# Пиксельный. 7

Александр Александрович Интелл

7


Давным-давно, словно бы в забытом сне, когда я был совсем ребенком, мечтал попасть в игру. Вернее, мечтал, чтобы происходящие в ней события, случились со мной в реальности. И пусть мир игры был под завязку напичкан монстрами, радиацией, кровью и оружием - это нисколько не пугало и не препятствовало мечтам.

Не знаю, почему так получалось. Я много размышлял, каждый раз приходя к выводу, что случаться в действительности подобным кошмарам совершенно не следует и если бы что-то похожее и приключилось в реальном мире, то было бы чрезвычайно жутко, немыслимо. Да что там, целая катастрофа! Представляя эту катастрофу, делалось страшно: за себя, родных и близких, за знакомых и друзей, кого знал и не знал, за весь мир!

Но спустя некоторое время страх забывался, и я снова мечтал. Наверное, ни один человек в мире не способен просто взять и забаррикадировать в себе подобное состояние. Те, кто его испытывал, наверняка знали, что сопротивление бессмысленно. Слишком уж невыносимо рвется из тебя.

Чаще всего о таких катастрофах я мечтал перед какой-нибудь контрольной, или когда было необходимо на время становиться ответственным, собранным, принимать сложные и важные решения своим маленьким, глупеньким мозгом. Я думал, как стало бы круто, если взять, и жизнь заменить на игру... Все что тебя окружает, сложное и несправедливое - убрать, а на освободившееся место поместить игру, в которой неймется очутиться.

Ведь жизнь неустанно требует принимать никчемные, никому, в сущности, ненужные решения, вечно занимать голову ничегошечки не значимыми проблемами, бессмысленными вещами. Боже мой! Как же я не хотел всего этого!

Логика то была простая: зачем оно вообще нужно? Есть более важные занятия, например, спасать мир от инопланетных захватчиков, или в одиночку уничтожать террористическую группировку, выручать принцесс и бить драконов.

И что же? И я был прав! Все оказалось именно так, как я полагал в то время своим маленьким и глупеньким мозгом. Всю жизнь мы свершаем никчемные поступки, благодарим судьбу за подкинутую косточку на манер выплаты жалкой премии в размере двадцати процентов от зарплаты; благословляем, что она не наслала кару вроде сюжета с сокращением персонала, умиляемся самым несносным достижениям. А на деле хотим все того же: горы свергать, принцесс спасать, убивать чудовищ и прославляться, искать сокровища, участвовать в благородных и опасных приключениях, искренне и горделиво рисковать жизнью ради чего-то светлого, чего-то, что может изменить мир, или поможет ему измениться. Хотим, хотим...

Но вместо этого мы сперва выслушиваем жизненные установки от учителей в школе, до сих пор хранящих партбилет в тумбочке. Они, может быть, и достойны преподавать науки, но совершенно не имеют право учить жизни, потому как сами в ней не преуспели. Затем в институте нам вешают лапшу все те же учителя, может только чуть матерее. И все это время совершаем никчемные поступки, продиктованные нашей бесславной жизнью, пребывая в надежде, будто это приведет к чему-то стоящему. Чему-то, что всегда не терпится совершить, чтобы в старости, когда по вечерам, похлебывая горячий душистый чай в компании с внуками, рассказывать о своей жизни, и не стыдиться за нее.

И мы ведь надеялись и ждали. И что? А ничего! Ни-че-го! Школа, институт и кружок бальных танцев сменился работой, где идиот-начальник изощренно шепчет в уши, намекает, какое ты ничтожество, и ты все так же совершаешь никчемные дела, и все так же терпишь, ждешь и надеешься. Конец.

Получается, в современной жизни места подвигу нет? Не осталось того зазора, в котором могут проявиться настоящие, пусть и скрытые герои? Неужели у нас отняли право на подвиг?

Стране не нужны герои? Миру не нужные герои?

Выходит, что они нужны только начальникам, подлым и мерзким начальникам: подвиг на работе, подвиг... в офисе! Боже, как же это жалко звучит: подвиг в офисе! Это, в сущности, обесценивание подвига, обесценивание героев. Ради кого, ради чего совершать?

Стране не нужны герои. Миру не нужны герои.


Сегодня я наконец-то исполняю, чего хотел последнюю неделю - запираюсь в уютной комнатке, приспособленной под рабочий кабинет, и принимаюсь писать.

Мой рабочий кабинет представляет собой стол, кресло, компьютер с WI-FI и одну большую полку-стеллаж с книгами, распечатанными рукописями и прочими рабочими инструментами. Иногда я здесь просто люблю почитать, атмосфера располагает.

Признаться, сегодня все получается, и за утро я ваяю тридцать тысяч знаков. Мои книжки имеют скромный объем, но легко потягаются с самыми маститыми романами современности. Более четырехсот тысяч знаков с пробелами мой юный читатель обрабатывает своим активно развивающимся мозгом. Ну не круто ли? Вот что я называю... полезным делом.

В этой книжке я намного серьезнее подошел к тому, что люблю называть The Nature of the Characters. Они уже личности, маленькие личности тринадцати - четырнадцати лет отроду, а не пустые болванчики из первых книг. Читатели растут. Растут вместе с любимыми персонажами.

Герои моих книг не сношаются в четырнадцатилетнем возрасте, как среднестатические сверстники, не бухают пиво на улице, не опорожняют мочевой пузырь в подъездах, не блюют в лифтах, заполняя до потолка. Они другие. И я хочу, чтобы читатели моих книг равнялись на тех персов, а не на сверстников, ставящих рекорды по дисциплине 'кто раньше начал этим заниматься'.

Я не навязываю что-то, Боже упаси. И вообще ненавижу, если кто-то что-то да кому-то навязывает. Я хочу дать выбор. Посмотрите, сравните жизни сверстников, и тех, о ком пишу; сопоставьте тех и этих, кучкующися под окном с бутылками пива и гыгыкающих на двадцать тысяч децибел второй час к ряду. Я испытываю настоящее благоговение, представляя моих читателей уже взрослыми людьми. Умные, красивые люди, может быть, иногда вспоминающие, может быть, даже благодарные за книги детства. Книги, которые помогли сформировать их взгляды, убеждения, повлиявшие на их мировоззрение. Те книги, которые они бы рекомендовали своим детям, мои книги. Хочется прожить эту жизнь и оставить что-то полезное, значимое.

Только ужасно понимать, что самые лучшие идеи ты реализовал, а свежих, увы, остается все меньше и меньше; начинать новую с каждым разом труднее. О чем еще? Все главное изложил, как мог, все, что хотел выразить - напечаталось и прочиталось. По второму кругу? Нет, это как на гордость наступить. Просто писать что пишется? Нет, графоманские высеры выдавать не хочется совершенно.

Хочу быть как моя любимая Джоан. Написать семь 'Поттеров' и остановиться. Отдыхать. Ну, к финалу моей истории продаж как у Джоан конечно не достичь, чтобы потом жить безбедно. Поэтому придется...

Но тридцать тысяч за неделю совершенно не достаточно, пытаясь догнать Роулинг. Поэтому надо стараться, и чтоб не отвлекали всякие эмодибилки и прочие. Как в старые добрые времена - по десять тысяч знаков в день. Железобетонно.

Заиграла мелодия входящего вызова - незнакомый номер. Я всегда стремаюсь, когда вижу кучу незнакомых цифр. Внутри просыпается тревога, чувство угрозы и незащищенности. Наверное, это зародилось с детства: после очередного прогула школы, уже находясь дома с родителями, внезапно звонил телефон - громко, противно; и ты боялся, что на том конце провода классный руководитель. У тебя бегал взгляд, словно в поисках укрытия, а потом ты его прятал, и старался сам закопаться куда-нибудь на пару недель, дабы переждать последствия апокалипсиса. А когда все обходилось, не становилось легче. Ты ждал следующего звонка; понимал, что это придется пережить заново. Тот самый звонок неминуем, и лучше бы он произошел здесь и сейчас, дабы встретить его достойно, пока свежи силы, чем жить в постоянном страхе, оттягивать еще на неопределенное время. 'Перед смертью не надышишься... Все тайное становится явным' - звучало в голове.

Еще хуже, когда звонили в дверь. Тут уж все! Сразу повесься и не мучайся! Иначе, станешь выслушивать нотации постороннего человека у себя дома, который увидит тебя совершенно беззащитного, вот этого ребенка в домашней одежде, без школьной брони, играющего на приставке; он только что сказал родителям, якобы сделал уроки. А ведь так хочется выглядеть достойно!

Потом смотреть на виноватое и испуганное лицо матери, обиженной враньем сына; отца, грозно взирающего, у которого даже щетина делалась вздыбленной, а в глаза было так стыдно, так страшно смотреть.


- Да.

- Милый. ПРИДИ ПОЖАЛУЙСТА!

- Что? Куда?

- Приди к нам! - На той стороне слышатся рыдания Лениной матери.

- Что случилось?

- Она на крыше! Она НА КРЫШЕ! ОНА ХОЧЕТ СПРЫГНУТЬ!! Она будет разговаривать только с тобой!


* * *


На крыше холодно, ветер воет натужено, сбивает с дрожащих ног. Вокруг нас стоит целый лес антенн, под ноги редко попадается мусор, и я решаю, что сюда частенько наведывается молодежь.

Еще эти маленькие домики, назначение которых не знаю и по сей день. Даже стыдно. Такие крохотные, уставленные по всей площади. Издалека они всегда казались заботливо выстроенными домами невидимых жителей. Целые мини-государства на крыше каждого дома. Наверное, вентиляция. Что еще?

Лену я не сразу увидел, когда поднялся. Вот сейчас она стоит на краю, я разглядываю ее худенькую спину и тонкие ножки. Такая маленькая и незаметная. Если убрать людей и машины внизу, то никто и не заметит маленькую девочку на краю пропасти.

Вероятно, Лена не может меня слышать, или не хочет. Во всяком случае, она не поворачивается. Да и я ее отсюда не слышу.

Смешно. Мне подумалось, что вся суть наших отношений сейчас воплотилась в цельную картинку, как паззл.

Я потихоньку крадусь к ней. Возникает простая надежда, что сейчас вот так подойду к ней, схвачу, и все закончится. Я герой дня, Лена жива и...

- Мы привели человека, которого ты просила. Он поднялся к тебе. Он будет с тобой говорить. - Провякали в рупор.

Привели, как же.

Лена быстро разворачивается. Сердце чуть не вылетает: она делает это так резко, вот-вот бы и упала! Но надо признаться, так уверенно, и так просто, до ангельского просто! Будто бы она гимнастка и всегда это делала. Я не могу понять своих чувств, но у меня изнутри тянется за нее гордость. Такое впечатление, что сейчас любой ее поступок, лишь бы не направленный в пропасть, вызовет у меня гордость, уважение, любовь.

Но одета она как всегда ненормально, даже для эмо: красно-зеленая арафатка на шее, розовая футболка, выглядывающая из под короткой земляной курточки до отказа увешанной значками; все те же узенькие джинсы синего цвета со свежими заплатками, ярко-розовый ремень с огромными заклепками, и черно-белые клетчатые 'вэнсы' вместо нормальной человеческой обуви. Видимо, так Лена представляет себе наряд покойника. Господи...

- Лена... Леночка... - нет сил говорить. Слова даются с трудом, голос дрожит, сердце бьется, как никогда раньше: еще чуть-чуть и вылетит из груди, как в мультиках.

- Спасибо что пришел. Не подходи ближе. Не надо волноваться, все равно я сегодня умру. Не хочу, что бы тебе потом было плохо.

Плохо? Не хочешь? Устроила это все и теперь хочешь, чтобы не было плохо? Да я раньше тебя сдохну!

- Лен, - я пытаюсь успокоиться, - слезь с этой чертовой... оттуда. Давай нормально поговорим. Я не собираюсь тебя уговаривать, просто хочу поговорить.

- Я тоже хочу. Давай так. - Она по-детски улыбается. Будто это игра такая.

Ветер, тем временем, налетая порывами, меняет прически на ее милой головке. Я понимаю, что у меня открыт рот, и говорить я, в сущности, не могу.

- Ну... Господи, ну давай.

- Ты первый - она снова улыбается.

Я собираюсь с силами, глубоко дышу, и думаю над тем, что я хочу сказать.

Но из моего рта выходит ничего, кроме этого:

- Я тебя люблю. И всегда любил. Не оставляй меня одного. Пожалуйста. Неужели я тебе не дорог? Неужели ты не помнишь нашу дружбу? Я же был хорошим другом, правда? Ну давай... давай, что бы все было хорошо, что бы все как раньше! Я не буду запрещать тебе гулять с твоими подругами! Обещаю! Клянусь! Ну, хочешь, я с вами буду гулять, хочешь я буду эмо? Я буду рад этому, лишь бы ты была жива; все будет хорошо, я сам раньше думал об этом. Мы с тобой похожи, давай вместе что-то делать, только не оставляй меня здесь! - я пускаюсь рыдать. Все эти слова ничего, НИЧЕРТА ОНИ НЕ ЗНАЧАТ! Это все ложь. Я никогда не буду этого делать. Я конченный алкаш и начинающий псих. Я уже давно не справляюсь с эмоциями, не могу держать себя в руках. Люди для меня стали идиотами, все окружающее бесит - пустая картинка; я устал от всего, от всего абсолютно. Я ведь не ей вру, я вру сам себе! Я понимаю ее! Мне тоже херово! Просто НЕ НАДО УБИВАТЬ СЕБЯ! Жить ведь лучше... всегда лучше. - Прости. Прости меня, это ложь. Я просто хочу, чтобы ты слезла с этой чертовой крыши и жила! Мне надо совсем немного - чтобы ты просто жила.

- Не плачь, дура... - она улыбается. - А помнишь, ты говорил про мечты? Ты делил их на разные виды, говорил, что есть Лучшая Мечта. Помнишь?

- Помню - я плачу навзрыд.

- У меня нет мечты. Ни маленькой, ни даже самой крохотной. Вообще никакой!

- Лена...

- А еще ты говорил, что если мечты нет, человек рано или поздно умрет. Сейчас со мной это происходит. Последнее время я не жила, мне незачем жить. Я больше никогда не построю свою Лучшую Мечту. Не строится она. Понимаешь?

- Лена, это все слова, я же могу ошибаться! Не обязательно все завязано на мечте! Ты нашла кого слушать! - я бешено глотаю воздух, кажется, что душно - Просто живи, мы с тобой все выясним! Мы столько сделаем, мы все... мы все поймем!

- Нет, все и так понятно. Не думай, что ты виноват, не правда. Все бы произошло и без твоих слов. И не говори что это просто слова. Ты говоришь то, что не могут сказать другие. Не смей винить себя. Если я не умру сейчас, то умру в ближайшее время от наркотиков, которые попробовала. Но они мне не нравятся. Не хочу умереть наркоманкой. - Лена потупила взгляд. - Знаешь, я долго думала, как это сделать. И решила вот так. Пусть не очень красиво, но зато меня хотя бы запомнят, - снова улыбка, - и крышка гроба будет закрыта, мать не подпустят к моему трупу. Это самый лучший вариант. Я решилась неделю назад. Не стала оставлять тебе всяких записок, а захотела сказать все в лицо. Я даже в комнате убралась: выбросила ненужные вещи и оставила записку маме, чтобы тебя не винила, она это любит. Все будет правильно.

Я все это слушаю и ничего не могу с собой поделать. Я беспомощен, я не могу взять под контроль разговор. Ощущаю себя каким-то старым, мне ужасно жить. Господи, что это?

- И не вини себя в том, что сегодня не спасешь меня. Ты не можешь этого сделать, я все равно умру. Я все понимаю. Я обречена. Да, я обречена. Я тебе это и хотела сказать: не вини себя в моей смерти, не вини в том, что не спас меня. Вот. Вроде все сказала...

- А твоя мама? Как без тебя... - я говорю не своим голосом. Что-то во мне сломалось. Я больше не чувствую себя как раньше. Во мне много боли и... удивления - да-да, удивления!

- Мама... Это заставит ее хоть что-то делать в своей скучной жизни.

Она развернулась. Еще мгновение и ее не будет. Оттолкнется, и через секунд десять я услышу глухой звук ударяющегося тела об асфальт. От нее ничего не останется. От меня тоже ничего не останется. Что я буду делать после того как она прыгнет? Я буду виноват во всем, в любом случае.

И я теперь безумный. Я ору нечеловеческим воплем.

В момент, когда Лена оборачивается на мой вопль, я вмиг подлетел к ней, за какие-то доли секунд, хватаю за одежду - я даже не понимаю, за что берусь - и грубым рывком стаскиваю с порожка на крышу - она ударяется.

Потом я подлетаю к ней, лежачей, и принимаюсь теребить, хвататься за шею, душить. Все происходило настолько быстро, что я не понимал, зачем это делаю. Будто наблюдаю со стороны. Потом я обнимаю ее со всей силы, и не могу понять, что творю.


Когда поднялись манекены из МЧС, все было кончено: я сидел на коленях, держал ее в руках, рыдая так, как, наверное, никогда не рыдал в своей жизни. Она была такая маленькая, такая хрупкая в объятьях, не хотелось отдавать ее никому и никогда.

Я рыдал, постоянно повторял одно и тоже: 'Леночка, маленькая моя', 'Леночка, родная моя', 'Я никому тебя не отдам', 'Никому не отдам'. Наверное, фразы никто не мог разобрать из-за истерики.

Немного успокоившись, я разомкнул объятия, из носа у Леночки текла кровь, и, кажется, была разбита губа. Она смотрела на меня как испуганный и побитый котенок, которого кто-то выгнал из дома. А я подобрал.