Аннотация: Вещь спорная даже для меня самого. Комментарии, как всегда, приветствуются. Как и пожелания по переработке текста.
Андрей Имранов
Когда замолкают ангелы.
"Я говорю вовсе не о банальной торговле своим телом. Сакральные проститутки столь же близки к сегодняшним "ночным бабочкам", сколь танцовщицы из кабаре - к примадоннам королевского балета. Вот, что вы скажете об этом?" - спросил Роман, поднимая лежащий на столике "Нейшнэл Джиографик" и открывая его на заложенной странице. "Геродот пишет следующее: "В Вавилоне существует храм Иштар-Милитты. Каждая вавилонянка обязана хотя бы один раз в своей жизни отдаться в этом храме иностранцу. Только мужчины-иностранцы, купцы и путешественники, имеют право воспользоваться этими услугами, оказываемыми вавилонскими дамами однажды в своей жизни. Женщина должна следовать за первым же мужчиной, бросившим деньги. Ей категорически запрещается отвергать кого бы то ни было, какой бы скромной ни была заплаченная сумма. Исполнив свой долг перед богиней, женщина возвращается домой, оставив полученные деньги храму. Несмотря на несомненную противность этого обряда для нашей морали, можно усмотреть в нем своеобразные достоинства - не получающие удовольствия в браке, и просто скучающие женщины могут таким образом получить свое, не нарушая уз брака. Сами же вавилоняне вкладывают в эту традицию другой смысл: они полагают, что во время добровольного соития с незнакомым мужчиной, символизирующем Мардука, в женщину вселяется сама Милитта. Она, несомненно, покидает женщину после, но на ней (женщине) остается благословение богини любви." Роман отложил журнал.. "Если какой-то приличной женщине случится отдаться незнакомцу, ее тут же заклеймят позором, неважно, сделала она это за деньги или от чистого сердца. Современное общество - сборище ханжей, и это очень грустно, потому что и сами женщины уже не видят разницы между этими поводами. Жаль, что сакральная проституция не практикуется сегодня нигде в мире. Что скажете?" "Скажу, что Геродот был прав", - ответил критик, - "сакральная проституция только удобное оправдание неверности женщин. А ты, мой друг, попросту с жиру бесишься. Ты же сам говоришь, что готов отказаться от всего своего состояния, чтобы встретить женщину своей мечты - бескорыстную и открытую миру. Так откажись от десятой части его в пользу одной из тех красоток, что вьются вокруг тебя, как мотыльки вокруг ночного фонаря - и она станет для тебя той самой идеальной женщиной. Уверяю тебя, ты не заметишь никакой разницы, разумеется, в случае грамотно составленного брачного контракта"
Я притормаживаю у своего подъезда и бросаю взгляд на окна второго этажа - свет горит и в спальной, и в столовой. Вообще-то освещена большая часть всех окон здания, но свет, сочащийся сквозь сиреневые занавески со странным слоистым рисунком...
"Смотри, рисунок в точности такой, как в том отеле, помнишь?" Я не помнил, но глаза ее светились таким светом, что не-помнить было не просто нельзя, это было преступлением. Врать тоже нельзя, поэтому я быстро убеждаю себя, что - помню. И через пару мгновений я уверен в этом свято, и даже другие подробности того номера в том отеле проявляются у меня то ли в воображении, то ли в памяти. - "Конечно, помню. Покупаем?"
Свет, сочащийся сквозь сиреневые занавески со странным слоистым рисунком, отличен от всех других - там к электрическому освещению добавляется трепетное и теплое мерцание домашнего очага. Я ловлю эту мысль за хвост, сочно, со вкусом ее обдумываю и кладу в копилку - пригодится. Надо будет вывести ее в какой-нибудь следующей книге. Не открытым текстом, разумеется, "тепло домашнего очага" а эдак опосредственно-завуалировано, переплетя с духовными энергиями и сущностями нематериального мира, причем, поминая их запросто, даже запанибрата, чтобы каждый читатель смог провести параллели со своей жизнью и прикоснуться к мистическим таинствам скрытого-вокруг-нас. Сегодня снова в моде простые старые ценности, только подавать их нужно в современной обертке. Я улыбаюсь - мне тепло и спокойно, и даже легкая простуда - плата за кондиционированный комфорт в разгар удушающей жары - не раздражает меня так сильно, как утром. Я вылезаю из прохладного нутра автомобиля в сумрачную духоту июльского вечера. Вдыхаю полной грудью терпкие, слегка запылившиеся ароматы. Воздух похож на забродивший джем - густой, пряный, приторно-сладкий, но напряженный - будет гроза. Кажется, что чириканье воробьев и незамысловатые трели скворца тоже ощущаются в виде ароматов. Довольно щурюсь своим мыслям - писатель, тля морская. Не так, чтобы просто "вкусно пахнет", а эвон какие эпитеты развел. Творческая личность, не иначе. Ну, да, лауреат всяких и всяческих - на хромой кобыле не объедешь. Такому думать простыми мыслями уже как-то неприлично - как на светском приеме пукнуть. Хмыкаю и ставлю машину на сигнализацию - сеанс оздоравливающей самокритики завершен, можно с чистой совестью идти домой, к вкусному ужину, прохладному душу и мягкой постели. Подходя к подъезду, вдруг замечаю съежившуюся на скамейке щуплую фигурку - темноволосая девушка в светлой куртке - и с удивлением понимаю, что она сидела тут все это время, пока я нежился у подъезда, а я заметил ее только сейчас. В голове вспыхивает тень какого-то сюжета, то ли мистического, то ли сказочного, с участием людей, умеющих становится незаметными. Вспыхивает и тут же гаснет, не обретя даже примерных очертаний, скрывается, как облачко дыма под ударом ветра, потому что девушка быстро встает и летящей походкой подходит ко мне. Заглядывает мне в глаза, на ее лице - взрывоопасная смесь страха и отчаянной надежды.
- Вы мне не поможете? Мне очень нужна ваша помощь...
Я останавливаюсь и с интересом рассматриваю девушку. Лет двадцати-двадцати пяти. Симпатичная. Я бы даже сказал - красивая. Узкое лицо с четко очерченными скулами, большие, чуть раскосые глаза и пухлые губы. На лице почти никакой косметики, но отчетливый след татуажа - с некоторых пор я в этом разбираюсь. Лет пятнадцать назад я бы согласился, не раздумывая, и бросился бы за ней в любую авантюру, ни на что не рассчитывая, но в глубине души надеясь на соответствующее вознаграждение. Лет пять назад - смутившись, и промямлив чего-нибудь, проскользнул бы мимо, и потом еще с час переживал бы свое малодушие, перед тем, как забыть навсегда. Сегодня же я самодостаточен, открыт миру и происходящим в нем процессам. Поэтому я с доброжелательной улыбкой смотрю ей в глаза и отвечаю:
- Смотря в чем. Но обещаю приложить все возможные усилия. Она запинается на секунду, хотя видно, что следующая фраза ее заучена и произнесена вполголоса не менее сотни раз.
- Мне кажется, вы должны меня понять... это важно, это очень важно и... короче, трахни меня, пожалуйста, - заявляет она, решительно и бесповоротно переходя на "ты".
- Э..., - моя улыбка блекнет и меня вдруг настигает понимание хрупкости и иллюзорности моего любовно выстроенного мирка.
- В каком смысле? - я удивленно поднимаю брови и изображаю живейший интерес, но нам обоим уже ясно, что это просто игра - больше всего мне сейчас хочется, чтобы девушка сказала "Ах, извините" и убежала. Я даже готов покричать ей вслед "подождите, давайте поговорим", но не слишком громко - не для того, чтобы она остановилась, а исключительно для очистки собственной совести. Но она не убегает.
- В смысле трахнуть, - говорит она даже с некоторым ожесточением, - заняться любовью, переспать, выебать. Разве не мечта это любого мужчины - чтобы красивая незнакомка предложила свое тело - просто так, даром, и без никаких обязательств насчет дальнейшего? Разве не об этом ты писал в "Тысяче прекрасных принцев"? Разве не жалел о том, что слава писателя отделена от него самого и толпы экзальтированных поклонниц не забрасывают тебя кружевными трусиками? - она скалится, и ее жемчужные зубки перламутрово светятся в вечернем полумраке. Ага! Она знает, кто я такой и сидела у подъезда не просто так. Может быть, мы даже знакомы, например, кто-то когда-то мне ее представлял. Бывают дни, когда я знакомлюсь с сотнями людей. Разумеется, я не запоминаю и десятой части их - для этого у меня есть литагент - поддерживать полезные знакомства, поздравлять с днями рождения и приглашать на презентации очередных книг. И ее я тоже совершенно не помню - ни малейшей зацепки не появляется у меня в голове. Я оглядываю ее еще раз, пристальнее. Лицо бледное, взгляд осмысленный - если она и пила, то только для храбрости, но сегодняшний день предоставляет столько вариантов привести себя в неадекватное состояние, кроме старого доброго алкоголя, что нельзя быть ни в чем уверенным до проведения медицинской экспертизы. Возможно, она наркоманка. Или просто сумасшедшая. Видимо, это очередной уровень известности - когда тебя начинают преследовать всякие сумасшедшие с навязчивыми идеями. Видимо, так. Мой мирок снова успокаивается, зябь, потревожившая ровную гладь моего пруда, исчезает: в нем нашлось место и для этой девушки. Я снова обретаю уверенность в себе.
"В самом деле - что такого - хрупкая девушка. Вот подойди с таким предложением какой-нибудь заросший до глаз мужик ростом в два метра - тогда бы можно было начать беспокоиться"
Решаю поддержать разговор:
- Вы - я подчеркиваю это "Вы", намекая на то, что ее переход на "ты" неуместен - вы совершенно зря объединяете меня с Романом Аксоем. То, что действие "Тысячи прекрасных принцев" происходит в наше время в нашем городе, не делает ее автобиографичной. Роман - запутавшийся и уставший человек, глубоко одинокий, несмотря на множество любовниц и друзей, и глубоко несчастный, несмотря на талант, молодость и богатство. Кстати, если бы Вы внимательно читали роман, вы бы заметили, что как раз идею Романа о ночи с прекрасной незнакомкой автор подвергает глубокому сомнению.
- Автор! - она восклицает с презрением, - я помню! Этот разговор Романа с литературным критиком. И это воплощение ханжества и пуританской псевдоморали ты ассоциируешь с собой? Этот жалкий падальщик - Автор?! То есть, ты сам не веришь в идеи Аксоя? Ну что же, видимо я ошиблась. Ну что же, господин автор, у меня нет к Вам больше вопросов.
Я оскорблен. Я не это имел в виду. И в мыслях моих не было вывести себя в книге в такой жалкой роли. Но оскорблен я скорее тем, что она почти права в своем предположении - позиция литературного критика представлялась мне более честной.
- Вы неправы, - отвечаю я холодно, - и, выписывая роль Романа, я не врал ни на йоту, - я демонстрирую ей свой мизинец, - ни вот настолько. Книга - не автобиографична, но автобиографична в том смысле, что в ситуации, в которой находится Аксой, я сам действовал и думал бы точно так же. Но к счастью, - я повышаю голос, - я не нахожусь в его ситуации. Я счастлив. Я недоволен этим миром, но я доволен своей ролью в нем, я уверен, что делаю все, что в моих силах, чтобы он стал лучше, и не спрашивайте меня, какое я имею право судить за других - что лучше, а что хуже. Я имею это право уже в силу того, что что-то делаю там, где другие просто рассуждают. И я люблю свою жену и не собираюсь изменять ей ни при каких обстоятельствах. За сим, позвольте откланяться, - я поднимаю два пальца к воображаемой шляпе и изображаю полупоклон. Возможно, это все то же мое малодушие, но я очень рад, что это действительно так - не жди меня дома Нюта, я, пожалуй, оказался бы в куда более затруднительном положении.
- Простите, - говорит она мне негромко, голосом, полным раскаяния - простите, я вас обидела. Понимаете, я нервничаю. Не знаю, что вы обо мне думаете, но я не каждый день пристаю к известным писателям с подобным предложением. Фактически, это в первый раз.
- Прощаю, - отвечаю я с кивком. И с чистым сердцем понимаю, что действительно - прощаю. Верю и прощаю. Возможно, ничуть она не сумасшедшая и не накурившаяся. Возможно, у нее действительно тяжелый период в жизни. Некоторые люди уверены, что писатели - лучшие инженеры человеческих душ, чем те же психологи. Может, отправить ее к психотерапевту. Я спрашиваю ее об этом, но она медленно и задумчиво качает головой:
- Нет, спасибо, у меня есть психотерапевт. Я догадывалась, что вы так ответите... насчет жены... у мужчин слишком однозначное понятие слова "измена"... а скажите, Роза в "Клее "Момент" для разбитых сердец", немая танцовщица в "Записках мертвеца" и Урсула в "Первой заповеди куртизанки" - это все она, ваша жена? Я удивляюсь, насколько точно она выловила из множества моих героинь, получивших ту или иную деталь характера Нюты, именно тех троих, которые получили этих деталей больше всего.
- Да, - говорю я просто, и снова стою и жду, хотя мгновение назад собирался уйти.
- И вы действительно всегда говорите ей только правду?
- Нет, - отвечаю я, сам удивляясь, почему я говорю это совершенно незнакомому человеку, - увы, нет. Но я стараюсь говорить только правду, и это старание - самое большое старание, которое я когда-либо к чему-либо прилагал и прилагаю.
Она глубоко вздыхает и произносит уже совсем спокойным голосом:
- Хорошо. Вы ведь расскажете ей обо мне?
Я киваю.
- Расскажете прямо сейчас?
Я улыбаюсь и снова киваю. Она улыбается в ответ.
- Совсем хорошо. Тогда идите. До свидания. Я посижу минут десять здесь, на скамейке, ладно?
Я пожимаю плечами:
- Можете сидеть хоть до утра, но имейте в виду, что на ночь обещали грозу.
Она кивает, садится на скамейку и заворачивается в свою курточку, словно на улице не плюс двадцать пять. Я, в некоторой нерешительности, мнусь пару секунд, потом бросаю ответное "До свиданья" и захожу в подъезд.
Я открываю дверь квартиры - Нюту не видно, но слышно - негромкое пение доносится из ее кабинета. Похоже, у нее есть работа, и она ей сильно увлечена. Обычно она слышит мои шаги еще за дверью и ожидает меня в прихожей с распростертыми объятиями и с кучей свежих новостей. Но, когда она увлечена работой, весь мир для нее сужается до листа бумаги и остро отточенного карандаша. Помню ее разочарование в день нашего знакомства, когда она узнала, что все свои тексты я набираю на компьютере. О, она отлично умеет пользоваться компьютером и многие свои проекты делает в Архикаде, но немногие знают, что всю свою душу и талант она вкладывает только в те работы, которые сделаны добрым старым карандашом на листе обычной белой бумаги. И, когда она делает такую работу, она похожа на токующего глухаря.
В прошлом году нас пытались ограбить. Грабители долго звонили в дверь и по телефону, убедившись, что никого нет дома, вскрыли входную дверь, но, к счастью были замечены бдительным соседом, который немедленно побежал к телефону. Правоохранительные органы отреагировали на удивление быстро, группа захвата приехала буквально через пять минут и захватила грабителей на месте преступления (причем бандиты устроили перестрелку и даже кого-то ранили). Обезвреженных грабителей разложили на полу кухни и начали допрашивать "по горячим следам". И в самый разгар допроса на кухне появилась моя жена, которой захотелось горячего чаю. Я подъехал только через четверть часа и все эти четверть часа наши доблестные правозащитники, забыв про грабителей, пытались выяснить, как так человек мог не слышать весь этот тарарам, происходящий в собственной квартире и привлекший внимание всего квартала. Боюсь, они так и не поверили, что имеют дело с человеком, который совершенно не умеет врать. Я же тогда радовался лишь тому обстоятельству, что чаю ей не захотелось на полчаса раньше, поскольку смелость моей любимой не уступает ее правдивости. С нее б сталось попытаться обезвредить грабителей в одиночку. И смелость ее вовсе не безрассудна, она просто уверена, что плохих людей не бывает. За всю нашу совместную жизнь мне так и не удалось убедить ее, что бывают люди, которые не могут принести пользы ни обществу, ни отдельным людям и единственное, что следовало бы с ними сделать - убить их. Господи, если ты есть, молю тебя, пусть убедить ее в этом никому не удастся до самой ее смерти.
Я прохожу в комнату, даже не пытаясь скрываться, подхожу к столу и обнимаю ее за хрупкие плечи. Любой человек бы вздрогнул, но не она - она и в самом деле ничего не боится. Нюта с улыбкой поворачивается ко мне, потом спохватывается и снимает очки - она считает, что очки ей не идут, несмотря на все мои уверения в обратном. Я тихонько смеюсь, наклоняясь к ней. Ее губы сладки, как глоток коньяка после прогулки по зимнему лесу.
- Как день, - спрашивает она отстраняясь.
- Замечательно, - отвечаю я, - "Стэнфорд Трайдент" не только берет моих "Рудокопов", они сговорились с "Персона Филмз" и предложили мне продать право на экранизацию, переделав текст в сценарий.
- Я так рада, - говорит она, но личико ее хмурится, - ты же говорил, что твои книги невозможно экранизировать. Что единственный вариант вывести их на экран без потери самой их сути - это посадить перед камерой человека, который будет читать вслух текст книги? Ты больше так не думаешь?
Я улыбаюсь.
- Думаю. Про все книги, кроме "Рудокопов острова Америка". Теперь можно признаться. Я и писал эту книгу сразу с прицелом переделки ее в киносценарий. Хочу экранной славы, хочу со слезами на глазах размахивать с экранов телевизоров пальмовой ветвью и ездить по кинофестивалям. Увы, твой муж - низменный честолюбец, и тебе придется с этим как-то жить. Радостная улыбка освещает ее лицо, превращая ее в самое прекрасное существо на свете. Она с радостным воплем вешается мне на шею, и мы кружимся по комнате в подобии вальса минуты три, пока я вдруг не цепляю ногой напольную китайскую вазу эпохи Минь, которая тут же со звоном падает на пол. Нюта тут же выскальзывает из моих объятий и бросается оценивать повреждения - ей очень нравится эта ваза. Я тоже слегка напрягаюсь - я заплатил за нее на прошлогоднем аукционе полторы тысячи евро. К счастью, ваза цела. Нюта с облегченным вздохом поднимается, прижимается ко мне, но вдруг отстраняется и пристально смотрит мне в лицо:
- Есть еще что-то, не так ли?
Я молчу. Я собирался сказать об этом позже - нельзя же портить такой момент.
- Говори, - требует она, и я вздыхаю.
- Я бы все равно тебе об этом рассказал. Странный случай, дорогая. Видимо, я становлюсь действительно популярен, и, честно говоря, не уверен, что к этому готов. Сегодня вечером, выходя из машины я увидел у нашего подъезда девушку.
Я подробно, стараясь ничего не опустить, рассказываю Нюте вечернее происшествие. Она хмурится.
- Она упоминала Романа Аксоя?
Я киваю.
- Удивительно до чего в выдуманном мире живут порой люди и до какой степени сами не понимают, чего хотят, - говорю я.
- Боюсь, это не тот случай, - качает головой Нюта и задумывается, кусая губы. Проходит пара минут, я решаю, что разговор закончен, но Нюта вдруг спрашивает:
- А ты помнишь, кто подсказал тебе ту идею? Про которую говорит Роман. Я улыбаюсь:
- Не помню, но уверен, что ты.
- И что ты тогда обещал мне подумать над этой идеей, ты тоже не помнишь?
Я хмурюсь, разговор начинает меня раздражать.
- Солнце, я не помню. Прости меня, мое обещания в последнее время совершенно девальвировались, как и моя память. Я ежедневно обещаю тысячи вещей, из которых не делаю и десяти, и ума не приложу, что можно с этим сделать. Теперь, когда ты мне напомнила, я постараюсь подумать. Но, любимая, ты же понимаешь, что у меня куча других, более важных для обдумывания, проблем. Особенно теперь, когда нужно работать над сценарием и...
- И ты просто ушел, оставив ее там? - она меня не слушает.
- А что я должен был сделать?! Переспать с ней?
- Да. Мне кажется, что я ослышался.
- Милая, ты несешь чушь. С какой стати я должен изменять тебе и спать с какой-то дурой? Тысяче идиоток хочется потрахаться с известными рок-певцами, этой захотелось потрахаться с известным писателем. Если завтра вечером у подъезда будет сидеть десять таких? Мне уже далеко не восемнадцать лет, чтобы я мог удовлетворить их всех, - я стараюсь свести все к шутке.
- Ты все-таки не понял, о чем я тебе тогда говорила. Или, скорее, не захотел понять, - голос Нюты полон разочарования, разочарования мной и противоречивые чувства начинают раздирать меня на части.
"Как же так, я старался, я вел себя в полном соотвествии с неоднократно утвержденными правилами, что же я сделал не так?"
"Ну вот, пожалуйста. Какого хрена, спрашивается? Что за бред она несет? Все же хорошо у нас, зачем придумывать какие-то идиотские проблемы?"
Нюта смотрит на меня с ожиданием, но я молчу, и она продолжает:
- Она не хочет просто "трахнуться", она хочет подарить себя - тебе. Дар очищения, помнишь? Она просит тебя о помощи, предлагая самое ценное, что у нее есть - себя. Предлагая тебе - человеку, который пытается сделать мир лучше, который дарит миру себя, всего без остатка. Если ты не примешь ее дар, то мир - мир не примет тебя. Это будет предательством тобой твоих собственных идей.
- Но..., - я разбит и опустошен и в растерянности цепляюсь за осколки плота, минуту назад казавшегося таким прочным и непотопляемым, - но я люблю тебя! Я не могу тебе изменить, я не смогу с ней переспать. Дерьмо! Да у меня на нее просто не встанет!
- Дурак, - бросает она зло, - опять ты о своем. Встанет - не встанет, и весь мир крутится вокруг этого вопроса. Тогда - не пиши! Если ты не можешь делом доказать истинность своих написанных идей - не пиши! Не ты ли сочинял себе герб с лентой, на которой написано "existo non videor"? Не ты ли всегда говорил, что предпочитаешь быть, а не казаться? Пока я вижу обратное.
- Я не писал, что могу трахаться с первой встречной.
- Вот как? Тогда что же ты писал? Может я не так поняла твои книги? Может ты сам их не так понял? - Она вздыхает и продолжает более спокойным голосом - давай так. Ты перечитаешь ту часть своей книги. Разговор Аксоя с литературным критиком в "Тысяче прекрасных принцев", а потом мы поговорим о твоих идеях и о том, каким образом они должны воплощаться в мире. Я киваю, расслабляюсь и облегченно вздыхаю. Кажется, удалось отделаться малой кровью.
- А сейчас, - продолжает Нюта, - ты выйдешь на улицу, извинишься перед этой девушкой и сделаешь то, что она просит.
Я убит.
- Если ты хотя бы чуть-чуть веришь в то, что сам написал, ты сделаешь это. Или хотя бы попытаешься сделать. И еще: я знаю, что ты иногда мне врешь. Немного и нестрашно, как ты полагаешь. Надеюсь, у тебя хватит ума сообразить, что этот случай не относится ни к одной из этих категорий.
Я пытаюсь разозлиться, но Я пытаюсь разозлиться, но не получается: у меня даже нет сил на агонию, я просто раздавлен и жалок. Нюта выходит из комнаты, остановившись в дверях, чтобы бросить:
- Сегодня я сплю в гостиной. Одна. Что будет завтра - зависит от тебя. Шаги ее стучат по коридору, слышен звук закрывающейся двери. Я знаю ее достаточно давно, чтобы понимать: слова и уговоры бесполезны. Есть лишь один вариант... возможно, эта девушка еще там... я... разумеется, я смогу убедить ее не разрушать наше счастье. Я попрошу ее, и она поднимется со мной, чтобы убедить Нюту в ошибочности ее предположений. Она скажет, что просто хотела переспать с известным человеком. Я даже заплачу ей, чтобы она так сказала, я даже много заплачу! Я вскакиваю, - прошло уже намного больше десяти минут - лишь бы она не ушла!
Торопясь и спотыкаясь, я надеваю ботинки и выскакиваю на улицу. О, счастье - она еще здесь, на скамейке, она не ушла. Но одного взгляда на ее, слабо освещенное светом окон, лицо; на то, как изящно и уверенно она поднимается и идет ко мне, этого одного взгляда хватает - мне не хватит всей моей силы убеждения и всех денег мира, чтобы убедить ее отказаться от своей затеи. Она подходит вплотную и с пониманием глядит мне в глаза.
- Твоя жена - мудрая женщина, я знала, что она поймет меня, - говорит она, мягко, но крепко беря меня за руку, - пойдем.
- Куда? - трепыхаюсь я. У меня еще нет этого варианта развития событий, я захвачен им врасплох - ужасная ситуация для любого мужчины.
- В машину, - отвечает она. Она добилась своего и понимает это, - поедем ко мне. Не будем же мы заниматься этим здесь?
Я сдаюсь и отпускаю себя на волю течения. Ее машина меня удивляет - наполненный скрытой мощью, похожий на присевшего перед прыжком тигра, Ламборджини Диабло - не та машина, на которой в моем воображении ездит девушка, выкидывающая подобные коленца. Я опять попадаю пальцем в небо и получаю еще пару штрафных очков в викторине "Как хорошо вы знаете Жизнь?". Мы молчим всю дорогу, и когда машина мягко притормаживает перед погруженным во мрак двухэтажным особняком, с немаленьким участком земли, я уже не удивляюсь. Земля в этом районе стоит от тысячи долларов за квадратный метр. Видимо, мне попалась одуревшая от пресыщенности и вседозволенности богачка. Что ж, не самый худший вариант. Но если она хочет удивить меня еще раз, ей придется как следует постараться. Двери гаража автоматически распахиваются, внутри вспыхивает свет. Мы молча выходим из машины. Она подходит к стеклянной двери, ведущей в дом, на секунду замирает перед ней, потом решительно тянет ее на себя и оборачивается ко мне.
- Добро пожаловать, - говорит она и на лице ее - такая смесь чувств, что все мои слова застревают у меня в горле, и я прохожу в тут же автоматически осветившуюся комнату. Слышу ее облегченный вздох.
- Пойдем - говорит она, - я напою тебя чаем. У меня есть отличный чай с высокогорных плантаций. Ты такого и не пробовал. Я замечаю большую застекленную фотографию на столике. На ней - моя неожиданная знакомая рядом с мужчиной. Оба улыбаются. Она замечает мой взгляд, прослеживает его и, вздрогнув, бросается к фотографии и скидывает ее со столика. Стекло бьется, и осколки серебряными рыбками разлетаются по полу. Мне не хватает буквально полсекунды, чтобы вспомнить, кому именно принадлежит лицо мужчины. Но я его знаю и не раз видел на экране телевизора. Черт. Я опять удивлен. Я даже не могу промолчать
- Но.. - я удивленно поднимаю брови.
- Так надо, - отвечает она, - только так. Незачем знать... Я пожимаю плечами и сажусь за столик, игнорируя лежащие на полу осколки.
"Кто же был там, на фото... черт, не успел разглядеть. Но, видимо, не последний человек в обществе. Надо думать, вся эта роскошь вокруг - от него. Хорошенькая ситуация, нечего сказать. Надеюсь, они хоть не вместе? Еще не хватало мне преследований на почве ревности. Нюта, ты сделала большую глупость. Это просто бесящаяся с жиру богатая дурочка."
В комнате повисает неловкое молчание. Она готовит чай, нарочито громко звеня посудой.
- Послушай, - говорю я, - ты не хочешь говорить, кто ты такая, ну и... ладно ("черт с тобой"), но как-то же я должен тебя назвать?
Она, не оборачиваясь, кивает:
- Ан... Анна, - оборачивается, на ее лице улыбка, - фактически, в этом даже больше правды, чем в том имени, к которому я привыкла.
- Ну вот, готово, - она подносит к столику большой стеклянный чайник, наполненный густой жидкостью благородного красного цвета - так выглядит коньяк тридцатилетней выдержки. Разливает по чашкам и терпкий восхитительный аромат щекочет мои ноздри. Анна садится напротив меня, обхватывает тонкими пальцами чашку, словно греясь после долгого пребывания на морозе. Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она словно не замечает моих попыток. Глубокий непроизвольный вздох вырывается из наших грудей одновременно, и 'то немного разряжает обстановку. Я смеюсь, Анна улыбается и поднимает взгляд:
- Послушай, не злись на меня, пожалуйста. Возможно, я поступаю неправильно. Я знаю, вы, мужчины всегда однозначно воспринимаете секс с другим человеком как измену...
- А разве то не так? - вскидываюсь я.
Она кивает:
- Разумеется, так. Все то, что ты сам считаешь изменой - измена и есть. Я не об этом. Если ты не хочешь изменять своей жене, то тебе вовсе не следует себя заставлять это делать. И я тоже меньше всего хочу, чтобы ты... - она заминается на секунду, подбирая слово, - переспал со мной против своего желания, только из какого-то извращенного чувства долга, - рассерженно хмурит брови, - вообще не понимаю, почему я должна объяснять это автору "Клея "Момент" для разбитых сердец"?
Я грустно улыбаюсь. Ну, сколько можно?
- Если на множестве драгоценностей стоит имя одного и того же ювелира, это не значит, что все эти драгоценности принадлежат ему. Я - ювелир, а ты спрашиваешь меня, почему я не увешан бриллиантами с ног до головы?
Анна хмурится:
- Не понимаю.
- Другая аналогия: учителю фехтования вовсе не обязательно хорошо фехтовать. Учителю фехтования обязательно хорошо учить фехтованию, и при этом условии он имеет право быть хоть безруким.
- Но никто не пойдет к безрукому учителю фехтования!
- Поначалу. А потом, когда выяснится, что его ученики - лучшие фехтовальщики в мире, пойдут, и еще как.
Анна задумывается, прихлебывая чай.
- Есть все же в этом какая-то мелкая подлость, - произносит она задумчиво, - вроде как проповедник, который вещает ежедневно об ужасе прелюбодеяния, а сам втихаря трахает монашек.
- То же самое, - я торжествующе улыбаюсь, - какое значение имеют личные пристрастия проповедника, если его проповеди хороши? Он дает людям то, что им нужно, но почему люди уверены, что проповедник обязан сам следовать своим проповедям? В конце концов, это его личное дело. И неудивительно, что ему приходится скрывать свои пристрастия - поскольку их обнародование определенно ухудшит эффект от его проповедей... хотя, казалось бы - с какой стати? Ведь в них не изменится ни единого слова? Если уж где и усматривать тут подлость, так это в людском отношении: почему люди требуют от священника святости? Что прихожанам нужно в церкви: связь с Господом или подробности о личных связях служителей Господа? Разве Слово божье исказится, если его произнесут греховные уста?
- Людям нужен личный пример, - Анна смотрит на меня искоса.
- Да, - соглашаюсь я, - это один из способов обучения, - личным примером. Но не единственный. И вовсе не обязательный, хотя силу этого стереотипа в массовом сознании нельзя отрицать.
- Понятно, - Анна отставляет пустую чашку и спрашивает, с сожалением, - то есть сам ты не веришь в то, что пишешь на страницах своих книг?
- Чушь, - говорю я сердито, хотя вполне ожидал этого вопроса, - В примере про священника я просто утрировал. Нет, я верю и верю искренне. Но это вовсе не значит, что я следую своим принципам истово и свято. Я - не Воин Духа, и не Совершенный, я вполне обычный человек с обычными человеческими слабостями. И уж подавно я не Отец-Солнце и абсолютно не способен полюбить и обогреть любое существо, независимо от того, кем оно является и как ко мне относится.
Анна улыбается, но уже вполне дружелюбно:
- Мне приходили в голову подобные сомнения. Но твои герои так увлекательно повествуют от первого лица о своих переживаниях и достижениях, что очень хочется поверить в совершенство того, кто стоит за этим "Я" в твоих романах.
Я тоже улыбаюсь.
- Совершенство? Разве? На мой взгляд, все мои главные герои далеки от совершенства, и уж особенно в книгах, где много автобиографичности. Разумеется, хочется если не быть совершеннее, то хотя бы выглядеть, но я всегда старался это замечать и нещадно вымарывать. Жаль, если у читателя создается обо мне искаженное мнение. Обещаю, что, рассказывая об этом случае, я буду описывать все, как есть.
- Так даже лучше, - говорит Анна со смехом, - право же, с простым человеком намного проще общаться, чем с Совершенным. Честно говоря, я слабо себе представляла, как это будет, окажись ты тем, кого я себе вообразила. Но послушай, перечисляя тех, кто ты "не", ты не упомянул только одного своего мистического героя - Хранителя Истины. Случайно?
Я вздохнул.
- Боюсь, если я скажу тебе, - "да, я Хранитель Истины", это будет звучать слишком претенциозно и уже в силу этого будет неправдой. Но сказать "я - не Хранитель Истины", у меня тоже язык не поворачивается.
- Слова, достойные Хранителя Истины, - она мне подмигивает, - ну что же... Давай тогда, раз уж я тебя сюда притащила, я расскажу тебе, почему я это все затеяла, а ты послушаешь, и, может быть, что-то скажешь, а может даже - что-то сделаешь. Не как последователь Истины, а как ее хранитель?
Я согласно киваю, и сдается мне, умиротворенно-довольное выражение моего лица лучше любых слов говорит о моем настроении. Это - действительно мое. Я вновь ощущаю себя на коне, лихо скачущем по бездорожью Жизни. Анна ставит чашку на стол, взгляд ее становится отстраненным и задумчивым.
- Ты знаешь песенку "Когда рождается новая жизнь, на небе ангелы поют?". Не знаю ни автора, ни названия, мне ее пела на ночь мама, когда я была... чуть старше, чем просто маленькой.
Я отрицательно качаю головой. Анна продолжает:
- Там есть строчки "Когда ты ложишься спать, ангелы тише поют, чтобы и не разбудить, и чтобы создать уют...", - она задумалась, наморщив лоб, улыбнулась, - вот это да, забыла как дальше... "парам-пам-пам, любят и о любви поют. Если ты слышишь их, мой друг, то жизнь твоя не покинула рук." Я всегда удивлялась, что значит "жизнь не покинула рук", и однажды вечером спросила маму "что такое: жизнь покинула руки?", но у нее тогда было плохое настроение, и она просто сказала "это значит - умер". Я тихо проплакала всю ночь, пытаясь услышать пение ангелов, и, когда в спальне появилась донельзя удивленная мама, спросила у нее пересохшим голосом "мама, я умру? Я не слышу ангелов" и, уже не сдерживаясь, ревела еще час, пока мама пыталась меня успокоить, объясняя мне про литературные приемы - метафоры, что под ангелами имелись в виду вовсе не буквально ангелы, что песня их должна звучать в душе, а не в ушах, и негромко ругала автора стихов. Больше мне мама эту песню не пела, но я помнила ее всегда. И часто, особенно, принимая какое-то важное решение, прислушивалась к себе. И, клянусь, я слышала их пение! Пока моя жизнь не покинула моих рук.
Она замолчала надолго, задумавшись. Я уже собирался окликнуть ее, но она вдруг вздрогнула, очнувшись, и продолжила:
- Не знаю точно, когда это случилось. Наверное, когда я закончила колледж, и, поддавшись уговорам отца, пошла работать на его фирму. Прайм-менеджером по связям с общественностью, хотя колледж заканчивала по медицинской специальности - врач-эпидемиолог. Пожалуй, именно тогда ангелы стали петь тише, но я этого не замечала, потому что все остальные вокруг пели громче громкого. Деньги, положение, общественная значимость, все это уже было у меня с рождения, но теперь это было моим по праву. И, ослепленная своими успехами, я старалась не замечать, что личной жизни у меня становится все меньше и меньше, да и та, что остается, все меньше и меньше зависит от меня и все больше и больше - от обстоятельств, от таинственной и всемогущей "пользы дела". Я как-то пожаловалась об этом отцу. Отец улыбнулся снисходительно. "А как ты думала" - сказал он, - "чем человек значимее, тем меньше он принадлежит самому себе, и тем больше - интересам дела. Если ты собираешься стать чем-то большим, чем просто одним из четырех миллиардов потребителей материальных благ, будь готова к тому, что личной жизни у тебя не будет. И знаешь, это не такая уж большая плата за то, что ты получаешь взамен". Так сказал мой отец, и я ему поверила. Жаль, я не спросила его тогда, слышит ли он ангелов.
Анна покрутила головой, словно отгоняя назойливую мысль, и заговорила быстрее:
- Через полтора года я уже была директором филиала и имела несколько миллионов на своем счету. За мою руку бились лучшие женихи, а я выбирала из них, как выбирают автомобиль. Или, скорее, как выбирают банк - по совокупности достоинств. Во-первых, разумеется, "польза дела", то есть круг общения, полезные знакомства и связи будущего мужа. Во-вторых, положение в обществе, в-третьих, состоятельность - ни к чему мне слухи, что тот-то и тот-то женился не на мне, а на моих деньгах... В-четвертых (немаловажный пункт), он должен быть красив, обаятелен и остроумен, потому что это ценится в свете, ну, и все, пожалуй. Понимаешь? Как каталог автомобилей: эта модель слишком спортивная, в городе будет неудобна и непрактична, эта - слишком тяжеловесна и динамика разгона слабовата, эта - всем хороша, но уж больно марка плебейская... ну да, в конце концов - были бы деньги. Свадьбу устроили именно такую, о которой я и мечтала с тех пор, как вообще узнала, что это такое. Даже лучше. И это, пожалуй, единственное яркое воспоминание в моей "взрослой" жизни. Кажется, тогда я снова слышала ангелов. И определенно, я была счастлива.
Анна замолчала, с легкой улыбкой на лице, отстраненным взглядом смотря куда-то вдаль. Я не мешал ей, она снова была там - среди моря цветов, ярких одежд, не менее ярких улыбок и фейерверков. Анна витала в воспоминаниях минут десять, потом, явственно заметным усилием воли вернула себя к действительности. Нахмурилась и вздохнула.
- Что же дальше, - спросил я участливо.
- Ничего, - ответила она с сарказмом, - ничего такого, что стоило бы вспомнить. Разумеется, я работала. Зарабатывала деньги и социальную значимость. Периодически отдыхала - потому что отдыхать следует даже деловым людям, но - никогда не теряя связи с цивилизацией и постоянно держа руку на пульсе всех дел - потому что именно так положено отдыхать деловым людям - в люксе с видом на Лазурный берег, держа на коленях ноутбук, а возле уха - телефон. Мы с... с моим мужем ездили на многие курорты, это модно и полезно. Но... Знаешь, я никогда не испытывала оргазм с мужчиной.
Видимо, что-то дрогнуло у меня на лице, потому что она усмехнулась и качнула головой:
- Нет, с женщиной тоже. С женщиной я никогда не пробовала и не собираюсь. Я имела в виду... мастурбацию. Сама себя я могу довести до оргазма, при соответствующем настроении... но с мужчиной - ни разу. Каюсь, я оргазм имитировала. Так, оказывается, намного проще. Вы, мужчины, исповедуете в этом вопросе странный суперэгоистический альтруизм. Довести партнершу до оргазма для вас даже важнее, чем кончить самому, но при этом, как не парадоксально, важен просто факт оргазма партнерши, а не то, что она чувствует. Идеал для вас - это если бы каждой женщине в лоб встраивали такой маленький индикатор - оргазмометр. Как индикатор уровня топлива. Больше-больше-больше - бинго! Загорается красная лампочка, дело сделано, можно засыпать с чувством выполненного долга, не так ли? Вся проблема, на мой взгляд - в различии полов. У вас есть такая штучка, дергая за которую, вы получаете гарантированный оргазм - разумеется, если эта штучка функционирует. Без цветов, шампанского, нежных слов и романтического настроя - обычная механика. Дерг-дерг-дерг - готово. Очень по-мужски. И это свое свойство вы распространяете и на женщин, совершенно не желая предполагать, что может быть по-другому. Что женский оргазм - явление настолько психологическое, насколько мужской - физиологическое. Ну да, это сложно. Намного проще объявить партнершу фригидной. Но и нам намного проще сымитировать оргазм, чем сначала наблюдать за мучениями партнера, обычно сводящимся ко все более изощренным техникам, а в конце - получить все тот же вердикт. Впрочем, зачем я это все тебе рассказываю, ты сам все знаешь - ты же писал все это в "Первой заповеди куртизанки". Но только...
Она уставилась мне в глаза пристальным взглядом.
- Пожалуйста, скажи правду. У тебя - с твоей женой - не так? Ты уверен, что она действительно всегда достигает оргазма, когда ты то думаешь? Извини за чересчур личный вопрос, если тебе неприятно, можешь не отвечать, но мне это важно - ты должен понимать.
- Не извиняйся, я понимаю. Да, я уверен, и это - одна из немногих вещей, в которых я уверен. Во-первых, Нюта совершенно не умеет врать. Абсолютно. Во-вторых, она не имеет привычки щадить мое самолюбие. И если в какой-то день у меня совсем нет шансов, она сразу скажет "извини, но сегодня к финишу ты придешь один, я сегодня злючка и ехидна, так что вряд ли у тебя что со мной получится". А в-третьих, и это - самое главное, когда в союзе двоих царит гармония, совершенно не нужны слова, и уж тем более - имитация, все ясно и так. Это как петь хором. Когда ты поешь романическую балладу, а твой партнер - военный марш, и слова ваших песен партнеру не знакомы, ничего похожего на гармонию не получится. А когда вы вместе поете одну песню, то уже не нужны никакие подсказки - каждый из вас и так знает, где какое слово, где кульминация песни и где ее конец. И неважно, что именно вы поете - в один день можно негромко спеть балладу, а в другой - яростно и громко проорать марш - важно петь одну и ту же песню. А если лично тебе она малознакома, неплохо бы подучить слова и музыку. Понятно?
Анна кивнула, глаза ее сияли.
- Значит, это правда, - сказала она с придыханием, - значит, так на самом деле бывает. Я читала и много слышала про такое, но никогда не сталкивалась лично. У всех, с кем я делилась этой своей проблемой - насколько можно поделиться, оставаясь в рамках той ханжеской морали, что называют "приличием" - у всех то же самое, та же самая проблема. Мой психолог так вообще не усматривала в этом никакой проблемы - громадный процент (она привела цифру, но я не запомнила) женщин, говорила она, вообще не испытывают оргазма, совершенно не будучи фригидными. Проблема возникает только тогда, дескать, когда женщина начинает придавать отсутствию у себя оргазма слишком большое значение. Вот это - проблема, и ее лучше устранить сразу. Психолог она действительно хороший, поэтому отсутствию оргазма я вскоре перестала придавать какое-то значение. Почему я так подробно об этом рассказываю - потому что именно во время секса меня однажды озарило. Понимаешь, когда меня трахают, а я даже ничуть не возбуждена, то сложно представить себе более скучное занятие. Поневоле начинаешь думать об отвлеченных материях, автоматически постанывая и судорожно извиваясь. Вот как-то я вдруг и поняла, что я вовсе не живу, а изображаю жизнь. Я словно постоянно снимаюсь в длинном скучном сериале про красивую жизнь. Все так благостно-благополучно, именно так как должно быть, в полном соответствии с эталоном и даже секс - традиционно-благообразный, запросто сойдет за картинно-красивую эротическую сцену в том же сериале. Я гнала от себя эту мысль, но она преследовала меня все навязчивее и навязчивее. Не знаю, почему я не обратилась к своему психотерапевту. Наверное, просто не успела - в моей жизни падающей звездой промелькнул дядя Олаф. Я даже не знаю его полного имени. Когда я была маленькой, дядя Олаф навещал нас частенько, и я запомнила его грузную фигуру, вечно небритые колючие щеки и терпкий запах костра и трубочного табака, который неделями стоял в комнатах уже после того, как дядя отправлялся в очередную экспедицию. Дядя Олаф - ученый, вулканолог. Из плеяды ученых фанатиков, у которых вся жизнь посвящена науке, так, я, по крайней мере, считала - с подачи родителей. Человек не нашего круга - без полезных знакомств, без положения в обществе, без особых сбережений. Неудивительно, что к его неожиданному визиту я отнеслась, мягко говоря, без лишнего восторга. Но дядя не стал отнимать у меня много времени - он быстро понял, что ему не рады, задал несколько малозначащих вопросов, а потом вдруг сказал:
- Ты даже представить себе не можешь, как прекрасен закат в пустыне.
Я пожала плечами и ответила:
- У меня нет времени на подобную ерунду.
Дядя ничего не сказал на это, но его взгляд поразил меня до глубины души. Наверное, так искусствовед посмотрит на человека, который скажет "Микеланджело? Как же! Знал я одного Мигеля Анджело - в девяносто шестом сел пожизненно за двойное убийство, так вы говорите, он еще и рисовал?"
Дядя быстро попрощался и ушел, но вечером объявился снова. К своему удивлению, я чуть ли не обрадовалась его приходу, но дядя не стал проходить, а только протянул мне небольшую книжку в дешевом переплете.
- Прочитай, - сказал он мне, протягивая ее, - может, для тебя еще не все потеряно.
И ушел. Это была "Отель "Одинокая сосна". Я никогда не читала литературы подобного толка, поэтому книжка пропылилась на столике с неделю, но она постоянно напоминала мне о дяде и, в конце концов, я ее прочитала. И задумалась. "Не может быть, чтобы это обо мне" - сказала я себе вслух, - "у меня же все хорошо". Но внутренний голос говорил: "Это именно о тебе, детка. Вспомни, когда ты в последний раз сделала то, что хочешь, а не то, что надо?".
Я начала чудить. Я срывалась с важных переговоров в двухнедельный круиз по тихому океану. Я вызывающе одевалась и ходила на концерты Рамштайна, я продала акции Икеа и купила на вырученные деньги конюшню и скаковых лошадей. Но все это не приносило мне искомого удовлетворения, наоборот, меня мучила совесть за все то бессмысленное, бесполезное, и более того, вредное, что я сделала. Не скажу, что, сидя в плохо кондиционированном зале в каком-то русском городке, где происходили переговоры, я получила бы больше удовольствия, чем от обустроенного по высшему классу круиза, но, определенно, я была бы спокойнее. Я купила и прочитала еще три твои книжки. И только после "записок мертвеца" я поняла: случилось страшное - я разучилась хотеть. У меня много денег, но я совершенно не могла представить, как потратить их для себя, а не для дела. Я так долго убеждала себя, что интересы дела - это мои интересы, что совершенно разучилась желать чего-то - для себя. Раньше я мечтала путешествовать, теперь путешествовать у меня получалось само собой, и никакого интереса у меня это больше не вызывало. Единственное, что меня интересовало в очередном городе - есть ли там приличная гостиница и совершенно нетрудно догадаться, что только этой гостиницей и ограничивалось мое знакомство с городом. Я мечтала научиться управлять парусной яхтой, у меня есть деньги, чтобы купить себе хоть десять яхт, но нет желания. Я с детства грезила верховой ездой - меня хватило на пару уроков езды на этих вредных и ехидных созданиях, чтобы остатки детской мечты развеялись как дым.
Я - никто, поняла я вдруг-однажды. Я богата, да, но это - лишь результат удачного вложения денег моих родителей. Я занимаю определенное положение в обществе - но это лишь результат работы могучего механизма знакомств и связей, механизма, которому вовремя нажали на нужные рычаги. Что лично я сама сделала для того, чтобы стать тем, кто я есть? Почти ничего - всего лишь не сопротивлялась течению. Я была уверена, что я - жемчужина, но вдруг поняла, что - песчинка. Почему же так получилось? Можешь не отвечать, ты уже ответил в "Отеле "Одинокая сосна" - мой мирок стал сильнее меня.
Анна перевела дух. Я сидел, весь обратившись в слух и испытывая противоречивые чувства. С одной стороны, очень и очень согревала мысль о том, как сильно может откликнуться в душе человека моя книга, с другой стороны - меня снова стало грызть старое сомнение - сомнение своей правоты. Кто я такой, чтобы учить людей жить?
Анна плеснула себе еще чаю, отхлебнула, поморщилась, пробормотав "остыл уже совсем", и продолжила:
- Я с детства знала, что я - бог. Что я могу все, мне надо только по настоящему захотеть - меня воспитывали именно в этом ключе, поэтому начало твоей книги не стало для меня откровением, скорее наоборот - я лишь получила подтверждение своим жизненным принципам. И, читая главу "Свобода и бог" я испытала шок, подобного которому не испытывала с тех пор, как точно узнала, каким образом появляются на свет все люди. Признаюсь, я искала несоответствия, натяжки, чтобы опровергнуть этот странный тезис "Бог несвободен". Я-то всегда полагала, что чем больше у меня сил и возможностей, тем больше и свободы. Я работала и жила в полном соответствии со своей этой уверенностью - все больше и больше марионеток управлялось мановением моей руки, все больше и больше нитей тянулось от моих пальцев. И только после прочтения твоей книги я поняла, что масса на другом конце нитей давно уже стала слишком велика для моих пальцев. И что давно уже не я дергаю за нитки, а они дергают - меня. Когда это случилось, я не заметила. Я смотрела по сторонам - и видела то же самое - чем могущественнее человек, тем больше он связан множеством нелепых ограничений, тем плотнее расписан его график совершенно неинтересными, но очень важными делами и тем меньше он принадлежит самому себе. В полном соответствии с тем, что я прочитала.
Сейчас, - она быстро встала и направилась наискосок через комнату, к настенному шкафчику. Достала книжку (я сразу ее узнал - одно из первых изданий "Отеля", с на редкость глупой обложкой). Быстро пролистала, остановилась:
- Вот. Человек родившийся - слаб и беззащитен перед равнодушно-безжалостным большим миром, в котором ему выпало появиться на свет голым и лишенным чего бы то ни было. Но он - полное подобие первочеловека - того, который когда-то создал этот мир, Творца. Каждый человек способен создать Мир. И каждый - создает мирок. Ошибка кроется в материале творчества. Человек создает не из Любви, но из Страха - страха жить голым во враждебном мире. Он создает мирок, в котором он - всемогущ и всеведущ, в котором он - бог. Потом ему становится мало могущества в пределах этого мирка, ему нужно могущество в пределах всего мира. И человек начинает раздвигать границы своего мирка, захватывая и переделывая куски окружающего большого мира, надеясь, что однажды границы его собственного мирка раздвинутся настолько, что поместят в себя весь большой мир. Только он не замечает, что внешний мир проникает в его владения настолько же, насколько он расширяет их. Они перемешиваются - мир и мирок. Но вот ведь в чем загвоздка. Если смешать две капли разного цвета, даже тогда результат не будет похож ни на один из них. Если же в цистерну краски одного цвета капнуть каплю другого - никто не сможет заметить разницу в изменении цвета - что было до добавления той капли, так будет и после. И только мир пополнится еще одной запутавшейся в паутине мухой, уверенной, что она-то и есть самый большой паук. Не подозревая, что ни одного паука в этой паутине нет - только мухи разных размеров.
Она захлопнула книжку, бросила ее на шкафчик и вернулась к столу. Встала перед ним, опершись руками о столешницу. Продолжила почти зло:
- Что было мне делать? Освободиться, писал ты. Понять, что мирок, когда-то любовно выстроенный мной, перестал мне подчиняться, что он сковал меня, стал моей тюрьмой. Хорошо - освободиться! Как? Переродиться, снова выйти голой и беззащитной в большой мир? Написано красиво, но что это значит, черт возьми!? Я не сильна в толкованиях подобных метафор, но не думаю, что мне следовало раздеться догола, и выйти на центральную улицу в час пик. Или следовало?
Я молчал. Не думаю, что этот вопрос предназначался мне. Анна вздохнула.
- Я искала ответ. Искала в твоих книгах, в книгах других писателей, высматривала знаки вокруг себя и искала скрытую истину в происходящих событиях. Я не собиралась становиться Совершенной, мне всего-то надо было - ощутить себя живой. И тут вышла "Тысяча прекрасных принцев" и я поняла - вот что мне надо! Во всех языках мира одним из значений слова "любовь" является "секс" - и пусть знак равенства между этими понятиями ставить нельзя, но именно секс - пожалуй, единственное физическое проявление любви. Мне нужно было ощутить, что мир, что Вселенная еще помнит обо мне, что она - любит меня. Богатым это даже нужнее, чем бедным - у бедных ничего нет, и их любовь (если она есть, разумеется) чиста. Богатым же людям очень сложно отделаться от ощущения, что окружающие любят именно их, а не их деньги. Не зря же в Вавилоне именно у богатых женщин был обычай раз в год отдаваться в храме первому встречному - она покачала головой, - увы, сакральная проституция канула в Лету и ближайший храм Афродиты находится слишком далеко - почти в тысяче лет в прошлом. Наверное, все дело в том, что люди разучились любить просто так и, соответственно, перестали верить, что их могут любить тоже просто так, просто, за то, что они есть. Пожалуй, мне следовало просто выйти на улицу и отдаться первому, кто захочет меня взять, но я боялась - боялась... испачкаться. Мир сегодня определенно злее, чем тысячу лет назад, пусть сегодня не казнят преступников усекновением головы на центральной площади, а гуманно сажают на всю жизнь за решетку. Если мальчик, в детстве мучавший котят, вырастая, перестает их мучить, это еще не значит, что он стал добрее. Возможно, у него теперь просто другие масштабы. Будь я уверена, что достойна любви, не будь во мне страха, я бы вышла на улицу и получила бы то, чего хотела. Но я боялась, а страх... ты же знаешь - страх жертвы притягивает хищников. Поэтому я решила пойти к тебе. Мне это показалось... правильным. Ведь жить в Мире, это значит не только уметь дарить - миру, но и уметь принимать дары от него. Дающему - да воздастся, разве не так? Мне показалось, что ты - может, и не Отец-солнце, но из всех моих знакомых - реальных и воображаемых, ты ближе всех находился к этому образу. Честно говоря, я не представляла, как буду с тобой общаться, если бы ты оказался именно тем, кого я себе вообразила. Мне казалось, что все образуется само собой. Что ты сразу, с полуслова, поймешь меня, примешь мой дар, мою самость и - вернешь ее мне, преображенной. Я ошиблась? И да, и нет. Я ошиблась в самом начале, выстроив твой образ в своем воображении и понадеявшись, что ты - ты-реальный будешь в точности соответствовать этому образу. И - не ошиблась, высказав тебе все, что высказала, позвав тебя к себе и обнажив перед тобой все сокровенное. Пусть ты не можешь принять мой из-начальный дар, но то, что ты принял мою распахнутую душу, не отверг ее и не посмеялся над ней, уже за это - спасибо.
- Спасибо тебе, - ответил я, - спасибо не от меня, поскольку что я тебе - чужой малознакомый человек, на ничтожно короткий миг промелькнувший в твоей жизни - и что тебе с моих благодарностей? Спасибо тебе от тебя самой. От бога в тебе, от первоматери, которая живет в каждом и каждой из нас. Спасибо за то, что ты стала ближе к Вселенной. Своим поступком ты стала ближе к Миру, и пусть ненамного, но мир - стал от этого богаче. И - он тебе благодарен.
Я улыбнулся и встал,
- А от меня - спасибо тебе за чай. Он был бесподобен, я, правда, никогда не пил ничего подобного.
Она улыбнулась мне в ответ - легко и радостно - впервые за весь вечер и летящей походкой проскользила к двери. Обернулась и посмотрела на меня с вопросом в глазах. Я кивнул.
- Мне вот что непонятно, - сказала она, - если ты и в самом деле... ну, если ты не хотел меня, то почему ты со мной поехал? Я думала, твоя жена... что ты объяснил ей, в чем дело, и она тебя отпустила. Но... если ты сразу не собирался меня брать... то... скажи, ты предвидел, чем все закончится, да?
Я смутился. Чертик в глубине моей души заворочался, требуя, чтобы я ответил многозначительно-неопределенно и быстренько ушел, но я цыкнул на него грозно и поднял голову.
- Нет. Я с самого начала не хотел с тобой ехать. Нюта... она, она фактически заставила меня ехать с тобой и... дать тебе, то, что ты хочешь.
Анна широко распахнула глаза в безмерном удивлении.
- Как?! И ты поехал?
- Как видишь, - я невесело усмехнулся и пожал плечами.
- Не может быть, - она покачала головой и заявила безапелляционно - она тебя не любит. Любящий человек такого сделать не может.
Я вздохнул и попытался объяснить:
- Ты не понимаешь. Я тоже поначалу не понимал. Ты неправа. Она меня любит и любит так, как редкий человек может любить другого человека. Дело в том, что она любит не только меня. Она любит и тебя тоже, и вообще всех людей на свете. Если и есть в этом мире кто-то, кто близок к образу Отца-солнца, так это она. То, что она сделала, она сделала только из любви. Из любви к тебе - чтобы дать тебе то, в чем ты нуждаешься. Из любви ко мне - чтобы не дать мне предать идеал, в который я верю. Из любви к себе - чтобы ее муж не опустился в ее глазах.
Она смотрела на меня, поджав губы.
- Ты прав. Мне сложно это понять, а принять - еще сложнее, - она помотала головой, волосы взвихрились вокруг нее прозрачным облаком, - если бы любимый мной человек... нет, не понимаю. И ты - не противился? Или ты был не против, чтобы тебя заставили? Но ты же и в самом деле меня не хотел... почему ты не отказался?
- Я пытался.
- Ты что, подкаблучник? - спросила она почти с жалостью.
Я попытался рассердиться, но у меня не получилось.
- Пусть будет так, если тебе проще так думать. Я боготворю свою жену. Она совершенно не приспособленный к этому миру человек, я с ужасом думаю, что будет, если однажды со мной вдруг что-то случится - она же просто не верит, что с ней может случиться что-то плохое, или что кто-то может желать ей что-то кроме добра. Она отдаст все свои деньги первому, кто ее об этом попросит. Ну и пусть. Она - ангел, она - богиня. Кто я такой, чтобы противится ее желаниям? Она - все, чего я достиг в этой жизни, остальное - слава, богатство - лишь приложение. Иногда мне кажется, что она - мессия, а я - ее единственный апостол.
Странное выражение мелькнуло в глазах Анны, она перебила меня:
- А если она прикажет тебе пойти и прыгнуть с крыши высотного дома?
Я улыбнулся с осознанием своего превосходства.
- А если белое - это черное? Она никогда не позволит мне сделать ничего такого, что может мне навредить.
- А все-таки? - Анна не сдавалась.
- Извини. Но я и в самом деле не могу этого представить. И знаешь что - думаю, именно за это ее мужем стал я, а не кто-то другой.
Анна задумчиво смотрела на меня, машинально накручивая локон на указательный палец левой руки, и я бы затруднился описать выражение ее глаз. Восхищение? Жалость? Восторг? Недоверие? Где-то так.
- Совсем другое, - сказала она негромко, - все совсем другое, даже не верится, что мы живем на одной планете.
Крепко зажмурилась, резко выдохнула. Открыла глаза.
- Обними меня на прощание, - попросила она, и что-то такое промелькнуло в ее голосе, что не удовлетворить ее просьбу было просто невозможно, - так, чтобы я - поверила.
Я подошел к ней и заключил ее в объятья. От ее волос шел приятный тонкий аромат, напоминающий запах летнего луга. Она уткнулась лицом мне в плечо и затихла. Как уставший ребенок. Я осторожно погладил ее волосы, провел пальцами по спине вдоль позвоночника. Анна тихонько всхлипнула, и ощутил волну теплой нежности, и, скользя на этой волне, я поднял ее на руки. Она оказалась неожиданно легкой, я прижал ее к себе, она даже не пошевелилась, только под пальцами руки ощущался отчаянный стук сердца, мне казалось, что я держу в руках испуганного дикого звереныша. Не задумываясь ни о чем, а понес ее к двери, но не к выходу, а к одной из тех, что вели вглубь дома. Только перед самой дверью Анна подала голос:
- Не сюда, - сказала она шепотом, - это библиотека. Следующая.
Я прошел дальше, толкнул плечом дверь и вошел в темный проем. Опять автоматически зажегся неяркий свет, и я увидел стены, оклеенные фотообоями, изображающими березовую рощу. Зеленый ковер, в котором мои ноги немедленно утонули по самую щиколотку и копну сена вместо кровати, которая при более близком рассмотрении оказалась все же именно кроватью. На эту копну я и уложил свой драгоценный груз. Уже собирался отпустить ее и подняться, но она быстро придвинулась ко мне, и я ощутил на шее ее короткий и робкий, но удивительно нежный поцелуй. Вдруг что-то изменилось во мне - словно лопнула какая-то преграда, сдерживавшая напор эмоций, и они хлынули лавиной, разметая остатки сдерживавшей их плотины. Я стал целовать ее глаза, уголки губ, шею, плечи, с удовольствием и радостью замечая, как она оживает, и, не раскрывая глаз, полураскрытыми губами ищет мои губы - как испытывающий жажду человек тянется к запотевшему стакану с холодной и чистой ключевой водой. На секунду я подумал, что это сравнение намного ближе к истине, чем кажется с первого взгляда, потом думать я перестал.
Впервые за всю свою не такую уж короткую и бедную впечатлениями жизнь я занимался любовью столь свободно. Я не думал ни о своей жене, ни об Анне, ни о том, чтобы доставить ей или себе удовольствие, ни о том, что чувствует она или чувствую я, короче, ни о чем таком, о чем обычно думаешь во время секса. Я был ручьем, она - руслом, я - птицей, она - ветром, я - огнем, она - деревом. И мы сгорали в пепел и возрождались из него, как фениксы, чтобы тут же сгореть вновь. Все, что я запомнил осознанно и осмысленно из той ночи, что в момент наивысшего наслаждения Анна хрипло и гортанно взрыкивает, как раненая тигрица. Все остальное было всепожирающий и бессмысленный огонь страсти, мы извивались в нем, как саламандры, и переплетающиеся наши тела были как языки пламени этого негасимого костра. Наверное, так могло бы продолжаться вечно, мы не чувствовали усталости - она подстерегала нас, как черная пантера в ночном лесу подстерегает свою жертву, до последнего мгновения ничем не выдавая своего присутствия. Просто была очередная пауза в бесконечном танце любви, а в следующий момент я, открыв глаза, увидел слабый дневной свет, проникающий в комнату сквозь узкие окна под самым потолком. Где-то негромко гудел кондиционер, в комнате было достаточно свежо - Анна лежала рядом, раздетая и свернувшаяся клубочком от холода. Я улыбнулся, поискал одеяло или хотя бы пульт кондиционера, но ничего не нашел и укрыл ее своим пиджаком, он накрыл ее почти полностью. Я нежно поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты.
На часах было пол-двенадцатого. В голове у меня мелькнула мысль "Как там Нюта, беспокоится, наверное", мелькнула и пропала, не найдя никакого отклика. Я порылся по шкафчикам, нашел кастрюльку, бутылку оливкового масла, упаковку спагетти (судя по этикетке, семилетней выдержки), пяток перепелиных яиц, и принялся готовить завтрак. Заварил чай и уже собрался идти будить Анну, но тут она появилась сама, одетая только в мой пиджак, одарила меня благодарной, чуть смущенной улыбкой и выскочила в другую дверь. Тут же вышла снова, уже в тапочках и роскошном шелковом халате с кучей кисточек, стразов и ленточек. Села к столу, где уже стоял завтрак, и поднесла к губам чашку с чаем. Пригубила и поставила чашку обратно с лукавой улыбкой.
- А чай ты готовить, оказывается, не умеешь.
Я сделал вид, что обиделся и нахмурил брови. Анна улыбнулась:
- Не обижайся, у тебя и без этого достаточно талантов.
Намотала на вилку спагетти, отправила в рот, пожевала и удивленно вскинула брови:
- Ммммм.. лям-мнум-мно
Я изобразил на лице живейший интерес:
- Чего-чего?
Она прожевала порцию, проглотила и звонко рассмеялась.
- Вкусно, говорю. Забираю слова обратно, чай, может, тебе и не удался, но спагетти - бесподобные. Где ты их, кстати, взял?
Я пожал плечами:
- В каком-то шкафчике.
- Надо же, - удивилась она, - интересно, откуда они там оказались, - и замолчала, отдавая дань завтраку. Спагетти, и правда, вышли неплохими. Мы быстро подчистили тарелки. Одновременно поднесли к губам чашки чая и замерли, встретившись взглядами.
- Тебя отвезти или лучше вызвать такси? - негромко спросила она.
- Ты меня выгоняешь? Но... почему? - я поставил чашку на стол, рука моя дрогнула и красная лужица растеклась по белой поверхности. Анна тоже поставила чашку.
- Разве ты не видишь сам? - спросила она почти жалобно, - я не выгоняю тебя, если ты захочешь остаться, я не скажу тебе ни слова против. Но если ты останешься здесь еще хотя бы на пару часов, ты уже не сможешь уйти. И я уже не смогу тебя отпустить.
- Разве это плохо?
Она задумалась на секунду:
- Что хорошего в том, что жемчужина останется в раковине?
Я нахмурился.
- Жемчужины, раковины, песчинки - это все абстракции. Те самые надстройки, которыми ты огораживаешься от большого мира, от истины. А истина в том, что нам было вдвоем хорошо. Мне никогда еще ни с кем не было так хорошо. Не могу сказать за тебя, хотя, помня твой рассказ, могу предполагать с большой долей уверенности, что тебе - тоже. И что же? Выбросить это во имя какого-то иллюзорного образа? Как это по-женски: в поисках идеального счастья отвергать счастье настоящее...
- Как это по-мужски: верить, что время можно остановить. Что, если однажды двоим было хорошо, то так может быть всегда. Скажи, ты любишь меня?
Вопрос застал меня врасплох, я задумался, подбирая подходящую формулировку, рассердился на себя за это и сказал, отрезая все пути назад:
- Да, люблю.
Она улыбнулась.
- Спасибо. Ты очень чуткий человек и я искренне завидую твоей жене. Любовь - это именно то, что мне нужно было вчера. Все же я не ошиблась, придя к тебе вчера со своей просьбой. Ты зря отвергаешь свои возможности. Ты полюбил меня, незнакомого человека, взбаламутившего спокойное течение твоей жизни, за каких-то пару часов. То, что ты чувствуешь сейчас - это всего лишь инерция. Всего лишь шаблон обывательского сознания: настоящая любовь - это навсегда. Ну, может и не навсегда, но уж дольше, чем на один день.
- То есть, ты предлагаешь мне разлюбить тебя так же быстро, как полюбил? Что я тебе, по твоему - электрокамин? Включила, за полчаса нагрелся и начал дарить свое тепло, выключила - так же быстро остыл? Я не инструмент, черт побери.
Она быстро подошла ко мне и поцеловала в щеку.
- Ты обиделся. Ты расстроен и поэтому мыслишь неконструктивно. Очень скоро ты сам все поймешь. Я не предлагаю тебе разлюбить меня, я буду счастлива, если ты будешь любить меня всегда. Я лишь прошу, чтобы твоя любовь не замыкалась на мне. Ты же любишь свою жену? Люби ее, люби всех своих друзей, - она лукаво улыбнулась, - и подруг. Дари свое тепло всему миру, и мир будет дарить тепло тебе.
- Так нечестно, - пробурчал я, - цитировать меня. Не спорить же мне с самим собой?
- Знай, я очень благодарна тебе. Вчера... вчера я была другой, совсем другой. Я вспоминаю свои вчерашние мысли и желания... с пониманием. Я стала старше. За одну ночь, как в сказке. Вчера я металась в тупике, натыкаясь на стены, уверенная, что оказалась в ловушке. Сегодня я вижу множество путей, словно пелена спала с моих глаз. Все стены существуют лишь в нашем сознании. И эта ночь... она была такой во многом потому, что это был не просто секс, это было перерождение. Я уверена, это не повторится, более того, если мы займемся любовью еще раз, мы что-то потеряем.
- Если ты так в этом уверена, то почему ты говорила, что не сможешь меня отпустить, если я задержусь еще? Значит, есть какое-то еще чувство?..
- Конечно, есть. Есть простая, не отягощенная особой мудростью, первобытная женщина. Дикая самочка, которой было очень хорошо ночью и которой очень хочется удержать с собой то, что было. Чтобы так было всегда. И которой очень сложно объяснить то, что я объясняю тебе, поскольку слов она не понимает. И ей нужно совсем немного, чтобы взять верх. Чтобы оставить тебя рядом с собой, а потом - кусаться и свирепеть, потому что та ночь - уже не вернется.
Я вздохнул:
- Может быть ты и права. Но все же подумай вот о чем: не кажется ли тебе, что ты опять сама строишь себе стены? А потом с удовольствием бьешься об них головой и с гордостью демонстрируешь шишки? Вот, дескать, я же говорила, что здесь стена! Я не буду сейчас об этом с тобой разговаривать, у нас обоих не самое подходящее настроение для спора, пожалуй, я и в самом деле сейчас пойду. Не надо меня подвозить, и такси вызывать не надо, мне не помешает прогуляться. А потом - потом, если хочешь, позвони.
Я положил на тумбочку у двери свою визитку, поднес руку к воображаемой шляпе, коротко поклонился и подошел к двери. Обернулся. Анна смотрела на меня со странным выражением. Я подождал немного - не скажет ли она что-нибудь в ответ. Открыл дверь и вышел, до последнего мгновения ожидая, что она меня окликнет. Не окликнула.
В прихожей было несколько дверей. Вчера мы зашли через гараж, но сегодня мне там делать было нечего, и я, подумав, толкнул другую дверь - рядом. Эта дверь вела в небольшой дворик, с садом камней и аккуратной беседкой. Наискосок шла выложенная крупными камнями тропинка, в конце которой, в переплетении зеленых ветвей живой ограды, угадывалась калитка. Я вышел на улицу, поискал взглядом название улицы и номер дома, не нашел и пошел вдоль ограды, оглядываясь в поисках табличек. Название улицы нашлось только на четвертом доме, и я ему радостно удивился, как старому знакомому - "Аллея капитанов, 12" - значилось на большой белой табличке, прикрепленной к стене очередного особняка. Я достал телефон.
"Служба такси. Добрый день."
* * *
Я поднялся на свой этаж и остановился перед такой знакомой дверью. Тысячу лет назад, вчера, выскакивая в спешке из дома, я не взял ключей. И почему-то было совершенно невозможным нажать кнопку звонка или постучаться в дверь. Я постоял минут десять у двери, надеясь, что Нюта сейчас сама откроет мне, и все немедленно образуется лучшим образом. Но дверь не открылась, хотя я был просто уверен, что Нюта так же, как и я, застыла с той стороны двери.
Я потянулся рукой к кнопке звонка. Отдернул, не коснувшись. Потянулся снова. Замер, держа палец на кнопке, но не нажимая. Постоял так еще минуту, после чего обернулся и быстро, почти бегом вышел на улицу, нащупывая в кармане телефон.
* * *
Сонный, несмотря на разгар дня, портье, зевая, взял у меня документы, всмотрелся в них, нахмурился, присмотрелся внимательнее и расплылся в радушной улыбке. Сон мигом слетел с него:
- Рад приветствовать вас в нашем отеле снова, - с полупоклоном сказал он мне, протягивая чудесным образом возникший в руке ключ. Я не удивился - мы купили здесь квартиру только в позапрошлом году, и вполне возможно, что я когда-то останавливался именно в этой гостинице. С рассеянным видом я кивнул портье, взял ключ и пошел к лифту.
Я открыл дверь номера, прошел внутрь, и на меня вдруг дохнуло ощущением дома, теплотой и домашним уютом. Я удивленно осмотрелся и понял - свет струился в номер через окна, занавешенные сиреневыми занавесками со странным слоистым рисунком. Моментально множество воспоминаний, теплота рук и души Нюты укутали меня теплым покрывалом любви. Ощущая странную боль в груди, я обернулся, чтобы выйти из номера, из гостиницы и бежать, лететь, мчаться туда - в свой единственный Дом, надеясь лишь, что пока еще не слишком поздно. И остановился. Нюта стояла за дверью, улыбаясь так же, как в первый день нашей встречи. Я замер, не веря своим глазам, она шагнула через порог, требовательно заглянула мне в глаза и прижалась к моей груди:
- Прости меня, прости, прости, - прошептала она, - я сама не знаю, что на меня нашло вчера. Я не спала всю ночь, я чуть не умерла от страха, что сама, своими руками, выгнала тебя из своей жизни.
Я молча обнял ее и поцеловал в глаза. Она нахмурилась и отстранилась:
- Ты вернешься ко мне?
- Я люблю тебя, - ответил я просто, - и больше того, ты - мой Дом, мое пристанище, как я могу к тебе не вернуться?