Iw21: другие произведения.

Н.Барановская "Константин Кинчев.По дороге в Рай"часть4

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 8.50*4  Ваша оценка:


   Место выделили. Но Сашины родные захотели похоронить его у Дороги жизни, в Ковалеве.

Сотни людей стояли на новом Просил помочь "выбить" место на Северном кладбище - одном из лучших в Ленинграде. Тупикин помог. Ковалевском кладбище под Ленинградом около свежевырытой могилы. Представитель кладбищенской администрации, официальный распорядитель похорон, был в растерянности - и оттого, сколько народу собралось, и оттого, что люди стояли вокруг открытого гроба молча. Тяжелое, физически ощутимое молчание прижимало к обледеневшей земле. Казалось, сам воздух превратился в глыбы льда, спрессовался. Нечем дышать. Невозможно говорить. В этой траурной толпе не было ни одного человека, который пришел "исполнить долг". Была одна страшная боль на всех, одно общее горе, одна непоправимая беда. И поэтому, когда все же прозвучали слова, они не были похожи на традиционные надгробные речи. Несколько сбивчивых фраз Артема Троицкого. Потом кто-то прочел последние Сашины стихи. Потом чьи-то слова: "Костя, скажи..." И срывающийся, неузнаваемый голос Кинчева: "Мы тут с Димкой Ревякиным думали... Сашка просто поскользнулся! Он не выбросился из окна... Он оступился!.. Вот..."

На крышку гроба положили Сашину гитару. Застучали по дереву, ударили по струнам мерзлые комья земли. И тихим стоном отозвались струны, зазвучав последний раз. Все. Кончено.
Так же молча потянулись люди по дороге к станции. За спиной оставалось огромное голое поле Ковалевского кладбища: ни одного дерева, ни одного креста. Низенькие прямоугольнички гранита, низенькие ограды - неметчина. Здесь начинает казаться, что весна - выдумка поэтов, что ее не бывает. Здесь особенно пронзительно выстреливает из памяти Сашина строка: "Я знаю, зима в роли моей вдовы..."

Весной, которая все же наступила, 27 мая, в Сашин день рождения, Костя, я, Коля Васин и его приятель приехали в Ковалево. Костя и Коля смастерили скамеечку, чтобы каждый, кто приходит к Саше, мог посидеть рядом с ним. На краю кладбища рос лес. Ребята выкопали в лесу березку и посадили ее возле могилы. Она и сейчас там растет. Сашины поклонники всю ее увешали ленточками и колокольчиками. В ветреную погоду найти могилу нетрудно. По тоненькому звону этих колокольцев...

* * *

Эта трагедия на недолгий срок отодвинула все былые заботы. По сравнению с этой бедой все остальное стало казаться не то чтобы несерьезным, но словно потеряло остроту. Милиция, клеветник-корреспондент, ложь, грязь, мракобесие... Не хотелось обо всем этом думать. Тем более что наступила весна.

В начале марта Костя впервые спел "Шабаш". Эта песня посвящена памяти Саши Башлачева. Но это и песня о моем городе, прекрасном и зловещем, притягивающем, завораживающем, вдохновенном и больном. Мне казалось всегда, что почувствовать эту двойственность Петербурга может только тот, у кого не одно поколение предков родилось и умерло здесь. Я так думала, пока не услышала кинчевский "Шабаш". Я мало знаю произведений, в которых с такой болью, с такой любовью, с такой тоской и с такой надеждой говорится о моем родном городе. "Шабаш" - одна из лучших Костиных песен. Если не лучшая.

Тягучая, тоскливая, как завывания ночной вьюги на пустынной холодной питерской набережной, мелодия начинает ее. Но чем дальше, тем все более и более светло звучит музыка, расцвечиваясь всеми цветами радуги, сверкая золотом питерских куполов, отливая синевой весеннего неба, мерцая призрачными красками белых ночей, вспыхивая красными всполохами рассветной зари.

Это песня-исповедь, песня-автобиография. Но и песня-биография многих и многих, кого в этом городе - великом и ужасном - свела жизнь. Это песня-провидение их судеб.

Со всей земли
из гнезд насиженных,
от Колымы
до моря Черного
слетались птицы на болото,
в место гиблое.
На кой туда вело -
Бог-леший ведает.
Но исстари
тянулись косяки
к гранитным рекам,
в небо-олово.
В трясину-хлябь
на крыльях солнце несли,
на черный день
лучей не прятали,
а жили жадно -
так, словно к рассвету расстрел.
Транжирили
руду непопадя,
любви ведро
делили с прорвою,
роднились с пиявками
и гнезда вили в петлях виселиц.
Ветрам
вверяли голову,
огню -
кресты нательные.
Легко ли быть послушником
в приходе ряженых?
Христос с тобой,
великий каверзник!
Стакан с тобой,
великий трезвенник!
Любовь с тобой,
великий пакостник!
Любовь с тобой!
Тянулись косяки
да жрали легкие,
от стен сырых
воняло жареным,
да белые снега сверкали кровью
солнцеприношения.
   Да выли-скалились
собаки-нелюди,
да чавкала
зима-блокадница.
Так погреба сырые на свет-волю
отпускали весну.

Шабаш!

Солнце с рассвета в седле.
Кони храпят да жрут удила.
Пламя таится в угле,
Небу - костры, ветру - зола!
Песни под стон топора,
пляшет в огне чертополох!
Жги да гуляй до утра,
сей по земле переполох!
Рысью по трупам живых -
сбитых подков не терпит металл!
Пни, буреломы и рвы
да пьяной орды хищный оскал!
Памятью гибель красна!
Пей мою кровь, пей, не прекословь!
Мир тебе воля-весна!
Мир да любовь!
Мир да любовь!
Мир да любовь!


"Воля - весна" вступила в свои права. И с весной вернулось все то, о чем мы забыли на какое-то время, все то, что словно отступило, отодвинулось, перехлестнутое болью утраты.

* * *

Я не помню, какая погода была в то утро в середине марта. Точно не помню, но почему-то кажется, что день занимался серый и беспросветный. Потому, наверное, что когда мы сошли на перрон Варшавского вокзала, то удивились обилию серых шинелей. Они маячили почти у каждого вагона. Впрочем, удивились - громко сказано. Все были спросонья, вялые, заторможенные. Кажется, Петя Самойлов сказал, что будто бы ночью кого-то ограбили в поезде, поэтому и встречает поезд из Пскова "вся королевская рать". Все тупо покивали головами. Идиоты. И я в том числе. В кои веки столь демонстративно встречали железнодорожных воров, привлекали такие мощные силы для их задержания? Бред. Но тогда все хотели одного - под горячий душ, в постель - досыпать. Вышли из вокзала, и кто группками, кто в одиночку стали расползаться в разные стороны. Мы с Кинчевым встали на углу Измайловского проспекта и Обводного канала - ловить машины. Нам было ехать в одну сторону. Мне к Театральной, а Костя тогда жил на Васильевском острове.

- Слушай, а что ментов-то сколько было на перроне? - спросил Костя.
- Может быть, и вправду, ловят какого-то особо опасного? - Я сказала это и почему-то вдруг начала нервничать. Оглянулась по сторонам. Недалеко от нас вроде маячила серая фигура. Но я тут же себя мысленно одернула - перекресток, пешеходный переход, мало ли их бывает в таких местах. А вслух добавила: - Похоже, у нас развивается мания преследования. И вообще мы начинаем слишком серьезно относиться к ситуации. Они на многое способны, но не станут же поднимать все силы района на задержание Кинчева?
- Да, чего-то я... - он не договорил, потому что машина остановилась возле нас, и дядька, у которого уже с утра был вид безнадежно усталого человека, буркнул: "Куда?".

Мы поехали. И всю дорогу до моего дома посмеивались над собственной тревогой. Может быть, для того, чтобы шуточками эту самую тревогу заглушить.

Я вышла у арки нашего двора, а Костя поехал дальше, туда, где гостила у бабушки его жена Аня.

Горячий душ, горячий кофе - маленькие награды за ночь в холодном и как всегда грязном вагоне. И несмотря на кофе такой крепости, что, кажется, опусти в него ложку, она будет стоять, я все равно моментально засыпаю.

...И как мне показалось, тут же просыпаюсь, разбуженная настойчивым телефонным звонком. Первая мысль выдернуть из розетки телефонный шнур (надо сказать, эта мысль приходит каждый раз, когда звонит телефон). Но я сняла трубку. Звонила Костина жена:
- Нина, ты не знаешь, во сколько ребята вернутся из Пскова? - спросила она.

Если бы на меня в тот момент вылили ведро ледяной воды, я бы вздрогнула не так сильно. В сознании, перебивая друг друга, закрутились мысли: он не доехал... ей нельзя говорить, что они уже приехали... а не говорить - можно?.. а который час?..
- А который час? - спросила я.
- Около часа дня, - ответила Аня.

Значит прошло уже почти четыре часа с тех пор, как мы вернулись. За это время можно было не только доехать от Театральной до Васильевского, но быть уже где-то на полпути к Москве. Я начала бормотать что-то невнятное, одновременно пытаясь понять, что же могло случиться.

- Понимаешь, - продолжала Аня, - тут нас с бабушкой два дня донимает милиция. Говорят, что Костя должен к ним явиться. Я им объяснила, что он уехал...
- Ты сказала, куда?
- Да.
- А сказала, когда вернется?
- Я время возвращения точно не знала, но сказала, что сегодня.

Ах, Аня, Аня... Придется говорить. И я рассказала, что поезд пришел уже давно, что с Костей мы расстались в десяти минутах езды до ее дома,
- Значит, что-то случилось.
- Аня, ты только не волнуйся. Я попробую что-нибудь выяснить. Как только что-то узнаю, сразу тебе позвоню.

Справедливости ради заметим, что все-таки на сто процентов неожиданностью исчезновение Константина не стало. Была предыстория.

В начале марта ночью в квартиру директора "Алисы" Алика Тимошенко заявилась милиция. Якобы по вызову соседей. В гостях у Алика был небезызвестный в рокерском мире Тропилло с какой-то барышней и Кинчев. Естественно, что-то пили. Но в меру. Естественно, Кинчев пел песни. Охранники порядка приходили дважды. В первый раз как-то обошлось. Тропилло потом уверял, что это его заслуга.
   Не очень верю, ибо хорошо помню одну из его бессмертных острот: лучшее средство избежать опасности - ноги. Впрочем, это не мешало ему время от времени назидательно цитировать булгаковскую мысль о том, что главный порок - трусость. Как бы там ни было, утром Кинчева таки уволокли в отделение. А поскольку идти он, естественно, не хотел, слегка придушили его ременной удавкой, дабы он на время потерял как бдительность, так и сознание. В милиции, чтобы "не баловал", привязали к стулу и отметелили. Еще не один месяц после этого случая у него болели ребра. А синий рубец на шее долго напоминал о методах самой гуманной самой советской милиции. На этом не успокоились. Велено было явиться по повестке. Для разбирательства. День, указанный в повестке, не мешал быстро сгонять в Псков на короткую гастроль и к сроку вернуться в Питер.

Поэтому так странно было услышать от Ани, что два дня их донимали люди в серых шинелях. Все это навело на мысль, что первичную информацию о загадочном исчезновении Кинчева можно будет получить в том самом отделении милиции.

Я нашла в телефонном справочнике нужный номер и позвонила. Дежурный, которого я попросила ответить, не находится ли доктор Кинчев у них, нахамил мне и бросил трубку. Как было заставить его говорить со мной? И я вспомнила, что у Кости при себе были большие по тем временам деньги. Позвонила снова. Как лицо официальное, как представитель Дома самодеятельного творчества. Сказала, что ранее задерживавшийся ими музыкант Панфилов неожиданно исчез с большой суммой казенных денег, что он не доехал до дома. На том конце провода покряхтели. Ответили: звоните в районное управление, там знают все.

Во Фрунзенском УВД мне удалось узнать, что Панфилов Константин Евгеньевич был отправлен во Фрунзенский народный суд. В суде я долго не могла доискаться концов. Но наконец услышала, что за мелкое хулиганство Панфилов осужден и доставлен в спецприемник УВД. В таком темпе выносили приговоры только революционные тройки в 1937 году.

В спецприемник мы приехали с Аней. На входе стоял здоровенный краснорожий бугай. Лет сорока. Типичный, так сказать, представитель. История с казенными деньгами не произвела на него никакого впечатления. На вопрос, здесь ли содержится Панфилов К.Е., он отвечать, мягко говоря, не хотел. Нас с Аней попросту стал выталкивать на улицу. Силы, понятное дело, были неравны. Да и представления о хороших манерах были у нас разные.
- Ща я вам устрою, ща вы рядом с ним сядете. Ща наряд вызову...

После утомительной и достаточно безобразной сцены мы поняли, что этот жлоб к контакту не способен, что, кроме начальника спецприемника на ул. Каляева, на вопросы никто отвечать не станет. А начальник, по-видимому, тем более. Потому что его просто не вычислить. Номер телефона сей важной персоны в телефонных справочниках отсутствует. И мы пошли в приемную УВД. Благо она рядом со спецприемником. В том самом, Очень Большом Доме.

Милый молодой человек (разве взгляд уж очень оловянный) заявил, что телефоном начальника СП не располагает.
- Что у вас за организация такая? Полный беспорядок! Даже телефонов ответственных лиц никто не знает! Для чего вы тут сидите?
- И вообще прием по личным вопросам в другие дни, - отвечал милый молодой человек.
- А вот мы сейчас к прокурору города с заявлением, - сказала я. И пошли мы с Анной к выходу, понимая, что проиграли. Хотя, честно говоря, я никакого результата, кроме нулевого, не предвидела.

"Да, сильно ты его напугала городским прокурором", - с горечью и досадой говорила я сама себе, пока мы с Аней двигались к массивной входной двери. Я уже взялась за ручку, когда услышала за спиной:
- Подождите, - и оловянноглазый (или оловянноокий?) протянул мне клочок бумажки, на нем были написаны семь цифр. И ничего кроме. Мы сказали спасибо. Почему-то не стали спрашивать его, что это за цифры. Хотя уверенности, что это нужный нам телефон, не было. Но мы рискнули. Позвонили. Я все то же: казенные деньги, пропал, исчез, ах-ах, загадочно, таинственно, говорят, он у вас... Мои охи остановили фразой: "Перезвоните через полчаса".

Я перезвонила. Мне велели явиться в тот самый подъезд, с которого мы начинали. "Там для вас будет пропуск". Все еще не веря, мы пошли туда. Краснорожий жлоб, злобно сверкнув буркалами, пропустил меня и сдал на руки какому-то товарищу. Аня поехала домой - ждать новостей.

Теперь я могу признаться за давностью, что в эту минуту я испугалась по-настоящему. Так упорно добивалась встречи с этим самым начальником, а когда она стала реальностью, испугалась. "Сами рядом с ним сядете", - вспомнила угрозу краснорожего. Но, однако, шла. Передо мной открывали ключом какие-то двери, ворота, тут же на ключ закрывали их за спиной. И каждый раз с бешеной скоростью вниз, вниз падало сердце. И росла уверенность: обратного хода не будет. Смешно, читатель? Что ж, я человек своего времени. Я уже жила на свете, когда хоронили Сталина. Мы не то что с рождения - до зачатия пуганые.

Кабинет я не помню. Да и лицо товарища начальника спецприемника тоже не помню. Может быть, из-за липкого страха, может быть, лицо была незапоминающимся.

Но помню, что он был учтив. Что тон его был почти сердечен.
- Ведь это не мы осудили его, - ворковал товарищ начальник. - К нам привезли, мы обязаны принять.
- Как он себя чувствует? Нельзя ли ему встретиться с женой, она очень беспокоится. Или хотя бы мне позвольте убедиться в его здравии, чтобы успокоить жену.
- Свиданий у нас не дают даже с родственниками, - ответил товарищ начальник. - Но он пять минут назад был здесь. Вы почерк его знаете?
- Да.
- Вот, прочитайте и убедитесь, что он жив и здоров, раз в состоянии был это написать. - И он протянул мне небольшой листок.

На листке было написано, что Панфилов К.Е. доверяет Барановской Нине Александровне получить его личные вещи и некую сумму денег. Почерк был точно Костин. Деньги мне выдали тут же. Отдали и сумку с его вещами. И за сим препроводили обратно на улицу.

Приехав домой, я первым делом отчиталась по телефону перед Аней "о проделанной работе". Потом позволила себе бестактность: открыла сумку, чтобы посмотреть, нет ли на Костиных вещах так называемых следов насилия. То есть попросту, не били ли они его? Но затея была напрасной. Его не переодели в робу с бубновым тузом на спине. В сумке были только концертные тряпки. Следующий шаг - поход в сберкассу, где на имя Панфилова К.Е. я открыла счет, положив на книжку все бывшие при нем деньги, выданные мне товарищем начальником.

Аня позвонила Владимиру Александровичу Ноткину, Костиному адвокату, все рассказала и спросила, что делать дальше. Он ответил: ждать. И мы стали ждать.

Правда, мне не давали покоя воспоминания о синем рубце на шее Кинчева, его рассказ о том, как привязывают к стулу и бьют.
   Алисовцы, Костины друзья - все были настроены мрачно. Все боялись, что с ним там будут обращаться... сами понимаете, как.
- А что, запросто могут почки отбить. Это ведь такая штука... - серьезно произносил Петр Сергеевич Самойлов, бас-гитарист "Алисы".

А что можно было сделать в такой ситуации? Практически ничего. Действительно только ждать. Правда, был номер телефона товарища начальника. И еще воспоминание о том, как Костю вытащили под белы рученьки из гостиницы "Прибалтийская" и как ночью мы с Колей Михайловым и Марьяной Цой приехали в шестидесятое отделение и дяденька милиционер, косясь на подоспевших на подмогу апээновцев, доверительно шептал кому-то в трубочку у нас тут пресса, понимаете ли, пресса у нас... тут...

Пресса, говоришь... И извлекла из сумочки телефон товарища начальника. И не стала его беспокоить. Я положила бумажку с номером перед собой. А звонить начала всем знакомым и не очень знакомым журналистам с единственной просьбой: по такому-то телефону поинтересоваться, как здоровье Панфилова К.Е. Чтобы там почувствовали, что гражданин Панфилов, он же Кинчев, находится под неусыпным вниманием общественности и средств массовой информации. И если с ним что случится, журналистская братия это так не оставит. Я не могу судить, это ли сработало. Не знаю. Но знаю, что Костю пальцем не тронули. Спасибо всем, кто откликнулся и принял участие. А таких людей, поверьте, было немало.

Итак, мы стали ждать. И вот через неделю утром раздался телефонный звонок:
- Нин, это Костя. Кинчев. Меня отпустили... Я у Рикошета... Щас к тебе приеду.

Он приехал. Мы пили чай. Первым делом рассказал, как его задержали.

На Большом проспекте машину, в которой он ехал, обогнала черная "Волга", резко развернулась, перегородила им дорогу. К ним подбежали мальчики в штатском, сунули в нос удостоверения, вытащили Кинчева из машины, заломили руки, пихнули в "Волгу". С обалдевшим лицом на все это смотрел несчастный частник. Похоже, решил, что подвозил по меньшей мере агента ЦРУ или крутого террориста-международника.

Так что версия Джорджа Гуницкого в статье "Дело Кинчева", опубликованной в "Рокси" и "333", не совсем верна. То есть совсем неверна. Джордж писал: "Дверь в подъезд он, правда, открыть успел". То-то и оно, что не успел. Ибо до подьезда Кинчеву добраться не удалось. Группа захвата сработала четко. "Опаснейший преступник", виновный лишь в том, что сочиняет песни и доводит их до сведения людей, был обезврежен вполне профессионально. Неправ Джордж и тогда, когда пишет: "на месте Кинчева может оказаться любой..." Нет, Джордж, не любой. В том-то и дело.

Узнав историю исчезновения, я стала расспрашивать, как было "там". Он рассказывал, что, конечно, "там" его приняли как своего.
- Со всеми бандитами закорешился...

Он вроде даже подружился с каким-то страшным человеком. Впрочем, это я , так говорю: страшным. У него был свой взгляд на этих людей и эти вещи.
- Я не боюсь в зону... мне все рассказали...

Его послушаешь, так все там было легко и просто. Другие за папиросу полы мыли. А его так угощали. Всех стригли наголо, а его, конечно, не посмели.
- А Алик там все в шапке ходил, чтобы не подстригли...

Я верю, все, что он говорил, - правда. Конечно, это не байки, не бравада, не позерство. Что-что, а свое достоинство этот парень берег больше всего и отстаивать его умел. Любой ценой. Он все смеялся. А мне казалось, что горше стали складки у губ, больше боли на дне зрачков, больше серебряных ниток в его и так седой не по годам голове...
"Удивительно трагическая фигура", - вспомнилось мне высказывание одного моего приятеля, когда он впервые увидел Кинчева на сцене и услышал его песни...

А "удивительно трагическая фигура" в это время загибала пальцы:
- На настоящем унитазе посидел - раз; под душем постоял - два; настоящего чаю напился - три. Оттяжка!.. Полный кайф...

Подошел к телефону, набрал номер:
- Ань, отпустили меня... да... еду уже... еду...

* * *

У меня сохранился первый экземпляр документа той поры. Вот этот документ:

Прокурору Фрунзенского района от Панфилова Константина Евгеньевича, проживающего: г. Москва, и т.д.

ЖАЛОБА

Постановлением народного судьи Фрунзенского районного суда от 14 марта 1988 г. я был признан виновным в совершении мелкого хулиганства и осужден на 7 суток ареста. Фамилию судьи я не могу назвать, так как она мне названа не была. Считаю постановление судьи совершенно незаконным, а потому прошу об его отмене, хотя 7 суток ареста я уже отбыл.

Суть дела такова: 6.03.88 г. я находился в гостях у Тимошенко А.Б. по адресу... Я являюсь руководителем группы "Алиса", Тимошенко А.Б. является администратором нашей группы. Вместе с нами находились бас-гитарист нашего ансамбля Самойлов П.С. и представитель фирмы "Мелодия" Тропилло А.В. Во время нахождения на квартире мы напевали песни для представителя фирмы "Мелодия" в связи с предстоящей записью на пластинку с 21 часа до 1 часа ночи. После того как мы закончили петь, около 1 часа ночи 7.03.88, прибыл наряд милиции и предложил, нам разойтись, так как мы якобы нарушали покой жильцов. Мы подчинились работникам милиции и вышли вместе с ними из квартиры. Поскольку времени был уже второй час ночи, а нам нужно было доставить по домам музыкальные инструменты, мы попытались поймать машину, но нам из-за позднего времени и отдаленности района это не удалось.
Спустя некоторое время мы решили вернуться обратно и остаться ночевать у Тимошенко А.Б.
Около 4 утра милиция явилась в квартиру повторно и стала требовать, чтобы Тимошенко поехал в отделение. Тимошенко не хотел идти, а милиционеры никаких документов не предъявляли.
Никого из работников милиции ни за одежду, ни за тело я не хватал, напротив, один из милиционеров применил ко мне удушающий прием, после чего я очнулся уже связанный и был босиком доставлен в отделение.
Утром 7.03.88 я был отпущен.
1О.ОЗ.88 в 7 часов ЗО мин. ко мне по месту жительства явился наряд милиции, и я был доставлен во фрунзенское РОВД, куда через некоторое время пришла народная судья Яковлева Т.И. Мы с Тимошенко А.Б. объяснили ей, как было дело, и просили вызвать свидетелей - очевидцев происшедшего, после чего она сказала, что разбирательство нашего дела откладывается на 23 марта и взяла у нас расписки о явке 23 март
   С разрешения судьи т. Яковлевой Т.И. я уехал на творческую встречу с рок-клубом г.Пскова до 14.03.88.
Когда же 14.03.88 г. я ехал с Варшавского вокзала на частной машине к себе домой, при подъезде к дому машина была остановлена. Меня вытащили из машины, скрутив руки, пересадили в другую машину и доставили во фрунзенское РОВД, где я и был осужден неизвестным мне судьей. При этом я просил судью вызвать свидетелей, вызов которых обещала мне судья Яковлева, спрашивал, почему же меня судят 14.03.88, в то время
, как я дал расписку о явке 23.О3.88, но со мной фактически не разговаривали, а допросив неизвестную мне гражданку, осудили на семь суток. Я прошу об отмене этого постановления, так как все это выглядит более чем странным по следующим основаниям:

1. Меня осудили не за то, что я действительно сделал.
2. При условии, что суд должен был состояться 23 марта, по неизвестным причинам он состоялся 14 марта.
3. Мне отказано было в вызове свидетелей, которых должны были вызвать по решению народного судьи товарища Яковлевой.
4. Для доставления меня в милицию была устроена засада. Меня караулил ночью на улице наряд милиции с машиной. Тем более непонятно, зачем это было нужно, когда в суде да и в милиции было известно, что я нахожусь в г. Пскове. Об этом было известно милиции от моей жены. К нам на квартиру в мое отсутствие дважды являлись работники милиции, и жена говорила им, что я приеду 14.03.88, при этом работники милиции оставили на мое имя повестку о моей явке в суд на 15.03.88.

Я могу объяснить все происшедшее со мной лишь тем, что милиция имеет какие-то особые счеты с ансамблем "Алиса" и лично со мной. Ни чем иным нельзя объяснить эту операцию по захвату меня, срочному доставлению в милицию, отказе мне в вызове свидетелей и осуждению меня на семь суток ареста за мелкое хулиганство, которого я не совершал.

23. О3.88 г.

Подпись:
Панфилов К.Е.

Я не оговорилась: у меня сохранился именно первый экземпляр. По той простой причине, что документ этот не был отправлен. Не оформил Костя и акт медицинской экспертизы после избиения и применения "удушающего приема" в милиции. Почему?
- Слушай, надоело мне все это, - сказал тогда мне Костя. - Я-то знаю, что прав я. А все эти дрязги... Да ну их...

* * *

Из событий того времени мне запомнились еще две истории, связанные с гастролями.

Гастроль номер один должна была состояться в городе Нижнем Новгороде, или, как он тогда назывался, - Горьком.
В Горьком стараниями местного рок-клуба проводился фестиваль. В качестве почетного гостя и участника ребята пригласили Костю Кинчева. Костя согласился охотно, хотя никакого гонорара не предвиделось. Клуб был без средств, существовал без всяких материальных подкреплений, на одном энтузиазме. Как в лучшую пору - ленинградский. Но Кинчеву тогда хотелось как можно больше выступать, потому что в тех обстоятельствах каждый концерт мог стать просто последним в жизни. Он это понимал и принимал любые предложения. Но его согласия было недостаточно. Ребята из Горького позвонили мне и попросили:
- Нина, нельзя ли как-нибудь так сделать, чтобы кто-нибудь из вашего горкома партии или комсомола поручился за Кинчева, а то наши комсюки артачатся и не разрешают нам Костю приглашать.

В то время все концертные программы принимались и утверждались в ленинградском рок-клубе художественными советами. В состав худсоветов входили в том числе и представители комсомола. В 1988 году горком представлял некто Леша Измайлов, как ни странно довольно симпатичный человек и несомненно лояльный к рокерам. Видимо, это была новая формация - комсомольцев-перестройщиков. Не знаю, где и чем занимается Леша теперь, но многие его собратья той поры теперь окопались в коммерческих структурах. В общем, я позвонила Леше, а он в свою очередь позвонил в горьковский горком комсомола. Он поручился за Кинчева. Хотя само это поручительство было плодом комсомольского бреда. Вроде, все уладилось. Но вот уже накануне фестиваля мне снова позвонили горьковчане и попросили связаться с Костей:
- Нина, нам очень стыдно, - говорил Гоша Крупин из горьковского клуба, - но наш обком комсомола на этот раз заявил, что если Кинчев только ступит на нижегородскую землю, то фестиваль вообще прикроют. Нам очень жаль, но...

Звоню Косте в Москву. Он снял трубку.
- Ты еще дома?
- Да вот уже в дверях в пальто стою, чтобы на вокзал ехать.
- Ох, Костя, не надо никуда ехать...

И вылетела в Горький на фестиваль той же ночью. И самое удивительное, когда пришла на первый концерт фестиваля, то услышала, как в ответ на неистовство зала, вопящего "где Кинчев?", "Кинчева на сцену", объявили, что Кинчев не смог приехать, так как ему не разрешил это совет Ленинградского рок-клуба! Вот так-то! А знаете, кто тогда входил в состав совета? Марьяна Цой, директор группы "Телевизор" Светлана Данилишина, лидер этой группы Миша Борзыкин, Андрей Тропилло, редактор самиздатовского журнала РИО Андрей Бурлака, директор "Алисы" Алик Тимошенко, художник "Алисы" Андрей Столыпин, Юрий Байдак и я. Как видите, главные запрещальщики!

Гастроль номер два состоялась. Это была поездка в Пермь акустическим составом, то есть: Константин Кинчев, Петр Самойлов, Андрей Шаталин. С этой поездкой связано много всяких моментов - и грустных, и смешных, и нелепых.

Принимали нас в Перми замечательные ребята. Они устроили нас на жительство в деревенский дом километрах в тридцати от города. Так было безопаснее. К тому же в доме была настоящая русская баня.
Хлебосольства наших пермских друзей не знало предела. Что имело и свои отрицательные стороны... Так, например, замечательную пермскую деревянную скульптуру я отправилась смотреть одна - наши гостеприимные хозяева каждый вечер приволакивали ящик (!!!) - я не преувеличиваю - водки и пили "по-уральски", к чему призывали и гостей. Гости, впрочем, не сопротивлялись. "По-уральски" - это из больших чайных чашек и залпом. Самое ужасное воспоминание - это наш отлет, когда я пыталась провести, или, скорее, пронести мимо милицейского поста в аэропорту, двух раненых бойцов - Кинчева и Шаталина, держа обоих под руки и стараясь придать им в меру слабых моих сил вертикальное положение.
   На Петю у меня третьей руки не было. Но он и выглядел бодрее других. Во всяком случае, довольно ровно передвигался и даже произносил осмысленные фразы. Кинчев с Шаталиным дар человеческой речи к моменту отлета утратили. Я спросила Петю:
- Ты в порядке? Ты сможешь сесть в самолет без посторонней помощи?
- Нина, вы напрасно волнуетесь. Я абсолютно трезв. То есть не абсолютно, но ведь это с какой стороны посмотреть... Это ведь такая штука...

Он меня почти успокоил. Он пошел через один турникет, мы через другой. Нас попросили расстегнуть гитарные чехлы. Это было спустя недолгое время после истории с братьями Овечкиными, когда под видом музыкальных инструментов братья пронесли на борт авиалайнера оружие. Держа одной рукой Шаталина, прижимая к турникету плечом Кинчева, чтобы он не упал, пока я расстегиваю высвобожденной второй рукой гитарный чехол, мне как-то удалось справиться с этой нелегкой задачей. В чехле оружия не было. Но была заткнутая пробкой, скрученной из газеты, початая бутылка водки. "Вот сволочи!" - подумала я. Милиционер очень сурово на меня посмотрел. "Немедленно вылейте!" - сказал он. "Но-о-о..." - робко начала я. Мне не водки было жалко. Я боялась отпустить Шаталина и Кинчева. "Вылейте сейчас же", - настаивал милиционер. Я на секунду отпустила руки, почти бегом метнулась к близстоящей урне, бросила в нее бутылку водки. Кинчев и Шаталин пока еще стояли. Но тенденция к потере вертикали уже обозначилась. Я, было, метнулась назад, к своим несчастным товарищам, но суровый милиционер остановил меня.
- Я сказал, вылейте!

"Мать твою...", - подумала я. Вытащила бутылку, вылила ее содержимое в урну. Подхватила раненых бойцов. Они устояли. Слава Богу. И вот когда мы втроем уже миновали все кордоны, я обернулась и увидела, что Петю милиционер пытается задержать. Сердце мое дрогнуло. Заминка продолжалась несколько минут. Потом Петю пропустили.
- Что случилось? - спросила я, когда он подошел к нам.
- Этот мент сказал мне: парень, ты в самолет не пройдешь. Я тебя не пущу, потому что тебе там будет плохо.
- Конечно будет, - ответил ему я. - Но это мне будет плохо, а не кому-то еще. Не вам, например. Да и как мне не будет плохо, если всю ночь я пил водку. Мне просто должно быть плохо. Мент вытаращил глаза. Сраженный моей логикой, он меня пропустил...

Но не этими обстоятельствами, в первую очередь, памятна мне Пермь. А тем, что там я воочию увидела, как трудно порой достучаться, докричаться до чужой души. Даже если ты понимаешь людскую беду и хочешь помочь.

...Шел последний концерт из четырех, запланированных в Перми. И вот в разгар, так сказать, выступления на сцену пошли люди. Молодые парни с суровыми лицами. Я стояла в кулисах и увидела, что все они встали за спиной Кинчева (а было их человек пятнадцать-двадцать). Он как ни в чем не бывало продолжал петь. Тогда они отодвинули от него микрофон. На их лицах был гнев. За своей спиной я услышала, как кто-то сказал: "Афганцы, Клуб "Саланг". Беда-а..." Я вышла на сцену, подошла к этим парням.
- В чем дело, ребята?
- Пускай он убирается со сцены. Он не смеет петь такое про афганцев...
- Разве на сцене выясняют отношения? Посмотрите в зал. Он битком набит. Почти тысяча человек... Люди заплатили за билет, пришли сюда слушать. Не лишайте их этого права. Если вам есть что сказать, хотите в чем-то разобраться, приходите после концерта в гримерку, поговорим.

Они согласились. Молча, с такими же суровыми лицами спустились в зал и сели на свои места.

Когда Костя закончил выступление, я сказала ему о предполагаемом визите.
- Ну, че, поговорим... - ответил он.

Они пришли. Ими предводительствовал совершенно слепой парень с изуродованным лицом - председатель их клуба. Их возмутила "Новая кровь". Те слова, где говорится:

Кто-то прошел через Афганистан, у него обнаружен СПИД...

Они не понимали - не хотели понимать, что речь идет о страшных каверзах судьбы, когда человек может избежать гибели на войне, а потом уже дома, в мирное время погибнуть от любой случайности, от того же СПИДа, например... Тогда еще не было известно, что эта беда ходит за каждым из нас по пятам, потому что медицина наша самая бесплатная в мире. Еще не было сообщений о массовом заражении детей в Элисте и Волгограде из-за использования не стерильных шприцев. И парни восприняли слова песни на какой-то свой лад. У них была своя трактовка этих безобидных строчек, такая, которую никто из нас и предполагать не мог:
- Да если бы я в Афгане переспал с местной женщиной, с мусульманкой, - орал один из них, - меня сразу расстреляли бы!
- Да разве об этом речь? - пытался объяснить Костя. Но его не слушали.
- Вот ты поешь в другой песне: "оккупантом не может быть партизан". Это была честная война...
- Честная война - это война за свою землю на своей земле, - спокойно ответил Костя.
- А если бы туда тебя послали?
- А я бы туда не пошел. Не знаю- что сделал бы, но не пошел, - сказал Кинчев.
- Вы знаете, ребята, - обратилась к ним я, - моему сыну семнадцать. И я заранее с ужасом думаю о предстоящей службе в армии. Потому что он может оказаться и в Афгане. И также, как тысячи матерей, потерявших своих детей или увидевших их после разлуки инвалидами, как некоторые из вас, я не могу к этой войне относиться "с пониманием".
- Если ваш сын попадет в Афган, вы должны быть счастливы, - с вызовом ответил мне один из парней. - Там он станет настоящим мужчиной...
- Если останется в живых, - продолжил его речь Костя.

Мы говорили долго. Многие из них кричали. Не все. Кинчев отвечал ровно и спокойно. И очень убежденно. Говорил о том, что они - жертвы, и надо судить тех, кто их туда, в Афган, послал. О том, что понимает, почему они так хотят верить в справедливость этой войны, потому что, если эту веру утратить, то тогда совсем страшно будет жить. И под конец что-то изменилось в атмосфере. Так нам казалось. Они ушли, и, уходя, многие из них по очереди подходили и пожимали Косте руку. Когда за ними закрылась дверь, мы вздохнули с облегчением. Как после трудного экзамена. Мы думали, что все друг друга поняли, что мы нашли общий язык, что они почувствовали нашу боль за пережитые ими страдания.

Мы вышли на улицу. Хотя был самый конец марта, но в Перми еще всюду лежал снег.
   В свете вечерних фонарей он казался белым-белым. Было морозно. Мы огляделись, ища глазами рафик, на котором нас отвозили после концертов "домой", за город. Рафика не было видно. К нам подошел наш пермский друг, Сережа Кущенко:
- Ребята, вы не волнуйтесь, сейчас мы такси поймаем.
- А что случилось? - спросила я.
- Афганцы наш рафик угнали.
- Зачем?
- Чтобы вы не могли добраться до места... Наверное, для этого, - отвечал наш друг. - Надо торопиться, а то как бы еще милицию не науськали...

Вот такое взаимопонимание...

Такси они нам нашли, хотя это было непросто - уговорить шоферов на ночь глядя ехать в пригород. Предполагаю, что замечательные эти ребята выложили все свои деньги, чтобы не оставлять нас на морозе на улице ночью одних.

Мы приехали в теплый деревенский дом, где уже была натоплена баня, накрыт стол, где нас встретили дружелюбные радостные лица. Только увидев их, я почувствовала, что озноб, который бил меня с той минуты, как ребята-афганцы появились на сцене, стал проходить.

За столом мы снова и снова возвращались к пережитой ситуации.
- Как же они так могли, с автобусом... - не могла успокоиться я. - Ведь понимали, что в чужом городе, ночью нам придется нелегко...
- А мне их очень жалко, - сказал Костя. - Очень...

И я видела, что он не кривит душой, что говорит это искренне, что ни раздражения, ни обиды нет у него на сердце...

* * *

Как известно, эта долгая война за свое достоинство, длившаяся без считанных дней год, для Кости закончилась более или менее благополучно. Так принято считать. Но рука не подымается написать, что закончилась она Костиной победой. Потому что опровержение, опубликованное газетой "Смена", "опровергало" далеко не все измышления корреспондента Кокосова. "Смена" признала, что слова "хайль Гитлер" никто не произносил. Но за всю остальную неправду и грязь, вылитую на Костю, никто извинений не принес. Уголовное дело а злостном хулиганстве было закрыто. Но не потому, что милиция и прокуратура признали рапорта, состряпанные милиционерами, якобы "избитыми" Кинчевым, чистейшим вымыслом. Дело закрыли потому, что за Костю "поручился" Ленинградский рок-клуб. Это было бы смешно, если бы не было так нелепо. А ведь что вменялось в вину "артисту Кинчеву"? Когда не удалось доказать, что он "избил" двух стражей порядка - ведь инцидент происходил на глазах у сотни людей, - то как криминал стали расценивать высказывания со сцены о том, что перестройка и гласность у нас только на словах, а также посвящение песни "иностранным гостям, ментам и прочим гадам". Господи! Спустя год-два после этих событий можно было по стране открывать сотни уголовных дел, если считать подобные основания серьезными: после каждого съезда народных депутатов, после каждого митинга, после выхода в свет почти каждого номера почти каждой газеты. Ибо высказываний покруче кинчевских было произнесено столько!.. А взять хотя бы конкурс, объявленный питерской Телепрограммой "Десятка" на лучшую расшифровку слова "мент'!.. Нет, это я не сажать всех призываю. Это я о глупости основания для возбуждения уголовного дела об сильно злостном хулиганстве Константина Евгеньевича Панфилова (сценический псевдоним Кинчев).

Но даже перечисленные моменты не позволяют считать завершение этой теперь уже давней истории победой Кинчева.

* * *

...В июне 1988 года проходил Vl ленинградский рок-фестиваль. Сценической площадкой стал Зимний стадион. После концерта "Алисы" немногочисленной компанией отправились в гости к Рикошету - лидеру "Объекта насмешек". Был вечер как вечер. Все как всегда. Когда я, уже заполночь, собралась домой, Костя вышел меня проводить. Мы стояли на пустынной улице, курили, ища глазами какую-нибудь машину. И вдруг он сказал:
- Помнишь, ты меня как-то спрашивала, не страшно ли мне, что все, кто меня окружает, так любят меня? Что за это однажды придется платить?
- Помню. Ты еще ответил, что тебе совсем не страшно, что тебе это в кайф...
- Я теперь понял, что ты хотела тогда сказать... Это, и правда, страшно...

Он жадно, словно это его последняя сигарета, затянулся. Усмехнулся вдруг. Но не весело.
- От меня, Нина, Бог отступился... Я раньше чувствовал, что он со мной... А теперь...
- Это только мы можем от него отойти. А он не отступается. Он с тобой..
- Отступился от меня Бог, Нина... Я писать не могу... Не пишутся песни...
- Это бывает. Ты просто устал. Это пройдет.

Он не ответил. Только улыбнулся и покачал головой...

Вот это и был, по-моему, главный итог "дела Кинчева". Шли дни. В его жизни происходили разные события. И хорошие и не очень. На людях он как всегда был ровен и почти беззаботен. Но я знаю, что в тот "год молчания" он страшно мучился. Он боялся, что дар слова уже никогда не вернется к нему.

Отживающая агонизирующая система пыталась его сломать, подвести под общий ранжир, указать ему "его место". Он не согнулся, не стал оправдываться, как это не раз случалось в истории нашей культуры последних десятилетий с людьми творящими. Он не стал холуем, не стал даже сколько-нибудь послушным. Все силы он положил на то, чтобы выстоять. И при этом еще казаться бодрым и веселым. Почти беззаботным. Все силы... И на песни сил уже не осталось. Он молчал год. Вы скажете, мало? Но год... Это одна семнадцатая жизни Нади Рушевой, одна двадцать седьмая жизни Лермонтова, одна сорок вторая жизни Высоцкого, одна тридцать третья жизни Иисуса Христа... Год жизни - это очень много. Сколько можно сделать за год! Сколько написал Кинчев за одну осень 1987-го?!

Но я знала, что тоска его, хотя и понятна, но напрасна. Я знала, что наступит день и родится новая песня. А за ней другая. И еще, и еще... Потому что есть люди, для которых творить то же, что и дышать...

И день настал. Телефон мой взорвался звонком. Междугородняя... Слышно было неважнецки. Но сквозь хрипы и шипение я все же расслышала Костин голос. Он читал мне по телефону текст новой песни:

Эй! Слушай мой рассказ!
Верь голосам в себе.
Сон не схоронил, а крест не спас
Тех, кто прожил в стороне...
   - Ну, как тебе? - конечно же спросил он. Я ответила - как. Мне понравилась его новая песня.
- Ну, это, конечно, без музыки, сама понимаешь. С музыкой круто...

Мы поговорили о том, как это будет звучать с музыкой, и еще о чем-то, о детях, делах... Когда, наконец попрощались и я положила трубку, то подумала: ну, вот, теперь и вправду закончилось это самое "дело Кинчева". Теперь и вправду можно сказать - ничего-то им с ним не сделать, ничего!

* * *

Как мы любим дробить время - и то, в котором жили наши предшественники, и то, в котором живем сами. Эры делим на века, века на десятилетия... Наверное, мы делаем это не только "для удобства". Когда мы сегодня говорим о литературе "шестидесятников", то подразумеваем весьма конкретные вещи. То же самое с музыкой. Рок конца шестидесятых и рок начала девяностых это "две большие разницы". Кроме того, на рубеже десятилетий принято либо подводить итоги, либо делать прогнозы. В начале 1990 года - на пороге нового десятилетия, последнего десятилетия нашего века, - в "Российской музыкальной газете" был опубликован подобный прогноз. Предсказывать будущее взялся известный в ленинградском рок-клубе Миша Шишков, представитель среды, которую называют "околомузыкальной", а говоря проще - "тусовкой". Но в "Российской музыкальной газете" он был представлен как "независимый журналист" и назван почему-то Александром. Вот что он писал:

"На данном этапе "Аквариум", "Алиса", "Кино", "ДДТ" - идеологические банкроты. Пока народ на них ходит. И ажиотаж будет все раздуваться и раздуваться, потому что это, видимо, кому-то выгодно... ("Это кому-то выгодно..." - узнаете из чьего лексикона фразочка? - Н.Б.) Борис Гребенщиков напишет еще кучу песен и напоследок совершит переход из христианства в дзен-буддизм, Юра Шевчук провозгласит очередную революцию, Витя Цой будет кумиром молодежи чуть помладше 14-ти, Костя Кинчев тоже не в лучшем состоянии: напоследок орущие толпы, напоследок - "красное на черном". Сказать им всем нечего!.."

Вот такой прогноз.

Начинался последний год в жизни Цоя. Еще впереди был "Черный альбом" группы "Кино". Еще впереди был нескончаемый поток людской к Богословскому кладбищу в Питере. В этом потоке можно было увидеть и тех, кто чуть младше четырнадцати, и тех, кому за 20, за 30, за 50...

Боб, который сказал к тому моменту уже столько и столь значимое, что имел право на прижизненный памятник и пожизненное молчание, экспериментировал с собственной судьбой в Америке. Юрка Шевчук с телеэкрана выхаркивал кровавые сгустки своей любви-боли в Родине-уродине. А Костя Кинчев только что вернулся тогда из Америки, куда ездил по приглашению Джоанны Стингрей.
"Идеологический банкрот", которому, по утверждению Шишкова, "нечего сказать", позвонил из Москвы сразу после своего возвращения. Это было через неделю после того, как я прочитала о его незавидном будущем в "Российской музыкальной газете".
- Нин, привет, Костя Кинчев... Я вернулся... Слушай, ты знаешь кто такой Найман?
- Найман? Анатолий?
- Кажется, Анатолий.
- Да, знаю. Он недавно замечательные воспоминания об Ахматовой опубликовал... В молодости с ней работал над переводами итальянских поэтов.
- Да, я теперь тоже знаю...
- А почему ты спрашиваешь?
- Как считаешь, он в поэзии человек компетентный? Его мнение что-нибудь значит?
- Для меня - да. Он человек, несомненно, одаренный и хорошо чувствующий настоящую поэзию. А в чем дело-то?
- Он в Америке сказал: "Кинчев один из самых интересных современных русских поэтов..." Во!
- Батюшки-светы! А ты и поверил?
- Ну! - И мы вместе расхохотались.

Смех смехом, но я действительно считаю Константина Евгеньевича Панфилова-Кинчева одним из самых интересных современных русских поэтов. И здесь абсолютно согласна с Анатолием Найманом. При всей своей небрежности, некоторой торопливости, что ли, когда желание высказаться обгоняет нарождающееся слово, при некоторой склонности к "учительству" Кинчев все-таки поэт, каких немного. Я помню у Катаева рассказ о том, как в молодые годы они устраивали шутливые соревнования с Юрием Олешей, кто придумает лучшую метафору. Они сравнивали все со всем. Например, осень с цыганкой в цветастой шелковой юбке. Ну и тому подобное. Я думаю, что Кинчев выиграл бы в этой части любое соревнование. Если бы он жил в начале, а не в конце века, имажинисты охотно вписали бы его в свой круг. Иногда мне даже кажется, что он уж слишком "перегружает" свои вещи, создавая удивительные "кружева", нанизывая образы один на другой.

Смирное время, смирные дни,
Боль и радость почистили зубы и спят,
Звук, которым когда-то был крик,
В рот набрал воды и прикусил язык.
Ржавчина выжженных звезд
Отражает промежутки сомнительных лет,
Плесень несет свой пост,
Прикрывая покрытый коростой погост,
Волчья ягода, черная кровь,
Немое темноводье водит тени по дну,
Языки публичных костров
Лижут лица. Эй, начальник, покорных в ров!
Пот напомаженых туш,
Жирные рты плетут слюной кружева,
Зверь лакает из луж
Души тех, кто принял печать.
Маэстро, туш!

Мой читатель, особенно если ему "чуть меньше четырнадцати", наверное, упрекнет меня: мол, что вы все "поэт" да "поэт", когда он рокер! И так, и не так. Да, и Цоя, и Гребенщикова, и Шевчука, и Кинчева, и Макаревича, и Ревякина называют рок-музыкантами. И это правда. Однажды они выбрали этот путь и с него не сворачивали. Выбрали, может быть, потому как раз, что в 70-80-х годах весь пыл и гнев идеологов от культуры был обращен в первую очередь против рок-музыки.

Оценка: 8.50*4  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Дмитриев "Прокачаться до Живого"(ЛитРПГ) Кин "Система Возвышения. Метаморф!"(ЛитРПГ) А.Черчень "Пять невест ректора"(Любовное фэнтези) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) Е.Флат "Невеста из другого мира 2. Свет Полуночи"(Любовное фэнтези) М.Лунёва "Пропавшая невеста некроманта"(Любовное фэнтези) О.Гринберга "Я твоя ведьма"(Любовное фэнтези) А.Респов "Эскул О скитаниях"(Боевая фантастика) Е.Флат "Невеста из другого мира"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Ведьма на пенсии. Каплуненко НаталияДиету не предлагать. Надежда МамаеваВ плену монстра. Ольга ЛавинАномальная любовь. Елена ЗеленоглазаяЧерный глаз. Проникновение. Ирина ГрачильеваПодарю ветхий дом.Парни входят в комплект. Оксана ШарапановскаяКнига 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаПомни меня...1. Альбина Новохатько IЛилии на воде. Лисса РинСвидание на троих. Ева Адлер
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"