Хожевец Ольга Аркадьевна: другие произведения.

Псих: часть 1. Разбег

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ...Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца... (с)
    пишется, обновляется



1.
2.
3.










  

1.

  
   Мне было семь лет, когда я угнал бифлай своего старшего брата.
  
   Я вовсе не хочу сказать, будто рос вундеркиндом и в столь юном возрасте уже умел пилотировать космоатмосферные аппараты. Нет, ребёнком я был самым обыкновенным - разве что чуть более непоседливым, чем хотелось бы моей многострадальной маме. Объяснялось все значительно проще: я не просто увёл "крылья" - перед этим я стащил у брата его симбионта.
  
   Проблем с адаптацией у меня, насколько я помню, не возникло - никаких. Мелкий, худой, всегда стоявший последним в строю мальчишек на уроках физкультуры, я был потрясён до глубины души, внезапно ощутив себя мощным кораблём, полным дремлющей, покорной мне энергии. Я чувствовал - будто части своего тела - и структуру металла, образующего гармоничные обводы корпуса, и сложные переплетения многочисленных механизмов, и пульсацию заглушённого, но ещё не остывшего движка. Я стал этой силой, этим великолепным рукотворным зверем, и хотел делать лишь то, что составляло в тот миг мою единую сущность: я хотел летать!
  
   Он не был, конечно, по-настоящему мощным, этот учебный бифлай; однако попробуйте-ка рассказать такое пацану, дорвавшемуся до космоатмосферника. И главное - он меня не подвёл. Я легко взмыл в воздух, едва не срубив верхушки росших вдоль улицы тополей, умываясь слезами восторга, впитывая кожей упругие прикосновения злых атмосферных струй, ощущая, как все сильней разгорается где-то в области солнечного сплетения пламя основной тяги. Я орал тогда что-то нечленораздельное - это показала потом запись. Сам не помню - к тому моменту реакции биологического тела я уже не контролировал. Я даже обмочился тогда, о чем не преминул злорадно сообщить мне при первой же возможности любезный братец. Курьёз нередкий при первом слиянии, но клянусь - со мной это случилось не от страха. Бьющие через край эмоции - восхищение, блаженство, экстаз - места для страха не оставляли.
  
   Смутно припоминаю на мгновение мелькнувшую под крылом панораму нашего сонного пригорода - она меня не заинтересовала. Как и замаячившие вдали многоэтажные башни центра. Надо мной разверзся колодец неба, голубого, синего, быстро становящегося фиолетовым, сгущающегося в лилово-чернильную тьму... Потом мне сказали, что я ушёл за пределы атмосферы в рекордно короткое время и по экстремальной траектории. Удивительно, как он не развалился на куски, крошечный кораблик, бывший тогда мной. А потом меня принял в объятия, стеганул по встрёпанным нервам всей своей необъятностью Его Величество Космос - и я потерял сознание от потрясения.
  
   Вполне возможно, этот обморок спас мне жизнь, хотя потом я ещё долго мучился от горькой обиды, что успел так мало. Не знаю, что могло взбрести в мою очумевшую от впечатлений головёнку. Нырнуть в бездонный чернильный омут, пронизанный невидимыми мне прежде сияниями и течениями, гордо наплевав на отсутствие запаса автономии у систем жизнеобеспечения, с меня тогдашнего вполне бы сталось.
  
   Но произошло то, что произошло. Пока я болтался бесчувственный, зависнув в пространстве, как некий плавучий предмет в проруби, ко мне тихонько подрулил патрульный катерок СОИ, взял на буксир и оттарабанил на ближайший орбитальный пост.
  
   Закрутились бюрократические шестерёнки. Матери пришлось объясняться с инспектором СОИ - суборбитальной и орбитальной полиции. Угроза нависла нешуточная: судебное преследование, передача дела в опеку - за "ненадлежащее исполнение родительских обязанностей", неизбежные репутационные и прочие потери. Да и дальнейшая учёба брата в лётном подвисла на волоске. Но решилось всё проще: энная сумма сменила владельца, и на белый свет явился протокол, согласно которому мой брат был виновен в воздушном хулиганстве, а о моем участии в происшествии и о роли симбионта не упоминалось вовсе. Наверное, сумма была немаленькой: ведь даже запись внутреннего монитора осталась у моей матери в единственном экземпляре.
  
   Удар, нанесённый семейному бюджету, мне потом долго припоминали. Не могу сказать, что я не чувствовал за собой вины. Уверен только: случись у меня возможность выбирать заново - и я снова сделал бы то же самое, не смотря ни на что. Это просто было сильнее меня.
  
  
   ***
  
   Произошло моё необычайное приключение в то время, когда нейродрайв ещё был модной и многообещающей новинкой. Работа с симбионтами не только щедро оплачивалась, но и считалась престижной. Мой брат окончил школу с отличием, получил высший балл на вступительных в лётное - и всё же понадобилась протекция, организованная мамой через каких-то своих знакомых, чтобы попасть в нейродрайв-группу. Первый набор в нашем захолустье. Учился брат удачно, входил в первую пятёрку на курсе, и светила ему в перспективе шикарная карьера пилота на межзвёздных линиях. Компании охотно вводили нейродрайверов в состав экипажа: популярная фишка пользовалась спросом.
  
   В день моей памятной выходки брат не просто прибыл домой в увольнительную. Он впервые прилетел нейродрайвом на учебном бифлае! Ах, с каким неподражаемым форсом он подрулил на космоатмосфернике прямо к дому. С какой грациозной небрежностью покинул аппарат, направляясь к крыльцу!
  
   Помню, как я крутился ужом, все пытаясь оказаться у брата за спиной - мне мучительно хотелось хотя бы рассмотреть, а ещё лучше - потрогать таинственное квазисущество, которое, я знал, прячется у моего родственника на шее, точно под линией роста волос. Только вот курсантские стрижки, прежде бывшие традиционно короткими, с появлением симбионтов удлинились до самого воротника, и я так ничего и не увидел. А уж лапать себя брат мне и тем более не дал - отмахнулся, как от назойливой мухи.
  
   Зато после праздничного обеда, когда, осоловев слегка от обильной еды и нескольких бокалов вина, брат поддался на мамины уговоры и отправился немного вздремнуть, я на цыпочках прокрался к дверям его комнаты - и был вознаграждён. Сквозь щёлку неплотно прикрытой двери я увидел, как Роман запускает руку себе под шевелюру, досадливо морщится - и кладёт в стоящую на столе хрустальную конфетницу крошечный тёмный комочек.
  
   Дальнейшее, думаю, можно не объяснять. Конечно, я дождался, пока брат уснёт. И, конечно, похитил симбионта. Так вот и настал мой звёздный час.
  
  
   ***
  
   Нейродрайв - название, придуманное журналистами. Но в обиход прочно вошло именно оно, а не труднопроизносимая аббревиатура от производителя. Семилетнему пацану уже само слово казалось таинственным и красивым. Мне и симбионт показался красивым, хотя выглядит он просто как небольшая и очень мохнатая гусеница, обычно тёмного цвета. У брата была чёрная. Я хорошо помню мимолетную гримаску брезгливости, мелькнувшую на лице Романа, когда он сажал гусеничку в вазу. Непонятную для меня гримаску: ведь брат держал в руках ворота в мечту... Уникальные свойства симбионта состоят в том, что, получив от хозяина команду на активацию, он выпускает тончайшие волоски-нейронити, которыми и подключает нервную систему человека к любому достаточно сложноорганизованному механизму. Не к кофемолке, конечно - предметы излишне примитивные и с точки зрения симбионта мертвы, - но к чему-то, имеющему разветвлённую систему прямых и обратных связей. Например, кар-комби - это примерно нижний уровень. Были экспериментальные подключения к автоматизированным производственным комплексам или компьютерным сетям, но это оказалось не под силу уже человеческой психике. А вот всё летающее - и шустрые атмосферные флайкары, и чуткие, тонкие в управлении бифлаи, и привередливо-капризные аристократы-межзвёздники - вся эта разнообразная, но обычная, в общем-то, техника, казалось, только и ждала слияния, чтобы продемонстрировать, насколько это расширяет её привычные возможности.
  
   Об ощущениях человека-хозяина уже тогда предпочитали много не распространяться; причина на то была, только мы ещё о ней не знали. А так ведь - просто и заманчиво: нейродрайв, непосредственное управление, командная связь и диагностика - в одном флаконе. Машинки показывают всё, на что способны: тут и скорость, и манёвренность, и безопасность. Самая мелкая неисправность замечается раньше, чем её "возьмут" любые датчики... Не замечается - чувствуется, вот в чём разница. Ну да об этом позже.
  
   В общем, тот мой отчаянный полёт обошёлся брату в три месяца без увольнительных - это благодаря расторопности нашей мамы. Курсанту-отличнику с безупречной репутацией проще было ответить за хулиганскую выходку, чем объяснять про похищение симбионта и бифлая семилетним пацаном. Узнали бы в училище - позора было б не обобраться. Вот никто и не узнал. И только много лет спустя я понял, что меня это спасло от участи гораздо худшей - от роли подопытного кролика в каком-нибудь закрытом научном центре. Не думаю, что мать отдавала себе в этом отчёт. Ведь мы ещё не слышали тогда, что не все так гладко с этими симбионтами, как нам расписывают. За возможность заполучить для изучения мальчишку, вошедшего в слияние без спецподготовки, без всех этих психотренингов и понижающих чувствительность препаратов, и умудрившемся остаться после всего при своём - хоть и небольшом - уме, многие весьма влиятельные люди дали бы оч-чень дорого. Аргументы для убеждения уж нашли бы. Но пронесло. Меня даже к врачу не водили. Случись такое всего несколько лет спустя - и я бы уже так просто не отделался.
  
  
   ***
  
   Скандал с симбионтами разразился, когда мне было тринадцать. Какой-то ушлый журналист раскопал засекреченные цифры - процент нейродрайверов, списанных с диагнозом "психосоматическая неадекватность". Скользкий такой диагноз, не сразу и поймёшь, что имеется в виду. Журналюга тот не поленился поездить, повидать этих "неадекватных". Снял на видео.
  
   Это было как взорвавшаяся бомба. В общем, в непрочной цепочке мозг-симбионт-машина самым слабым звеном оказался человеческий мозг.
  
   Помню цветные графики, заполонившие все экраны новостных программ. Процентная кривая упрямо лезла вверх с увеличением стажа нейродрайва, причём забирала чем дальше, тем круче.
  
   Помню ролик - отрешённое, нездешнее лицо человека, самозабвенно пускающего себе на подбородок струйку слюней. И другого, методично и размеренно вырывающего из своей головы клочья волос - сосредоточенно, словно занят прополкой. Потом эти кадры запретили к показу как неэтичные.
  
   Помню, как в прямом эфире отбивалось от нападок какое-то официальное лицо. заявляя - да, на экспериментальной стадии явление имело место, но только на экспериментальной, а потом мы разработали средства борьбы, да, специальные тренинги, да, медикаментозная подготовка, да, риск есть, но сведён к минимуму, и вообще, риск - он всегда есть, когда речь идёт о прогрессе, а ваша выборка нерепрезентативна - мне запало в память это сложное слово... Кроме того, регулярные тесты, так что при тщательном соблюдении техники безопасности... И вопрос корреспондента: "Так значит, вы ещё на экспериментальной стадии знали?" И истерический выкрик доведённого до предела официального лица: "Обычные пилоты тоже, бывает, сходят с ума!"
  
   Ещё вспоминаю, как плакала мама, пытаясь дозвониться брату на Кассидию - там был приписан их транспортник, до большого лайнера Роман так и не дослужился. Брат как раз оказался в рейсе, и мама всю ночь просидела в полутёмной комнате перед включённым экраном, периодически ударяясь в слёзы, а иногда начинала раскачиваться в кресле - вправо-влево, вправо-влево, обхватив себя руками за плечи. Я брал её за руку и пытался говорить, что с Романом всё в порядке, но только вызывал этим новые приступы плача. Я сидел на полу перед её креслом и думал о больших красных капсулах, которые глотал брат перед тем, как улетать от нас на бифлае, и ещё о том, что в последнее время он приезжал на побывку без симбионта. Я-то всегда считал, что это из-за меня. А если нет?
  
   Но среди всех этих страхов больше всего меня глодал один, огромный, упрямо засевший под моей черепушкой страх. Как ничего другого в своей жизни я боялся, что теперь нейродрайв запретят - и тем закроют мне дорогу к моей мечте. Потому что я твёрдо, с уверенностью, какую можно испытывать разве что в тринадцать лет, знал, что все эти страшные в своей бессмысленности картинки на экране не имеют ко мне, к моему будущему никакого отношения. Потому что ещё раньше, после того первого полёта, моя судьба была предопределена. И ничем, никогда не сумею я заполнить эту тоскливую пустоту в моей жизни, образовавшуюся шесть лет назад, когда у меня отняли крылья. Ничем - если не смогу снова летать, как тогда.
  
   К счастью, у меня хватало ума, чтобы помалкивать о своих ощущениях.
  
  
   ***
  
   Утром позвонил Роман, всё у него оказалось в порядке, и его весёлый голос маму слегка успокоил. Подписанный братом контракт заканчивался через полгода, и он твёрдо пообещал матери нового пока не заключать - как он сказал, "пока не утрясётся вся эта шумиха, а там поглядим". О том, чтобы бросить работу немедленно, Роман и слушать не хотел. "У меня тут такая премия вырисовывается, ты что, мам!" Посетовал, что правительство наложило вето на нейродрайв в пассажирских рейсах - "А то ко мне тут уже подъезжали с предложениями. И вообще, мам, все это здорово преувеличено, ты давай-ка меньше новости смотри!" Пообещал приехать в отпуск - скоро, как только вырвется.
  
   Через два месяца мы узнали, что Роман лежит в больнице на Кассидии. Диагноз - невроз, и вроде бы врачи клянутся, что это не ПСНА.
  
   Конечно же, это была ПСНА. Правда, оттестировали болезнь в ранней стадии, и нам, можно сказать, повезло - овощем мой брат всё же не стал. Но и знакомым мне, прежним Романом быть перестал тоже.
  
   Когда мой брат был здоров, мне частенько казалось, что я его ненавижу. Уверен, в этом не было зависти - хотя Роман во многом превосходил меня, и я всегда отчётливо это понимал. Высокий, красивый, вечно стремящийся играть первые роли во всем, он твёрдо знал, как правильно поступать в любой ситуации - и это меня восхищало. Но он считал, что изрядная разница в возрасте даёт ему право относиться ко мне с этакой отеческой снисходительностью, и вот именно этой снисходительности я и не мог ему простить. Помнится, иногда я нарочно доводил его до белого каления - я предпочитал, чтобы он лупил меня, лишь бы слезла с лица эта вечная его ухмылочка, казавшаяся мне презрительной.
  
   В общем, мы никогда не были близки. Наверное, просто не успели - мешала все та же пресловутая разница в возрасте, а того времени, когда подобные мелочи нивелируются, отступая на второй план, брат не дождался - помешала уже болезнь. Я впервые понял, как мы были похожи, когда задумался над тем, что же держало его на этой работе, несмотря на риск сумасшествия. Я всё же полюбил его, но опоздал - понадобилась болезнь, чтобы до меня дошло, какой же я был дурак.
  
  
   ***
  
   Нейродрайв выжил. Полностью его не запретили, хотя и сильно ограничили использование. Конечно, престижным делом он перестал быть раз и навсегда; нейродрайверам хорошо платили, охотно использовали в тех отраслях, где выигрыш от слияния превышал убыток для репутации, - и втихомолку воротили носы. Иногда использовали тайком, но это было небезопасно - за подобными жареными фактами активно охотилась свора журналистов. Потом все попритихло. Общее отношение ко всему связанному с нейродрайвом свелось к чему-то среднему между отвращением и отстранённостью, будто непричастность к проблеме утверждалась исключительно желанием её не замечать. Если вначале, на пике скандала, ребят с ПСНА представляли жертвами, то позже все проявления сочувствия как-то незаметно сошли на нет. Слишком неприятными были многократно растиражированные средствами массовой информации сцены; слишком откровенную брезгливость они вызывали.
  
   Как-то вдруг оказалось, что в нейродрайверы шли сплошь лишь неудачники, неспособные добиться чего-либо в жизни методами обычными, пристойными, если хотите; они вот попытались смухлевать - и поплатились, кто ж в этом виноват? Так было проще. С лёгкой руки какого-то борзописца ко всем нейродрайверам надолго прилипла кличка "психи".
  
   Возможно, так и скис бы потихоньку нейродрайв, скатившись на тормозах общественного мнения, оставшись лишь последней щелью для настоящих неудачников, если бы не грянули события, быстро отодвинувшие щепетильность на задний план.
  
   Можете сходу назвать сферу человеческих интересов, в которых личностная безопасность ничего не стоит по сравнению с мгновенным выигрышем в скорости, маневренности, мощности, точности?
  
   Правильно - это военная сфера.
  
   Впрочем, тут я уже забегаю вперёд.
  
  
  
  

2.

  
   Я обязан рассказать ещё об одном событии в своей жизни, неприятном настолько, что даже думать о нем мне приходится себя заставлять. Все мы не любим вспоминать о том, как предали нас, и ещё больше - о том, когда предавали сами; иногда мне кажется, что в нелепой той ситуации присутствовали оба вида предательства, а иногда - что это всего лишь плод распалённого воображения, и вовсе никто никого не предавал, а просто злая старуха жизнь сумела так столкнуть интересы близких людей, что куда не поверни - получалась сплошная гадость... Как бы там ни было, я до сих пор испытываю чувство вины, хотя чётко знаю, что переступить через себя не смог бы все равно. Есть у меня с детства такая поганая черта: я не приемлю давления на себя, отвечаю на него, как взведённая тугая пружина - даже если знаю, что оппонент мой по сути прав.
  
   В тот год мне исполнилось шестнадцать. Война ещё не началась, хотя о растущей напряжённости на окраинах уже вещали все масс-медиа. Но это было как-то так - маловажно; даже люди знающие утверждали, что наше внимание попросту пытаются отвлечь от кризиса куда более серьёзного - экономического.
  
   Роман вышел из больницы и жил с нами. Держать его в санатории, где брату был бы обеспечен круглосуточный уход, маме было не по карману; пенсия звездолётчика, равно как и пенсия по инвалидности, в новых экономических реалиях обратилась в фикцию. О льготах, положенных бывшему нейродрайверу, стало и вовсе неприлично вспоминать.
  
   Наша мама всегда была женщиной героической - это я говорю без всякой иронии. Она растила без мужа двоих сыновей, и никогда ни я, ни брат не ощущали от этого какой-либо ущербности. При этом она ещё сделала карьеру, всегда имела высокооплачиваемую работу и умудрялась поддерживать разветвлённую систему разнообразных связей, благодаря чему имела влияние подчас в самых неожиданных сферах. Даже несчастье с Романом, добавившее маме седых волос, не сумело её подкосить. И все-таки в тот год, о котором идёт речь, нам было тяжело, как никогда прежде. Тяжело финансово - пусть даже не до такой степени, как многим вокруг, но разве это утешение? Тяжело психологически, да и физически - уход за братом отнимал все свободное время и все силы. И ещё было нервно, потому что я заканчивал школу, и нужно было что-то решать, как-то выкручиваться из навалившихся обстоятельств, и наши с мамой мнения по этому вопросу расползлись по разным полюсам, а на серьёзный разговор, да что там - даже на обыденную беседу не оставалось опять-таки ни времени, ни сил.
  
   Я не могу укорять маму, что в этой ситуации она поступила так, как привыкла поступать всегда - просто решила всё сама. Вероятно, она даже была в своём праве. И, наверное, я бы согласился с ней в конце концов, если бы не тот грубый примитивный шантаж, вызвавший срабатывание "эффекта пружины"...
  
   Надо сказать, что с возрастом моя мечта, нет, это совсем не то слово, правильнее будет - моя потребность в нейродрайве слегка утратила остроту. Не исчезла, нет - мне по-прежнему снились полёты и изящная мощь другого, не моего тела - но как бы ушла на задний план, погребённая под грузом сиюминутных проблем. Отодвинулась, как рано или поздно неизбежно отодвигается все желанное, но реально недостижимое. Я знал, что после событий трёхлетней давности законодательно введён возрастной ценз, и закон запрещает даже пробоваться в нейродрайв до достижения нижнего возрастного рубежа - двадцати пяти лет; этот барьер пробить мне было нечем. Но я всё равно хотел летать - пусть не в нейродрайве, пусть иначе, как угодно.
  
   Выпускные экзамены я сдал с грехом пополам - вернее сказать, вытянул их ровно настолько, чтобы все-таки получить аттестат, а не справку об окончании. Помню этот нескончаемый кошмар: у Романа как раз был период, когда его мучали фантомные боли, в особенности по ночам, и нужно было делать уколы - каждый час, а иногда каждые полчаса. Ещё менять взмокшие от пота простыни и обкладывать голову примочками, которые вызывали недолгое облегчение; ещё водить его в туалет - а вернее сказать, таскать на себе - потому что пока у брата сохранялась хоть капля сознания, он упорно боролся за то, чтобы не делать под себя. Не поддержать его в этой борьбе было бы поступком мерзейшим, а потому мы прогуливались в уборную намного чаще, чем это реально требовалось. Днём на несколько часов приходила медсестра, но это было все, что мы могли себе позволить. Мы с мамой спали по очереди, если это только можно было назвать сном, и вы понимаете - в такой обстановочке уже то, что я вообще хоть что-то сдал, казалось чудом. Как-то раз я заснул прямо на итоговом диктанте.
  
   Естественно, с таким средним баллом мне не стоило и думать о лётном училище - да и не мог я уйти учиться, нужны были деньги. Поэтому я решил податься матросом - вряд ли, конечно, на рейсовый лайнер, скорее на грузовик или транспортник; да куда возьмут. В космосе всегда платили относительно неплохо, и при найме полагался приличный аванс. А учитывая казённое содержание в рейсе, да ещё обмундирование... Солидное облегчение для нашего бюджета. К работе тяжёлой не привыкать. Без карманных денег обойдусь покамест, в портах сходить не буду. В общем, я прикинул, что вопрос с сиделкой смогу решить сразу. Это уже давало мне свободу для действий.
  
  
   Я урвал полдня времени и съездил в космопорт. На вакансии стояла очередь, но даже среди безработных было немного желающих браться за любую работу - а я был готов. На днях ожидалось прибытие супертранспортника "Таэль"; на эту громадину, как рассказали мне в порту, на каждой стоянке набирают кучу народу - начальник рейса компании очень уж экономит на ставках, и на полуторную, а то и двойную нагрузку народ не очень-то идёт, а те, которые идут, быстро сбегают. Меня, не имевшего стажа, этот вариант устраивал. Я записался у менеджера, и мне пообещали прислать уведомление.
  
   Уведомления я ждал неделю, регулярно получая на свои запросы стандартный ответ - "нет сообщений для адресата такого-то". При том, что творилось в то время у нас дома, я не мог мотаться в порт каждый день, но через неделю все же решил повторить визит. Застал того же менеджера, с которым разговаривал в первый раз.
  
   - Джалис? - переспросил он, вроде бы пытаясь меня припомнить, но отчего-то мне показалось, будто он старается прятать глаза.
  
   Менеджер пробежался пальцами по клавиатуре компа, переспросил снова:
  
   - Данил Джалис?
  
   Словно этих Джалисов у него в базе данных как минимум сотня.
  
   Я терпеливо подтвердил.
  
   - Уведомление выслано, - равнодушно поведал наконец чиновник, не отводя взгляда от экрана. - Вы не явились, ваше место занято.
  
   И все также не поворачиваясь ко мне, застучал по клавиатуре, как будто вопрос уже - само собой разумеется - исчерпан.
  
   Я тупо пялился на него. Для меня вопрос исчерпан не был, хотя - клянусь - я ничего ещё не понимал.
  
   - Кем было принято уведомление? - Разродился наконец я.
  
   Признаюсь, в какой-то момент у меня мелькнула шальная мысль, что сообщение принял Роман - бывают ведь у него иногда просветления - а потом зачем-то все стёр и тут же забыл. Мысль, впрочем, совершенно левая - я ведь запаролил свои входящие.
  
   - Уведомление получено, - менеджер реагировал спокойно, будто бы это было в порядке вещей. - Кем - не указано, нет отметки.
  
   - Как это нет?
  
   Я чувствовал, что упираюсь в стену, но природу этой стены никак не мог определить. Туповат иногда бываю, что поделаешь.
  
   - Как это нет? - повторил я растерянно, но уже готовясь броситься в бой. - Так может, был просто системный сбой, а вы записали неявку? Я-то знаю, что ничего не получал. Наверняка сбой, и вы не продублировали сообщение. И как же это понимать? Полагаете, если я молодой, так и прав своих совсем не знаю?
  
   Я ощущал свою правоту, я собирался скандалить, но менеджер только вздохнул устало, сцепил пальцы под подбородком и наконец-то посмотрел мне в глаза.
  
   - Я неправильно выразился, - посетовал он, глядя на меня с тем самым оттенком снисходительности, который я всегда ненавидел. - Разумеется, отметка о получении есть, так что уведомление дошло до адресата. Вот факсимиле ваше не сохранилось, тут вы совершенно правы, системный сбой, уж извините. Но поскольку компьютер вручение зафиксировал, претензии ваши абсолютно необоснованны. И кстати. Необязательность ваша, молодой человек, создала серьёзное препятствие для занесения вас в очередь на дальнейшие вакансии. Не обессудьте, мы тут привыкли иметь дело со взрослыми людьми, умеющими за себя отвечать.
  
   Он расцепил руки, побарабанил пальцами по столу и добавил - вполне, надо признать, доброжелательно:
  
   - Что же касается прав, молодой человек... Н-да. Поверьте товарищу старшему и опытному. Права у вас сейчас одни - слушаться маму и набираться ума, и тогда, глядишь, вы и добьетесь чего-то в жизни, хе-хе... Глядишь, еще моим начальником станете. Так-то.
  
   И он отвернулся к компьютеру - уже окончательно.
  
   Вот тогда-то я все и понял.
  
  
   ***
  
   Надо ли объяснять, что домой я примчался в ярости и наговорил матери гадостей, за которые мне стыдно до сих пор.
  
   Завершил я своё выступление доводом, что космопорт у нас на планете, слава богу, не один, все не перекроешь, и на этом захлопнул за собой дверь комнаты. Я отчётливо понимал шаткость своей позиции - влиятельный знакомый у матери тоже не один, и скорей всего, мне не дадут осуществить задуманное, если не удастся переубедить мать. Если уж она не постеснялась добраться до руководства компанией! Лишь гораздо позже пришло понимание, что, видимо, мать не была так уж уверена в силе своих связей, и своей эскападой я только дополнительно спровоцировал её.
  
   Мне бы поговорить с ней спокойно. Но меня трясло, я почти не контролировал себя.
  
   А утром меня ждал сюрприз.
  
  
   ***
  
   Мать пригласила меня в гостиную, как только я слегка привел себя в порядок после урывчатого, перемежающегося кошмарами сна. Вообще-то ей полагалось уже час как находиться на работе, но отчего-то она никуда не торопилась. И тон ее был подчёркнуто-спокоен и как-то... официален, что ли.
  
   Когда я вошел, мама стояла у секретера, лицом к окну; её тонкая, не испорченная возрастом рука нервно теребила какой-то пухлый конверт.
  
   - Присядь, Данил, - произнесла она так же отстраненно, по-прежнему не поворачиваясь. - Мне нужно серьезно поговорить с тобой.
  
   "Начало стандартное", - сказал я себе, плюхаясь в кресло с высокой спинкой.
  
   Это был самообман. Я чувствовал, что ситуация нестандартная, и где-то под ложечкой появился и медленно рос неприятный такой, мерзкий холодок.
  
   - Я надеюсь, что ты сумеешь выслушать меня, не перебивая, - сказала мама, легко, почти незаметно вздохнув. - Ещё я надеюсь, что ты пообещаешь мне сначала хорошенько обдумать то, что услышишь. Обдумать прежде, чем бросаться в дискуссию, понимаешь?
  
   Это я мог пообещать.
  
   - Отлично, - мама кивнула, повернулась наконец ко мне лицом, но села не в кресло, а на стул у секретера - словно не решалась отпустить надолго таинственный конверт. Окно было у неё за спиной, лицо оказалось в тени, и потому выражение его я рассмотреть не мог. Возможно, мама продумала это специально - а может, я просто отнёсся ко всему слишком предвзято. Но черт возьми, речь все-таки шла о моей жизни!
  
   Когда мамин голос зазвучал снова, в нем возникли отчетливые нотки грусти.
  
   - Я знаю о твоём желании летать, Данил. Давно знаю. О тяге к космосу знаю тоже. И ещё я хорошо понимаю твоё нетерпение покинуть дом именно сейчас.
  
   Я сделал протестующий жест, но мама приподняла руку, предостерегая, и я промолчал.
  
   - Это естественно, Данил, - проговорила она мягко. - В этом нет ничего стыдного, и я не осуждаю тебя.
  
   Только вот она не была искренна в тот момент, и я это понял, а она почувствовала, что я понял - бывают такие мгновения, когда собеседники вдруг словно бы прочитывают мысли друг друга, будто объединённые на миг невидимой электрической дугой. Она обвиняла меня, и может быть именно поэтому села так, чтобы я не мог читать её лицо. Я же вины за собой не знал.
  
   Мама заговорила более отрывисто, даже резко.
  
   - Ещё я подмечаю в тебе не совсем, как мне кажется, здоровое внимание к некоторому явлению... Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. (После несчастья с Романом мама избегала произносить даже слово "нейродрайв".) Я долго не хотела верить в это, но факты говорят сами за себя, и, признаюсь, меня это пугает. Кстати, тебя не удивило, что я разгадала твой компьютерный пароль?
  
   - И читала мою переписку, - заметил я, не удержавшись.
  
   - Разумеется. Потому что ты мне не безразличен, и мне не безразлична твоя судьба. Но сейчас я хотела всего лишь, чтобы ты понял, что я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, и возможно лучше, чем ты знаешь себя сам.
  
   Теперь тон сделался задушевным, даже интимным, с лёгким оттенком горечи; только я уже не верил её тону.
  
   - Это болезнь возраста, Данил, и я надеюсь, ты сможешь это понять. Я всего лишь помешала тебе сделать глупость, о которой ты потом сам бы пожалел. Я обещаю тебе никогда не вспоминать ту мерзкую сцену, что ты мне вчера устроил - я понимаю твоё состояние, и понимаю, как это все было неприятно.
  
   Мама вздохнула.
  
   - Теперь послушай. Я договорилась о рабочем месте для тебя, зарплата небольшая, но будет оставаться время на учёбу. Подашь документы в торговый техникум, на вечернее. Тебя возьмут. Окончишь с хорошим баллом - и космос перед тобой открыт, ты ведь знаешь, зачастую торговые представители проводят в пространстве больше времени, чем бывалые пилоты. Повидаешь разные планеты. А захочешь - после торгового пойдёшь в лётное: такие два образования - верный путь к успеху.
  
   Она говорила, а я чувствовал - подразумевается, авось перебесишься к тому времени. Во мне уже клокотала ярость, но я давил её в себе, изо всех сил стараясь быть - не казаться, а быть - беспристрастным.
  
   - Не думаю ведь, что ты в самом деле видишь себя в космосе исключительно в роли матроса? - поинтересовалась мама, и только по слегка неуверенной интонации я угадал, что фраза была задумана как произнесённая для разрядки шутка. Этакое предложение - "забудем всё и посмеёмся вместе".
  
   Я честно попытался объяснить ей свои планы. Рассказал про зарплату матроса, которая как минимум в несколько раз превышает ту, что я смогу получать здесь, и про аванс за рейс, который позволит нанять сиделку. И о том, что пространственный стаж даст мне преимущества для поступления в лётное. Ещё о том, что торговля совершенно не моё призвание, и я, скорей всего, не потяну торговый техникум, и - наверное, зря я привёл этот довод - о том, что просто не могу больше оставаться на грунте. Я говорил сбивчиво, перескакивал с одного на другое, хотя все казалось таким естественным и логичным...
  
   - Все это глупости, - заключила мама, прихлопывая все мои рассуждения легким движением ладони.
  
   Вот так, легко, - одним движением.
  
   - Послушай теперь меня. Полагаю, в тебе говорит сейчас обычный подростковый нигилизм, и потому я хочу, чтобы ты хорошо поразмыслил, прежде чем решать что-либо. Ты ведь рассудительный мальчик, Данил, и я надеюсь, что ты сможешь всё взвесить и оценить то, что я для тебя делаю. Но существует ещё одна возможность, о которой мне не хотелось бы думать. И всё же боюсь, что я обязана поговорить с тобой и об этом.
  
   - Ты о чем? - спросил я хрипловато, потому что сердце замерло, а таинственный конверт начал своё движение в маминых руках.
  
   - Я о том, что твоё стремление в космос, равно как и странный, если не сказать больше, интерес к... м-м-м... известному тебе явлению может носить и не совсем здоровый характер. Ты, может быть, уже не помнишь... Был один случай, тебе тогда было семь лет... Долгое время после этого мне казалось, что все обошлось. Возможно, я успокаивала себя... Возможно, я виновата. Надо было уже тогда показать тебя специалистам.
  
   - Ты о полете, - утвердительно произнёс я.
  
   Она кивнула.
  
   - Ты хочешь сказать, - я цедил слова, чувствуя, как сердце проваливается куда-то к копчику; поперхнулся и начал снова: - Ты хочешь сказать, будто в самом деле считаешь, что у меня поехала крыша? Только потому, что меня тянет летать? Только потому, что я мечтаю о пространстве? Это уже признак психоза теперь, да?
  
   - Нет, не так, - мама вздохнула очень устало, словно подняла чересчур тяжелый груз. - Конечно, не так. Но к любой мечте нужно подходить разумно, понимаешь? Я хотела бы быть уверена, что ты умеешь думать, а не только идти на поводу у своих эмоций. Я верю в твоё благоразумие, иначе не вела бы этот разговор. Но ты должен доказать мне свою способность держать в узде собственные инстинкты. Вот, почитай.
  
   Слегка поколебавшись, она бросила мне на колени конверт.
  
   Признаюсь, когда я открывал его, мои пальцы здорово дрожали.
  
   Первым я вытащил документ на трёх листах, подписанный нашим школьным психологом - масса непонятных терминов, например, меня там называли акцентуированной личностью, и ещё что-то о затруднённой социальной адаптации. Я даже не прочитал все до конца, могу только дать голову на отсечение, что в моем личном деле лежала совсем другая характеристика.
  
   Но это полбеды. Вторым документом было письмо, в котором мать подробно описывала то самое памятное происшествие, мой единственный и великолепный полет. Во всех деталях, с приложением подлинных показаний монитора - вот уж не знал, что эти данные сохранились. Но что меня совсем добило - перечень "изменений в поведении", которые она "стала регистрировать после этого случая" и которые "несомненно, прогрессируют"...
  
   - Это ведь неправда, - выговорил я, безуспешно пытаясь заглянуть ей в глаза.
  
   - Не знаю, - мама повела плечами. - Это всего лишь возможная интерпретация. Допускаю, не единственная возможная. Но я мать, и я не имею права исключать любую вероятность. Прости.
  
   - Что ты собираешься делать с этим?
  
   - Я бы предпочла, чтобы ты доказал мне своё благоразумие.
  
   - А если нет?
  
   - Если ты усугубишь мои сомнения... Что ж. Я буду вынуждена, я... Я отошлю конверт одному психиатру, очень хорошему, поверь - мне его рекомендовали солидные люди. Возможно, тебе придётся пройти обследование. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдёт.
  
   - Мама...
  
   Я резко выдохнул; вдохнул снова, глубоко, словно готовясь нырнуть с высоченной вышки, и попытался начать снова.
  
   - Мама. Ты понимаешь, что... - не так. - Ты отдаёшь себе отчёт, что если дашь ход этим бумагам, то дорога в пространство будет для меня закрыта? Навсегда, что бы потом ни случилось? Раз и навсегда?
  
   Я падал в пропасть. Ограничение в правах по "психической" статье - такое мне и в страшном сне не могло присниться. И я ни на секунду не усомнился, что она сможет это устроить.
  
   - Милый мой малыш, - в грустном звучании маминого голоса угадывался оттенок улыбки; "малыш" - так она не называла меня уже много лет. - Милый мой. Неужели ты в самом деле думаешь, что я могу причинить тебе вред? Но пойми. Если болезнь все же есть, было бы злом дать ей развиться. Ведь можно жить, не покидая планеты, если это - цена твоего здоровья, разве не так? А здесь мы справимся с этим. Кроме того, если ты здоров, тебе ведь нечего бояться, правда?
  
   Я не верил. Покажите мне психиатра, который признает меня здоровым после такой "рекламы", после той моей детской выходки, после всей истерии, накрученной вокруг нейродрайва. Только я так и не смог решить - действительно ли мать не понимает этого, или, наоборот, на этом строится весь расчёт.
  
   - То есть, - проговорил я внезапно севшим голосом, - если отбросить все красивые слова... Варианты такие - либо я иду в торговый, либо ты объявляешь меня сумасшедшим. Я правильно понял?
  
   Такую узду стоит надеть лишь однажды. Разве эти вожжи потеряют свою силу после торгового? Через пять лет, через десять, вообще когда-нибудь?
  
   - Данил, не лезь в бутылку. Ты обещал подумать, прежде чем спорить.
  
   - О чем тут думать! Ты ведь постаралась не оставить мне выбора!
  
   - Только для твоего блага; послушай меня, я...
  
   - Да ты сама свихнулась, - сказал я грубо.
  
   И был вознаграждён, услышав всхлипывания.
  
   Выждав, я спросил:
  
   - Сколько у меня времени на раздумья?
  
   - Документы в торговый нужно подать не позже, чем через два дня, - проговорила мама гнусаво, вытирая нос белоснежным шёлковым платком. - Иначе не попадёшь к моему человеку.
  
   Похоже, она не сомневалась в победе.
  
   - Это твоё последнее слово?
  
   - Не делай из меня чудовище! - закричала мать, и на этом конструктивная часть разговора была завершена.
  
  
   ***
  
   Я действительно думал два дня. Всерьёз думал, хотя, конечно, с самого начала знал, как поступлю. Решиться все же было непросто. Слишком много болевых точек тут сошлось.
  
   Ранним утром третьего дня, перед рассветом, когда и мама, и брат наконец уснули, я вышел из дома. У меня было немного денег, и я чётко понимал, что должен постараться за минимальное время убраться на максимальное расстояние. И ещё попытаться сделать так, чтобы меня непросто было найти. Оговорюсь сразу - мне удалось и то, и другое.
  
   Вот так и получилось, что я ушёл, бросив свою семью в самый неподходящий для этого момент, бросив без поддержки и без надежды на поддержку - по крайней мере, в обозримом будущем.
  
   Не всегда удаётся быть честным с самим собой, но что важнее - не всегда удаётся понять, когда ты честен, а когда нет. Порой мне в голову приходят всякие громкие слова, такие как "эгоизм" или "предательство" - я заталкиваю их на задворки сознания, потому что не хочу относить к себе. Потому что это неправда. Потому что желать быть собой - это не эгоизм. И если уж говорить о предательстве, не в оправдание себе скажу: я не смог предать как раз то труднообъяснимое, но очень важное нечто, которое, собственно, и делало меня - мной.
  
   И все же недаром мне до сих пор так мерзко об этом вспоминать. Только...
  
   Сколько раз за время нашей с матерью беседы звучали производные от слова "понимание"? Почему так говорят чаще всего тогда, когда настоящим пониманием и не пахнет?
  
   Потом я долго задавался вопросом - неужели вместо всего этого спектакля она не могла просто сказать: "Ты мне нужен, Данил, останься"?
  
  
  
  

3.

  
   На северной окраине Аресы, одного из трёх крупнейших городов планеты, есть район, который не показывают туристам. Туда не забредают случайные прохожие, и рейсовый транспорт огибает это место стороной. Туда побаиваются соваться полицейские; даже репортёры криминальной хроники, ребята ушлые и вездесущие, остерегаются показываться на этих сумрачных, лишённых света улицах.
  
   Когда-то он был вполне преуспевающим, этот район. Потом здесь произошла страшная авария: рухнул потерявший управление суборбитальный шаттл, здоровенная грузовая махина, уже тогда отчаянно устаревшая, до краёв налитая примитивным химическим топливом. Разрушительный огненный смерч перечеркнул стройные ряды домов, сметая целые кварталы; взрывная волна прогулялась по окрестностям, сотрясая многоэтажные строения до самых фундаментов. Там, куда не добрался смерч, осели ядовитые продукты горения.
  
   Целый сектор большого города сделался непригоден для жизни. Уцелевших из ареала катастрофы отселили, коммуникации отключили. А вот на снос денег уже не нашлось.
  
   Так на карте Аресы появилось белое пятно, отмеченное лишь значками "опасность" и "въезд запрещён".
  
   Прошло время. Постепенно ветшающие, но недоразрушенные кварталы вновь стали заселяться - конечно, нелегально. Люди, выброшенные на обочину жизни или не поладившие с законом, ныряли туда, как в нору, и исчезали из цивилизованного мира. Место и прозвали Норой: для большинства - мерзкая язва на теле города, для иных - убежище. И я был уверен: наверняка в таком местечке сыщется возможность спрятаться и тому, кому нужно просто переждать некоторое время.
  
   Как мне.
  
   Конечно, я предпочёл бы покинуть планету. Но после всего, что случилось дома, не рискнул соваться в космопорты. Улететь пассажиром я не мог, не хватало денег; другие варианты требовали времени - а времени мне никто не даст. Я не сомневался, что буду объявлен в розыск с того момента, как мать обнаружит мой побег - уж это-то организовать она сумеет быстро, наверняка найдёт подходящих знакомых. И космопорты станут первым местом, где меня будут искать.
  
   Ещё, поскольку я не собирался застрять на нашем комочке грязи на всю оставшуюся жизнь, мне стоило позаботиться о новых, и надёжных, документах. Не сразу, конечно - в перспективе; но проблема заключалась в том, что я совершенно не знал, как это делается и каким образом мне выйти на нужных людей. Зато я примерно представлял - или думал, что представляю - где можно начать поиски необходимых ниточек.
  
   И конечно, мне понадобятся деньги. А где можно заработать деньги, если скрываешься и не имеешь возможности предъявить даже элементарное удостоверение личности?
  
   О Норе я знал из слухов, гуляющих по сети, и нескольких репортажей в новостных программах. В память запал сюжет, снятый на площади, окружённой пошарпанными серыми домами с молчаливо зияющими пустыми проёмами окон. На заднем плане мигали голубые маячки, суетились полицейские - много полицейских, но особого толку от их беготни заметно не было. И на этом фоне корреспондент мрачно вещал о том, что облава, организованная по горячим следам совершённого в центральном районе преступления, как и во многих предыдущих случаях не принесла успеха, поскольку сил госдепартамента правопорядка явно недостаточно, чтобы надёжно перекрыть и прочесать это злачное местечко, территория которого по площади не уступает среднему провинциальному городу... В конце репортёр страдающе интересовался, когда же будут, наконец, приняты радикальные меры. Сразу становилось ясно: на самом деле он убеждён, что меры не будут приняты никогда.
  
  
   ***
  
   Я приехал в Аресу на монорельсе, сделав перед этим несколько пересадок, и сошёл на ближайшей к Норе остановке, сориентировавшись по одной из висевших в вагоне схем. Дорога заняла целый день и сожрала почти весь запас наличности; где-то в середине дня, в перерыве между тупой тряской в вагонах, я позволил себе перекусить в какой-то забегаловке, и теперь в кармане оставалась лишь парочка скомканных мелких купюр, да ещё скучал в одиночестве остывший клёклый пирожок. Уже завтра придётся заботиться о том, как обеспечить себе пропитание.
  
   Почему-то это меня не пугало.
  
   Я сжевал пирожок на ходу, меряя шагами ещё жилые кварталы, и неожиданно почувствовал себя лёгким и весёлым.
  
   Свободным.
  
  
  
   Уже начало смеркаться, когда я понял, что подхожу к Норе.
  
   Определить это было нетрудно - по степени обшарпанности окружающих домов, по тому, что намного реже стали попадаться на улице прохожие, по разбитым фонарям над головой и занавешенным одеялами окнам.
  
   Наконец, иду мимо зданий явно нежилых. Улица как вымерла, нигде ни звука. Надо бы поторопиться. Сегодня моя задача - найти ночлег, а уж приключения на свою задницу я отправлюсь искать завтра.
  
   Вот дом, который кажется подходящим для ночёвки. Первый подъезд миную, захожу в следующий. Внутри непредставимо грязно. На полу - сплошные кучи дерьма, буквально некуда поставить ногу. Вылетаю оттуда, как пробка из бутылки.
  
   Иду дальше. В другом подъезде картина та же, и ещё в одном, и ещё.
  
   Не может быть, чтобы тут везде было так. Не на улице же мне спать, в самом деле?
  
   Иду к следующему дому. Выборочно заглядываю в несколько подъездов.
  
   Кошмар.
  
   Пожалуй, я шокирован. Но делаю логичный вывод, что это может быть своеобразная граница - полоса между жилой зоной и Норой. Надо пройти подальше.
  
   Иду.
  
  
  
   Как-то быстро стемнело. Неосторожно выхожу на перекрёсток - и сразу же слышу звук шагов, совсем близко. Спрятаться уже не успеваю, а потому решаю не дёргаться. Торчу посреди улицы, как столб в чистом поле.
  
   Подходят семеро, обступают меня по кругу. Все молодые, накачанные, все заклёпаны в чёрную кожу. Б-р-р. Похоже, уличная банда - я о таких слыхал.
  
   Честно говоря, мне страшновато. Ребята давят массой и отчётливым сознанием своего превосходства. Прекрасно понимаю, что я полностью в их руках.
  
   Что ж. Рано или поздно нужно начинать вживаться, почему бы и не сегодня.
  
   Хотелось бы вот только вжиться, а не наоборот.
  
  
  
   - Вот это да-а, - начинает один из компании, коротко стриженый парень с мясистым неправильным лицом. - Ты глянь, Кот, что за зверь в нашем лесу! Добыча, а? Сама пришла.
  
   Тот, к кому он обращается - видимо, старший в группе. Рослый, мощный, но гибкий, в нём действительно есть что-то кошачье. Щеголяет длинной тёмно-русой гривой. Поза небрежная, руки большими пальцами в карманах. Пижон. Но лицо умное. С ним и надо говорить. Он пока молчит, смотрит вприщурку. Изучает.
  
   Я тоже.
  
   - Прикинут неплохо, - вступает в беседу ещё один бандит, шкафообразного вида верзила. - Мальчик небедный. Наличка есть?
  
   Спокойно, медленно выворачиваю карманы. Показываю и протягиваю свои жалкие купюры. Главное - ни капли подобострастия или торопливости, главное - не выдать свой страх.
  
   Деньги забирает стриженый, хмыкает недоверчиво:
  
   - Всё, что ли? Карточки тоже гони.
  
   - Нет у меня.
  
   - Проверим ведь.
  
   - Проверяйте.
  
   - Кот, а давай-ка его разденем, - нетерпеливо предлагает верзила.
  
   В компании - дружные возгласы одобрения.
  
   Пора и мне предпринимать что-нибудь. В упор смотрю на старшего, пытаюсь поймать его взгляд, но он уставился куда-то в область моих ботинок. Да и темновато, хотя ночь довольно ясная, звёздная. Хоть бы луны вылезли. Ладно, обойдёмся.
  
   Говорю:
  
   - Я хочу вступить в вашу банду.
  
   Голос чуть-чуть подводит меня, вздрагивает, и это плохо.
  
   - Раздевайся, - тихо и равнодушно роняет старший.
  
   Интонации у него неприятные, шелестящие.
  
   - Я пришёл вступить в вашу банду!
  
   - Раздевайся.
  
   Раздеваюсь. Прохладно. Дует резковатый ветер, и на коже выступают пупырышки.
  
   - Совсем раздевайся.
  
   Раздеваюсь совсем. Неуютно. Как-то особенно остро ощущаю свою беспомощность. Подавляю желание прикрыться руками.
  
   - Собери одежду.
  
   Собираю. Когда наклоняюсь за ботинками, сзади кто-то лапает меня за задницу. Отскакиваю каким-то невероятным кособоким прыжком, оборачиваюсь с кулаками наизготовку; одежда снова разбросана по асфальту.
  
   Хохот.
  
   - Да не скачи, собирай, тебе говорят.
  
   Собираю заново, стараясь поглядывать себе за спину. Протягиваю ворох стриженому.
  
   - Поаккуратней сложи.
  
   Складываю, как могу. Уже понял, наклоняться не стоит. По возможности. Сверху на стопку ставлю ботинки. Готово. В последний момент меня сильно толкают в поясницу, и всё опять летит на землю.
  
   Да сколько ж можно!
  
   Спокойно, Данил.
  
   Всё сначала. Собираю. Складываю. Стараюсь не дёргаться в ответ на обманные движения.
  
   Компания веселится. Наконец, стриженый забирает шмотье.
  
   Стою голый, мерзну. Кот все так же смотрит мне под ноги.
  
   - Я хочу вступить в вашу банду! - говорю в третий раз.
  
   Старший поднимает на меня ленивые, с поволокой глаза.
  
   - Тогда объясни, зачем ты нам нужен, - произносит он так же бесцветно.
  
   Молчу, не знаю, что сказать.
  
   Мои физические данные впечатления не производят, это я понимаю хорошо. В свои шестнадцать я ещё не дотянул до того роста, который можно было бы назвать "средним", и так и остался худым и щуплым. Не нарастала на мне мускулатура, и все тут. Все мои усилия съедались жилистыми, похожими на натянутые верёвки мышцами, и от надежд прибавить им немного объёма я отказался уже давно. Для своих габаритов я довольно силен, но и только. В этой компании молодых жеребцов самый мелкий выше меня на полголовы и как минимум раза в полтора шире.
  
   Я умею драться - на том уровне, на котором обычно выясняют отношения мальчишки в школе. Возможно, я дрался даже чаще других - приходилось при моей комплекции. Но удивить своим умением вожака бандитской стаи мне не удастся.
  
   Что ещё может интересовать старшего уличной банды?
  
   Да ничего полезного я не умею.
  
   М-да. Когда нечего сказать - говори правду.
  
   - Не знаю, - отвечаю на вопрос. - Но вы нужны мне.
  
   Кот хмыкает.
  
   - А я придумал, - сообщает верзила. - Давай возьмём его в заложники, а с семьи потребуем выкуп. Семья-то не нулевая, точно.
  
   - А как мы узнаем, с кого требовать? - спрашивает стриженый.
  
   - Да сам скажет! Тряханём его пару раз - и скажет!
  
   Наглая убеждённость, что меня достаточно "тряхануть", чтобы раздавить, действует странным образом. Я собираюсь.
  
   Верзила тянет ко мне свою лапищу, берет за плечо. Пальцы у него как клещи.
  
   Я смотрю на Кота, просто-таки ем его глазами.
  
   Старший держит паузу. Все ждут. Наконец он легонько качает головой. Это скорее намёк на движение, но верзила тут же убирает лапу.
  
   - Да ты что, Кот! - возмущается стриженый. - Он же не наш! Это ж маменькин сынок! Хлипак! Его ущипни, он маменьку станет звать!
  
   - Посмотрим, - тихо шелестит Кот.
  
   И внезапно, без всякого предупреждения, выбрасывает мне в лицо профессионально собранный кулак.
  
   Скорость движения такая, что я, конечно же, не успеваю отреагировать. Мешком отлетаю назад, и там меня уже ловит на тычок следующий член банды.
  
   Это даже не избиение. Они просто не дают мне упасть, перекидывая с кулака на кулак. Летаю, как мяч. Лупят в голову и в корпус, в корпус - чаще; пересчитываю рёбрами жёсткие костяшки их пальцев. Никак не успеваю сориентироваться. Пора бы начинать отмахиваться, но не очень получается. Мои неприцельные, сделанные наугад удары беспомощно уходят в "молоко".
  
   Если бы не кружилась так голова, я бы, может быть, в кого-нибудь попал.
  
   Внезапно на моем пути не оказывается кулака, и я лечу на асфальт. Лежачего, как ни странно, не бьют. Собираюсь с духом. Поднимаюсь.
  
   - Ну что, ещё один раунд? - весело говорит Кот.
  
   Кажется, в этот раз я отмахиваюсь более удачно.
  
  
  
   - Хватит! - неожиданно командует Кот, и я падаю - прямо в объятия к верзиле.
  
   Отталкиваюсь, нахожу точку равновесия, выпрямляюсь. Пошатывает. В голове звон, но в общем-то, похоже, я легко отделался.
  
   - Ну что, всё ещё хочешь к нам в банду? - интересуется старший.
  
   - Хочу, - говорю вызывающе. И гнусаво. Из носа течёт кровь, я стираю её ладонью. Кровь кажется чёрной.
  
   - Тогда ещё раунд?
  
   - Давай!
  
   Кот хмыкает, на этот раз одобрительно.
  
   - Ладно, будет. Пошли.
  
  
  
   Идём долго. Под конец пути еле переставляю ноги, начинает не на шутку болеть всё тело. Уговариваю себя, что время - это хорошо, время мне необходимо. Передышка перед тем, что будет дальше. Ничего не закончилось, это я понимаю.
  
   Мне не отдали одежду. Пробовал требовать поначалу. Был проигнорирован. Теперь молчу.
  
   Первая луна издевательски заглядывает в ущелье улицы.
  
   Нельзя показать слабость.
  
   Подходим к длинному, мрачноватому зданию. Уже вижу двери - металлические, двустворчатые.
  
   Кот притормаживает перед самыми дверьми.
  
   - Ну что, кандидат. Собеседование ты прошёл, - ехидно сообщает он мне. - Остался экзамен. Сейчас будешь представлен банде.
  
   - Голышом?
  
   - Считай, заново родился, - ржёт верзила.
  
   Я киваю.
  
   Вхожу в дверь. Ступеньки почему-то ведут вниз.
  
   Осматриваюсь.
  
  
  
   Большое полуподвальное помещение неплохо освещено - по стенам мерцают голубоватые полушария люминофор. Нормально устроились ребята. В дальней стене - пустая лифтовая шахта, перед ней прямо на бетонном полу горит костёр. Чуть правее - лестница, наверное, на верхние этажи. Дверей нет, перил тоже, вообще, похоже, разобрано всё лишнее.
  
   Слева стена - внешняя, по всей её длине под самым потолком тянется ряд небольших полукруглых окошечек; в большинстве из них даже сохранились стекла, а некоторые забраны мелкой металлической сеткой.
  
   Потолок высокий, метра четыре. Его подвесная часть обвалилась, и видны сплетения толстых силовых кабелей. Кое-где в прорехах выступают мощные двутавровые балки.
  
   Пол сплошь бетонный, но чистый, в отличие от тех помещений, куда я заглядывал раньше. Ближе к стенам в беспорядке разбросаны многочисленные матрасы, диванные подушки, спортивные маты. Неряшливые кучи шмоток перемежаются аккуратными картонными коробками и жестяными ящиками. Кое-где к стенам прилеплены цветные журнальные развороты, местами даже привинчены навесные полки.
  
   В целом - не так ужасно, как мне представлялось. Здесь заметно теплее, чем на улице, но воздух свежий, и, несмотря на сгорающие в костре мусорные брикеты, никаких неприятных запахов.
  
   В помещении полно народу. В основном - молодые парни, есть и девушки, встречаются мужчины постарше. Народ сидит и лежит на матрасах, кучкуется группками, греется у костра. Под потолком шуршит отражённый гул голосов.
  
   Банда.
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Д.Владимиров "Парабеллум (вальтер-3)" (Постапокалипсис) | | Т.Кирова "По дороге из леса" (Научная фантастика) | | Д.Гримм "Ареал Х" (Антиутопия) | | Т.Серганова "Обрученные зверем" (Любовное фэнтези) | | А.Емельянов "Даркнет. Уровни реальности" (ЛитРПГ) | | В.Платонов "Департамент контроля" (Научная фантастика) | | А.Йейл "Гладиатор нового времени. Глава 1" (Постапокалипсис) | | М.Эльденберт "Скрытые чувства" (Любовное фэнтези) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | П.Коршунов "Галактика онлайн (том 2)" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
П.Керлис "Антилия.Охота за неприятностями" С.Лыжина "Время дракона" А.Вильгоцкий "Пастырь мертвецов" И.Шевченко "Демоны ее прошлого" Н.Капитонов "Шлак"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"