Имранов Андрей Вадимович. Будем жить!

Андрей Имранов.

-- Будем жить!

На высоте полутора тысяч метров над маленьким поселком Курай есть горное озеро. Вода в нем грязно-сиреневого цвета, очень холодная и отвратительная на вкус. Я пробовал, и теперь знаю, почему в нем рыба не водится. Ни одна уважающая себя рыба не будет жить в такой невкусной воде. Что там делал я? Хороший вопрос, даже не знаю, как однозначно ответить. Только что стоял в ровной троечке в ста метрах над землей и вдруг - хлоп-бум-шлеп - каскад сложений, фронталка, бабочка и я уже в озере. Ладно еще, берег близко был, поэтому горного водолаза из себя изображать не пришлось - вскочил, отплевался и как раз успел слегка поддернуть А-ряды, чтобы купол на берег упал, а не в воду.

Обожаю свою двойку. Иногда бывает, стоишь в рваной семерке, незадачливые пилоты осыпаются вокруг, как спелые груши с дерева в ветреный день - а мой купол только шуршит, морщится недовольно, да ушами похлопывает. А иногда в спокойном воздухе такое выкинет, что потом сам видео смотришь и холодным потом покрываешься: "Да он же не жилец! Кто это? Я!? Когда? Правда? Ну ни хрена себе!". А вот не расслабляйся. Строптивый, короче, характер у крыла. Люблю таких.

К чему я это озеро вспомнил - да потому что если бы не оно, то наверное, все по другому было бы. Это я уже потом сообразил, а тогда я только злился. Собрал купол, вернулся на старт, по дороге высох и снова промок - на этот раз уже от пота. Народ, разумеется, ждет не дождется - как же, такой шикарный повод позубоскалить.

- Ну, как водичка? - Вась-Вась интересуется. А лицо у самого серьезное-пресерьезное.

- Как парное молоко, - отвечаю, - рекомендую, не пожалеешь.

- Не, - Вась-Вась говорит, - спасибо. Я плавки не взял.

Я молча прохожу мимо пилотов и иду к Камазу.

- А чего так быстро вылез, раз вода хорошая? - доносятся сзади голоса.

- Поплавал бы в удовольствие...

- Ага, - сдерживаемый смех, - стилем баттерфляй.

Общий смех. Ох, чувствую, будут меня теперь аквалангистом звать. Или еще как похуже. Будь оно неладно, это озеро.

- Все элементарно, - рассудительный басок Ученого, - плотность у воды в этом озере высокая из-за солей, а вот плотность воздуха над ним, наоборот, низкая - две с половиной штуки над уровнем моря, все же. Вот его и выплюнуло сразу - разница давлений большая. Физику учить надо, прежде чем нырять.

Ученый на меня зол. Я позавчера подговорил Сашу - у него тоже Нова Ра, как и у меня - и мы над Ученым пошутили. Вполне безобидно, кстати. Я просто подошел вечером к костру и спросил, - "Почему, когда я в глубокой спирали акселератор выжимаю слегка, у меня спираль еще глубже становится?" Ученый подумал-подумал и объяснил. Минут десять объяснял, я кивал и поддакивал, хотя не понимал ни хрена - я и слов-то таких не знаю. Потом, через полчаса, к костру подсел Саша и поинтересовался:

- Слышь, Ученый, а почему у меня акселератор крутую спираль пологой делает?

Ученый так и не понял, пока не объяснили, почему народ у костра с каждым его словом все громче и громче смеется. По-моему, весело получилось. А Ученый обиделся. Вот и сейчас - народ остался на старте, а он за мной к Камазу пошел. Не иначе - еще какую-нибудь заумную шутку выдумал. Я, не глядя на него, кинул купол на землю, снял подвеску и принялся рюкзак из нее вытаскивать.

- Ты что, не полетишь? - Ученый интересуется. Я и так злой был, а тут вообще чуть не психанул. Но сдержался.

- Запаска промокла, - говорю, - сам летай тут с мокрой запаской.

Ученый плечами пожимает.

- Мою, - говорит, - возьми. У меня лишняя есть. В кузове лежит, в красной сумке. В прошлом месяце укладывал.

Развернулся и ушел к старту. Я даже опешил.

- Спасибо, - говорю ему вслед, с трудом припоминая его настоящее имя, - спасибо, Николай.

- Сочтемся, - отвечает, не оборачиваясь. Ну и ну. Встряхиваюсь, лезу в Камаз, все еще подозревая какую-нибудь изощренную шутку - но нет. Не новый, но вполне приличный на вид "Скай Кантри" в контейнере. А, ну да, Ученый же себе на днях новый парашют прикупил - а это, видимо, его старый. Интересно, зачем он его на старт таскает?

Настроение, однако, тут же поднимается - похоже, день для меня еще не потерян. Я, в принципе, не такой уж компетитор - отлично понимаю, что мне не то, что в десятку, дай бог в первые полсотни попасть. Но амбиции кой-какие имеются. Те, которые без амбиций, в Курай не ездят.

Свой парашют я закинул в кузов - потом займусь - и разложил подвеску на солнце. Пусть просохнет, а то засуну я свежий парашют в мокрую подвеску и что? Правильно, ничего хорошего. Лишь бы высохнуть успела до закрытия старта. Никто из-за меня старт не придержит - чемпионат России, как-никак: мои проблемы - это только мои проблемы.

Высушить подвеску я успел, но весь народ к этому моменту уже свалил и успел кто слиться и сесть, а кто улететь километров за сорок. Так что стартовать мне пришлось в гордом одиночестве. Не очень-то приятно, на самом деле - в толпе лететь всегда проще. По толпе сразу видно, где поток стоит, как его сносит и в каком месте лучше крутить. Пилотам моего уровня лучше в одиночку не летать - есть большой шанс не найти потока и бесславно сесть на чайном поле. Но делать мне было нечего - старт закрывается через полчаса, да и гроза за спиной зреет потихоньку. Ну, я и полетел. Над мозгами меня потрясло слегка, но ничего я там не нашел. Народ до меня горами уходил, и я бы так же сделал, но больно неприятные над вершинами собирались тучки, и в горы лезть я не рискнул. С грозой не шутят - пискнуть не успеешь, как окажешься на семи тысячах перед альтернативой - задохнуться или замерзнуть. Ну его нафиг. И полетел я в долину.

Поначалу было не очень. Я слил пятьсот метров в сплошных минусах и уже не искал поток, а просто тупо тянул к лагерю - чтобы ногами идти пришлось поменьше, как вдруг заметил спиралящую под собой дельту. У нее крыло сверху зеленого цвета было, вот я ее сразу и не увидел. Протянул чуть в сторону, встал над ней - и правда - четкие плюс два. Набрал двести метров - уже плюс три, а к тысяче и до пятерки раскрутилось. Я и выкрутил радостно этот поток до самой кромки. Сказал сидящему на земле, едва заметному с моих двух пятисот, дельтику: "Спасибо", - и полетел на маршрут.

К дельтикам у меня двойственное отношение. Извечный спор "Что лучше?" разумеется, бессмысленен. И у параплана и у дельтаплана есть свои преимущества, есть свои недостатки; и каждый сам выбирает, что ему важнее - мобильность или скорость. Но это в общем. А в частности - две крайности. С одной стороны - просто жаль тех дельтиков, вот, навроде этого зеленого. Как они эти неподъемные бревна из своего Камаза разгружают, час собирают, после посадки час разбирают, а потом еще и тащат его частенько на своем горбу до дороги подбора или до лагеря. И ради чего - ради пятнадцати минут полета вниз головой? Но это - их чайники на старых дельтапланах. Недоучки, короче. А их мастеров я толком и не вижу - вот вроде он еще вертелся вокруг меня, а вот уже где-то в десяти километрах другой поток обкручивает. Когда успел - непонятно. И на переходе дельтаплан меня делает, как стоячего. Хотя я и аксель давлю до упора, да и надо мной не какой-нибудь "стандарт галимый", а DHV-2 ушами шевелит. Один хрен - пролетел и улетел. Тогда по-другому задумываешься над своим местом в эволюционной линейке. Но - только до посадки. А там - поглядишь на их возню, усмехнешься про себя, рюкзак свой поправишь и дальше идешь, довольный.

А потом мне просто повезло. Над огурцом я еще один поток нашел. Я и так-то туда неплохо пришел - метров триста только слил, а тут - он. Поток. Хоть и несильный по местным меркам - четверка, зато широченный и ровный. Я в нем, как в рейсовом автобусе, спокойно до самого горла доехал. Горлом, именно горлОм, а не гОрлом, тут ущелье называют, которое Курайскую долину с Чуйской соединяет. Чтобы его уверенно перелететь, нужно тысячи две высоты иметь, без них лучше туда и не соваться. Так-то сесть в горле есть куда, но там частенько ветер дует приличный, а кругом горы, турбулентность всякая. Опасное дело там садиться, короче. Я за шесть летных дней только один раз в горло полез и едва не встрял - слил всю высоту и садился на выходе, даже до ретранслятора не дотянув. Вот там, кстати, с посадками не очень - еле примостился на маленькой площадке между Чуей и какой-то деревенькой. Но тогда высоты у меня было меньше, так что теперь я полез в ущелье без лишних раздумий. Прошел над ретранслятором метров на трехстах, и - о, чудо, - наткнулся на поток. Очень к месту, я скажу. Монстры вроде Орехова как-то умудряются находить потоки так, словно они в их очках красным цветом выделяются. Я же так пока не умею, поэтому частенько просто лечу по маршруту в надежде, что поток сам меня найдет. Получается не всегда, но в этот день мне неимоверно везло. Видимо, как утопленнику. Так и вышло, что до финиша я дотянул. Разумеется, я там был не один, день был сильный, поэтому финишировавших было навскидку человек тридцать. Но они все шли горами, потом их там заперла криза на пару с усилением бокового ветра; выбирались к горлу они долго и мучительно. Поэтому мое время оказывалось лучшим. Наверняка оно, конечно, выяснится только завтра, когда вывесят результаты дня, но я чувствовал, что сегодня - я лучший. Я даже сам удивился охватившему меня нетерпению - никогда не думал, что я такой честолюбивый и что увидеть свою фамилию на первой строчке может оказаться для меня настолько лестным. Пусть даже все, включая меня самого, понимают, что это - просто случайность.

Машина подбора пришла за нами почти с часовым опозданием, а вместе с ней пришла и неприятная новость: побился Антон из Самары. Один из тех, что летел горами, не дотянул до нормальных посадок и садился в ущелье. Что там с ним произошло - неизвестно - его местные нашли, сам он в сознание не приходил. Сильно побился, его в тяжелом состоянии скорая увезла в Бийск. Я не знал этого Антона, вообще не знал, но все равно неприятно. Народ молча покидался в машину, минут семь посидели в тишине, а потом - понеслась. Словно и не было ничего - возбужденные голоса, смех, шутки.

-- ...вдруг слышу сверху: "тук-тук-тук". Голову поднимаю, а там...

-- ...а воздухе мусор всякий летает, ну, думаю, погода - бомба!

-- ...тяну я туда, значит, и тут в десяти метрах передо мной орла штырит, как фантик конфетный. Я аж сжался весь...

-- А кто за огурцом на дереве развесился? Желтый с голубым купол...

-- ... и вдруг слышит: "Чпок! Добрый вечер!"

-- Ха-ха-ха.

И вовсе они не бесчувственные, нет. Я это не сразу понял, мне поначалу тоже очень неприятно было такую реакцию видеть. Первый раз, два года назад, это меня настолько шокировало, что я ушел с поминок и поехал к Старому. Старый - это учитель мой. Точнее, даже Учитель, потому что он меня не только летать, но и жить учил.

-- Старый, - с порога спросил я его, ввалившись к нему домой в пол-второго ночи, - как так? Он был им другом, он всем им сделал столько хорошего, а им словно наплевать на него? Почти и не вспоминают, два тоста сказали и все! Старый, я не хочу быть таким! Ты же не такой!

-- Заходи, - сказал он мне, зевая и приглаживая пятерней взлохмаченные волосы, - чаю попьем. Помянем хорошего человека.

Я разулся, прошел на кухню.

-- Вот ты привык, что обычные люди, когда умирает их друг или родственник, плачут, горюют и ходят, как в воду опущенные. А почему они так делают, ты думал?

-- Потому что они любили умершего. Потому что они скорбят, что его нет с ними.

Засвистел чайник.

-- Ну и что? Чем сильнее любил, тем громче положено рыдать? Не-ет, друг, дело тут в другом. Не умершего они оплакивают, а себя.

Старый разлил чай по чашкам, присел на скрипнувший стул. Я сидел, молчал и ждал продолжения.

-- Понимаешь, обычные люди не верят в свою смерть. Нет, они знают, что рано или поздно умрут, но никто не думает, что это может случиться через пять минут. Или через день, или через месяц. Лет через десять - еще может быть, но никак не раньше. И про близких людей они так же думают. Смерть - довольно редкое явление в жизни обычного человека, он привык видеть ее по телевизору, но никак не своими глазами. Поэтому, когда старуха с косой вдруг настигает друга, наступает шок. "Как же так", - думает человек, - "мне было так хорошо с ним, а он умер!" Ты тоже весь в этом. Ты сейчас не его, ушедшего, жалеешь, а себя. Что он уже никогда не скажет тебе: "Хорошо летел"; не подмигнет ободряюще на брифинге, случайно встретившись с тобой глазами; не принесет тебе открытую бутылку пива, когда ты, уставший и счастливый, идешь с финишного поля к машине подбора. Ему-то что от твоих переживаний?

-- Я не понимаю...

-- Поймешь. Или уйдешь. Ты хоть раз ломался?

-- Нет. И не собираюсь.

-- Правильно делаешь. Но готовым быть надо. Статистика, она, брат, штука неумолимая. Я вовсе не к тому, что тебе обязательно надо поломаться, чтобы осознать, что имели в виду древние своим "memento mori". Может, и не понадобится. Но обычно у пилота наступает переломный момент именно, когда он первый раз серьезно падает. Когда он в первый раз вдруг осознает, что не просто смертен, а смертен непредсказуемо. Что подвернись ему тогда камушек вместо мягкой земельки, и - поминки бы справляли уже по нему. Тогда человек начинает помнить о смерти и сильнее любить жизнь. Он начинает одевать шлем, даже летая один в вечернем молоке и тщательно проверять все стропы и карабины перед каждым полетом. А когда улетает и остается в небе кто-то из его друзей, он, конечно, грустит. Но без эгоизма. Он знал, что это - могло случиться. И поэтому между ними уже не оставалось ничего невысказанного. Ничего такого, о чем потом придется сожалеть: "не успел". Это значит, что человек стал пилотом. Но это один из вариантов.

-- А другой?

-- Понимаешь, пилотами не рождаются. Все пилоты поначалу были обычными людьми, и, как и все, не верили, что с ними может случиться что-то плохое. Когда же понимание собственной смертности вдруг настигает человека... иногда это открытие становится для него невыносимым. Парапланеризм - это не игра со смертью, как любят изображать некоторые журналисты, вовсе нет. Если тебе нравится летать, это совершенно не означает, что ты обязательно рано или поздно разобъешься насмерть. Похоже на обычную жизнь, правда? Разница в том, что летая, чтобы остаться живым, ты должен постоянно помнить о том, что смертен. Некоторых это осознание угнетает. Поэтому они сбрасывают крылья и уходят на землю. К телевизору, дивану и выходным на даче. Это вовсе не плохо, нет. И не хорошо - это их выбор. Я не знаю, жалеют они о своем выборе, или нет, когда, в свое время, костлявая все-таки приходит за ними - даже в их безопасной и почти бессмертной жизни. Не знаю. Но я лично предпочитаю быть готовым к ее встрече ежедневно - пусть даже эта готовность может приблизить ее приход.

Я вздохнул.

-- Как-то это все... Слушай, ты же меня знаешь. Скажи, стоит мне дальше летать или нет?

Старый нахмурился.

-- Если ты ставишь вопрос так - то конечно, не стоит. Вспомни, разве я когда-нибудь заманивал людей в небо? Говорил, как там клево? Уговаривал попробовать?

Я задумался. Старого новички всегда побаивались - был он строг, к провинившимся безжалостен; и ни от кого я не слышал такого количества летных страшилок.

-- Нет. Но ты же учил нас...

-- Я учил только тех, кто научился бы летать и без моей помощи. Я учил только тех, кто жить не мог без неба, даже еще ни разу не оторвавшись от земли. Если ты можешь прожить без неба - тебе нечего там делать.

Он посмотрел на меня внимательно, покачал головой:

-- Стоит или не стоит - это не вопрос, потому что ответ на него может быть только один. Ты себя по другому спроси: если бы ты знал, что точно разобъешься. Не так, что вероятность такая-вероятность сякая, а абсолютно определенно. Вот с сегодняшнего дня - либо ты бросаешь это дело, либо разбиваешься насмерть. Если бы ты знал это, ты бы продолжил летать?

-- Не знаю...

"Не знаю", - сказал я тогда, да и сейчас - не знаю. Поэтому, наверное, что-то не дает мне присоединиться к веселым разговорам сидящих в машине пилотов. Сегодня я их понимаю. Я понимаю, что многие из них (наверное, даже большинство) готовы многим пожертвовать, чтобы оказать пострадавшему реальную помощь. Но они не видят причин, по которым неудача их товарища должна мешать им радоваться жизни. Понимать я их понимаю, но принять это - не могу.

Следующий день объявили выходным. С погодой не заладилось, да и вчерашнее летное происшествие на решение судей, разумеется, повлияло. С культурным отдыхом в Курае туго, но обычно его никто и не ищет - полеты здесь изматывают так, что в выходной просто радуешься возможности полежать-отдохнуть. На что-то большее тянет только самых неугомонных - вон, питерцы большинством состава покидались в автобус и поехали к Белухе - на ледник смотреть. Остальные неугомонные тоже разбрелись кто-куда и лагерь накрыла тишина, только изредка прерываемая шорохом капель набежавшего дождика или сухим кашлем очередного простуженного из какой-нибудь палатки.

Сначала я просто спал до обеда. Проснувшись, лениво полистал книжку, поизучал свой вчерашний трек в GPS-е, сложил пару пасьянсов в своей Нокии, попил чаю из термоса. Потом праздное ничегонеделание мне надоело, я оделся потеплее и вышел из палатки - искать какое-нибудь общество. И сразу нашел.

-- Как я рад тебя видеть! - это Широкий. Я поморщился. Моему меланхоличному настроению бурный оптимизм Широкого был противопоказан.

-- И почему же? - лениво поинтересовался я. Широкий, он, в принципе, вовсе не широкий. Ну, не шире меня. Просто фамилия у него - Широков, вот он и стал Широким. Но сам он утверждает, что "Широкий" он, потому что у него улыбка широкая.

-- Смотри, - Широкий сунул мне в руки большой бинокль и повернулся в сторону гор, - ферма где, знаешь? Справа от лагеря?

-- Ну?

-- Баранки гну. Смотри вон туда, над фермой. Чуть левее и выше вон того дерева проецируется.

Я поднес бинокль к глазам и всмотрелся.

-- Ничего не вижу. Летает кто-то что ли?

-- Да нет же! На гору смотри. Вход видишь?

Ах, вон он о чем - на склоне горы, отмеченный потеками рыжей глины, отчетливо выделялся черный провал.

-- Ну, вижу. И что?

-- Это штольня старая. Вроде как уголь там брали. Только ты сам своей головой подумай: на хрена тут уголь?

-- Как на хрена? Широкий, ты че? Печки топить хотя бы - с деревом-то тут не очень.

-- Сейчас-то да. Кстати, как раз сейчас уголь оттуда никто не берет. А раньше, когда ее рыли - зачем? Тут что раньше было? Танковый городок! Ты топливохранилища видел? Да тут столько соляры сливалось, что печки можно было просто землей с огорода топить. И кому тут уголь нужен?

Я вздохнул.

-- Широкий, я от тебя устал уже. К чему ты клонишь?

-- Ну это же элементарно, Ватсон. Дырка в земле, над ней километр породы, рядом - танковый городок... ну?, - Широкий выдержал паузу и торжественно закончил, - Убежище там, вот что. На случай ядерной войны.

Широкий глянул на мое скептически вытянувшееся лицо и зачастил заговорщеским голосом:

-- Ну сам подумай - танковый городок - объект стратегический, в случае чего, бомбу сюда в первую очередь кинут. То есть убежище должно быть, и не гражданское - три комнаты на глубине метра, а серьезное, военное. Чтобы в нем можно было переждать хоть год, если понадобится. То есть, с системой жизнеобеспечения, с запасами, с оружием. Без такого убежища в СССР ни одного стратегического объекта не было.

Я еще раз глянул в бинокль.

-- И с чего ты взял, что убежище - в этой дыре?

Широкий глянул по сторонам, потом наклонился ко мне.

-- Из хорошо информированного источника - сказал он негромко и убедительно.

-- Да брось, - я поморщился и вернул бинокль, - даже если там что и было, местные уже давно все растащили.

-- Неа, - Широкий деловито засунул бинокль в чехол и повесил его на плечо, - местные туда не ходят. Типа, проклятое место.

Я засмеялся.

-- Широкий, ты этих местных видел? Если ты им покажешь дыру, ведущую прямо в ад, они и туда пролезут. Стырят оттуда все котлы, сдадут в металлолом и пропьют.

Но Широкий упрямо стоял на своем. Ладно, хочется ему верить в такую ерунду - так и пусть. Но как так вышло, что я дал согласился составить ему компанию в этом безнадежном и небезопасном предприятии - не понимаю. Наверное, я был уверен, что он это не всерьез. Что мы прогуляемся до входа в штольню, заглянем туда, постоим в задумчивости, потом Широкий мне скажет: "Да, похоже нет тут убежища. Ну что, пошли обратно?". И мы пойдем. Зато прогуляемся и развеемся. Да и вообще - с Широким не грустно.

Но возле входа останавливаться Широкий и не подумал. Решительно включил налобный фонарь, бросил: "Давай. Обвязываться пока не будем, пойдем так, насколько возможно", - и шагнул в темноту. Чертыхаясь и понимая, что теперь отказываться уже поздно, я напялил свой налобник, включил его и пошел следом. Что бы там ни говорил Широкий, но местные тут явно бывали - пустых бутылок под ногами попадалось ничуть не меньше чем пустой породы. Было в штольне сыро, грязно, влажные деревянные крепи выглядели настолько ненадежными и прогнившими, что, казалось, прогибались даже под взглядом. С каждым шагом это предприятие нравилось мне все меньше и меньше, но Широкий, не оборачиваясь, топал вперед, и я, тоскливо матерясь про себя, брел за ним.

В одном месте меня немного заинтересовала гладкий срез породы на стене - спрессованные слои породы лежали в этом слое так странно, что походили на какие-то осмысленные письмена. Я потрогал породу рукой, отколупнул кусочек камня и поспешил за удаляющимся огоньком.

Я потом долго этот момент вспоминал и обдумывал, но так ничего особенного и не вспомнил. Да и не было ничего - ни вспышек, ни звуков, ни дрожи земной. Ничего. Просто Широкий остановился, полуобернулся и спросил довольно недоуменно:

-- Это кто это за мной идет?

-- Белая горячка, - ответил я мрачно, - Широкий, нет тут никакого убежища...

Широкий быстро обернулся.

-- Т-ты кто? - спросил он напряженным голосом и принялся светить мне в лицо своим налобником.

Шутник из Широкого тот еще - редкостный. Его просто хлебом не коми, дай кого-нибудь разыграть. Так что я ничуть не удивился. Да и настроения подыгрывать у меня не было.

-- Конь в пальто, - сказал я недовольно, закрываясь от света, - Широкий, не дури, а? Я тебя умоляю. Пошли лучше обратно.

Боже, как он заорал!

У меня даже уши заложило. А Широкий, не переставая орать, отпрыгнул от меня метра на два, ударился об стену, споткнулся и бросился бежать вглубь штольни. А я остался стоять на месте, отвесив челюсть и пытаясь привести мысли в порядок. Он, часом, не свихнулся?

-- Э-эй, - донесся до меня голос Широкого, - ты... здесь?

Я громко вздохнул.

-- Широкий, ты меня задолбал своими шуточками. Ты как хочешь, а я пошел назад, в лагерь.

Я развернулся и зашагал в сторону выхода.

-- Эй, подожди.

Я вздохнул и остановился. Обернулся. Широкий осторожно, как рыбак по первому льду, подошел ко мне на расстояние вытянутой руки и встал.

-- Не шевелись, - сказал он мне и ухватил меня за руку. И тут я с удивлением обнаружил у него в руке увесистый камень. Черт! Я вырвал руку и дернулся назад, но Широкий моего движения словно и не заметил.

-- Теплый, - сказал он задумчиво, почесывая шевелюру, - и твердый. То есть, мягкий. Ты что, живой, что ли?

Я попытался разозлиться, но не получилось.

-- Широкий, - сказал я ему меланхолично, - я тебе сейчас в глаз дам. Сам ты дурак и шутки у тебя дурацкие.

-- Шутки дурацкие? Это у меня-то шутки дурацкие?! Это я что ли вчера в горле грохнулся? Это меня что ли три часа назад в Бийск увезли? Изломанного, как крыса в камнедробилке и совсем-совсем мертвого?

Тут уже я разозлился. Такими вещами у нас не шутят.

-- Широкий, гад, заткнись! - ору, - ты че, попутал? Это Антона из Самары увезли, а мы с тобой вчера вместе на финише сидели! И - ты меня достал конкретно! Еще одно слово...

-- Какого Антона? - спрашивает он усталым голосом, - ну какого, на хрен, Антона? Тебя все видели, весь лагерь. И я видел, своими глазами. Хотя предпочел бы не видеть - тебя метров триста об скалы колотило... жуткое зрелище.

Признаться, мне как-то не по себе стало. Если Широкий меня разыгрывает, то он своего добился.

-- Если ты надо мной прикалываешься, - говорю, - а ты точно прикалываешься, то лучше бы тебе куда-нибудь убежать. Потому что я тебя точно вслед за Антоном в Бийский госпиталь отправлю. Идем-ка в лагерь.

-- Идем-идем, - соглашается Широкий, - посмотрим.

Ох, не зря он так легко соглашается. Подговорил, наверное, всех, кто в лагере остался, а теперь предвкушает. Щас они все начнут меня уверять, что я вчера насмерть разбился. Но это они зря, я уже нашел способ всех на чистую воду вывести - у меня в палатке GPS лежит, а на нем - мой трек вчерашний. Вот я его предъявлю и скажу: то ли GPS-ам теперь веры нет; то ли вы все тут до белой горячки упились; то ли вы, суки, настолько оборзели, что такими вещами шутите. Нет, ну правда - каковы уроды, а? Соревнования-то еще не кончились, а как завтра после таких шуток лететь? Не-е, я это так не оставлю. Я на них всех протест накатаю. Пусть-ка им штраф вкатят очков по тыще каждому, чтобы впредь так шутить неповадно было. Я Ульянова, главного судью, неплохо знаю, он к этому строг. И дисквалифицировать может запросто. Ну, они еще пожалеют.

Подходим мы к судейской палатке, тут полог откидывается и наружу Манкевич выбирается. Меня увидел, побелел глаза вытаращил и обратно нырнул. Широкий у меня за спиной хмыкает - ниче, дохмыкаешься. Берусь за полог и слышу срывающийся голос Манкевича.

-- Там... там... живой... ходит!

В ответ басит Ульянов.

-- Та-ак, Манкете больше не наливать. Кто живой? Кто...

И замолкает с открытым ртом, потому что я уже в палатке. Смотрит на меня и лицо у него словно плавится - на глазах провисают и белеют щеки, набухают мешки под глазами. Остальные выглядят не лучше - такая немая сцена, что Гоголю и не снилась.

-- Э, - говорю, - мужики. Вы чего все?

-- Та-ак, - говорит Ульянов и голос у него уже не спокойный и уверенный, а сухой и надтреснутый, - та-ак.

Со стуком ставит на стол рюмку и смотрит на стоящую поблизости бутылку.

-- Чей коньяк, ироды? Потравимся же к черту.

Закипая, я выхожу из судейской палатки и бегу к своей. Точно помню, что, вылезая, спрятал GPS в спальник. Но там его нет. Вытащили? Все продумали, гады. А может, я его в подвеску засунул? Осматриваюсь и понимаю, что в палатке кое-чего не хватает. Ну, все. Это уже чересчур. Вылезаю наружу. Все, кто сидел в судейской, собрались в трех шагах от моей палатки. Стоят и молчат.

-- Параплан мой где? - спрашиваю спокойно, но внутри весь пылаю гневом, - и подвеска?

-- Там параплан - за палаткой, - осторожно говорит Ульянов, - и подвеска там же.

Молча захожу за палатку и столбенею. Прямо под дождем, на траве лежит какой-то купол. Точнее, то, что было когда-то куполом. Выхожу обратно. Не буду психовать, буду спокойным и собранным.

-- Мой купол где? - спрашиваю, - у меня Нова Ра желтая была. А там компет какой-то. В тряпочки изорванный.

-- Так, - говорит Ульянов, - давай по порядку. Потому что тут чертовщина какая-то происходит. Ты второй сезон на бумеранге пятом летаешь... то есть летал... то есть, - он махнул рукой, - и вчера ты тоже... на нем был... ты толком расскажи, как так получилось, что ты здесь стоишь, а не в бобике в Бийск едешь.

-- Мне, - говорю я, - рассказывать нечего. Потому что вчера в горле не я разбился, а Антон из Самары. Это его в Бийск увезли. А я до финиша долетел и половина из вас меня там видела. А сегодня выходной объявили, так этот гад, - тычу пальцем в Широкого, - меня в штольню на горе потащил, убежище искать. И вообще, если вы шутите, то хватит, сдаюсь.

-- Какие уж тут шутки, - Ульянов говорит, и я с ним согласен, - лично руку сломаю тому, кто так шутить...

Но тут его кто-то перебивает срывающимся от волнения голосом.

-- Не разбивался я в горле! Я вчера на пятнадцатой точке сел!

Молодой паренек в оранжевом комбезе ASA. Вроде бы, он и есть тот Антон из Самары. Я, во всяком случае, когда вчера услышал печальную новость, про него и подумал. Хотя лично я его не знал, так что, может и перепутал. Но вряд ли кто мог быть уверен, что Антона я в лицо не знаю.

-- Ты, - спрашиваю, - Антон из Самары?

Тот кивает и немного бледнеет.

-- А других Антонов у вас нет?

-- Нет, - отвечает за него Ульянов, - и вообще, никто, кроме тебя, вчера не бился. Что делать-то будем, есть у кого идеи? Я в первый раз с таким сталкиваюсь.

Тут паренек в оранжевом комбезе закатывает глаза и падает навзничь. Про меня на пару секунд забывают, склоняются над упавшим. Я, полный нехороших предчувствий, приближаюсь, но вижу, что все не так плохо - Антон уже полулежит, опираясь на локти, кто-то помогает ему подняться, кто-то просто суетится рядом.

-- Обморок, - говорит, выпрямляясь, Ульянов, - перенервничал человек.

И тут я понимаю, что никто надо мной не шутит. Ну, кроме того, кто там - совсем наверху. И похоже, я сейчас тоже на землю грянусь.

-- У вас вроде коньячок был, - говорю я незнакомым голосом, - плесните, Христа ради.

-- Отчего ж не плеснуть, - говорит Вась-Вась, - идем. Интересно, с мертвецом чокаться - хорошая примета или как?

-- Чтоб тебя, - говорю я, - я - живой.

-- Да я вижу, - Вась-Вась поворачивает голову в сторону, - эй, народ! А может, он инопланетянин, а? Внедряется в нашу земную цивилизацию?

В толпе слышны смешки, я слабо улыбаюсь. Мы идем к судейской палатке. Перед входом я цепляюсь взглядом за вывешенные протоколы летных дней и опять замираю. Мое имя на третьей строчке итоговой таблицы. Перечитываю еще раз, не понимая. Нет, все верно - по итогам десяти летных дней я - третий. Ну, вон сколько очков каждый день... вот только вчера - DNF. Ни хрена себе.

-- Ну да, - говорит из-за плеча Ульянов, - понятное дело, поэтому-то ты в горло и полез, что Чабан тебе на хвост наступал. За два дня до окончания чемпионата не долететь до финиша - это всё, никаких медалей. Но объясни дураку, зачем так низко пошел? Там же как раз паровоз перед входом стоял, в нем человек десять набирало. Они все видели, как ты на тысяче в горло ломанулся. И ты их не мог не видеть. Обогнать всех решил? И че, получилось?

-- Я-то тут при чем? - спрашиваю, а сам в двадцатый раз таблицу перечитываю, - я-то вчера до финиша долетел. GPS мой где, кстати?

-- В судейской, - Ульянов досадливо машет рукой, - убитый он в дрова. Мы его с утра и так и сяк крутили, пытались трек достать - не получилось. Леша обещался посмотреть, он в электронике спец, но это уже после соревнований.

-- Ну, ладно, - пожимаю плечами, захожу в судейскую. Я - в тройке призеров. Ну ничего же себе.

-- Мы, вообще-то, тебя поминали, - говорит Вась-Вась, наливая в свободную емкость коньяк, - а теперь вроде как-то неловко. Так что с тебя тост.

Потихоньку выясняется, что на том, что я уже знаю, вся разница и исчерпывается. Работаю я там же, в "СиЭр-Телеком", никто, правда, не знает, кем. Жену мою Валей зовут, так и есть. Езжу я на черной "Тойоте-Камри" - точно. Родион, правда, говорит, что вроде бы я как-то обмолвился, что Камри мне надоела и я хочу ее на Крузак поменять. Ну, не знаю. Может, и говорил - по пьяни. Так-то я ее в кредит брал, который мне еще два года платить, и менять ее пока просто денег нет. Вот только в Курае я, оказывается, не первый год - а третий. И не на Нове я тут летал а на Бумере. И вообще, был в этом году явным фаворитом.

Сидели, впрочем, недолго. Опустошили одну бутылочку, открыли вторую, а потом Ульянов встал и хлопнул ладонью по столу.

-- Все, хорош! Желающих продолжать прошу удалиться и предупреждаю насчет соблюдения предполетного режима. Будет от кого завтра перегаром нести - до старта не допущу! - Посмотрел на меня, - ты как завтра? Полетишь, если погода будет?

Я вздрогнул и в ужасе замотал головой.

-- Я? Нет! После такого? Нет-нет! Да и аппарат мой... того...

-- Ну и ладненько, - Ульянов вздохнул, - а то я, признаться, тебя упрашивать собирался, чтобы ты не летел. Уж больно ситуация неоднозначная складывается. Ты на этот раз не лезь в чемпионы, лады? Чай, не последний год живешь... - и осекся.

-- Я понимаю, - сказал я, - и... раз уж мне предполетный режим соблюдать не надо, - я покосился на початую бутылку.

-- Конечно, - Ульянов наполнил мне рюмку, потом наклонился поближе и сказал негромко, - тут... такое дело... в общем, жене твоей уже позвонили. Вчера еще.

-- Блин! - я вскочил, - М-мать! Зачем?

-- Как это - зачем? - Ульянов развел руками, - положено так. Чего тянуть-то. Никто ж не рассчитывал, что ты эдак возьмешь и воскреснешь.

-- Блин! - повторил я и выскочил на улицу, нашаривая в кармане телефон. Связь возле лагеря была только в одной точке, на пригорке, и то - ее надо было "ловить". Но на этот раз, как назло, связь не ловилась. Я ходил взад-вперед минут десять, потом до меня начало доходить, что дело не в связи - "Только экстренные вызовы" светилась надпись на дисплее, а ниже - "Билайн". Что за черт? Я отколупнул крышку, посмотрел на пчелино-полосатую СИМку, закрыл. Включил телефон - то же самое: "Только экстренные вызовы". Ну и дела. А вчера еще работал. Побежал обратно в судейскую

-- Телефон... есть? - спросил я недоумевающего Ульянова. Тот кивнул и выудил из кармана древний Сименс. Смущенно пожал плечами, буркнул "зато ловит хорошо" и протянул мне.

К счастью, Валя была возле телефона. Я убеждал ее, наверное с полчаса. Что это дурацкая ошибка, что перепутали документы, что тут сто пятьдесят пилотов, никто друг друга не знает и прочая ерунда. Валя то плакала в трубку, то смеялась, то ругалась. Она уже купила билет в Барнаул и через шесть часов ей уже пора было в аэропорт. Я убедил ее всеми существущими клятвами, что больше не полечу и, весь взмокший, попрощался. Ну и дела.

На следующий день, сразу после завтрака, я собрался и уехал. День начинался солнечный, все пилоты были в лагере и все, разумеется, уже знали про мое воскрешение. Общались со мной, как со смертельно больным - со странной смесью осторожности и сочувствия. И провожали взглядами. Еще вчера я полагал дождаться закрытия соревнований, получить свою грамоту... даже если сегодня день будет сильный, в десятке я останусь. Попасть в десятку на чемпионате России - это пару лет было пределом моих мечтаний и тут, когда вожделенное оказалось так близко... очень, очень хотелось получить эту заветную грамоту. Но, сходив на завтрак, понял - не дотерплю. И уехал.

К счастью, права мои, как лежали в бардачке, так там и оказались. Паспорт вот только уехал в Бийск и надо будет что-то с этим делать. С паспортом и с "моим" трупом. Но я старался об этом не думать - доеду домой, осмотрюсь, там видно будет.

Дома же как-то все стало не до этого. Сначала я долго успокаивал и обхаживал Валю, которая от переживаний (и назло мне, частично) слегла с чем-то на нервной почве. Потом работа навалилась (Кстати, оказалось, что я не просто менеджер, как мне помнилось, а начальник отдела. Так что машину я вскоре на самом деле поменял. Всегда хотел Прадо). И вообще, я решил сильно не дергаться. Написал заявление о потере паспорта (а что? если кто-то считает, что я мертв, так вот он я). Но никто ничего не считал и паспорт мне выдали новый. Жизнь потихоньку возвращалась в свою колею и только под конец года меня с работы встретила жутко растревоженная Валя.

-- Что случилось? - спросил я с порога, только глянув на ее бледное лицо.

-- Там... на столе... письмо.

Я быстро прошел в гостиную. На столе лежал развернутый лист А4, на котором красовалась большая круглая печать и несколько строчек распечатанного текста. Так... так... "УВД Барнаула"... я похолодел... "Уважаемая Валентина...", ага, вот.

"Сообщаем Вам, что в автомобиле, перевозившем тело Вашего мужа, в результате произошедшего на перевале Серменевский 20 июля с.г. ДТП, произошло возгорание. Огнем тело уничтожено полностью, к сожалению, опознание невозможно. Для согласования действий просим Вас позвонить...". А я ведь видел! Когдя я ехал в Курай, на Серменевском, под осыпью лежали останки одной машины. А когда возвращался - двух. И вторая вроде была как раз "буханка". Я покачал головой и прочитал дальше. "Рекомендуем подать заявление о пропаже без вести..." и тэ-дэ и тэ-пэ. Поднял взгляд.

-- Ну чего ты распереживалась опять? Я же говорил - документы перепутали.

Валя опустила голову.

-- Так... ничего... знаешь, ты изменился после этого.

-- Да? - я напрягся и, довольно ненатурально, сделал вид, что удивился.

-- Правда-правда, - Валя подошла и прижалась к моему плечу щекой, - ты сам, наверное, не замечаешь. Но раньше ты такой... злой был... бывал . Мне вообще казалось иногда, что ты меня не любишь. Смотрел как на пустое место. Я плакала иногда, когда ты не видел.

-- Неужели? - я бездумно обнял ее и взъерошил ей волосы.

Валя счастливо вздохнула.

-- Ага. А сейчас не плачу. Сейчас ты добрый... нежный... ты только обратно не меняйся, пожалуйста, ладно?

-- Не беспокойся, - я хмыкнул, - обратно я точно не изменюсь.

Я долго думал о том, что случилось со мною тогда, возле маленького поселка Курай. Как ни крути, а правдоподобный вариант один - это другой мир. Параллельный-перпендикулярный или еще черт знает какой - неважно. Важно другое. Я-здесь - умер. Разбился. И его место занял Я-оттуда. Ладно, занял, так занял. Меня другой парадокс волнует. Ведь там, в том мире, тоже остались знакомые и близкие мне люди. Широкий, наверное, все волосы себе повырывал, после того как я вдруг растворился в той штольне. Небось, раз двадцать всю ее прочесали сверху донизу. А родители? Та Валя, которая - там? Вот ведь незадача, а? Один человек умер, но его никто не оплакивает. Ни родные, ни близкие. А другой человек - жив, но вот о нем-то все скорбят, как о умершем. Непорядок, однако - что-то с этим надо делать.

Валя боится поднимать разговор о моих полетах, но я-то знаю ее отношение. В принципе, меня и самого пока не очень тянет в небо. Но в Курай в следующем году я поеду. Даже если в небо меня так и не потянет. Мне нужно, мне просто необходимо заглянуть в ту штольню еще раз. Я не скажу, что меня что-то не устраивает. У меня любящая и любимая жена, хорошая работа (меня там вообще в коммерческие директора прочат), но порядок есть порядок. СИМку я сохранил. Я только сделаю один звонок, и - назад.

Уфа, 2009.

Комментарии: 7, последний от 02/11/2010. © Copyright Имранов Андрей Вадимович (stranger@ufanet.ru) Размещен: 01/02/2010, изменен: 01/02/2010. 40k. Статистика. Рассказ: Фантастика		Оценка: *8.9317** Ваша оценка:

Имранов Андрей Вадимович: другие произведения.

Будем жить!