как там у классика: "Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо". Эта онтологическая ошибка ведет к релятивизму. Ведь если Добро и Зло равны, если их борьба представляется "вечной" и бессмысленной, то отпадает смысл в напряжении. Достаточно умеренной внешней добродетельности, чтобы не выделяться на общем фоне.
Такое "понимание" Добра и Зла ведет к непониманию сути человеческого, выбивает основу из под человека, лишает его основания для действия. Добро современным человеком делается не потому, что он надеется изменить мир с помощью своего действия, а потому что "так принято". Из этой неспособности к Добру делаются далеко идущие выводы. Поппер в своем "Открытом обществе", к примеру, пишет о том, что, де, справедливое общество - это утопия, и надо заниматься не попытками его построения, а устранением наиболее явного зла. На большее, по его мнению, замахиваться смысла нет.
Т.е. надо, дескать, не строить новую лодку и не проводить капитальный ремонт старой, а просто стараться успевать отчерпывать поступающую воду. Однако устранять Зло, это примерно то же, что вычерпывать океан - сколько ни выливай воду за борт, она вновь вольется в пробоину. Устранить океан нельзя, как нельзя устранить и Зло, как бытийную основу. Его нет смысла устранять, с ним надо бороться иными методами.
Если Добро и Зло уравновешены, возникает искушение (на уровне общественного подсознания, которое часто оказывается более последовательно в развитии заблуждений, чем осознанная их рефлексия) перетянуть одеяло на себя, отправив необходимый противовес Зла в сторону каких-то иных людей, групп, народов. Ведь раз "пряников сладких всегда не хватает на всех", то и заботиться о справедливости нет смысла. Справедливость утопична по Попперу, а, значит, нет смысла думать о невозможном. Надо смещать баланс Добра в свою сторону, а уж где он выйдет в виде прицепа неизбежного Зла, это не забота индивида (об обществе-то думать все равно смысла нет, раз уж оно заведомо не может быть справедливо).
Делая Зло, человек утешает себя тем, что, в принципе, все равно одновременно делает равное ему Добро. Ничего не делать человек все равно не способен, а раз, делая Добро, делает равное ему Зло и наоборот, то, в общем, все равно оказывается, что делать. Все позволено, раз все равноценно. Американский кинематограф полон историй, в которых добряки несут Зло по своей глупости, а умные злодеи оказываются несущими Добро. Традиция подобного переворачивания с ног на голову в общем-то не нова, но в наше время она особенно популярна так как востребована как оправдывающая моральный релятивизм (или попросту аморализм) современного порядка вещей. "Пусть проигравший плачет" и все такое - ведь раз кто-то все равно должен страдать в мере сбалансированного и слитого воедино Добра-Зла, то пусть это будет слабейший. Вот человек и превращается в зверя, отращивая когти, клыки и рациональность. "Рациональное животное" есть именно животное и не имеет ничего общего с человечностью.
Вывод: Добро и Зло не равны. Более того, они никак не связаны, эти явления вообще несоразмерны. Они как ум и глупость, скажем, явления разных уровней развития. И как про ум и глупость мы не можем сказать, что они существуют в вечном борении и никогда друг друга не победят, или что они взаимодополняют друг друга, или что они представляют собой некие вечные основы мироздания, так мы не должны всего этого говорить и о добре и зле (именно так, с малой буквы, о них и надо говорить, развенчав их якобы "онтологичность").
Зло больше, оно бессмысленная основа мира, как глупость больше ума или тьма больше света - в силу своей большей простоты. Но никому не придет в голову выводить главенство из простоты. Это было бы забавно. Добро меньше, но оно тоньше, умнее и сложнее. Зло - тупая стихия, добро - человечно по природе. Животное не нуждается в добре, ему достаточно плоскости необходимого - плоскости Зла. Добро - более сложно по природе и имеет чисто человеческую природу.
Человек настолько человек, насколько способен ускользать от зла, обретаясь в пространстве добра. "Дьявольские духи овладевают только теми людьми, в которых животная природа является доминирующей. Умы, просвещенные духом истины, не могут быть одержимы" утверждает Парацельс.
Общество в той мере, в которой человеческое преобладает в нем над животным, может быть добрым и справедливым. И борьба со злом может служить для общества целью не больше, чем, скажем, борьба с глупостью. Не надо бороться с глупостью, надо образовывать людей, надо учить их думать. Так и воспетая Поппером борьба со злом - борьба с ветряными мельницами. Со злом можно бороться вечно, либералы на своих Росинантах ведут нас на все новые и новые приступы, но эта их борьба - борьба с их собственными тенями.
Философия и современный субъект
В нашем современном мире философия в большом почете. И при этом в нашем современном мире философия не нужна.