Псевдоним Игорек: другие произведения.

Сновидения

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Сновидения
  
  Пролог.
  
  В банке из-под импортной ветчины было немного сока. Толик уселся на колоду, невесть откуда принесенную еще прошлыми хозяевами берлоги. Буржуйка нещадно воняла, рваные хлопья дыма лениво вытягивались в чердачное оконце серой пятиэтажки на Васильевском острове. Было сыро и мозгло, как почти постоянно бывает сыро и мозгло в начале декабря в Питере.
  Улов сегодня был жидковат. В булочной Толику, как всегда, выдали буханку вчерашнего хлеба. Он потоптался в магазинчике еще, в надежде на какую-нибудь еще добычу, но очередь так демонстративно отворачивалась, так выразительно нюхала воздух, что Толик не решился испытывать терпение продавца и быстренько слинял. И вправду, видок у него был еще тот. Пальто искусственной кожи с рваными дырами на месте карманов, неопределенного цвета брюки, а на ногах – совсем уж непонятные, донельзя раскисшие в осенне-зимней слякоти ботинки, к которым проволокой были привязаны старые рваные калоши. Над воротником пальто находилось лицо, его выражение выдавало годы поглощения разнообразных спиртосодержащих жидкостей, которые только неприхотливый вкус питерского бомжа мог причислить к напиткам. Сивая щетина, бессмысленные водянистые глаза, сальные пряди, которые выбивались из-под какой-то невообразимой ушанки и наводили на мысль о неприятных насекомых. Запах, если можно так выразиться, полностью гармонировал с внешним видом.
  Выйдя из булочной, Толик побродил еще у станции метро, стараясь не встречаться глазами с толпой, сумеречно выдавливаемой через тяжелые и, почему-то, всегда запотевшие стеклянные двери. Осмотрел ближайшие урны – но опять неудача! – только что прошла бригада дворников, и урны были уныло пусты. Несколько окурков, да пяток дорогих сигарет, стрельнутых у какого-то прилично одетого, но явно чокнутого парня, которого вдруг охватил пароксизм любви к ближнему.
  ... Толик поежился, обмакнул кусок хлеба в банку, и откусил, потом долго жевал, уставившись в пол. Мыслей не было никаких, еще один день прошел – и хрен с ним. Ни прошлого, ни будущего, ни настоящего у него не было. Толик пригасил буржуйку – не дай Бог, жильцы почуют запах дыма, приедут пожарные и милиция, и опять искать, где перекантоваться. Улегся – как был, в пальто и шапке – на старый матрац, покурил и задремал.
  
  Сновидение первое.
  
  ... Анатолий проснулся от яркого солнечного света, бившего в окно. Жара, опять эта несусветная жара. Он уже почти забыл, как выглядит снег – разве что иней в холодильнике тревожил слабые воспоминания. Через дорогу шумел океан, был как раз час прилива. Пять тридцать утра.
  Дома, то есть в прежней своей жизни, Анатолий никогда не просыпался так рано. Но здесь, на десятом градусе южной широты, солнце вставало весь год почти в одно и то же время, и привычки поневоле менялись. Анатолий вскочил, чувствуя прилив энергии, кровь забурлила во всем теле, лежать в кровати было просто невозможно. Натянул шорты и выскочил за дверь. Футболка – вещь необходимая после 10 утра – сейчас еще была не нужна. Лифта пришлось ждать сравнительно долго, ибо весь дом проснулся в одно и то же время, и все его многочисленные обитатели выходили поспешно из дому, чтобы перед работой заняться тем, чем каждый бразилец занимается с утра – пробежкой и зарядкой. Север – самая теплая часть Бразилии, температура воздуха на побережье никогда не опускается ниже двадцати четырех, а воды – двадцати двух.
  После зарядки и купания – обязательный душ, изнурительно-долгая чистка зубов, потом – бумаги в рюкзачок, шлем на голову, и – вперед, на маленьком скутере-мотороллере, в марево пыльного города, переполненного сумасшедшими водителями и каскадерами-пешеходами. В университет Анатолий, как всегда, чуть-чуть опоздал – грех, по бразильским понятиям, небольшой и простительный. Студенты весело приветствовали его, студентки кокетливо постреляли глазами – не потому, что очень уж он им нравился, а по врожденному свойству женщин южных рас. Вообще, на севере Бразилии женщины вынуждены быть кокетливыми, а мужчины – любвеобильными, поскольку в городах по статистике на одного мужчину приходится четыре женщины.
  Лекция прошла нормально, да и немудрено, после четырех лет преподавания, пусть даже и в чужой стране и на чужом языке. Анатолий невольно вспомнил, как он сюда попал. Случайно, в общем. Поехал на стажировку в Штаты, задержался там на пару лет, познакомился с одним бразильским ученым. Тот, по правде говоря, давно уже толком наукой не занимался, обремененный женой, детьми, несколькими более-менее постоянными любовницами и кучей случайных женщин, которых он исправно удовлетворял, несмотря на неюношеский уже возраст. Толя живо смекнул, что от этого знакомства вырисовывается польза, и стал его задачки делать. Пара статей, грант – и вот уже самолет авиакомпании "Вариг", фешенебельный и слегка неряшливый, как все бразильское, отвез его в Ресифе, а оттуда и в Масео, столицу провинции Алагоас. Там временная стажировка шустрого русского физика быстро переросла в постоянную профессорскую работу – да и как ей не перерасти, когда на фоне местного жизнелюбивого населения самый отъявленный российский лентяй кажется эталоном трудоспособности. А зарплата – ее хватило и квартиру в рассрочку купить, и служанку нанять, потому что нельзя человеку верхнего класса без квартиры и служанки. Только вот – снега нету, нету снега-то!
  В перерыве Анатолий позвонил маме в Питер, выслушал очередной раз, как ей без него скучно, и поогорчался по этому поводу. Ничего, мама, вроде, в порядке. Зима там, темно, холодно, топят плохо, вот и депрессирует мамуля... Когда занятия закончились, коллеги уговорили его – им это частенько удавалось! – поехать на пляж, посидеть в баре, попить пивка и потанцевать самбу. Мотороллер пришлось бросить в универе, и Толе нашлось место в машине одной из профессорш-лесбиянок с соседней кафедры. Перед движением раскурили обязательный косячок. Толя в этом кайфа никакого не находил, так, за компанию просто.
   Знал он, точно знал, чем это все закончится. Бар, самба, теплая ночь, симпатичная нетребовательная девчонка какая-нибудь на пару часов – пятница ведь, кто же в пятницу один ночует! Знал, и заранее от всего этого слегка заскучал. Да толку то, ведь дома все равно делать нечего. После четвертой самбы и третьего пива в кабаке прямо под окнами его дома, он поднялся, пожелал коллегам "бона ночи", и вышел на тротуар. Около входа в бар жался бродяга. Анатолий встретился с ним глазами. Грязный, как и все бомжи, взгляд тупой и молящий – дай мол, дай чего-нибудь, видишь – жизнь не задалась, ты-то вон какой сытый да ухоженный, а у меня ни дома, ни работы, ничего нету. Дай, я уйду и поем, а завтра опять сюда приду, и кто-нибудь такой же сытый, как ты, такой же самодовольный и чистый, снова мне даст чего-нибудь, и послезавтра. А дальше-то я и не загадываю, сам понимаешь, нам загадывать не положено. Сигареток дал – и спасибо, а что спасибо-то, не последнее отдал, ну да ладно, покурим твоих сигареток, морда сытая.
   Эх, подумал Толя, плохо тебе, говоришь? А попробуй-ка в Питере, да в снежок и морозец под минус двадцать. Ты-то вон в шортиках весь год ходишь, а истлеют шортики – и так не загнешься. И еды кругом навалом, только руку протяни: кокосы на пальмах висят, крабики по пляжу бегают, бананы на кустах у дороги растут. А в Питере – нету бананов-то зимой на кустах, да и летом нету! И рыбку там не особо наловишь, водичка холодна. А чердаки нетопленные, а подвалы, заледенелые от прорвавшихся когда-то труб, а дырья в рваной одежонке, пальцы обмороженные – и вши, вши кругом, крысы, и прочая дрянь. И нос от тебя все там воротят, ибо пахнет одежонка твоя, смердит человечиной больной и немытой. И некуда деться, деться некуда.
   Некуда. Одна и та же круговерть. Работа, дом, бар, девчонки, дом. Чужое все, постылое. Тропики только на картинках раем кажутся. Пальмы, песочек, океанчик такой смирный и ласковый. А про то не рассказывают, как к ночи выставляется у дома оцепление из дюжих ребят с карабинами. А зачем – да так, просто в ста метрах от фешенебельного Толиного дома хатки стоят, из коробок и всякого мусора слепленные. А в них рождаются, живут и умирают вот такие, как этот. Поглядишь на них – и тошно. У них там холера, и сифилис, и чего только нету еще. Нет, последний годик я тут, последний годик. Все, чуть деньжат еще прикоплю – и домой, в родную "техноложку". Пусть зарплаты там не платят, пусть завкафедрой мудак-мудаком, зато снежок – снежок есть, и даже бомжи свои, родные. Ох как на рожи эти немытые-небритые-вшивые посмотреть хочется. Так бы, кажется, и расцеловался с ними! Ну, не целовался бы, конечно, но пивком бы угостил, не сомневайтесь, граждане! Мамочка, опять же, не последний в жизни человек. А мудаки что – они везде, но чужой мудак – это уже полное говно.
  А вот, кстати, рядом и девка мнется. Вроде, чистенькая, не из профессионалок. Так, соскучилась, улыбается. Мордашка ничего, фигурка – ну тут у них у всех, что у мужиков, что у баб, полный Голливуд. Ну, пошли, девонька, пойдем. Вон дверь, вон окно, душ налево, спальня направо. Давай лапонька, давай милая – эх, хорошо то как, опять хорошо, как всегда хорошо! Ну пока, привет, до новых встреч, а то устал я чего-то сегодня, мысли всякие лезут. Да-да, дверь захлопни просто – нет, надо встать, проверить, а то хрен ее вообще-то знает, что за девка. Ладно, Толя, глаза закрываем, ложимся на спинку, вытянемся и – помечтаем! – снежок, грязь, слякоть, сырой ветер, тошнящее людьми метро, обмерзлые линии, и холод, холод, холод, до костей пробирающий холод...
  
  Толик пошевелился, поворочался с боку на бок. Надо бы чердачок немного обустроить, что-ли. Или одеялко где-нибудь мызнуть, а то и воспаление легких схватить недолго. Вон там, жиды из семнадцатой выкинули ворох каких-то шмуток. Им, жидам, тепло – ну и то хорошо, что выложили аккуратно, с намеком для нас, убогих. Наши-то, как выбрасывают, так и норовят в бак поглубже засунуть, да с говном каким-нибудь перемешать, а жиды – культурный народ, добрый. "Люди добрые, помогите, чем можете!" -- и в сторону, про себя – "суки сытые, теплые и чистые, сколько вы мне ни давайте, все равно ненавижу!"
  Закурил вторую из взятых у полоумного парня сигарет, и так, с сигареткой во рту, задремал...
  
  
  Сновидение второе
  
   ... Гул двигателей изменил тон, и Толя проснулся. Что-то холодно стало, и курить захотелось очень. Да хрен, теперь и на трансатлантике не покуришь. Долбаная жизнь! До чего приятно садиться в самолет – еще впереди нервозная радость взлета, и предвкушение, а потом и вкушение первой "кровавой Мери", и второй, и – что там дадут на обед, и – вкусно! , и вино, и еще коньяку к кофе, и еще, и солнышко в иллюминаторе, какая бы хрень на земле не творилась с погодой! Так проходят первые три часа.
  Потом – ну арабы эти, или курды, кто их разберет, дети ползают и визжат, тетки треплются, не переставая. Спишь урывками, и все суше во рту, и все тяжелее голова – вторые три часа. Ну а третьи – совсем хана. Курить охота, и сортиры уже слегка загажены, дети совсем избесились, и выпить уже не допросишься, да и неохота, по большому счету. А сядет самолет, еще часа два формальности проходить – не курить, а потом дня три привыкать к новому, сдвинутому на восемь часов времени. Ну да ладно, не впервой, и не во второй – как-никак, восемнадцатый раз уже.
   В этот раз Толя возвращался с конференции. Две тысячи с лишком человек, одна из таких "статусных" конференций, на которую ехать смысла нет, а не ехать – нельзя. Если ты, конечно, еще "на рынке". Швеция летом была чудо как хороша, и организаторы расстарались на славу – и роскошный банкет на корабле, и в лес вывезли погулять, и экскурсию на корабль "Ваза" организовали. Более всего потряс корабль. История его была совершенно абсурдна. Сошел он со стапеля флагманом королевского флота в каком-то тысяча шестисотом году, принял гордое имя правящей династии Ваза, развернулся в гавани, дал салют всем бортом – и перевернулся. Балласт не рассчитали строители. И так он, со дня своей постройки лежал на дне одной из многочисленных стокгольмских бухт, пока в семидесятых какой-то предприимчивый швед не решил его найти. Пять лет на это угробил, плавал на моторке с пробничком – а нашел! Потом несколько лет его поднимали, а потом аж двадцать два года сушили и поливали полиэтиленгликолем, чтобы не гнил. Вот и стоит он в павильоне, как новенький – да и есть он новенький, без истории морских битв, без славных подвигов, каприз судьбы. И все же сгодился, нету нигде больше такого грандиозного, великолепного и совершенно бессмысленного памятника, даже Церетели отдыхает... Потом, после корабля – русский один позвал к себе домой его, и еще несколько таких же. В магазин едва за водкой успели – закрывался уже. У магазина – почти как в Питере! – гопнички полупьяненькие, расхристанные и небритые. Один подвалил, все что-то по-шведски лепетал. Блин, ну и язык, как будто пьяные финны на идиш разговаривают. Дал ему Толя мелочи какой-то да пару сигарет. А тот радостный такой, не отвяжется никак, все тащился за ними, и что-то такое типа "мир-дружба-жвачка" гундосил. Да Бог с ним...
   В Нью-Йорке Толю ждала квартира, герлфренд из таких же, как он – русских студентов, наука и шеф-индус, интеллигентнейший человек. В Питере у него была жена и почти взрослый сын. Правило есть такое – тысячи миль. Если, мол, долгое время находишься вдали от жены, женатым не считаешься. Легко сказать – правило. Толя никакого удовольствия от этой ситуации давно уже не испытывал. С детства у него было дурацкое свойство – все люди вокруг были, не казались, а именно были хорошими. Ну да, там то не так, се не эдак, но в целом – ни одного плохого, по-настоящему плохого человека Толя за свою жизнь не встретил. И его все сразу начинали очень любить, ну просто души в нем не чаять. А обманывать любящих людей – худшей пытки для человека нету. Ну да, жена за границей жить не смогла, не ее это. Депрессия у нее была жесточайшая, Толя даже стал опасаться, что сопьется, был и такой момент. Оправдание вернуться у нее нашлось: во что бы то ни стало, надо сыну образование дать, а какое в Америке образование – смех один! Вот и жили по полгода врозь, отвыкали друг от друга, потом привыкали, и опять отвыкали...
  Властная натура жены в России нашла себя – она хорошо и быстро пошла в своем техникуме по служебной линии. И хотя зарплата была по-прежнему смехотворная, статус ее полностью ее амбициям соответствовал. А Толя – приезжал на побывку, и погружался в собственную ненадобность. Ну да, конечно, финансово-то он всех их содержал, но это ведь не все, не главное это. Приезжаешь – и видишь, все кругом трудятся-крутятся, нелегко всем, жена работает, как вол, теща тоже, огородом убивается да родственниц всех плодами своего труда кормит, а ты, вроде, и не при деле совсем. Разве что, сгодишься тараканов поморить, да какую-нибудь мелкую домашнюю фигню сделать, и то не самостоятельно, а под руководством тех, кто уж точно знает, как эта жизнь устроена и что в ней надо и что не надо делать.
  Так все и тянулось, пока сынок не вырос и не поступил в Политех. Тут уж дело ясное – мама с сыном живет. Толя в этот момент и сломался. Ну, словом, приласкали его. А так как был он по жизни человеком лаской жениной отнюдь не избалованным, то сам тот факт, что его любят таким, какой он есть, и получают кайф от того просто, что он, его запах, его кожа – ну понятно, в общем этот факт его потряс сильно и заставил призадуматься. Раньше он жене не изменял никогда, а тут сразу и бесповоротно уйти решил – нечестно иначе. Ну идиот, конечно. Бесповоротно уйти не вышло – всем вдруг при этом так плохо стало, что хоть вешайся, и Толе в том числе. Злая штука оказалась, эта самая всеобщая любовь. Жена-то чуть не померла, теща в истерике, мамочка в трансе – и все друг друга обвиняют. Не уберегли "дарагого покойничка", не любили, не ласкали! Тошно. Сынок, опять-таки – был папочка ролевой моделью, а стал хрен знает чем, ловеласом постыдным, козлом парашным. И был, значит, таковым всегда, только скрывал. А че ты мне тут рассказываешь, как учиться да жить надо, ты, вон, сам тут учился и жил, и что из тебя вышло? Ты что, хочешь, чтобы я был таким, как ты, паскудой? Вали, папашка, откуда пришел, мы тут с мамой и без тебя управимся.
  А девчонка его нью-йоркская, тоже влюбилась по самое никуда, замуж хочет и детей. Очень правильная, чудная девочка, и любит ее Толя до невозможности. Никогда его так не берегли, таким вниманием не баловали. И сам бы ее баловал, кормил-поил, и на руках баюкал – его сына-то она всего на десяток лет старше, молоденькая совсем.
  Блин, почему это все от меня немедленно детей хотят! И такая Толю охватила бездомность, что даже в кабинке самолетного сортира ощутил он себя дома больше, чем где либо. Тут, по крайней мере, запором щелкнул, и никто не придет, не посмотрит собачьими глазами – мол, я так тебя люблю, а ты, за что ты меня убиваешь? Жопа, жопа кругом. Самому бы решиться на что-нибудь, да не привык он как-то себя самого слушать, все растворялся в других, в их переживаниях – хотел хорошим для всех быть, да так себя за этим и растерял понемногу.
  Или это похмелье тяжелое самолетное шутки шутит? Зарекался ведь пить в самолете, а как устоишь? Слаб человек, ох слаб! Ну, угомонились вроде на время курды эти грешные, подремать надо. Кресло откинуть назад, наглазники матерчатые – и мысленным взором в Питер. Но головная тяжесть и тут сыграла свою роль – вместо Питера летнего, акварельно-легкого, в паутине белых ночей – подсунула какой-то гадкий ноябрь-декабрь слякотный, когда каждая рюмочная по дороге кажется домом, в который зайти легко, а потом не выйти никак...
  
  ...Толик проснулся от боли в спине, привычно матюкнулся и встал. Темно, ох, как темно. И сколько времени – ни фига не понять. Тошно, тошно. А ведь тоже, блин, был когда-то маленьким, чистеньким таким карапузиком, перед которым разбегались дороги непрожитых жизней. Вот они, дорожки-то те, куда привели – от чердака к подвалу, от одной кучи мусора к другой. Давным-давно был он молодым красивым парнем, учился в Бонче на инженера связи, в теннис играл. Семья старинная питерская, дворянская. Квартира на Рубинштейна, мебель красного дерева, тяжелая такая, и фотографии – бабушка с офицерами какими-то, бабушка на балу у Смирновых, своих дальних родственников. Водку то ихнюю довелось попробовать только раз всего, когда двоюродный братец, из жидов который, из Америки в очередной раз приехал. Толик тогда еще был просто алканавтом, и семья у него была, и детишек двое. Жил себе спокойно, бабкины серебряные подносы да книги старинные сбывал – по пузырю, по два. А потом – повалилось все, посыпалось, и работы не стало, и комнатуху свою последнюю пропил, да так пропил, что и не заметил, как все вышло. Соседи-суки достали, в сортир даже не пускали, за то, что не платил. Вот и приходилось на газетку – да в окошко. Сейчас хоть ни одна гнида рядом не сидит, сам себе хозяин.
  Ладно, поспим еще чуток, вроде на улице тихо. Баки вывезли вчера, да и толку-то с них, сунулся было давеча – и получил "момэнтально" по носу от какого-то новенького мордоворота из подвала напротив. Конкуренция, блин, свободный рынок свободных людей. Чего там маманя в детстве пела – "Баю-бай, баю-бай, спи, сыночек, засыпай...".
  
  Сновидение третье.
  
   Толян очнулся, разодрал глаза, встал. На часах на прикроватной тумбочке было четыре часа. Вот, похмелье-то шутки какие шутит. Ну ничего, сейчас водички попьем содовой, и досыпать. Секретарша уже знает, так что завтра можно подольше в кроватке поваляться. И чего он так вчера, да еще и кофе запивал этот коньяк дурацкий. Нет, устал ты, Толян, устал, пора валить куда-нибудь, хоть на недельку, хоть на две. На пляжике поваляться, забыть про слякоть эту мерзкую, про ежедневную свистопляску.
   Жена посапывала рядом. Как он пришел домой накануне – Толян не помнил. Значит, разборка еще впереди. Жены Толян боялся, как огня. Любимая женщина, как никто другой, могла сделать его жизнь адом – и частенько этим своим умением пользовалась. Так все повернет, так представит, да и расплачется еще, а потом – пошло-поехало, на неделю в доме повисает тяжесть ссоры и взаимной злости. Толян по натуре конфликтов не переносил, не в его это было силах. Жалко ее, маленкая, трудится, хочет, чтобы порядок был – а он, Толян, этому порядку получается первый враг.
   А тут он и вправду виноват был, по-настоящему виноват. Да нет, то что напился – это ладно, детали. Дело давно пошло вкривь, когда он на эту работу устроился, устав от институтской грязи, безденежья и беспросветности. Друзья, осведомленные о его приличных способностях потрепать языком складно и не без изящества, да и не только родным, но и почти родным иностранным – позвали работать в рекламный отдел своей растущей как на дрожжах компании. Дело пошло на удивление хорошо – и народ подобрался свойский, и хозяин-то хозяином был только с девяти до пяти, а дальше – другом хорошим оставался. Колесико за колесико зацепилось, стрелочки поехали – и завертелась заводная машинка работы, и весело так все пошло, хотя и не без нервотрепки – ежедневной и тем более беспощадной, что отвечал Толян за немалые чужие деньги, полмиллиона баксов в год. Да и не Толян уже – Анатолий Васильевич для секретарши, Анатолий для коллег-менеджеров, а для друзей, как и был всегда, еще с университета – просто Робин. Короче, летел он лифтом вверх по служебной лестнице, и каждые полгода почти его, и так немалая, зарплата удваивалась. Все вроде классно, первый сорт.
   Да вот только... Нервотрепочка-то эта не только денег стоила. Заметил Толян, что как-то, в общем, ну, это... Раньше он жену доставал этим вопросом, а она все отнекивалась головной болью да усталостью. А тут перестал доставать. Совсем. Сперва ложился спать, как раньше, потом стал засиживаться в ночь за компьютером, отговариваясь работой срочной. А потом сам себе с ужасом признался, что не тянет вовсе. Неохота. Это ему-то, ему! Пробовал сам себя взбадривать – и точно, вяло все как-то, вяло, не по-человечески.
   Жена месяца через два заметила. Ей бы поговорить по-душам, помочь чем – от нее-то много зависело. Да, видно, привыкла пассивную роль играть, гонор-то и не позволил. В общем, обижаться стала, да в неверности подозревать. Ну а от обид этих – ясное дело, все пошло еще хуже. Да ладно бы только это. Толян никогда не думал – а ведь читал, читал! – что от такого мужики свихиваются, спиваются, уверенность в себе теряют напрочь. А к тому дело и шло. Толян, который всегда был заводилой в любой компании, нахалом и повесой, весь как-то поник, скукожился, как и некоторые части его тела. Безвыходная ситуация, господа! К врачу идти – стыдно, да и что он, врач этот скажет: "Отдохните, мол, расслабьтесь, семья поймет и поможет". Да уж, поможет. Теща помогла бы – святой человек, доброты ангельской – да как ей расскажешь? Осталось работать еще больше, чтобы только дома поменьше быть, собаку спящую не будить. Давно подмывало с женой поговорить, да не верил он в результат. Раньше ведь как было – знаешь что, я дом веду, ребенка воспитываю, а ты тут с жиру бесишься, проблемы у тебя какие-то дурацкие. Ну и о чем тут поговоришь? И действительно, дурацкие проблемы-то. Да только тошно от них, ой, мамочки, тошно-то как. А тут, как назло, дура-секретарша из соседнего отдела глазки строит да домой названивает... Отшить бы, да как, человеку нахамить стыдно, а сама не понимает...
   Вышел Толян на кухню, открыл бутылку газировки, заел персиком. Задумался, да и сожрал все персики с горя. Опять плохо – ребенку те персики куплены, а ты только о своем брюхе заботишься, ни о ком больше не думаешь! Да хрен-то с ними, с персиками этими, зарплата вон уже за тысячу баксов зашкаливает – а квартире ремонт нужен, ты об этом подумал? А жене на Новый Год одеть нечего – совсем нечего, два шкафа всего с половиной. Спорить-то не будешь, она же женщина, ей что, уже даже и покапризничать нельзя? Уже и этого хочешь лишить? "Да я себя с тобой никогда женщиной-то не чувствовала!"
   Вот так и живем, так и живем. И денег полно, и радости хочется человеческой – улыбнитесь мне, люди, подойдите, погладьте по голове, приласкайте меня. Да, я сильный, богатый, молодой и красивый – а там-то, в изнаночке, у каждого сидит младенец, и темно ему там, и страшно, и никто его не приласкает, не приголубит... Как тот давешний бомжара, что покурить просил. А Толян-то подвыпивши уже был – стресс после выставки снимал со товарищи. Поглядел ему в глаза – узнал, себя узнал. Вот он я, только без мишуры и марафета, вот он я какой, жалкий, больной и грешный. Держи, парень, держи, все мы из одного места вышли, и в одну землю все свалены и будем. Ты-то вон, уже свободный, у тебя только ветер в друзьях, а я-то еще не знаю, что со мной завтра Господь сделает. Может, еще и приду к тебе на чердачок, или в подвальчик – примешь, сердечный?
   Ладно, баиньки пора. Цитрамончику еще примем, и аккуратненько в постельку. Сыночка проведать вот только. Спит, маленький, спит. И мы пойдем ...
  
  
  Эпилог
  
  Толик наконец окончательно проснулся. Уже светало, значит часов было около десяти. Так, в магазин хлеб завозят через полчаса. Вдруг повезет – обычно они буханку-другую уронят в зимнюю слякоть, да и отдадут тем, кто рядом трется из нашего брата. Третьего дня вообще целую колбасину выкинули, свежую. Зажрались, носы воротят – ну и ладушки, нам, простым людям, от этого только польза.
  Выглянул в окошко. Вон, опять, жидовская теща из семнадцатой какие-то банки-коробки на помойку волочет – бегом, Толик, бегом, это твой шанс, пока мордоворота нового нет, да и вообще всей шатии-братии не видать. Вот – ну жиды, совсем рехнулись! Банки с компотом, закатанные, без пузырей, крышки почти не ржавые! Брюки почти новые – только на жопе дыра по шву, ну так это нам еще и способнее! Пальто какое-то из драпа, толи женское, толи мужское. Ботинок один почему-то... Хватай, Толик, хватай все в охапку, да бегом наверх опять, там разберемся, что к чему. А это что – ух ты! – "Беломора" десять с половиной пачек, еще дореволюционного. Да уж, куда жидам беломор. Видать, когда-то, в голодные времена купили сдуру, да так и завалялся где-то у них. А может и был у них там какой-нибудь наш, русский, старикан, да помер, вот они его шмутки-то и вынесли.
  Дома на чердаке Толик еще раз осмотрел все свои новоприобретенные богатства. Кроме прочего было там: компота сливового десять – десять! – банок, компота яблочного три банки, сушеный чеснок, – ого, консервы, тушенка свиная восемьдесят шестого года издания, двадцать баночек! Живем, Толик, живем! Килька – килечка в томате, книжка без обложки, тряпки, пиджак, рубашки – белые рубашки, блин! Все стиранное, чистое, аккуратно сложенное – ну не мудаки, а? Не, все-таки правильно их у нас не любят, правильно. Не нашего теста люди, чужие. Ну да ладно, с этим другие разберутся в свой час, а мы тут пока тихонечко попируем! Пивка бы под эту царскую трапезу – а что, сейчас и пивка сообразим, раз денек такой пошел, что удача сама в руки лезет.
  Толик скатился с лестницы, и – опять повезло! – старухи той вредной не видать. Давно уж не видать, с неделю. Может, померла карга от злости своей. А то встречался с ней пару раз, дак чуть милицию не вызвала. Выгнала из парадной на мороз, пришлось два часа торчать на углу, ждать, пока все затихнет – и тишком-ползком на чердак.
  В угловом магазине на Среднем – нет, выставят. Разве, к ларькам пойти, там с утра народ толпится, голову чинит. Точно, рожи хмурые, пиво в руках дрожит. И вдруг: "На, мужик, допивай, твое счастье." Ух ты, а бутылочку? "И бутылочку, только быстро бери и отходи, а то стошнит меня от твоей вони иерихонской". Да-да, убегаем, мы не гордые. Смотри-ка, больше полбутылки оставил, видать, не лезло совсем.
  Давно Толиков чердак не видел такого пиршества. Свинина была почти совсем не жирная – так, сала чуток плавал на поверхности, и все дела. Килечка дореволюционная, "братская могила", пошла под пивко в самый раз. Под конец, разомлев от давно забытой сытости, Толик торжественно надорвал беломорную пачку, продул папироску и закурил. Раньше, в прежней жизни, он тоже курил "Беломор". Братишка двоюродный как-то спросил его, чего, мол, он курит, астма ведь у него. Пришлось соврать, что это такие от астмы специальные папиросы. Поверил, сопляк. Где-то он сейчас, небось, как и старший братец по америкам-европам разъезжает. А мы тут, понимаешь, нам и на чердачке хорошо, с пивком да килечкой, да на сытое брюшко.
  Да, сейчас бы... Ходит тут одна, гнусавая, может поделиться малой толикой за ласку-любовь? Сколько ж это я – уж и не припомнить, когда последний раз было. Ладно, к вечеру поглядим, а сейчас – спать опять, довольному и счастливому – да, счастливому! Кому какое счастье, а мне вот так, вот так хорошо. И не беспокойте, граждане, не надо, и я вам ни к чему, и вы мне по хрену тридцать раз до колена!
  И Толик умиротворенно заснул...
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) А.Емельянов "Последняя петля 6. Старая империя"(ЛитРПГ) М.Торвус "Путь долгой смерти"(Уся (Wuxia)) Л.Малюдка "Конфигурация некромантки. Адептка"(Боевое фэнтези) А.Гончаров "Образ на цепях"(Антиутопия) K.Sveshnikov "Oммо. Начало"(Киберпанк) Hisuiiro "Птица счастья завтрашнего дня"(Киберпанк) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Н.Малунов "Л-Е-Ш-И-Й"(Постапокалипсис) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"