Ивакин Алексей Геннадьевич: другие произведения.

Время возвращаться домой

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.31*22  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "В каком же сумасшедшем мире мы живем. И кто мы такие, что столь равнодушно относимся ко всем этим уродствам, окружающим нас. Лейтенант Волков - тот нормален. А мы нет. Мы привыкли, припособились. Мы выживаем, а не живем. И где наша страна, кто украл у нас нашу страну. Кто украл наше будущее, украл наше прошлое, украл наши души и чувства. Кто украл.... достаточно посмотреть в зеркало. Мы все, все понемногу, украли у самих себя свою страну, сломали собственное будущее и будущее наших детей. И будет ли нам прощение? И что нужно сделать, чтобы заработать это прощение. Может, взять пистолет, приставить его к виску и - решить все проблемы разом. А может вспомнить о том, что у нас была великая страна, был великий народ, а не электорат и сказать: хватит, ребята, этим клоунам из Думы и этим напыщенным мерзавцам из правительства, которые могут только воровать, предавать и продавать страну, которой они правят и народ, которым они правят".
  
  Алексей Ивакин. На правах рукописи.
  ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ ДОМОЙ
  Моей Жене. Моей Музе. Моей Надежде.
  Женщина в белом, с черным лицом.
  Молча пойдет по мертвой дороге.
  Люди, накормленные свинцом
  Молча хватать ее будут за ноги.
  
  В воздухе мертвом прелая взвесь.
  Жидкая глина над небом свищет.
  'Женщина, женщина! Что ты здесь?
  Женщина в белом! Кого ты ищешь?
  
  Не братья тебе, мы тебе - не дети.
  И паче отчаянья - не мужья.
  Женщина, слышишь? Здесь наше место.
  Здесь между мирами наша стежа'.
  
  Щекою морщинистой небо дрогнет.
  Присядет, усталая, подле меня.
  'Кто ты, старуха? Девчоночка, кто ты?'
  Она мне ответит: 'Я смерть твоя...'
  
  ...И понесет по мертвому лесу,
  Меня под печальным своим венцом
   Моя - подруга, моя - невеста.
  Женщина в черном, с белым лицом.
  
  ПРОЛОГ
  По синему небу летали черные бабочки.
  Бабочки то взмывали вверх, то плавно планировали к земле, но теплый, даже жаркий воздух, плотными потоками вздымающийся к небу, не давал им опуститься. И черные бабочки порхали.
  Вверх-вниз, вверх-вниз.
  Лежащий на земле человек лениво следил за ними, на его лице его блуждала улыбка.
  Человек не шевелился. Он не мог шевелиться, в мгновение превратившись в младенца. Он мог только скрести пальцами по земле. Любое движение, даже такое, вызывало адскую боль в голове, а вместо позвоночника, казалось, пылал болью раскаленный лом.
  Несмотря на все это - человек улыбался. Улыбался, как улыбаются люди, принявшие тяжелое решение и на самом пороге смерти вдруг понявшие - это было единственное правильное решение во всей их жизни. Так улыбаются люди, сделавшие то, что они никогда не могли, даже не представляли, что они это могут, но все же сделали это.
  А все остальное - не важно.
  Дурак тот, кто сказал, что мужчины не плачут. Мужчины плачут. И часто от счастья. И пусть ты не можешь шевелиться и черные бабочки падают на твое лицо, осыпаясь пеплом - но ты улыбаешься, и ты счастлив.
  Потому как горят одиннадцать костров из черного железа перед твоим орудием.
  Что может один человек?
  Все может. Он может перевернуть мир, если дадут ему точку опоры.
  Точкой опоры в этот раз было семидесятишестимиллиметровое орудие. Человек перевернул мир, став той песчинкой, которую не замечают, которую не учитывают в своих планах генералы, но которая эти самые планы вдруг ломает.
  В каком плане можно учесть то, что два человека тащат на себе, на руках, на горбах одно орудие без боекомплекта, а потом натыкаются на разбитую батарею? Возможно ли такое? И любой здравомыслящий человек ответит - нет, так не бывает. Так не бывает - одно орудие против целой дивизии. И всего одиннадцать снарядов, вдруг останавливают эту самую дивизию на целые сутки? Так - не бывает.
  От многия знания многия скорби.
  Хорошо знать, что это невозможно - жив останешься. Еще лучше не знать о невозможном - сделаешь то, что хочешь.
  Молоденький сержант не знал, поэтому и сделал.
  И черные бабочки падали на его счастливое лицо.
  Единственное, что омрачало счастье - он не мог повернуть голову и посмотреть - уполз ли лейтенант? Смог ли он добраться до своих?
  Сержант не мог повернуть голову и успокаивал себя лишь одним - если он, мальчишка девятнадцати лет смог, то командир точно сможет.
  А пальцы скребли и скребли землю, пряча в этой самой земле комсомольский билет. Пусть он будет безымянным, неизвестным солдатом - от этого врагу станет еще страшнее. Потому как таких Николаев - вся Россия. Николаев-чудотворцев.
  Пусть их зовут по-другому, но все они - чудотворцы, ибо творят чудо. Одиннадцать выстрелов. Одиннадцать попаданий. Одиннадцать костров.
  И перевернутое, разбитое орудие. Валяющийся рядом пустой ящик. И обычный топор, на лезвие которого приземляются черные бабочки. Эх, если бы Колька мог, он с топором пошел бы на танки. Но...
  Но сержанту в тот день улыбнулась удача, улыбнулась обоими своими сторонами, ибо у фортуны всегда две стороны. Одной она улыбается тебе, другой скалится. Она улыбнулась, другая оскалилась.
  Сержант умирал, радуясь, что убил. Он не мог сказать, сколько убил. Он вообще не мог говорить. Нечем было говорить. Он знал другое - ни один из снарядов не прошел мимо.
  Жаль, что не было двенадцатого снаряда.
  С этой мыслью сержант и умер. На улыбку его припорхнула черная бабочка и тоже умерла, рассыпавшись прахом. Но с горящей березы срывались новые, новые, новые тлеющие листья, не дожившие до осени сорок первого.
  Вечером, обер-лейтенант Хенфельд запишет такие строчки в свой дневник:
  "17 июля 1941 года. Сокольничи, близ Кричева. Вечером хоронили неизвестного русского солдата. Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости... Оберст (полковник) перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, то завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Все-таки он русский, нужно ли такое преклонение?"
  Ответ на этот вопрос уже гауптман Хенфельд найдет в Сталинграде, когда черные бабочки будут падать на его белое, вымерзшее изнутри лицо.
  
  3 мая 1941 года. Суббота.
  Внезапно Лешку толкнули в спину, от чего он едва не разлил шампанское. Артиллерист обернулся, собираясь сердито нахамить в ответ, но улыбчивый летчик, извиняясь, поднял левую руку:
  - Извини, сосед! - в правой он держал бутерброд с бужениной.
  Лешка улыбнулся в ответ. В такой толпе чего не бывает? Зачем обижаться-то?
  Летчик моментально слопал бутерброд, запил его бокалом шампанского, взятого со стола и протянул руку Волкову:
  - Лейтенант Островко. Володя. Куйбышев.
  - Лейтенант Волков. Леха. Одесса.
  Глядя на летчика нельзя было не улыбаться. Очень уж физиономия у него была... Улыбчивая, да. Есть такие люди, которые даже если сердятся, без улыбки на них смотреть невозможно. Островко был как раз из таких.
  - А твои где, бог войны? - поинтересовался Островко и взял еще один бутерброд. На этот раз с семгой.
  Волков пожал плечами:
  - А нас как-то рассадили по разным местам. Я еще и не знаю - кто где. А твои?
  Парни быстро перешли на ты. Это одно из самых замечательных качеств молодости - нарушать вежливые условности, не нарушая тонкой атмосферы приязни. В молодости люди вообще легко сходятся. Но и расходятся, порой, тоже очень быстро.
  Слово за слово, тост за тост - вот и знакомы. И, кажется, что целую вечность.
  - Слышь, Леха, расскажи мне разницу между мортирой и гаубицей?
  - Ну... В принципе, только размерами, - почесал лоб Волков.
  - Я в вашей науке не понимаю, - мотнул летчик головой так, что пилотка едва не свалилась. - Ты меня про бочки, глиссады, упреждения спроси - все расскажу. А гаубицу от пушки ни разу не отличу.
  - А что там отличать-то? - удивился Волков. - Гаубица, она придумана, чтобы навесом через препятствия бить. А мортира тоже, но...
  - Это как миномет, что ли? - влез в разговор какой-то танкист. Тоже лейтенант. Впрочем, в Кремле сегодня преобладали именно лейтенанты.
  После первомайского парада, на который приехали новоиспеченные лейтенанты - отличники боевой и политической подготовки, после того, как техника была отправлена по частям, лучшим выпускникам от щедрости выделили аж три дня отпуска - Москву посмотреть и себя показать. И в субботу, собрали их всех в самом Кремле. На небольшой фуршет и большую экскурсию.
  - Сам ты миномет, мазута, - отмахнулся Волков. - Думай, что говоришь, миномет это, в принципе, тоже самое что мортира, но...
  Но договорить Волкову не дали. Народ, внезапно, стал расходиться. Словно по команде зал начал пустеть. Впрочем, почему 'словно'? Сегодня в Кремле собралась элита Рабоче-Крестьянской Красной Армии. А что это значит? А это значит - лучшие и самые дисциплинированные люди страны! Вот что это значит!
  Потом молодым лейтенантам провели небольшую экскурсию по Кремлю. Слегка подогретые шампанским, ребята совершенно не обращали внимания на легкий сеющий дождик - весна сорок первого была затяжная и пасмурная. В конце концов, они же военные. Зачем на такие пустяки внимание обращать? Нет, на службе оно, конечно. Метеоусловия необходимо учитывать при планировании и проведении операций. А на отдыхе-то зачем? Разве что по привычке.
  Иван Великий не произвел большого впечатления. Башня и башня. Хорошее, правда, место для наблюдателя - видно далеко. Но, с другой стороны...
  - Такой елдак противник разнесет в первую очередь, - заявил летчик.
  - Возможно, - согласил Алеша. - Но, опять же, ориентир хороший.
  - Что да, то да, - кивнул в ответ Островко.
  Царь-колокол поразил воображение танкиста:
  - Вот это броня! Не, хрупкая, конечно, но какова толщина! Молодцы предки!
  А у Царь-пушки задержались подольше.
  - Ну что, артиллерист, смогёшь из такой бахнуть?
  Волков пожал плечами:
  - Ну смогу. А что тут такого?
  - Забил снаряд он в пушку туго... - хохотнул танкист. - Слушай, Лех, объясни мне - куда из такой дуры стреляли?
  - Конкретно из этой ни разу не стреляли, - пояснил экскурсовод. Сухонький такой старичок, явно из бывших. Пенсне, бородка клинышком под Троцкого. То есть под Калинина, конечно, под Калинина. - Вы, молодой человек, знаете, что такое оружие сдерживания?
  - Ну... - смутился танкист.
  - Вас как зовут, молодой человек?
  - Лейтенант Сюзев. Василий.
  - Так вот, лейтенант Сюзев Василий. Как вы думаете, для чего нужны парады?
  - Для демонстрации боевой мощи, так сказать. Чтобы трудящиеся массы видели воочию - Рабоче-Крестьянская Красная Армия стоит на защите мирного трудового строительства. А к чему...
  Старичок, не обращая внимания на встречный вопрос, перебил танкиста:
  - А для чего на парады приглашают военных атташе других стран? Причем даже тех, кто явно враждебны нашей стране?
  - Ну...
  На помощь Васе-танкисту пришел летчик:
  - Чтобы у них и мысли не было напасть на нас, товарищ экскурсовод!
  - Именно! - согласился старик и снова кивнул бородатым клинышком. - С какой же целью на параде показывают не самые новые, а самые мощные образцы оружия?
  - Для той же цели. А новейшие держаться в секрете, чтобы вероятный противник не начал разрабатывать системы противодействия.
  - Все правильно, товарищи лейтенанты. Все правильно. Вот приезжает татарский хан в Москву и видит эту царь-пушку. И какой же он вывод делает из всего этого? А такой, что у русских, наверняка, есть и еще более мощное оружие в загашниках. Вот это и есть - оружие сдерживания. Вот потому оно и не стреляло ни разу.
  - Слышь, мазута, а твой танк эта царь-пушка пробьет? - поинтересовался летчик.
  - Двадцать шестой или бэтешку - явно пробьет. Или не пробьет, так перевернет. Хотя, смотря с какого расстояния. А вот 'КВ'...
  И танкист осекся. Есть такие вещи, о которых не надо говорить даже в Кремле.
  - Хорошая машина? - опять поинтересовался неугомонный летчик.
  - Как 'ишачок' супротив 'ньюпора', - отшутился Сюзев.
  Когда лейтенанты вышли на Красную Площадь - возник, собственно говоря, очень ожиданный вопрос. Дело в том, что шампанское - очень хитрый напиток. Он легко пьянит, но и легко выветривается, оставляя после себя неприятную сухость 'по всей организме', как выразился Островко. По сему вопрос и возник - а где? На рестораны денег тратить было жалко, а на улице - приличия не позволяли. На самом деле - командир РККА не подзаборная пьянь, чтобы пиво шлычкать в подворотне. Потому решили прогуляться и поискать обычную закусочную. Только вот где ее искать-то?
  Волков Москву знал плохо, хоть и бывал в ней в 'звании' беспризорника. Кроме площади Трех вокзалов он и не знал ничего. Островко вообще первый раз в Москве был, хоть и пролетал над ней во время первомайского парада как один из лучших из выпускников летных училищ. А Сюзеву и на параде не довелось побывать.
  С этим животрепещущим вопросом они и обратились к ближайшему постовому милиционеру, несущего службу около храма Василия Блаженного.
  - Товарищ сержант! Подскажите, где здесь можно перекусить и не только? 'Националь' не подходит, - предупредил беломундирного милиционера словоохотливый Островко.
  Тот окинул цепким взглядом лейтенантов и улыбнулся:
  - Гости столицы? Значит вот что, товарищи командиры. Я бы вам предложил в ЦПКИО сходить или на ВДНХ. Были на Выставке? Нет? Ну что же вы так? Девушек, опять же, много и там и там. Впрочем, погода сегодня не очень...
  - Да не сахарные, товарищ сержант, не растаем!
  - Вы-то не растаете. А вот девушки... Впрочем, на вас глядя, любая красавица растает. Даже Валентина Серова. И будет права.
  - Так что, товарищи, на ВДНХ рванем? - подмигнул друзьям Островко.
  - Я - пас, - вдруг сказал Волков. - Я сегодня на день рождения приглашен. Ровно к восемнадцати ноль-ноль. Не подскажете, где адрес находится? - он расстегнул карман на гимнастерке и протянул слегка помятый конверт постовому.
  Тот, разглядев адрес, вытянул и без того лошадиную физиономию.
  - Это ж рядом. Дом на набережной. Знаете? Перейдете Кузнецкий мост и направо. Прямо к нему и выйдете.
  - Ну не фига себе! - удивились и друзья. - Наш пострел везде успел! Ты как умудрился-то?
  Не успел Лешка ответить, как милиционер перебил его:
  - Если вы временем не располагаете, тоя бы вам рекомендовал прогуляться по улице Горького. Заодно зайдете в 'Елисеевский', чтобы не с пустыми руками в гости идти. Дом тот, тем паче, не простой.
  - 'Елисеевский'?
  - Гастроном такой. Его до революции купец Елисеев построил, да так по привычке и называем. Коньяк там замечательный дают, - слегка облизнулся сержант. - Да и булочных там хватает. Так что время скоротаете. А если вы к девушке - то там и цветочниц хватает, товарищ лейтенант.
  - Спасибо, товарищ сержант!
  Обязательный ритуал отдания чести - вежливый и без подобострастия - и лейтенанты зашагали по брусчатке Красной площади в сторону Музея Ленина и улицы Горького.
  - А теперь рассказывай! - насел с вопросами на Волкова Островко
  - Володь...
  - Давай, давай. Не томи! - поддержал летчика Вася-танкист.
  - Стой! Раз-два!
  Волков внезапно остановился. А потом повернулся лицом к Мавзолею и приложил правую руку к пилотке. Замерли по стойке 'смирно' и его друзья, отдавая воинское приветствие основателю первого в мире государства рабочих и крестьян. Владимиру Ильичу Ленину.
  - Погодите, ребята! - летчик вдруг развернулся и побежал в сторону ГУМа, грохоча хромовыми сапогами по брусчатке.
  - Куда это он? - не понял Сюзев.
  Волков только пожал плечами.
  Через несколько минут Островко вернулся с букетом гвоздик.
  - Ребята просили, а я и забыл, - смущенно буркнул Володя.
  И они, обойдя трибуны, подошли к могиле Валерия Чкалова. Молча постояли у Кремлевской стены.
  - Ну теперь рассказывай! - Островко, как все летчики быстрый и резкий, мгновенно вернулся в прежнее свое лихое настроение.
  А рассказывать Волкову было и нечего.
   Ну, действительно. Что там рассказывать?
  Из московского горкома ВЛКСМ пришла пачка писем курсантам Одесского артиллерийского училища. Писали, в основном, девушки. Нет, была и пара писем написанных парнями - в частности, одним из секретарей горкома и коллективом шарикоподшипникового завода. Эти письма остались без ответа, а вот адреса девчат курсанты мгновенно расхватали. Алешке досталось письмо незнакомой девочки Оли, заканчивавшей тогда девятый класс и готовившейся поступать в педагогический институт на факультет иностранных языков.
  Ну и понеслась душа в рай, как говаривали преподаватели на стрельбах.
  Сначала письма заканчивались 'братским приветом'. Потом уже и 'горячим'. А после обмена фотокарточками - так и вообще 'пламенным'.
  Когда Алексей сообщил, что вызван в Москву, то Оля обрадовалась и пригласила его в гости, 'тем более, что родной т. Сталин решил мне сделать подарок в день рождения и привезти Вас в Москву именно в этот день. Такова, значит, наша фортуна'
  Спасибо товарищу Макаренко за образование, а то пришлось бы лезть в словарь.
  - С одной стороны, не комильфо, если мы втроем припремся. Девушка тебя одного пригласила, - блеснул интеллектом и, одновременно, загрустил Островко.
  - С другой стороны, нехорошо товарища одного бросать, - подытожил Сюзев.
  Три часа пролетели мгновенно.
  Сначала слопали по паре восхитительных чебуреков. При этом каждый ругал московские чебуреки, но хвастал своими. Пришлось прийти к пакту о мирных намерениях - решено было скататься в гости друг к другу за чебуреками. В шутку, естественно. Ибо все, как люди военные, прекрасно понимали - сегодня ты в Москве или в Одессе, а завтра в Бресте или в Печенге. Начальство интересуют не личные желания лейтенантов, а целесообразность и порядок.
  Потом выбирали коньяк в 'Елисеевском'. Особо в коньяках лейтенанты еще не разбирались, но знающий человек - а именно продавец - быстро научил их смотреть на звезды. Чем больше, тем лучше.
  - Как у нас прямо, - похвастался Островко, пряча две бутылки в бумажный пакет.
  - И у нас, - согласился Вася. - А у вас, бог войны?
  - А у нас на стволе рисуют кольцами, - улыбнулся в ответ Волков, когда они вышли из гастронома и отправились к цветочницам.
  - Карточку покажь, Леш!
  Волков поколебался, но фотографию все же достал.
  Разглядывая ее, парни аж присвистнули. Высокая, стройная, голубоглазая русоволоска в купальнике приветливо улыбалась... не им. А вот ничем не примечательному курносому артиллеристу. Непримечательному, конечно, с мужской точки зрения. А с женской... Да черт их разберет, этих женщин.
  - Да... - протянул Островко. - Везет же некоторым.
  - Да... - подтвердил Сюзев и вздохнул. - А мне вот одна Клава из Иваново прислала фотокарточку, так я и писать перестал в ответ. Чисто бульдозер. С одной стороны даже стыдно, она же не виноватая, что у нее лицо как у бульдога? С другой стороны... Нет, Леха. Повезло тебе! А значит цветы надо выбрать - самые лучшие.
  
  Цветы выбирали долго и тщательно. Гвоздики - сразу нет. Их или на могилы или на похороны. Розы, конечно, хороши, но откуда они в майской сырой Москве? Пионы слишком по-штатски выглядят. Лохматые и непричесанные. А вот тюльпаны - самое оно. Нет. Красные слишком банально. Желтые - к вечной разлуке. Фиолетовые? Ну, как-то по-декадентски. А вот эти? Сами красные, а по бутончикам желто-черные полоски.
  - А это... Они не гниют?
  - Молодой человек, - укоризненно сказала пожилая, но женщина, со следами былой страстной красоты на лице. - Когда вы еще не жили, такие цветы дарили исключительно Мэри Пикфорд или, на крайний случай, Лиле Брик! Вы знаете, кто такая Лиля Брик?
  Волков мгновенно уловил одесские интонации цветочницы и прервал ее вопросом:
  - Таки ви с Одессы родом?
  - А таки зачем ви интересуетесь? Ой ти мая краля, а я и не признала такого красивого офицера, простите дуру, командира, шо ви таки с Одессы, а не откуда-нибудь из лохматых Сокольников? Таки шо ви мне сразу не сказали, что ви с Молдаванки или с Пересыпи? А таки ви с Фонтана? Слушайте меня, что вам скажет тетя Соня, которая обманула только своего Хаима, когда выходила замуж, чтобы не запачкать его честь. Сейчас я вам принесу такие тюльпаны, которые мог дарить только Яша Хейфиц своей городничихе, когда ее рогалик уезжал в Херсон. Таки шо вы мне скажете за Херсон? Это же город сплошных импотентов! У них хер, но у них и сон? А кому это надо? Тете Циле это ни разу не надо, поэтому она и в Москве. Когда умер мой Хаим... О! Когда он умирал, он мне сказал: 'Циля! Никогда не обижайте офицеров, иначе ви умрете от цирроза печени, отравленной свинцой!' И таки да, он умер, а я тут и я теперь тетя Циля не с Дерибасовской, а тетя Циля с Горького! Какой позор, какой, позор на мои крашеные седины!
  Монолог внезапной одесситки был долог и кучеряв. Пока она выбирала цветы, лейтенанты узнали всю предысторию семьи тети Цили, начиная с Адама, который родил несчастного Авеля, которого убил Каин, 'шоб ему пусто было', заканчивая Мойшей, который служил в НКВД и зачем-то уехал в Магадан 'морозить бейцы, без которых он не будет нужен даже портовым проституткам, и ведь никто, даже мама, не знает, комендант он там чи шо? И как он может обманывать маму? Какие на Колыме коменданты, если каждому босяку с Черноморки известно, шо там только минтай, тюлени и зека. А Мойша ни разу не был тюленем, это могут подтвердить все девочки с Мясоедовской. А жабрами он дышать не умеет, следовательно, он...'
  Но цветы были великолепны.
  Тетя Циля, московская одесситка, даже всплакнула, глядя на Волкова:
  - Таки шо я вам скажу? Если эта девочка вам не даст, плакать не надо, возвращайтесь сюда и тетя Циля даст вам всегда! Если бы Хаим был жив, он бы подтвердил, шо на меня не жаловалась даже Слободка!
  Ошалевшие от потока откровений, лейтенанты зашагали обратно.
  - Шо это было? - внезапно перешел на одесский язык очнувшийся Островко.
  - Слабое подобие Привоза, - хмыкнул в ответ Волков, неся букет как новорожденного младенца.
  - Стоп! - остановил друзей Сюзев. - У барышни есть телефон?
  - Да, а что?
  Вместо ответа танкист кивнул на Центральный Телеграф.
  - Иди, звони. Договорись насчет нас.
  Телефон... Телефон - большая редкость, даже в Москве. Из чего следует вывод, что Оля не просто студентка немецкого отделения факультета иностранных языков МГУ. А дочь кого-то там. Причем, фамилия Карпова Алешке ничего не говорила. Да еще и, судя по тому. Как вытянулась физиономия постового, 'дом на набережной' был не просто домом.
  А друзей как оставлять? Это тоже не хорошо.
  Ровно в пять Лешка позвонил, передав цветы летчику.
  Трубку поднял какой-то мужчина.
  - Добрый день. А могу я пригласить к телефону Ольгу?
  - И вам добрый. А кто ее спрашивает? - пророкотал в трубку бархатный бас.
  - Лейтенант Волков. Я из Одессы. Она, ммм... в курсе.
  - Лелик! Лелик! Тебя какой-то лейтенант Волков спрашивает! - обладатель роскошного баса крикнул куда-то вдаль.
  'Какой-то лейтенант' от нетерпения аж начал каблуками чечетку выбивать в телефонной будке. Глядя на него, тревожились и товарищи. Островко так и вообще выглядел как папаша у роддома, держа букет, как винтовку - наперевес.
  - Але! - голос, словно лапой котенка, тронул сердце
  - Оля? - голос вдруг сел и стал сипеть. - Это... Кхм... Я - Алеша Волков.
  - Лешка! Как здорово, что ты позвонил! Ты придешь? Слушай, у меня тут все друзья собираются. Даже дядя из Тамбова приехал.
  - Оля, я приду конечно. Как ты сказала - ровно к восемнадцати...
  - Можешь и раньше придти! Заодно поможешь со столом. А то у папы радикулит...
  - Оля, я можно я с друзьями приду? Нас тут трое...
  - Конечно, Алеша! Приходите...
  Чем ближе они подходили к дому, тем больше Лешу охватывало смущение. Парнем он был высоким, стройным, да и военная форма красит любого мужчину, поэтому частенько ловил на себе взгляды девчонок. Но вот общаться с ними...
  Нет, если по делу или там с девушкой приятеля Алексей мог разговаривать свободно и раскованно. А вот если ему девушка нравилась... Мямлил что-то непонятное про политическую ситуацию в Европе, не знал куда деть руки, внезапно становившиеся неловкими, походка становилась деревянной. Про танцы и слов нет - сам он никогда не приглашал на танец. Изредка же, когда начинался 'белый танец', высокомерного от страха и недоступного от стеснения лейтенанта приглашала какая-нибудь комсомолка из общежития швейной фабрики. И тогда... ловко крутивший 'солнце' на турнике, владевший хорошим дриблингом, Алеша отчаянно топтался под новомодные танго, держа партнершу на расстоянии вытянутой руки, и старался не глядеть ей в глаза. Ладони, отчего-то, сразу становились потными - он стеснялся и этого. А уж о том, чтобы чуть-чуть опустить руку ниже талии или тесно прижаться к молодому, гибкому девичьему телу, прикрытому лишь тонким ситцем, он даже и не мечтал.
  Да и на танцы-то он ходил лишь потому, что его туда более смелые друзья по училищу затаскивали.
  Артиллеристы предпочитали мотаться почти через всю Одессу на шестую станцию Фонтана, откуда уже спускались к 'Аркадии'. А там, в тени платанов и запахе акаций, почти на самом берегу самого Черного и самого прекрасного моря, их дожидались девчата. Правда, там же и постоянно терлись и конкуренты из пехотного училища. Этим было только из училища выйти. До открытых стычек, правда, дело не доходило, но взгляды друг на друга бросали недобрые. Иногда, правда, приходилось объединяться, когда на танцы заявлялась шпана с Молдаванки или со Слободки. Пехота артиллерию прикрывала, а артиллеристы - пехоту. Вот тогда не обходилось без фингалов, за что пострадавший обычно получал наряды вне очереди, количество коих зависело от настроения начальника училища. Чем больше фингалов - тем больше нарядов. А ежели кого из курсантов задерживала милиция или военные патрули - гауптическая вахта минимум на пять суток. Потому как попался.
  - Лех, чего завис? - ткнул Волкова в бок Островко.
  - А? - очнулся тот. - Да так, Одессу вспомнил чего-то.
  - Красивая?
  - Кто? Одесса? Очень.
  - Да не... - засмеялся Островко. - Одесситка та - красивая?
  - Какая одесситка?
  - Тормоз ты дульный, - махнул рукой танкист. - Ну идем?
  Пока Алексей вспоминал и размышлял, они, оказывается, к нужному адресу.
  Огромный дом серой глыбой нависал на Москвой-рекой, за которым рубиновыми звездами алели башни древнего Кремля.
  В парадной их остановили. Пожилой старшина - то ли вахтер, то ли часовой, пойми эту Москву с ее порядками? - поинтересовался их документами, а потом спросил за цель визита.
  Алексей долго и мучительно вспоминал фамилию Ольги, потом хлопнул себя по лбу и достал конверт с адресом:
  - Ааа... Так вы к полковнику Карпову? Тогда вам в правое крыло. Они там собираются сегодня.
  - В смысле? - не поняли лейтенанты.
  - Так они в столовой день рождения дочки отмечают сегодня.
  - В столовой?
  - А где же еще-то? - удивился вахтер-часовой. - Здесь, чай, не баре какие живут, а красные командиры. Чего им в комнатах своих ютиться, когда специально для них организована домовая столовая?
  А потом куда-то стал звонить, уточняя - 'пропустить мальцов или как?', после чего лейтенанты отправились по длинному коридору в сторону, указанную старшиной.
  Скромное семейное торжество, ага...
  В большом светлом зале сверкали разнообразными приборами столы, сдвинутые буквой 'П'. На столах, сияющих белоснежными скатертями, горками возвышались салаты-винегреты, заливные блестели под солнечными лучами, в узких тарелках, жирно развалившись, янтарно светилась рыба. И бутылки гордо вздымали к потолку вытянутые горлышки.
  У Островки немедленно забурчало в животе, Волков непроизвольно облизнулся, Сюзев же икнул. И зачем они чебуреки на Горького ели? Впрочем, что молодому организму пара чебуреков - хватит лишь на переход через Кузнецкий мост.
  Мда... И куда тут девать коньяк? Бутылочных снарядов столько, что хватит не одну батарею напоить, да еще и паре танковых взводов хватит. Не говоря уже об эскадрилье таких как Островко. Самое смешное, что людей в зале не было.
  - Может, мы не туда попали? - почему-то шепотом сказал Сюзев.
  - Туда, туда! - внезапно раздался голос за спиной. Голос Волков сразу узнал - тот самый, бархатный бас, который пригласил к телефону Ольгу.
  Лейтенанты обернулись и немедленно вытянулись по стойке 'смирно'.
  - Товарищ полковник, лейтенант Карпов, ой, Волков по вашему... - и запутался.
  - Вольно, товарищи командиры, не на плацу и не в казарме, - хохотнул полковник, добродушно разглядывая лейтенантов и протер бритую голову белым платком. - Ну, только моряка не хватает для полного комплекта.
  А из-за спины полковника вышла Ольга.
  Вот тут лейтенант Волков и потерялся во времени и пространстве...
  Так теряются мужчины, когда видят серо-зеленые глаза... Нет, она не была красива той экранной, кукольной красотой артистки Серовой или мощной пролетарской статью трактористки Ангелины
  Ну высокая, ну стройная и даже худенькая. Нос уточкой, губы вовсе и не модным бантиком.
  Но вот что-то такое бывает, что-то такое неожиданное случается, - когда идет такая девушка и холостые парни, и даже женатые мужчины и совсем уже дряхлые старики, помнящие не то что Керенского, а - поди ж ты! - Александра Третьего, оглядываются ей вслед.
  В таких влюбляются и любуются.
  То ли неуловимо хитрое, лисье, лукавое выражение лица, то ли нежные, плавные движения...
  Едва уловимый флер, недоступной невинности и, одновременно, манящей поро...
  - Оля! - протянула она узкую ладонь.
  Пока Волков оторопело смотрел на девушку, Сюзев и Островко немедленно шагнули оба вперед и столкнулись друг с другом.
  Ольга расхохоталась. Смех ее был похож на ее имя - так журчит ручеек по круглым камням. Ольга, Оля, Оленька....
  Неожиданно для самого себя Волков вдруг нагнулся и поцеловал руку.
  Полковник Карпов довольно фыркнул, а Ольга руку отдернула и быстро покраснела:
  - Это у вас в Одессе таким старорежимным штучкам учат? Не шалите, Алеша!
  И грозно помахала пальцем перед лицом лейтенанта. От стыда тот едва не провалился сквозь пол, мраморный кажется.
  - Это... Это вам, Оля! С днем рождения!
  И он протянул ей букет тюльпанов.
  - Ой, какая прелесть... Папка! Я поставлю их в вазу, а ты пока посади гостей.
  - Поближе? - усмехнулся ворошиловскими усиками полковник.
  - Папка! - гневно оглянулась уже на бегу девушка и, лихо мотнув подолом платья, так что на секунду показались загорелые крепкие бедра, куда-то умчалась.
  - Значит поближе, идем, товарищи командиры!
  Усадили робеющих лейтенантов рядом с центральным столом. Так, что Волков прекрасно видел виновницу торжества, изредка бросающую на него лисьи короткие взгляды.
  А в зале было шумно. Народ приходил, уходил. В основном, это были представители старшего комсостава - полковники, бригадные комиссары, генерал-майоры. Некоторые забегали буквально на пять минут, поднимая бокал... Нет, не с водкой или с коньяком. С минералкой или соком. Говорили короткий тост и убегали по своим делам. Это - армия. Да еще и рабоче-крестьянская красная.
  Иногда приходили семьями. Женщины оставались, оставались и дети, как правило, уже подростковых возрастов, хотя были и постарше. Мужчин же часто выдергивали посыльные прямо из-за стола. Одни через некоторое время возвращались. Большинство - нет.
  Были и штатские. На противоположной стороне шумно хохотала компания каких-то студентов, наверное, Олиных однокурсников. А рядом с Олиной мамой - вполне себе цветущей и очень красивой женщиной - сидел какой-то мрачный субъект в черном костюме. Он угрюмо ел, лениво размешивая вилкой пюре с остатками котлеты и косился по сторонам, словно шпион с плакатов НКВД. Пару раз Волков ловил на себе его тяжелый взгляд.
  С каждой рюмкой стеснение постепенно исчезало. Однако, меру надо знать, тем более артиллеристу это профессионально надо - мерить не умеешь, не туда выстрелишь, говаривал их преподаватель по математике. 'Как-то раз я неправильно прицелился, и теперь у меня алименты. Но что я, гражданский человек? Если ви не умеете считать, то вместо детей у вас таки будет смерть, и, вполне вириятно, не один раз. Знание косинуса может спасти и вашу зарплату, и вашу жизнь, хотите ви этого или нет'
  После жареной поросятины, как обозвал горячее неугомонный Островко, живот надулся как барабан.
  Курили здесь прямо за столами, потому и размяться как-то не удавалось. Наконец, пищеварительная система дала о себе знать - пришлось идти в туалет. На выходе из туалета Волков неожиданно столкнулся с отцом Ольги.
  Полковник раскраснелся от выпитого, хотя на ногах держался твердо. Еще бы - с военными в плане алкоголя могут поспорить только медики. На третьем месте, говорят, писатели, но с писателями лейтенант еще не пил, а вот с медиками приходилось. Вернее, с медичками. На пляже, что под Дачей Ковалевского. Так на том пляже Алеша и остался спать под лодкой - рассерженные медички его не разбудили, резонно решив, что мертвецки пьяный лейтенант им никуда не сдался. Всего-то после литры спирта, ага. А патруль? А что патруль - если курсант в штатское заблаговременно переоделся.
  На развод он, естественно, опоздал тогда. Впрочем, подобных косяков он более не допускал. А потому как дело это было на третьем курсе - удалось закончить училище с отличием.
  - Ааа... Жених! - подмигнул полковник лейтенанту.
  - Чего это вдруг? - смутился лейтенант.
  - Да Ольга про тебя все уши прожужжала. Подожди меня, разговор есть.
  И полковник скрылся в кабинке туалета.
  Алеша долго слушал журчание, после чего полковник долго мыл руки, низко наклоняясь над глянцем фаянсовой раковины.
  - Пойдем-ка на воздух...
   Ну и пошли на воздух.
  - Душно как, - расстегнул ворот гимнастерки полковник, когда они сели на скамеечке внутреннего двора. Полковник опять протер голову платком, уже посеревшим от пота, посмотрел на пасмурное небо и повторил:
  - Душно как... Гроза будет. Как думаешь, лейтенант, гроза будет?
  Волков посмотрел на небо, продолжающее мелко сеять жидким дождиком на Москву.
  - Будет, - дипломатично ответил он. Со старшим по званию лучше не спорить. 'Тем паче, если он потенциальный тесть' - выскочила откуда-то нелепая мысль. Лейтенант так испугался этой внезапной мысли, что тут же добавил. - Вряд ли сегодня. Но в этом году непременно будет.
  - Хе! - мотнул головой полковник. - Вот и я думаю - в этом году будет. И там, НАВЕРХУ, тоже так думают, что будет. Вопрос в другом - когда именно.
  - А так вы за войну меня спрашиваете? - осенило лейтенанта.
  - Нет, твою мать, за грозу, - ругнулся Карпов и полез в карман. - Куришь?
  - Балуюсь...
  - Ну, побалуйся, - полковник протянул Волкову портсигар.
  - Рассказывай, лейтенант.
  - Что именно, товарищ полковник?
  - Готов к... грозе-то?
  - Так точно!
  - Да сиди ты. На чем в училище стрелял?
  - На трехдюймовках, в основном, хотя были и современные системы. Пару выстрелов даже с 'А-20' отработали, но...
  - А на параде на чем был?
  - На мортире 220.
  - Стрелял?
  - Никак нет. Я за день перед ним с ней познакомился, товарищ полковник.
  - Да сиди ты! Значит, не стрелял... А говоришь - готов...
  - Да готов я, товарищ полковник. Нам же основу давали, а на этом базисе я любое орудие освою.
  Вместо ответа полковник махнул рукой, продолжая пыхать папиросой. Потом плюнул в урну и зло кинул туда окурок. И тяжело посмотрел на лейтенанта:
  - Ольгу мне не порти. Вот война закончится - делай что хочешь, но по-честному. А я не хочу, чтобы из-за тебя она поседела.
  - Товарищ полковник, - растерянно протянул Волков, опять попытавшись встать.
  - Война - будет. Понял? Понял. А я вижу, как она на тебя смотрит. Отцом дочери станешь - поймешь, - полковник зашевелил верхней губой щеточку усов.
  - Как смотрит? - глупо ляпнул лейтенант.
  - Как на мужика смотрит. На своего. Моя на меня так же смотрела. Я когда с польского, Тухачу дышло бы в дупло, плена сбежал - комвзвода я тогда был - смотрю, у нее виски седые. Побереги себя. С войны придешь - грудь в орденах, отдам дочь. А не придешь? Смотрел фильму 'Если завтра война'?
  - Конечно.
  - Вот посмотрел - из головы его выкинь. И Ольгу тоже. Еще раз так на нее посмотришь - голову оторву вместе с петлицами. Не порти жизнь девке. Сегодня уж погуляй, а завтра... Завтра у нас воскресение?
  - Да.
  - Не люблю этот день. Ну, пойдем, нас небось уже потеряли, - и полковник неожиданно улыбнулся, снова превратившись в дружелюбного хозяина. - А я откланяюсь. Служба!
  - Так воскресение же, - невпопад ляпнул Волков.
  - И в воскресение войны начинаются, лейтенант. Так - бывает.
  А в зале столовой люди всех возрастов и званий уже сдвинули столы. Кто-то завел граммофон с большущей старорежимной трубой и начались танцы.
  - Папка, вы где пропали? Я вас потеряла! - Ольга подскочила к мужчинам, когда они зашли в светлую залу столовой.
  - Курить ходили на свежий воздух, доча, - дипломатично ответил полковник, улыбнулся и приобнял Олю. - А не станцевать ли нам?
  И они закружились в вальсе.
  Алеша Волков, растерянно переваривая слова полковника, неотрывно смотрел за парой, кружащейся под 'Сопки Манчжурии'.
  Паммм... Пам-пам-пам. Па-па-па-па-па-пам!
  Вдруг на улице громыхнуло. Громыхнуло так, что стекла задрожали. Алеша оглянулся.
  Обещанная полковником гроза обрушила на майскую Москву ливень. Ливень, за которым начиналась великая сушь. Холодная и промозглая весна сорок первого сменялась жарким и горячим летом.
  Пам-па-па-пам, па-па-па-па-пам, пам-па-па-па-па-пам!
  Кружился и летчик Островко с какой-то смешливой полноватой девчонкой - они хохотали так, что порой заглушали звуки музыки. Серьезный танкист Сюзев прижимался к такой же - мрачноватого вида - девице, непрестанно сдувавшей черную длинную челку со своих глаз.
  Паммм... Пам-пам-пам...
  Бах!
  Опять задрожали стекла после очередного разрыва молнии. Кто-то, кажется островкина девица, весело взвизгнула.
  - Скучаете, молодой человек? - подошел к Волкову тот самый мрачный субъект, похожий на шпиона.
  - Никак нет, наблюдаю, - повернулся к штатскому лейтенант.
  - Тоже люблю наблюдать, - кивнул без тени усмешки мрачный. - Позвольте представиться, профессор Тамбовского педагогического института имени Владимира Ильича Ленина, доктор педагогики Лев Моисеевич Шпильрейн.
  - Лейтенант Волков. Алексей, - без изысков пожал руку профессора молодой человек. Подумав, добавил. - Первый разряд по шахматам.
  - Тоже неплохо, - каким-то дребезжащим смешком хохотнул профессор.
  - Вы тот самый дядя из Тамбова?
  - А почему вас это интересует? - поднял лохматые брови Шпильрейн.
  - Никогда бы не подумал, что у Оли еврейские корни.
  - Евреи бывают разные, - усмехнулся Шпильрейн. - Впрочем, не волнуйтесь. Я - незаконнорожденный дядя.
  - Это как? - не понял лейтенант.
   - Жизнь - гораздо богаче наших представлений о ней. Представьте себе, что бывают даже двоюродные дети. Однажды молодой красноармеец Коля Карпов спас жизнь не менее молодому еврею Льву Шпильрейну, когда ворвался в Жмеринку со своими красными конниками и порубал в капусту махновцев, которые уже целились в жидовскую впалую грудь. И даже успели выстрелить, но пулю Коля словил своей ногой. В итоге, мне, вместе с Оксаной, пришлось его выхаживать прямо на руках, после чего мы и стали названными братьями. А Ксюша стала его настоящей женой, сменив фамилию с Грищук на Карпову. А иначе как?
  - Я не понял, вы же профессор педагогики, а не медицины?
  - Каждый еврей - немножко медик. Этому нас научила история и жизнь. Как вам Оленька?
  Волков неопределенно кивнул.
  - Не стесняйтесь. Я же тоже мужчина, тем более влюблен в ее матушку.
  - Даже так? - подивился откровенности лейтенант.
  - А что тут скрывать? То, что я любил Ксюшу Грищюк, знала вся Жмеринка и немножко Винница, хоть и в другой стороне. Зачем мне это скрывать сейчас?
  - И... Товарищ полковник знает?
  - Конечно, знает, а куда ему деваться?
  - И вы так спокойно об этом говорите?
  - Я - еврей. А знаете, чем отличаются евреи? Тем, что умеют ждать. Когда полковник погибнет на войне, я женюсь на Оксане, и кто знает, может быть в моем доме еще буду бегать маленький Изя и маленькая Сара?
  Лейтенант поморщился:
  - Откуда вы знаете, что полковник...
  - Молодой человек, давайте присядем и я вам плесну кошерной водки? Я стар и я устал стоять. Мне уже глубоко за сорок, вам этого не понять.
  - Да вы еще...
  - Молодой человек, я двое суток прятался в холодном ручье от деникинцев, а потом еще сутки от латышских стрелков. И те, и другие воевали друг с другом, а, почему-то, норовили убить меня. Суставы шутить не любят, особенно коленные. А мне их еще беречь для первой брачной ночи...
  И они сели. Профессор налил в стопки уже изрядно потеплевшей водки. Они быстро чокнулись, выпили, потом Шпильрейн закусил квашеной капусткой, длинная ниточка которой зеленой соплей повисла на реденькой его бородке. Дождавшись, когда профессор утрет большегубый мокрый рот, Волков спросил:
  - Таки откуда ви знаете за полковника? - в речи взволнованного лейтенанта проскочил вдруг одесский акцент.
  - Вы слышали о такой науке как психоанализ?
  Но договорить он не успел.
  - Алеша, теперь твоя очередь со мной потанцевать.
  За спиной стояла сияющая праздником виновница торжества, которую под локоток держал полковник Карпов.
  - Пост сдан, лейтенант! - подмигнул Волкову полковник.
  - Пост принят! - Волков лихо вытянулся, оправил гимнастерку и приложил правую руку к пилотке.
  - Не шали! - погрозил ему полковник и повернулся к дочери. - Я на службу. И чтобы в двенадцать была дома. Ночи, а не дня, как в прошлый раз.
  - Папа! - возмущенно расширила глаза Ольга.
  - Папа шутит, доча, - на плечо Оли мягко легла женская рука. - Иди, Коля, я пригляжу!
  - Оксана, эээ...
  - Леонидовна, - улыбнулась мама Оли.
  Шпильрейн торопливо отвернулся и стал доедать надкушенный кем-то бифштекс.
  Танцевали они...
  Тонкие пальцы Оли нервно трепетали на широких плечах Алексея. А он, пожалуй, впервые в своей жизни, испытывал острое и, одновременно, мягкое, нежное как-то мороженое, притянуть Олю к себе. Он ласково, но сильно и уверенно держал ее за талию, такую тоненькую, что он мог облапить ровно березку. Лейтенант смотрел в ее глаза... Ее глаза... Серые и, одновременно зеленые, такие хитроватые, как у лисы. И она, не отрываясь, смотрела на него. Что-то спрашивала, он что-то отвечал, потом была его очередь спрашивать. А ноги, удивительно свободно и синхронно следовали друг за другом. Его до блеска начищенные сапоги едва касались носков ее белых туфелек. Ее платье на поворотах нежно касалось подолом его отутюженных галифе. А тем временем...
  Тем временем: 'В парке Чаир - распускаются розы...'
  Лешка не знал - танго это или вальс или вообще какой-то фокстрот. Оля, наверное, знала, но ей было все равно. Лишь бы синхронно двигаться в такт музыке рядом с юным лейтенантом.
  В это время, на девятом этаже огромного дома, полковник Карпов принял фуражку из рук жены.
  Поправил ее и, прищурившись, посмотрел в зеркало. Жена, на прощание, поцеловала его в грубую, но выбритую до белизны щеку и, неожиданно, сказала:
  - Коля, послушай что скажу... А дочка-то наша... Влюбилась!
  - Что? - полковник замер, поднимая портфель.
  - Что слышал, - улыбнулась Оксана Леонидовна.
  - Чушь, - рубанул полковник словно шашкой. - В кого?
  А про себя подумал: 'Вот и жена заметила...'
  - В этого лейтенантика, в Алешу.
  - Ксюша, ну что за ерунда? - поморщился Николай Иванович, стараясь хранить лицо.
  - Коля, я в твоей военной науке ничего не понимаю, а вот ты ничего не понимаешь в женской науке. Влюбилась, влюбилась. Я по глазам вижу.
  - А что там, в глазах? - сделал вид, что не понял полковник Карпов.
  - Что, что... Глаз с него свести не может.
  - А он?
  - И он с нее.
  Полковник поморщился. На лестничной клетке, тем временем, загрохотал лифт. Заскрежетали двери и вот лифтер позвонил в дверь.
  - Передай Ольге, чтобы на улицу сегодня не выходила. Мокро. Это приказ, товарищ жена. А с этим лейтенантом... Я сам поговорю.
  Жена привстала на цыпочки и снова нежно поцеловала мужа. На этот раз в губы.
  - Береги себя, товарищ муж. И это тоже приказ.
  И закрыла дверь.
  А потом вернулась в внезапно ставшую пустой огромную трехкомнатную квартиру. Да. Ей надо было бы спуститься вниз. К гостям. Улыбаться, поднимать бокалы с шампанским, разговаривать о всяких пустяках, присматривать за молодежью, следить за переменой блюд.
  Но больше всего на свете ей вдруг захотелось побыть одной. Совсем одной. Чтобы... Чтобы стоять у окна, смотреть на служебный автомобиль мужа, выворачивающий от 'Дома Правительства' на Большой Каменный мост, провожая его взглядом. А потом любоваться весенней грозой и... И тоже улыбаться. Но улыбаться другой - тихой и светлой, совсем не светской улыбкой. Так улыбаются женщины, чьи дочери влюбляются.
  Лелька каждый день проверяла почту, а потом визжала от радости, если заветное письмо из Одессы приносил почтальон, и надолго запиралась в своей комнате.
  Приказ... Да разве можно в любви отдавать приказы? Сам-то... И она опять улыбнулась, вспомнив, как молодой и лихой красный командир, щекоча усами ее руку краснел, смущался, но - смешно, почти карикатурно - целовал ей руку. И было это ровно восемнадцать лет назад. Ой, не ровно восемнадцать лет назад. В конце августа двадцать второго года. И лунная дорожка бежала к их нецерковному алтарю, и Черное море ритмично шумело своими вечными венчальными песнями. Шумела кровь в голове, молодое шелковичное вино испачкало красным траву. И скальные утесы Ай-Петри были им единственными свидетелями.
  А в мае родилась Оленька. Уже в Тамбове.
  И ни разу, ни разу за восемнадцать лет Оксана Леонидовна не пожалела, что не успела на тот последний пароход, уносивший прошлую Россию в неизвестность.
  Было разное. Были закутки в казармах, где Ксюша, стыдливо спрятавшись за ситцевой занавеской в цветочек, кормила Оленьку. Была жутко дымящая печка в дикой тайге Архангельской губернии, где Оксана училась варить картошку в чугунке. Была адская жара Туркестана, где Ксения убивала прямо в доме прячущихся от убийственного солнца тарантулов. Но все это было декорациями для сцены, на которой главными были Коля и Лелька. И она ни разу не пожалела. Лучше быть за любимым за мужем в забытой Богом дыре, чем ненужной никому в Париже. Вот, дослужились и до Москвы.
  И всегда, всегда она хотела вернуться в ту ласковую, волшебную и единственную крымскую ночь. Маман, конечно, не одобрила бы. 'С мужиком-краснюком? Только через мой труп!' - закричала бы она. Это была ее любимая присказка. И она сбылась, вталкивая дочь в эшелон и не успевая сама. А на станцию уже ворвались махновцы, чудовищно визжа и эшелон тронулся, унося раненых добровольцев в Крым... Ксения молилась, рыдая и просила у Боженьки легкой смерти для маман. Война... Проклятая гражданская война, залившая кровавой стихией Россию. И усмирить эту стихию смог только краском Коля Карпов и его товарищи.
  Оксана Леонидовна провела рукой по лицу, словно сняла невидимую, налетевшую из прошлого паутину воспоминаний.
  Как хорошо, что Оля этого никогда не увидит. И пусть у нее будет своя такая ночь - пусть не крымская, пахнущая перезрелыми магнолиями и виноградом, а московская, звенящая поздними трамваями. Сегодня или завтра... Как решит сама Лелька, стремительно превращающаяся в Ольгу Николаевну. Интересно, как ее будет называть этот лейтенант по имени Алеша? А вообще интересно - Лелька и Лелик. Впрочем, какой из него Лелик? Лелик это что-то такое рафинированно-инфантильное. Вечно трясущийся от всего - страха и погоды - песик на руках владелицы. Коля вот жену кошкой называл. Потому как Оксана, Ксения, Ксюшка, Кс... Кс-кс-кс, моя мурлыка!
  Щенок, он да, этот Алешка. Но изредка в этом щенячьем и смешном проскальзывает что-то мощное, мужское, волчье. Порой затравленное. И оттопыренные острые уши только усиливает это ощущение. Мужчина он же красив по-другому. Его красота - прячется внутри и проявляется в движениях, скупых жестах, уверенных речах. Оксана уже знала - опыт подсказывал ей, что в каждом мужчине прячется вечный мальчишка-озорник. И даже если этому мальчишке уже пятьдесят лет - он готов кидать камушками в окно любимой, залазить в чужой сад за цветами, проказничать на лекциях Академии Генерального штаба, подкладывая кнопки соседу по парте. А еще мужчины прячут глубоко внутри - страх и неуверенность. Страх перестать быть мужчиной и неуверенность в самом себе. А еще ужас. Ужас того, что об этом страхе и об этой неуверенности все узнают.
  Когда Коля бредил, буквально умирая на руках у Оксаны, а Левушка утащился с ведром за очередной порцией воды, он внезапно открыл глаза и сказал уже не невесте, но еще не жене:
  - Когда умру... За Левку замуж выйди. Только отчество Ольке оставь...
  И заплакал.
  Он отчаянно трусил, умирая. Оксана это видела, даже не видела, а чуяла где-то под сердцем. Чуяла, что трусит, чуяла, что умирает.
  Это были его единственные слезы за все восемнадцать лет.
  И она ему соврала.
  Она сказала, что сына, который родится, назовет Николаем. Николаем с отчеством Николаевич. Потому как у сына может быть отчество только по отцу. Зачем она это сделала? Ведь уездный моршанский доктор - со старорежимной такой бородкой, со старорежимным таким пенсне, типичный такой чеховский персонаж - сказал ей чуть раньше:
  - Голубушка, а детей у вас больше не будет. Плохое питание во время прошлой беременности и нервное напряжение, знаете ли. Впрочем, нервы нынче у всех шалят, но у вас натура, кхм, слишком нежная.
  А Колька выжил. Он перестал плакать в ту ночь и просто стиснул зубы. И победил смерть. Он умел побеждать и не умел проигрывать.
  Оксана, чтобы сберечь мир в семье, сыграла выкидыш. Упала на улице, якобы подвернув ногу.
  Знали об этом только Левушка и тот доктор.
  Зато Колька выжил.
  Оксана Леонидовна вдруг вздрогнула от очередного грома, разорвавшего небосклон. Гроза медленно шла на восток, но все еще била и била по Москве синими разрядами.
  А если будет война?
  Смертельно захотелось закурить. Но она обещала Коле.
  И все же... А если война?
  Вот пойдут они сегодня гулять. И ВСЕ(!) случится где-нибудь в ЦПКиО... Или дать им ключи от дачи и вызвать такси? И Оля приедет утром... Самая счастливая на свете Оленька приедет и будет смотреть лучащимися неземным светом глазами! А этот лейтенант уедет обратно в Одессу ждать разнарядки в какой-нибудь округ.
  А на западе - немцы. Война на пороге, об этом уже говорят не скрываясь. Может быть на Дальний Восток? Но там японцы - черт дьявола не лучше. Средняя Азия? Или куда-нибудь на Урал? Может быть попросить Колю, чтобы он поговорил со знакомым из Главного управления артиллерии или как оно там называется? Бесполезно, он такой скандал устроит... И Олю отпускать от себя на войну...
  А ведь он прав. Пусть у нее не будет такой ночи, какая была у мамы, но она будет жива и рядышком и не будет в ее жизни того, что было в жизни матери.
  Что она понимает в жизни?
  Лейтенант-артиллерист и она? А если его убьют? Ведь лейтенанты всегда на переднем крае.
  Как и когда-то Колька был первым в эскадроне. Вот и словил пулю, едва не ставшую смертельной. Для него и для семьи.
  Тишину опять разорвало. На этот раз трелью дверного звонка.
  Оксана Леонидовна открыла дверь. На пороге стояла Ольга, за ее спиной маячил смущенный лейтенант Алеша, откуда-то снизу доносились приглушенные голоса, вероятно его друзей - серьезного летчика и улыбчивого танкиста.
  - Мама! Мы пойдем прогуляемся, - полу-вопросительно, полу-утверждающе зачастила Лелька. - мы недалеко, мы только до Арбата или в ЦПКиО, но ты не волнуйся, мы не долго...
   Да... Такой свою дочь Оксана Леонидовна еще не видела. Такой раскрасневшейся, явно не от вина, такой сияющей... Такой влюбленной.
  - Дождь идет же... - попыталась мама остановить дочку.
  Оля округлила глаза:
  - Мама, да он давно закончился!
  - Подтверждаю, Оксана Леонидовна, - кашлянул Алексей, стеснительно высовываясь из-за плеча дочери. - Мы по двору прошли, на нас даже капельки не упало.
  'Они говорят 'мы'!' - мимолетно мелькнуло в голове хозяйки дома.
  - Папа запретил тебе, - вздохнула Оксана Леонидовна. - У тебя слабые легкие, ты же знаешь...
  - Я накину плащ, а...
  - ...а воздух, очищенный грозой даже полезен для здоровья, - закончил фразу за Олю Алеша.
  И мама вдруг поняла - бесполезно. Бесполезно их останавливать. Юность не знает препятствий. Они даже фразы повторяют друг за другом. И она их отпустила. Отпустила, а потом снова подошла к окну и долго стояла, провожая взглядом уходящую за горизонт грозу. А Коле... Коля вернется не утром. Вернее, утром, но не завтрашним. А дня через два, через три. Мужчины готовятся к войне, а женщины готовятся стать бабушками.
  Тридцать шесть лет и уже бабушка...
  От этой мысли Оксана Леонидовна вдруг опечалилась и засмеялась одновременно. Так бывает у женщин.
  Она улыбалась и плакала, идя по ступеням вниз. Время было уже позднее, время - провожать гостей.
  И дальним смехом в унисон неслись над Москвой-рекой молодые, юношеские голоса.
  Островко, слегка пошатываясь от выпитого алкоголя, махал руками в разные стороны:
  - Вот вы были в Ленинграде? Нет, вы не были в Ленинграде...
  - Я была один раз, - по школьному подняла руку Оля.
  - Да? Один раз - не считово, - махнул рукой танкист. - Ленинград надо видеть. Видеть так, как видел его я.
  - Сюзев, ты пьян, - прихватил того за локоть Островко.
  - Нет! Впрочем, да, но к Ленинграду это не имеет никакого отношения. Так вот... Ленинград он - давит. Понимаете? Со всех сторон эти каменные ущелья, они словно смыкаются над небом как ущелья в горах...
  - Вася, да ты поэт! - крикнул кто-то из компании.
  - Нет. Я танкист, попрошу. Так вот, там - плохо. Улочки узкие, каждый пехотный дурак в тебя сверху гранатами может кинуть. А ты его - никак. Не достанешь. Скорость разворота, угол подъема. А тут в Москве? Смотри какие просторы для меня?
  Булыжная мостовая мягко ложилась под ноги - камень за камнем, шаг за шагом.
  - Вот если я вон тут встану, башню разверну и каааак... Жахну по Кремлю!
  Сюзев одновременно показал рукой 'как он жахнет' и одновременно с его головы слетела пилотка, сбитая мощным подзатыльником от летчика.
  - Извините... - Островко козырнул и тут же потянул за локоть танкиста в сторону гранитного берега реки.
   - Не обращай внимания, Оль, - Волков поднял пилотку танкиста и улыбнулся девочке.
  - А я кроме тебя никого не вижу и не слышу, - вдруг осмелела она. Взгляды их опять встретились и время опять превратилось в вечность.
  Где-то там, за границей этой вечности, лейтенант-летчик яростно шипел на лейтенанта-танкиста:
  - Ты обалдел? Ты думай, что говоришь, 'пушку наведу на цель...' - передразнил Сюзев Островку. - Совсем мозги от водки потерял?
  - От коньяка, - упрямил Сюзев. - И чисто теоретически, межпрочм...
  - А ну, стой тут! - Островко большими шагами дошел до Волкова с Олей, навалив уставшего от дня рождения танкиста на парапет.
  - Ребят, вы гуляйте, а я дружка до дома, до хаты...
  Мимо пронесся черно-горбатый'ЗИС', шурша шинами.
  Долго еще вдоль набережной, несясь к звездам неслось нестройное:
  - Три танкиста, три веселых друга...
  И неприличные звуки рвоты раздавались над тихой гладью вечерней реки, освещенной рубиновыми звездами Кремля.
  Но Алеша и Оля этого не слышали. Их мир замкнулся внутрь округлой восьмерки бесконечности, соприкасаясь единой точкой взгляда. И то, что Островку с Сюзевым забрал военный патруль московской комендатуры - их нисколько не волновало.
  Потому, что это - любовь.
  Давно уже исчез Кремль за спиной и какой-то мост пройден, и какая-то река мелькнула серебристой волной где-то внизу.
  А они все шли и шли не знамо куда. Он громко бил по камням и асфальту подковками кожаных (на хромовые еще не заработал!) сапог, она мягко шелестела теннисками... Она рассказывала о своих семинарах по политической экономии, и что прав товарищ Сталин, выбравший когда-то золотую средину между левацким троцкизмом и мелко-буржуазным бухаринским правым уклоном. А он ей рассказывал об одесском 'Черноморце' да и вообще об Одессе, которую любит почти как...
  И он замялся, резко покраснев. Но этого не было видно, потому как майская темнота уже накрыла теплым одеялом ночную Москву. Но рука его, державшая ее руку, вдруг дрогнула. Она все поняла, но сделал шаг вбок, впрочем, не выпуская его ладонь из своей ладошки.
  - Почти как кого? - отвернулась она, глядя на редкую цепочку фонарей.
  В горле пересохло и он вдруг понял, что самое страшное на свете это - сказать первый раз. ЭТО сказать в первый раз.
  - Почти как тебя, - на выдохе сказал он.
  - Почему почти? - каким-то чужим, деревянным голосом сказала она, не поворачиваясь к нему. Ее пальчики дрожали в его окаменевшей, мокрой руке.
  - Потому что я люблю тебя, - сглотнул он густую слюну.
  Она повернулась к нему. Долго-долго - целое мгновение! - она смотрела на него...
  А потом их губы соприкоснулись. Мягкие и упругие, жесткие и прокуренные... Губы, которые первыми познают радость другого тела.
  А потом было не до разговоров.
  И милицейский патруль обошел их стороной, стараясь не мешать первому поцелую.
  А потом они снова шли куда-то, и небольшая ложбинка, поросшая мягкой травой и укрытая развесистыми липами или тополями или... Она приняла их и где-то далеко вверху светила им звезда на Боровицкой башне...
  Они лежали рука об руку и смотрели в черное небо и смешная кошка, ловившая ранних майских кузнечиков, смешно скакала вокруг них.
  И не было никого в этом мире. Только Она, Он, смешная кошка и рубиновая звезда - одна единственная на весь московский небосклон, покрытый отставшими от грозового фронта облаками.
  Они лежали, время от времени сплетаясь губами, и пряча руки в руках. Их тянуло друг к другу как никого и никогда, как всех и всегда, но последней гранью между ними оставалось что-то необъяснимое. Ее ли платье... Его ли портупея...
  Мир кружился в поцелуях и этого было им пока достаточно. Но время шло, и горизонт краснел, краснели и опухали губы.
  - Завтра? - шепнула ему Оля, когда они стояли у двенадцатого подъезда огромного дома - 'Дома правительства'
  И он качнул головой:
  - Сегодня. Уже сегодня. И в семь вечера у меня поезд. В Одессу.
  - Я с тобой, - вдруг окаменело лицо Оли. - Я с тобой в Одессу. Я без тебя не могу.
  Лешка вдруг улыбнулся, представив, как Оля входит в казарму:
  - Я приеду за тобой. Как только назначение будет - я приеду...
  Как любой влюбленный мужчина он говорил глупости, и Ольга это понимала. Все же она была дочерью военного. 'Дан приказ ему на запад...'. Куда его пошлют? Сможет ли он заехать за ней? Сможет ли он вообще сообщить - где он?
  - Нет, я с тобой...
  - Я приеду за тобой... - шепнул он, целуя вдруг посолоневшие щеки.
  - Когда у тебя поезд?
  - В семь вечера, а что?
  - Приходи к Боровицкой башне в двенадцать. И мы - поженимся...
  - Ты уверена? - вдруг нахмурился Волков. Мужчины обладают невероятной способностью - отвечать глупым вопросом на вполне понятные слова.
  - Конечно, мы пойдем в ЗАГС, нас поженят и я вся твоя и навсегда. Понимаешь?
  - Подожди, Оля, - внезапно ответил Волков. - Давай сначала...
  - Ты боишься? - прищурилась она.
  И он вдруг сознался.
  Да, он боялся. Никогда в жизни, по крайней мере, он этого не помнил, у него не было своего угла. Сначала асфальтовые котлы, потом общая комната в колонии, потом казарма. Вот куда он ее привезет? У него же нет ничего за спиной, кроме лейтенантских кубиков. Где будут расти их дети? А них непременно должны быть дети! И много детей! А как же иначе? Но это чуть позже, когда он устроиться. Сейчас-то как?
  - Ты - боишься, - вдруг хлестнула она словами и шагнула назад. Потом облизнула язычком уголки губ, развернулась так, что платье мгновенно поднялось, на секунду обнажив белые полные бедра, открыла дверь и, оглянувшись, крикнула на весь двор:
  - Ты - боишься! Но я все равно приду провожать тебя!
  - Оля! - он сделал шаг вперед, но подъездная дверь мягко спружинила...
  Алеша сделал еще шаг вперед, и тут за его спиной раздался уже знакомый еще с вечера, такой насмешливый, надтреснутый голос:
  - Лейтенант, постойте. Есть разговор...
  Лейтенант резко обернулся, вглядываясь в темноту кустов. Потом облегченно вздохнул:
  - А это вы...
  И шагнул навстречу.
  - Не спится? - вежливо спросил Алексей. И. вполне себе невежливо, зевнул.
  Профессор Шпильрейн вздохнул:
  - Это вам, молодым, все время хочется спать и кушать. А нам старикам уже не можется ни того, ни другого.
  - Ну какой же вы старик? Вот, мечтаете об Оксане Леонидовне...
  - А мечты от возраста не зависят, юноша. Хотите, я расскажу вам вашу мечту, которая умрет вместе с вами?
  - Простите? - не понял Алексей.
  - Присаживайтесь, молодой человек, - Шпильрейн подвинулся на край скамеечки, достал из внутреннего кармана трубку и неторопливо стал набивать ее. В густой, влажный запах московской зелени незаметно впился тонкий запах табака. А где-то высоко хлопнули створки оконной рамы.
  Алексей сел и достал свои папиросы.
  - Вы в детстве мечтали найти своих родителей. Ведь так?
  Алексей аж поперхнулся дымом.
  - И до сих пор мечтаете их найти. Прекрасно понимая, что эта мечта несбыточна. Не правда, ли?
  - Откуда вы знаете?
  - Вы забыли, я все-таки профессор педагогики! - Шпильрейн произнес эти слова, гордо подняв указательный палец к ночному московскому небу. - А в прошлом... В прошлом я был, между прочим, психотехником, пока ваш товарищ Сталин не разогнал педологов и наш институт. А мой брат, правда двоюродный, получил инфаркт, после того как закрыли его журнал, в котором он трудился главным редактором. Получил и умер.
  - Что-то мне не очень нравятся такие речи, - сухо ответил Алексей.
  - Ну, так пойдите и донесите на меня в НКВД. Ходить далеко не надо, одиннадцатый подъезд буквально напротив.
  - А причем тут одиннадцатый подъезд? - не понял лейтенант.
  - Вы еще много не знаете об этом доме... - вздохнул Шпильрейн. - Если бы вы породнились с Карповыми, то узнали бы многое, отчего, конечно, стали бы спать меньше.
  - Очень вы витиевато говорите...
  - Просто очень много мыслей, и высказать я их не успеваю. Тем более, немного выпивши... Я вас, наверное, задерживаю? Вам хочется сейчас побродить в одиночестве, встретить рассвет, написать глупое стихотворение? Это все гормональные реакции. И ради Бога, сдвиньте ваши ноги, мне неудобно сидеть. Я понимаю, что после прогулки с прелестной барышней у вас ТАМ все распухло и болит, но вы заняли почти всю скамейку...
  Лейтенант быстро покраснел и мгновенно сменил позу, положив ногу на ногу.
  - Простите меня великодушно, - улыбнулся Шпильрейн. - И не краснейте - что естественно, то не без образа Яхве.
  'Он еще и мракобес религиозный', тоскливо подумал Алексей. И начал придумывать причину для того, чтобы сбежать.
  - Впрочем, я зачем-то нагружаю вашу голову бесполезными для вас мыслями, юноша. Если вы хотите уйти - идите. И никогда не придумывайте оправдания своему поведению. Просто делайте то, что вы хотите. Получите по желанию. Идите, товарищ лейтенант, я вас не хочу беспокоить. Только помните, будущего у вас с Оленькой - нет.
  - Это еще почему? - Алексей аж вздрогнул от этих слов.
  - Я умею бывать в БУДУЩЕМ. Увы, не сам, но с помощью моих подопытных. Я вам уже говорил, что ВАШ товарищ Сталин разогнал психотехнику и педологию?
  'Он еще и сумасшедший', мелькнула мысль, но что-то такое было в голосе профессора, что лейтенанта остановило.
  Это 'что-то' было спокойной уверенностью знающего человека.
  - Еще до революции я побывал на лекциях Зигмунда Фрейда. Вы слышали о нем? О! Мощный человек! Человек, который перевернул мир, хотя мир этого еще не заметил. Есть два человека в этом мире, которые смогли его перевернуть. Ваш Христос и наш Фрейд. Да, забыл вместо Христа у вас сейчас Ленин, но это не важно. Важно другое, когда я вернулся в Россию, началась война. Потом революция, потом опять война. Но мы все равно работали, даже в отрыве от цивилизации. Москва стала третьим, после Вены и Берлина, центром психоанализа. Пока к власти не пришел товарищ Сталин. И, надо сказать, он правильно сделал, что запретил нам ЭТО. Когда я был молодым, а это было очень недавно, я был делегатом Первого психоневрологического съезда. И там выступал бывший товарищ Бухарин, чтоб ему в аду гореть до скончания времен. И знаете, что он сказал? Дословно я не воспроизведу, но он сказал так... 'Мы должны создать нового человека. Человека, который по зову партии готов идти на завод или взять в руки винтовку. Нам нужна миллионная армия людей, которые без раздумья выполнят любой приказ партии. Нам нужны человеческие машины'. И вы знаете, я с восторгом слушал его. Мы получили карт-бланш для исследований. Впервые в истории человечества, государство обратило свой взор на психологическую науку. И мы работали... Работали и получали результаты. Результаты, от которых я прозрел. И я искренне рад тому, что нас психотехников - запретили. Нет, никого не посадили. Только мой бедный Исаак внезапно умер. А некоторые бесследно исчезли. Правда, я их иногда видаю, здесь в Москве. У некоторых уже шпалы на красных петлицах. Я вас еще не утомил? Тогда слушайте дальше. Я работал над диссертацией 'Психофизиологические аспекты ментальных проколов времени'. Нам, моей лаборатории, я имею в виду, удалось добиться того, что наши психронологи в состоянии транса проникали в будущее на два месяца вперед. Рекорд был - сто пятьдесят два дня. Шестьдесят восемь целых и сто пятьдесят тысячных процента - максимальная точность увиденного. Так мы увидели, например, итало-абиссинский конфликт. Увидели, конечно, метафора. Со слов испытателя. Правда, ошиблись на несколько дней. Мы предполагаем, что каким-то образом информация, поступающая из будущего - меняет настоящее и, соответственно, опять же будущее. Вы, правда, не утомились?
  - Мы, это кто? - напряженно спросил Алексей.
  Вместо ответа смешной профессор достал из внутреннего кармана пиджака красную книжечку, на которой золотыми буквами было вытиснено: 'Н.К.В.Д.'.
  - Т-товарищ... - попытался было вскочить лейтенант.
  - Полковник, - смешно кивнул бороденкой Шпильрейн и усмехнулся. - Только какой из меня полковник? Так, штафирка штатская, только с корочками. Называй меня по имени-отчеству. Я так привык.
  - А зачем вы мне все это рассказываете, товарищ... Лев Моисеевич?
  - По двум причинам, юноша. Какую вам озвучить первой?
  - Любую, - Волков снова закурил. На втором этаже вдруг зажглось окно и сиреневый дым поплыл пеленой в желтых лучах лампочки Ильича.
  - Хорошо, - покладисто согласился Шпильрейн. - Причина первая. Тебя убьют в июле.
  - Что? - папироса упала на асфальт.
  - Где-то в июне начнется война. Точной даты я сказать не могу. Не знаю. А и знал бы - не имел бы права. Я лично отправлял психронологов с четким заданием - отследить судьбу Ксении и Оли. Десять человек отправлял. Девять из них твердили одно и тоже. В конце мая Оля бросает свой университет и уезжает в Одессу. Там вы женитесь, ты, лейтенант, получаешь направление в Западный Особый Военный Округ. Барановичи, Гомель, Брест, Минск. Разные варианты, но разницы нет. И там вы пропадаете без вести. Утром... Тревоги не будет, вы проснетесь под бомбами.... Ты помчишься в полк, а ей прикажешь ехать в Москву. Но на вокзале будет очень много людей. Очень много. Беременной женщине очень сложно будет сесть в набитый людьми до крыши вагон. Она останется. В Барановичах, в Гомеле, в Минске, в Гомеле. Место не важно. Важна - судьба и ее финал. А в финале она гибнет. По-разному. Есть легкие варианты - от осколка, например. Или танком переедут. А есть и тяжелые. Молчи! Дослушай... А ты будешь тащить по лесам Белоруссии сорокапятку. И будет у тебя лишь один снаряд к этой пушчонке.
  - Вы... Вы очень убедительны, Лев Моисеевич, или как вас там зовут по-настоящему?
  - Смотря кто зовет, - усмехнулся Шпильрейн и откинулся на спинку лавочки.
  - Но, скажите мне, почему я вам должен верить?
  - А вот это вторая причина... Визуальная психодиагностика, методами которой я владею вполне себе уверенно, позволяет мне определить вас как человека сангво-меланхолического темперамента, акцентуированного по дистимному типу. В переводе на человеческий язык. Вы достаточно коммуникабельны, но, при этом, чрезвычайно восприимчивы и эмпатичны, а еще у вас аналитический склад мышления, извините за научный жаргон.
  - Ничего не понял, - честно сознался Волков.
  - Не важно, - отмахнулся Шпильрейн. - Из вас получится отличный психронолог. Коньячку-с?
  И профессор протянул лейтенанту фляжку, серебристо блистающую в лунном свете. Небо уже очистилось и вечная спутница влюбленных и поэтов мирно висела над мирной еще Москвой.
  Лейтенант машинально хлебнул терпкого напитка.
  - Армянский, пять звезд, - похвастался Шпильрейн и продолжил. - Конечно, таких как вы - вагон и маленькая тележка. Но я хочу, чтобы внучка осталась жива.
  - Внучка? - не понял Алексей.
  - Или внук, - пожал плечами Лев Моисеевич.
  - Так Оля ваша...
  - Я бы хотел, чтобы она была моей дочерью. Поэтому и считаю ее своим ребенком.
  - Я не понимаю вас.
  - А этого и не требуется.
  И снова задымил трубкой. Пыхнул несколько раз и продолжил:
  - Так что вы решили, лейтенант?
  - А что я должен решить? Завтра я уеду в Одессу. Поезд - в семь.
  - А Ольга? Она не спросит ни тебя, ни родителей. Просто уедет к тебе. И все.
  - Вы говорили, что девять этих, как их...
  - Психронологов?
  - Да, видели одно и тоже. А десятый?
  - А десятый не нашел тебя. В его варианте тебя не было. Впрочем, там и войны не было.
  - То есть, если я застрелюсь, войны не будет?
  - Не все так просто, лейтенант. Ты вообще никто и на судьбы мира повлиять никак не можешь. Просто ты в том варианте не родился.
  - А...
  - Оля? Оля была. В том варианте я был ее родным отцом. И она там вполне себе удачно вышла замуж за какого-то купца. Андрея, кажется. Точно не помню. Помню, что не была счастлива.
  - И что мне делать-то надо? - зло плюнул на асфальт лейтенант.
  - Алеша, ты ее любишь?
  Левая нога лейтенанта непроизвольно затряслась и по коже побежали мурашки.
  - Да, - твердо ответил он.
  - И сможешь отказаться от нее? Чтобы она жила?
  Он закусил губу. Закусил так, что во рту появился теплый, солоноватый вкус. Отказаться? Отказаться от своей женщины?
  - Вы сказали, что она была... будет... беременна?
  - Да, - спокойно ответил Шпильрейн, глядя куда-то в небо.
  - И он... Она... Они погибнут?
  - Да, - и новое облачко дыма, прижимаемое послеливневой влагой, поползло между кустов только-только зацветающей сирени.
  - Я вам не верю, товарищ полковник, то есть профессор, то есть... - хрипло сказал лейтенант. Он и правда, не мог, не хотел верить этому... Психронологу. Отказаться... Как можно отказаться от той, которую любишь?
  - Хочешь проверить? - повернулся к Волкову Шпильрейн.
  Вместо ответа лейтенант снял пилотку, сжал ее в руке и обессиленно опустил голову. Спустя несколько томительных секунд глухо ответил:
  - Конечно. Куда ехать?
  - Зачем ехать? - удивился Шпильрейн. Откуда-то из-под тени скамейки он достал портфель и расстегнул его. А потом достал часы-луковицу. На цепочке. Серебряные.
  - Мне их, между прочим, Карл-Густав подарил, - похвастался Лев Моисеевич. - Тот самый!
  В ответ Алексей лишь пожал плечами.
  - Юнг, он с моей сестрой Сабиной...
  - Тоже двоюродной?
  - Троюродной... Так вот, он с моей сестрой крутил, эмн... В общем, играли в доктора, да.
  - К чему вы мне это рассказываете?
  - Ни к чему. Просто хотел, чтобы вы обратили внимание на часы. Какие они серебряные, как блестят в лунном свете. Вы видите этот блеск, слышите позвякивание цепочки...
  Голос Шпильрейна чуть понизился, а сам профессор словно превратился в мурлыкающего кота, внимательно и неотрывно глядя на лейтенанта странно расширившимися глазами:
  - Вы глубоко вдыхаете, выдыхаете, вы чувствуете воздух, чувствуете спинку скамейки, вы прекрасно слышите меня. Вы спокойно можете поднять руку... Спасибо. Вас зовут Алексей... Вы прекрасно знаете где вы находитесь и с кем разговариваете, вы все чувствуете, все видите. Когда я досчитаю до десяти - вы спокойно и расслабленно опустите руку, потому что вам... раз... так захочется... два... и дыхание становится все мягче, все глубже... три... вы неотрывно следите за маятником... четыре... все вокруг нереально, лишь сон... пять... ты вернешься, когда все поймешь... шесть...
  Голос Шпильрейна убаюкивал, ритмичное покачивание часов укачивало, мир словно расплылся между вздохами и лишь четкие удары сердца отмеряли время.
  - ДЕСЯТЬ! - вдруг взорвался трубный голос где-то в голове и лейтенант Волков очнулся.
  Профессора рядом не было.
  - Вот зараза, - громко ругнулся лейтенант, встал со скамейки, потянувшись, и с наслаждением вдохнул полной грудью.
  'Чем это пахнет?' - удивился Волков.
  А пахло так, как будто вокруг газовали тягачи целого артполка. К запаху сгоревшей соляры примешивался еще и запах полевой кухни. Правда, не солдатской гречкой пахло, а каким-то перегорелым шашлыком.
  Принюхавшись еще раз, лейтенант сделал шаг вперед и...
  И остолбенел.
  Нет, то что перед ним стоял автомобиль - Алексей понял. Но чтобы такой...
  Плавные изгибы, низкая посадка, хищное выражение, эмн... автомобильей морды - если бы не четыре колеса, Волков решил бы что перед ним какая-то летающая штуковина. А иначе как на такой по дорогам ездить? Между асфальтом и дном автомобиля едва руку можно всунуть. Низкий очень клиренс. На такой машине только по спортивным трекам гонять. И вон, огонек какой-то красный за стеклом горит.
  Алексей никогда не испытывал тяги к автомобилям. Его интересовала не скорость, а надежность. Может быть, поэтому он выбрал артиллерию, а не летное училище. Лучше лениво сидеть в засаде, чем нестись навстречу смерти. Но вот эта машина... Нет, не так. МАШИНА! Буквально заворожила его своей необычностью. Хотя и была покрашена в правильный, но демаскирующий цвет. Красный он хорош на флаге, а не на автомобиле.
  А вообще, откуда он взялся?
  Стоп!
  Профессор был прав? И он, лейтенант Алексей Волков, действительно в будущем? Но он же говорил, что максимум на сто пятьдесят два дня, значит должна уже быть осень, а жара такая - ни разу не летняя. А еще он говорил за войну. Тогда почему нет светомаскировки?
  Лейтенант сделал шаг вперед и коснулся красной хищной машины.
  Она вдруг заверещала диким голосом и замигала огнями так, что Волков машинально отпрыгнул, споткнулся обо что-то и свалился на спину в кусты. И только ноги торчали к небу подковками сапог.
  - Блядь, да заебал этот мудозвон своим велосипедом! - заорал кто-то рядом. - Я ему щас расхерачу ебаное корыто, сколько ж можно-то?
  Алексей отполз в глубь кустов.
  Что-то запиликало, зашуршало и из подъезда, в котором жили - КОГДА-ТО??? - Карповы, выскочил какой-то пузан в длинных шортах. Подскочив к красной машине, он резко и скрипуче, перебивая противным звуком, провел по капоту чем-то железным. А потом заорал, задрав голову к небу:
  - Да ты заебал своей сигналкой!
  И так же быстро уперся обратно в подъезд.
  Как ни странно, через несколько секунд машина перестала верещать.
  Осторожно, по-пластунски, лейтенант прополз по скверику чуть дальше. Потом утер пилоткой пот. 'Что-то тут не так...' - лихорадочно подумал он и стер с лица пилоткой пот, слегка оцарапав звездочкой щеку.
  Подождав несколько томительных минут, он, трясущимися руками, достал из коробки папиросу и торопливо закурил. Сделал несколько затяжек и тут же потушил 'Иру' об землю. Еще не хватало, чтобы его по запаху табака тут нашли.
  Однако, искать его никто не спешил.
  Тогда он поднялся, отряхнув форму, и вышел из-за оградки, об которую так нелепо споткнулся. Да... Двор был забит автомобилями всех мастей и всех пород.
  Длинные, высокие, тощие... Серые, зеленые, синие... Черные, конечно, преобладали. Не только количественно, но и качественно. Особенно вон тот, огромный черный - мощь на четырех колесах. Злая такая мощь, нехорошая. Танковая. Против 'тридцатьчетверки', конечно не играет, но вот с 'бэтешкой' вполне мог бы потягаться, если ему, конечно, нормальное орудие воткнуть на крышу. Вполне себе самоходная артиллерийская установка. Интересно, зачем ему черное стекло? Оно бронированное, что ли?
  Алексей слышал о таком, но считал эти разработки баловством. Конечно, 'Мосинку' такое стекло может быть и выдержит, но даже немецкая тридцатисемимиллиметровая пушчонка такую защиту пробьет. И будет права, между прочим. Не фиг выеживаться. Да что немцы? Нашего противотанкового ружья хватит. Колеса-то не прикрыты...
  Мозг человека устроен так, что любые обстоятельства, возникающие вокруг человека, он интерпретирует в своих, только конкретному этому мозгу понятных терминах. Объяснять необъяснимое объяснимым. Это такое человеческое свойство. Спасительное свойство.
  Вот лейтенант и объяснял себе, объяснял сам не подозревая, новую реальность в привычных себе терминах.
  В невиданных дотоле автомобилях он нашел себе цель как на полигоне. Низкая и узкая машинка? Значит - скоростная, но не проходимая. Высокая и толстая? Значит - неповоротливая. Сколько же их тут...
  Двор был заставлен машинами и лейтенант пробирался между ними как в лабиринте. Некоторые стояли прямо на газонах. Некоторые на узких тротуарах.
  Увольнять таких водителей надо из органов. Правила, они ведь для всех одинаковы. Интересно, куда инспекторы ОРУД смотрят? А почему сами жильцы на своих водителей не жалуются куда следует? Бардак какой-то...
  Свернув одну из арок, лейтенант еще сильнее удивился. Ворота перекрывали выход. И замок какой-то странной конструкции. На батарейках, что ли? Мигает, опять же чего-то... Навыки беспризорника не помогли его открыть. Пришлось искать другой выход.
  В одной из арок в воротах была открытая дверь. Волков шагнул в нее, сделал несколько шагов и...
  Нет в русском языке такого слова, чтобы описать состояние лейтенанта. Прямо перед ним сверкал огнями разукрашенный как новогодняя елка Кремль. Рубиновые звезды мотались отсветами на волнах Москвы-реки. А по самой реке ползла какая-то неспешная лайба, на прогулочной палубе которой пьяно скакали человеческие фигурки под какую-то идиотскую песню: 'Хуто, хуторянка! Девчоночка смуглянка!'. Остальные слова лейтенант не разобрал. Потому как по набережной пронеслась целая толпа каких-то бородатых мужиков на диковинных огромных мотоциклах. Грохот от мотоциклистов стоял такой, что если бы лейтенант заорал, то его никто бы не услышал.
  Поправив вещмешок...
  Стоп?
  А откуда взялся вещмешок? Алеша же ехал в Москву со специально купленным у дяди Мойши, шо живет на Третьей Фонтана, деревянный чемоданчик обитый 'натуральным дерматином!'. И тот чемоданчик остался в гостинице, между прочим...
  В вещмешке что-то булькало. Но что именно - лейтенант решил выяснить чуть позже. В каком-нибудь тайном местечке. Вот например там, под мостом. Большой Каменный, кажется?
  Надо только перекресток перейти.
  Шагнуть в направо и...
  Мать моя женщина!
  Нет, конечно, Алеша еще в беспризорном детстве видел всяческие картинки, но такую...
  На краю тротуара, совсем рядом с дорогой, стояла плоская тумба с ЭТОЙ картинкой. На картинке сидела голая женщина, которую обхватил загорелой рукой какой-то суровый мужик. Тоже голый. Женщина, широко раздвинув ноги и приоткрыв рот, манила в какой-то 'рай удовольствий!'. Места, которыми она манила, были прикрыты вполне себе реалистично нарисованными белыми треугольниками.
  - Охренеть, - только и смог сказать лейтенант, когда непристойная и волнующая картинка с тихим шепотом вдруг сменилась на другую. Какой-то лысый мужик в черных очках и с незнакомым пистолетом в руках обещал 'Замочить всех в сортире!'.
  А, между прочим, картинки-то были цветные...
  Волкову, впервые в жизни, почему-то захотелось перекреститься. Но комсомольцам нельзя - поэтому он не стал этого делать. Поэтому он выругался - а что еще оставалось делать?
  Он осторожно вышел на угол двух улиц...
  Откуда-то доносился, сквозь грохот машин, звонкий, грубый и пьяный девичий смех.
  Смешной светофор отсчитывал зеленым секунды для пешеходов. А для кого же еще? Не для этих же летающих по асфальту автомобилей, которые совершенно не обращают внимания на красные и желтые сигналы? Просто несутся, куда глаза глядят.
  На огромном плакате, где-то высоко в небе, светилось яркое:
  'Кредит для тех, кто понимает! Ставка ноль процентов для постоянных клиентов!' И снежинка, рядом со словом 'клиенты'.
  Лешке, почему-то, нестерпимо захотелось выпить.
  Он пошел вдоль 'Дома правительства' прочь от набережной. На стене дома висели таблички 'Здесь жил...'. А потом шли имена. Многих лейтенант не знал. Трифонова, например, который тут жил и написал чего-то типа 'Дом на набережной'. Но некоторые... Шверник. Микоян. Тухачевский.
  Враг народа Тухачевский?
  Как же такое могло случиться, что памятная доска врагу трудового народа висит на самом главном жилом доме страны? Ну и что, что он здесь жил? Мало ли где враги жили, что сейчас везде доски развешивать? Еще Колчаку доску повесить или фильм о нем снять. Или о Махно книгу написать...
  Мерзость какая.
  Волков зло плюнул под доску Тухачевского.
  И зашагал дальше.
  Кажется, все понятно. Это не наш мир. Как он там, профессор Шпильрейн, говорил? Десять процентов? Вот и попал Алеша Волков в эти самые десять процентов.
  'Вот вернусь...' - но додумать лейтенант не успел.
  Прямо перед ним заманчиво сверкали витрины какого-то гастронома и распахнутая дверь притягивала к себе. Через стекла витрин призывно блестели рядами невиданные доселе пузыри дивного алкоголя. Внутри прилавков розовело мясо и лежали фрукты цветной россыпью в зеленых ящиках.
  Алеша торопливо сунул руку в карман. Деньги-то были. Но возьмут ли их здесь, в этом странном мире, где враги народа светят барельефами на стенах домов, а развратные женщины распахивают ноги прямо напротив Кремля?
  А что терять, с другой стороны?
  Блин, надо было спросить у профессора - когда он вернется? А Лешка вернется? Вернется. Без сомнения. Нет таких крепостей, которые не смогла бы взять Красная Армия.
  И он, вдохнув полную грудь вонючего воздуха, шагнул к двери магазина. Внезапно та сама по себе взяла и раздвинулась, словно оконные занавески на леске. Лейтенант от неожиданности даже шаг назад сделал. Двери тут же схлопнулись. Шаг вперед - опять раскрылись. Назад - опять закрылись. Обалдеть можно! Однако, хватит баловаться. Пора на разведку.
  Внутри его встретил парень в черном, на груди которого желтым было вышито: 'ОХРАНА'. Парень с любопытством скользнул взглядом по лейтенанту, но ничего не сказал. Сонная девица, сидевшая за каким-то аппаратом, тоже ничего не сказала, продолжая трещать, одновременно прижимая маленькую розовую коробочку к уху.
  'Ого! Однако богато тут живут люди!'. Впрочем, до 'Елисеевского' магазин не дотягивал по количеству продуктов. Просто как-то необычно было - заходи, бери чего хочешь. Почти как коммунизм, никогда не виданный Волковым, но про который так много рассказывали политруки. Почти, потому что если бы все было бесплатно - не стоял бы парень-охранник (фу, слово-то какое противное. Царское какое-то!) и сонная девица, явно за кассовым аппаратом. Некоторые продукты были незнакомы. Ну, хлеб он и в Африке хлеб. Да и прочие мясы да сыры... Колбаса, правда, вся какого-то подозрительно красного цвета. Словно ее из сырого мяса делали, а не из вареного. Фрукты лежали отдельно - бери, сколько унесешь. Волков повертел персик в руках, понюхал его. Странно. Обычно ароматный фрукт пах... Ничем он не пах. Яблоки подозрительно блестели, словно сапоги, надраенные бесцветным кремом. О! Бананы! Бананы были в Одессе редкостью, хотя и не диковинкой. Все же портовый город. Только зачем они тут такие маленькие и зеленые? Рядом вот огромные и желтые лежат. Какой дурак покупает маленькие и зеленые, когда есть желтые и большие? Странно все это...
  Больше подивил лейтенанта ассортимент алкоголя. Они что тут, так много пьют? Тут тебе и 'уиски', и 'джин', и 'ром'... А водки - просто вагон. Всех размеров - от малюсенькой стограммовой, до огромной пятилитровой. И всех марок. От дореволюционной смирновской до совсем не понятных названий. Вот эта, например... 'Путинка'. Это что? Предупреждают, чтобы в путину алкоголизма не затянуло? Или вот... 'Автомат Калашникова'. Что это за автомат - Алешка понятия не имел. Но что водку называют оружием - это что? Это предупреждают, что выпил - убит?
  Окончательно Алешка убедился, что он вовсе не на пять месяцев вперед попал, и даже не на пять лет, и даже не на пятьдесят, когда на прилавке, на котором висела надпись 'Пиво', увидел стройные банки консерв. Всех цветов и видов. От темно-красного до ядовито-зеленого. Консервированное пиво? Наверное, гадость неимоверная. Пиво должно быть свежим. Как из бочки.
  Волков взял в руки одну баночку черного цвета, повертел в руках. 'Балтика номер 9'. Ага. Видимо, еще восемь штук есть. Крепость... Мама моя родная! Да это же ерш! Аж девять градусов. Это они что, водку с пивом мешают? А рядом 'Балтика номер ноль'. В такой же, только белой консерве. А эта? А эта - ноль (!) градусов. Странно. Зачем делать пиво, в котором ноль градусов? На это квас есть. Но логика понятна - цифра на банке означает крепость. Цифра 'один' - один градус. 'Два' - два градуса. И так далее. Только почему-то на других банках таких цифр нет. Только названия какие-то странные - гусь, козел... Некоторые в честь городов названы - Амстердам там, например.
  И в чем разница? Непонятно. Надо бы попробовать, интересно же. Конечно не убийственное 'номерь девять' и не бестолковое 'номер ноль'. А вот, например, это - черное как деготь 'Туборг'. Оно хоть в бутылке... Стоп!
  На этикетке было четко, типографским способом, написано '50-00'. Пятьдесят рублей? Однако! Дороговато тут. На пятьсот рублей лейтенантского оклада особо не разгуляешься. Да и берут ли в этом мире нормальные советские деньги? Как говаривал преподаватель по матану - 'Революционная практика артиллерийских стрельб есть критерий истинности марксисткой теории математического анализа'.
  Волков решительно шагнул к девице, продолжавшей болтать фиг пойми с кем - охранник на нее никакого внимания не обращал, а больше в зале никого не было. Достал из кошелька бумажку в один червонец и протянул девице:
  - Барышня, - старорежимно обратился Волков к девушке. - А вы такие принимаете?
  Та внезапно перестала болтать, нажав кнопочку на розовой коробке, недовольно взяла большую бумажку в руки, повертела ее и буркнула:
  - У нас тут не обменник.
  Что такое 'обменник', лейтенант не понял. Но продавщица заорала:
  - Владь, Владь! Это что за бабки? Я таких не видала ни разу!
  Лейтенант машинально повертел головой. Никаких старух вокруг он не увидал.
  Охранник с румынским именем Владь лениво подошел к кассе. Взял червонец в руки, повертел, посмотрел на свет:
  - Не знаю, я таких не видал. Тебе, парень, в банк надо. Там поменяют. А такие мы не возьмем. Что, совсем деревянных нет? - участливо спросил охранник.
  Лейтенант опять ничего не понял, но, вздохнул, пытаясь подыграть ситуации.
  - Что и гринов нет? И евриков? Грины с евриками я б тебе поменял, а так - извини... - и он протянул червонец лейтенанту.
  Зеленых евреев? Лехе проще было биндюжников с Пересыпи понять, чем этого Владя.
  - Извините, - козырнул лейтенант и отправился к выходу.
  - Стой! А ты что, артист? - крикнул ему в спину Владь.
  Уже в дверях лейтенант обернулся и ответил, улыбнувшись:
  - Вовсе нет, - и вышел на улицу, толкнув дверь.
  А в магазине кассирша переглянулась с охраннником:
  - Владь, опять что ли кино снимают?
  - Наверно, - пожал плечами тот. - Тут часто киношники тусуют.
  А на улице... На улице ничего не изменилось. Все также, неслись куда-то невиданные автомобили всех мастей и пород. Все так же сияли синим, неземным светом плакаты.
  Ну и куда теперь?
  Дождавшись зеленого света... Блин, а где, интересно, регулировщик сидит? Совершенно не видно его будки, в которой обычно ОРУДовцы громко щелкают тумблерами светофоров. Замаскирована, что ли? А зачем? Или тут все автоматизировано, как те двери? В принципе, все просто. Таймер стоит и отмеряет необходимое время. Только как, интересно, выводятся показания секундомера на этот самый светофор? И как эти циферки меняются? Интересно, но непонятно.
  Пропустив несколько циклов и, дождавшись, когда в очередной раз замигает зеленым пищащий секундомер, Волков шагнул на асфальт проезжей части и...
  И буквально в нескольких сантиметров от него с ревом промчался на бешеной скорости очередной мотоцикл. Гоночный, наверное. Тех, бородатых догоняет.
  Нервно оглядываясь по сторонам, Алексей быстро перебежал дорогу по направлению к мосту. А потом еще одну, выйдя на гранитный берег Москва-реки. Во всяком случаае, реки очень похожей на ту, которую лейтенант помнил. Ту, да не ту. Та была светла и неспешна. Эта - черна и забита пассажирскими лайбами. На одной из них явно что-то было с двигателем - грохот от нее стоял такой, что, наверное, в Кремле было слышно: 'БУМ! БУМ! БУМ!'. Время от времени из этого 'бум-бум!' доносился писклявый девичий голос, оравший все время одно и тоже слово: 'Москваааааа!'. Потом еще что-то, но это что-то было не разобрать. Неисправный двигатель не мешал пароходику без труб спокойно шлепать дальше. А люди на его палубе точно так же скакали чертиками, как и на остальных.
  Алексей спустился по гранитной лестнице к самой реке. Он присел у воды, захотев умыться, но тут же одернул себя. В бледном свете фонарей, отражавшихся на колыхающейся поверхности, плавали пустые бутылки, окурки, какие-то скомканные бумаги... И труп крысы лениво терся о гранитные стены набережной.
  Внезапно, на проползающем пароходе 'БУМ!БУМ!БУМ!' исчез. 'починили?' - мельком подумал лейтенант. Обрадоваться внезапной тишине он не успел. Громовой голос сказал вдруг по-английски: 'NEW WAWE!'. И снова забумкали шатуны в коленовале. Английский Алексей знал плохо, в рамках училища. Но достаточно, чтобы внять предупреждению и вовремя отпрыгнуть в сторону - новая волна действительно с силой хлестнула по ступеням.
  Поднявшись наверх, Алексей долго глядел уходившей вдаль лайбе и долго размышлял - зачем они пускают шум машинного отделения по внешней трансляции? Дают сигнал, что не все в порядке? Но почему тогда мимо идущие суда не реагируют на этот грохот? И почему люди на палубе не обращают внимания на бумканье? Лучше бы, право слово, музыку какую-нибудь включили. Дунаевского, например.
  Шагая вдоль набережной мимо Кремля, лейтенант вдруг подумал: 'А может, не стоит отходить от Дома на Набережной? Вдруг, профессор его прямо сейчас вытащит? И только отсюда?' Волков оглянулся, поправив вещмешок. На доме стояла огромная, трехлучевая звезда в круге. Вернее, не совсем стояла, а медленно вертелась по часовой стрелке. Трехлучевая... В круге... Странный какой-то знак. Что-то напоминает, а что? Может быть, это символ местного государственного строя? А почему тогда на башнях Кремля старые добрые рубиновые?
  Странное, однако, чувство, уже полузабытое, вдруг кольнуло где-то под ложечкой. Чувство опасности, выработанное за годы безпризорничества.
  Вообще, города Волков не боялся. Вырос он в городах. Степи побаивался. Леса тем более. Хот я, умом понимал, что нет опаснее зверя, чем человек, который способен воткнуть перо в спину, стоит только отвернуться. Но, стоя в ночном карауле, когда их училище выехало в одесские степи на сборы, тогда еще курсант Волков бледнел и потел и нервно хватался за карабин при каждом порыве легкого ветерка, при каждом странном шелесте, при каждом вопле какого-то неведомого степного зверя. А в лесу еще хуже. Все время кажется, что из предрассветного тумана, из-за кривых деревьев, вдруг выйдет нечто черное и бестелесное... Что выйдет и что с ним, живым человеком, к тому же вооруженным карабином - укороченным вариантом трехлинейной винтовки Мосина, сделает это нечто, Волков не знал и не представлял. Случай, кстати, был такой. Правда, не в их батальоне. У соседей курсант устроил переполох, пристрелив заблудившуюся колхозную корову.
  Не... В городе привычнее, хотя и опаснее. Вы были на Привозе? Нет, вы таки не были на Привозе, если не знаете, что руки из карманов лучше не доставать. Хоть и не по уставу, но так скромные курсантские деньжата целее.
  Надо отдохнуть. А где отдохнуть в незнакомом городе, если у тебя нет денег на гостиницу и нет ни одного знакомого? Правильно. На вокзале. Но до вокзала еще дойти надо. И как туда дойти, Волков совершенно не представлял. Он помнил карту Москвы, конечно. И, примерно, представлял, где он находится. И еще помнил, что если идти по Садовому кольцу, то к какому-нибудь вокзалу да и выйдешь. А вот как выйти на это самое кольцо, чтобы не заблудиться в паутине московских переулков? Вот то-то же.
  Можно переночевать и в коллекторе, лучше водопроводном. Там почище. Однако, ночевать командиру РККА под землей - не солидно.
  И еще можно под мостом. Под большим мостом всегда много закутков. Правда, от реки прохладнее. Ну ничего, ночи-то теплые здесь. Теплее, чем в сорок первом.
  С этими думками и вошел лейтенант под брюхо Большого Каменного моста. Выходы под речные пролеты были наглухо заварены решетками. Нет, пролезть-то можно. Но лучше с другой стороны, там где мост касается подбрюшьем земли. Там дует меньше. Лейтенант, воровато оглядываясь - как же нарушил правила движения - быстро перебежал дорогу, стелившуюся вдоль реки под мостом, а потом торопливо поднялся по крупноячеистой сетке наверх. Сунул было голову в большое темное отверстие тут же отшатнулся - из дыры вонюче пахнуло разложением. Небось крыса сдохла, а то и не одна. Спать рядом с дохлой крысой лейтенанту очень не хотелось. Вдруг в норе что-то зашевелилось и из дыры высунулось очень странное лицо. Опухшее, словно в человека накачали десятки литров воды и кожа вот-вот грозила лопнуть. Сизо-серый, по крайней мере так казалось в подмостных сумерках, прохрипел:
  - Занято, куды прешь!
  А потом расширил опухшие глаза и заорал, почему-то по-немецки:
  - Gluk! Gluk, gluk! Уйди, - а дальше понесся убогий какой-то, однообразный но русский мат.
  Причем тут счастье и куда оно должно уйти, Волков не понял, но, на всякий случай, сделал несколько шагов назад.
  Сизый яростно зашипел и полез из дыры.
  Господи, ты боже мой!
  ЭТО больше было похоже на кошмар из сна, чем на человека. Рук у этого практически не было. Вернее, были. Но страшные язвы на руках обнажали кости, и гнилые куски мяса струпьями болтались на диких ранах.
  Лейтенант быстро спустился обратно на тротуар, когда чудище, наконец, выползло из своего укрытия. Сил у него было, видимо, немного. Оно вдруг упало, зацепившись чудовищно распухшей ногой за ячейку сетки, нечленораздельно заорало, чавкая и плюясь, а затем вдруг оцепенело и свернулось клубком. Оно было еще живо, по крайней мере, дышало, но на лейтенанта больше не обращало внимания.
  Волков передернул плечами от отвращения. А потом торопливо зашагал дальше. Что это было? Чудовищный морлок из романов англичанина Герберта Вэллса? Из 'Машины времени', да. Неужели тот тоже был психроноходцем? Тогда получается, что Алешку занесло на несколько тысяч лет вперед? Но как? Шпильрейн же говорил лишь о ста пятидесяти двух днях...
  Лихорадочно размышляя, лейтенант не заметил, как прошел вдоль еще одной набережной, пересек еще один мост, рядом с которым в Москву-реку впадала еще какая-то маленькая. Над слиянием двух рек молча и величественно светилось огромное здание. Раньше его Волков не видел, но что-то родное вдруг почудилось в этой высотке. Как будто из прошлого времени. Великан, молча и брезгливо наблюдающий за суетой людишек под ногами...
  Перейдя еще одну улицу, Алексей с усталым вздохом шлепнулся на свободную скамейку. Несмотря на поздний, впрочем, скорее уже очень ранний час, остальные скамьи были заняты парочками и компашками. На лейтенанта, одетого явно не по моде никто не обратил внимания. И это хорошо. Общаться после встречи с морлоком лейтенанту не хотелось. Хотелось снять нервное напряжение. Сняв вещмешок и развязав его, лейтенант сунул руку внутрь. Отлично. Вот как раз то, что надо.
  Фляжка. Буханка. Круг кровяной колбасы. Привычная овальная банка со шпротами. А это... Кобура? Она же была на поясе? Когда он успел ее снять и положить в вещмешок? Так... Пистолет на месте. 'ТТ', между прочим! И наградной, к тому же. В прошлом году его лейтенанту вручил командир училища за отличные показатели боевой и политической подготовки. Прицепив кобуру на положенное место, лейтенант облегченно вздохнул. С личным оружием оно как-то спокойнее. Командир Красной Армии он или нет, в конце-то концов?
  А теперь можно и из фляжки...
  Хуже теплой водки только горячее пиво. Но что имеем, то имеем. 'А что не имеем, то догоним и поимеем' - вспомнил вдруг некстати лейтенант любимую поговорку батарейного старшины.
  Противной жестью ободрало горло и Волков закашлялся. Прокашлявшись, торопливо закурил папиросину. Начало отпускать, но тут о себе напомнил желудок, заурчав так громко, что на соседней скамейке захихикала обнимающаяся и лобызающаяся парочка. Звуки, доносившиеся из полупрозрачной темноты были непристойны до отвращения, в другой раз лейтенант бы сделал замечание голубкам о нарушении общественного порядка. Но это в другой раз. А сейчас он торопливо вцепился молодыми зубами в колбасу.
  И только перекусив и еще раз хлебнув водки - теперь уже не такой противной как в первый глоток - оценил обстановку как следует. Небольшая площадь была густо окружена деревьями и кустами, в центре ее стоял какой-то памятник. Резонно решив, что лишних знаний не бывает, лейтенант, пересилив гудение в ногах поднялся и зашагал к памятнику.
  'Пограничникам, павшим в боях...' дочитать он не успел. За памятником кто-то дико завизжал и раздался густой мат, перемежаемый какими-то гортанными незнакомыми Волкову словами. Расстегнув кобуру, он быстро бросился на крик.
  - Эй! - крикнул лейтенант, разглядев картину, вполне себе знакомую еще с беспризорных времен. Какой-то мужик, яростно ругаясь, схватил за волосы невысокую девчонку, второй рукой он давил ей на макушку, стараясь поставить на колени. - А ну стой, сволочь! Отпусти девушку!
  - Э, слюшай, иди своей дорогой, рюски! - прохрипел горячий кавказец.
  Алексей выхватил свой 'ТТ' и направил его на ублюдка.
  - Руки вверх!
  - Э? - насильник остановился, разглядев направленный на него ствол, а потом вгляделся в странную фигуру. - Слюшай, артист, да? Иди куда шел, баран. Не видишь, я со своей женщиной разговариваю.
  - Так с женщинами не разговаривают, - от ярости в горле Алексея что-то забулькало.
  Кавказец лениво отпустил девчонку и так же лениво привычным движением достал из-за пазухи короткой кожаной куртки какой-то незнакомый лейтенанту длинноствольный пистолет хищного вида.
  - Убери свою газовую пукалку и вали отсюда, артист! Понял, да? - акцент у кавказца словно испарился. - Считаю до трех. Раз, два...
  Плач девчонки, скорчившейся у ног кавказца заглушил выстрел.
  Из стрелковки Алексей стрелял не очень хорошо. Чай не пехота, артиллерия. Но с такого расстояния даже первокурсник попадет. Вот лейтенант и попал. Прямо в лоб кавказцу. Грохот выстрела разбудил сонных голубей и разогнал влюбленных, но заглушил треск лопнувшего об асфальт кавказского черепа.
  - Ты как? - нагнулся лейтенант к девушке.
  - Ты чо, Ваху убил? - оторопело спросила она.
  - И что? - удивился лейтенант. - Нападение на командира Красной армии с оружием в руках - это терроризм. Я просто обязан был уничтожить террориста на месте преступления.
  - Ты совсем бахнутый, что ли? - девчонка вскочила. В свете фонарей лицо ее было каким-то нервно-паралитическим - глаза широкие как блюдца, губы синие, трясутся, лицо бледное как мел. - Бежим отсюда, пока менты не приехали!
  - Менты? - не понял Волков.
  - Ты откуда свалился? Менты, мусора, милиция! Блин, уже полиция! Бежим!
  Она схватила его за руку и попыталась куда-то потащить, но лейтенант уперся:
  - Ну и что? Сдам им тело бандита, оформим все как полагается и можно домой идти. Еще и благодарность выпишут...
  - Для начала тебе по почкам выпишут. А сидеть я не хочу!
  - Да за что сидеть-то? - удивился лейтенант. - Мы же обществу...
  - Ну ты и сиди со своим обществом, а я...
  Но договорить она не успела. Где-то совсем недалеко что-то противно закрякало.
  - ...ть, менты! Дозвизделись! - в глазах девушки возник такой запредельный ужас, что, когда она побежала, помчался за ней и лейтенант, беспрестанно оглядываясь на лежащий под памятником труп и черную лужу, мирно растекавшуюся чернильным пятном по серому уже асфальту. Уже светало... Но ужас ей не помешал быстро обыскать мертвого чеченца и что-то там достать у него из карманов.
  Догнал он ее быстро. Спортсмен, все-таки. Отличник 'ГТО', мастер спорта по легкой атлетике.
  А вот девчонка бежала плохо. Во-первых, бежала на каблуках. Во-вторых, дышала как загнанная лошадь. Хорошо, что бежали недолго и не далеко. До огромного черного автомобиля, прикорнувшего почти на тротуаре. Автомобиль приветственно взвизгнул и мигнул разнообразными огнями, когда девчонка протянула руку в его сторону. Она оббежала машину и, открыв дверь, бешено заорала:
  - Прыгай, что стоишь!
  Ну он и прыгнул на место рядом с водительским, где девчонка, уже отчаянно нажимала какие-то кнопки.
  Оглядеться он не успел, оценив только внутренние размеры машины. А они были таковы, что вполне могли посоперничать с комнатами на Молдаванке. Там, последний год, без пяти минут командир РККА снимал угол у шумной еврейского семейства Кацманов.
  Автомобиль взревнул и мощно протаранил тупой мордой теплый московский воздух.
  - Ну что, погоняем? - водитель как-то хищно улыбнулась, повернувшись к лейтенанту.
  Мимо понеслись дома, улицы, встречные машины, редкие прохожие, фонарные столбы и огни, огни, огни.
  - Включи музыку! - крикнула девушка.
  - Я не знаю как! - крикнул он ей в ответ, вцепившись обоими руками в кресло. Скорость была просто фантастическая.
  - Ну ты лох! Первый раз, что ли на 'Гелене'?
  - Ага!
  Она потыкала длинным ногтем и в салоне заорала какая-то восточная музыка.
  Девчонка яростно стукнула по кнопкам кулаком. Музыка внезапно заглохла:
  - Ненавижу эти аллахакбары! А вот это...
  Внезапно джип словно вздрогнул от совершенно другой, но тоже незнакомой музыки. По крайней мере, слова можно было разобрать:
  'Нас точит семя орды. Нас гнет ярмо бусурман. Но в но в наших венах кипит небо славян...'
  Музыка была очень странная. Непривычная. Очень не привычная. Но в некоторые моменты Алексею хотелось подпевать:
  'И от Чудских берегов, до ледяной Колымы. Все это наша земля. Все это - мы!'
  - Кто это поет? - спросил Алексей.
  Девушка ему не ответила. Ему ответил громкий голос, раздавшийся, как будто со всех сторон:
  - Это Наше радио!
  И снова понеслась яростная, жесткая музыка. Правда, голос уже был другой и слова тоже, но Алексей размышлял над первой песней.
  Хорошая песня, строевая, можно сказать. Правда, политрук не одобрил бы. Слишком много национального, слишком мало пролетарского интернационализма.
  Тем временем он где-то свернули, куда-то нырнули, проскочили по одному двору, заставленному странными машинами, к виду которых, впрочем, Алексей уже начал привыкать, потом по такому же двору. Откуда-то сверху ласково веял ветерок. Однако, окна в потолке не было. Еще одно малообъяснимое чудо...
  Вид улиц постепенно стал меняться. Старинные, еще дореволюционные дома сменились величественными, похожими на тот небоскреб, красными и желтыми зданиями. А за ними появились какие-то убогие и нелепые пятиэтажки, больше похожие на бараки. Те в свою очередь сменились такими же бараками, но более, что ли уютными на первый взгляд. И какими-то шершавыми. Наконец пошли новые огромные дома-кварталы, рядом с которыми даже тот самый 'Дом на набережной' вспоминался маленьким.
  В конце из одного переулочков, наконец-то остановились:
  - Выходи из машины! - приказала девчонка. Алексей подчинился. Приехали, наверное. Она опять закрыла машину кнопочкой, отчего та опять пискнула и щелкнула рычажками. После чего она зашвырнула ключи за бетонный забор и крикнула:
  - Бежим!
  И побежала вдоль этого забора. Волкову ничего не оставалось делать, как бежать за ней. Бежали долго - по переулкам-закоулкам, пока девчонка не остановилась:
  - Не могу больше, в животе колет, - тяжело дыша прохрипела девушка, согнувшись в поясе. - Тебя зовут-то как?
  - Алексей, - удивленно разглядывал лейтенант обрывки разноцветных волос на голове девушки. Осторожно коснувшись их, он участливо спросил: - Это тебя так этот..., как его?.. Ваха?
  - Чо? - чуть повернув голову, снизу вверх, посмотрела она.- Не, он жадный и тупой. Я - сама. У него ума не хватит на стилиста деньги потратить.
  Алексей опять ничего не понял, но, на всякий случай, кивнул.
  - Ну что встал, пойдем? - отдышавшись, разогнулась она.
  - Куда пойдем? - в ответ спросил он.
  - Ты к себе, я к себе. Чего уставился? Мне шмотье собирать надо, чечены Ваху не простят. Валить надо из Москвы.
  И опять выматерилась:
  - Ты герой, откуда взялся на мою голову?
  И Алексей ответил честно:
  - Из сорок первого.
  - Это чо за район такой? Бутово, что ли? Ну отвечай, что молчишь?
  - Из сорок первого года...
  Она помолчала, внимательно разглядывая лицо Алексея и грустно сказала:
  - Везет же мне на психов... Ты хоть красивый. Не то, что некоторые. На метро, что ли опоздал? Так через час откроется. И поцокала каблуками в сторону дома, огромной стеной закрывшего небосклон, за которым разгоралась заря.
  Лейтенант молчал, глядя ей вслед.
  Она остановилась. Оглянулась.
  - Ладно, Лешик, идем. Уговорил, - и засмеялась. Правда, смех ее был какой-то нервный.
  Лейтенант гулко затопал сапогами.
  Подъезд она открыла, приложив к странному, похожему на те светофоры, замку. Тот противно запиликал, дверь открылась.
  - В подъезде не шуми. И в квартире - тоже. Девки еще спят. Хотя вряд ли, сегодня же суббота. Работают во всю.
  - На хлебопекарном? - шепотом спросил лейтенант.
   Девчонка негромко засмеялась:
  - Ага. На хлебопекарном. Булки раздвигают.
  - Зачем булки раздвигать?
  - Смешной, ты Лешик какой-то.
  В квартиру зашли осторожно. Пахло вкусно - какими-то сладкими женскими запахами, волнующими кровь.
  - Девок нет. Это хорошо... Снимай свои чоботы. Слушай, а что ты так одет странно? И поттянки намотал... Со съемок, что ли?
  Парень приложил голову к пилотке:
  - Лейтенант РККА Волков. Алексей.
  Девчонка опять засмеялась:
  - Тогда я Изольда!
  Потом вдруг замолчала, внимательно глядя в серо-зеленые глаза Волкову.
  - Для всех Изольда. Для тебя - Таня. А фамилию я уже и не помню. Давай, Лешик, по кофейку, а потом я шмотки собирать буду.
  Хозяйка метнулась к висячим шкафчикам, а Лешка внезапно - сам для себя внезапно - вдруг стал разглядывать ее со спины. Тугие синие штаны обтягивали ее, кхм... ягодицы так, что Лешка невероятным усилием воли заставил себя отвести взгляд. Невысокая, фигуристая, ладненькая такая... Она включила какой-то черный агрегат, немедленно зашумевший на всю кухню, достала две чашки, бросила туда по ложке коричневого порошка...
  - Сахара сколько?
  - Один кубик, я сладкое не люблю...
  - У меня песок.
  - Тогда три ложки.
  - Хм... Сладкое он не любит...
  Чайник - а это несомненно был чайник - закипев, самостоятельно щелкнул выключателем. Обычный реостат, ничего удивительного. Термореле. Полезная, оказывается вещь в быту! Как-то Лешке даже легче стало, что он разгадал одну из загадок. 'домой вернусь - надо такую же ерунду сделать!' - мелькнула мысль. Вообще, чудеса. Конечно, удивляли. Таня вот в этом... 'Гелене'... нажала на кнопочку, окна вниз и поехали. Лешка аж вздрогнул от неожиданности. Потом она высунулась в окно и начала орать на Москву, подпевая очередной песенке нашего радио:
  - Нас не догонят! Йе-хей!
  - Пей, - она поставила перед Алексеем чашку. Пахло из нее вкусно. А вот вкус... Горелым каким-то отдавало. Ну ничего. Пить можно...
  - Что кривишься? Нормальный растворимый 'Нескафе'.
  - Растворимый? Это как? Я больше к заварному привык...
  - Ух ты какой мажор! Да знаю я, что говно... Другого не держим! Денег нет! - вдруг обиделась она.
  - Таня, вы не обижайтесь. Я и цикорий пил, и жареные корни одуванчиков...
  - А одуванчики-то зачем?
  - Ну когда больше нечего...
  - А...
  И они замолчали. В окно воробьем стучалось утро.
  - Слушай, у тебя синяки под глазами. Фиолетовые. Он тебя в лицо бил?
  - Где? - всполошилась Таня. Откуда-то вытащила маленькое зеркальце. Испуганно вгляделась в отражение, потом облегченно выдохнула:
  - Дурак. Это тени такие. В нашей профессии чем ярче - тем лучше.
  - А кем ты работаешь?
  Она вдруг покраснела и опустила взгляд.
  - Спасибо тебе, что Ваху убил. Я все равно хотела сбежать, но он не отпустил бы меня.
  - Сбежать? Он был... был муж?
  Таня аж фыркнула:
  - Еще чего. Чтобы я за эту волосатую обезьяну замуж вышла? Сутенер он мой был... И дилер.
  - Сутенер? - удивился Алексей. Он жил в Одессе и знал, что такое проституция. Не на своем опыте, а по слухам. Однако НКВД все сильнее и сильнее прижимало этот рабовладельческий пережиток прошлого. Торговать женщинами... Мерзость!
  - Так ты...
  - Проститутка я! Что? Противно стало? Сам чистенький, а я тварь, да?
  - Ну почему же... Достоевский вот образе Соне Мармеладовой...
   - Снимай штаны, - отрезала Таня.
  - Зачем? - не понял лейтенант.
  - Я тебе минет сделаю. Отблагодарю за свободу, чистенький.
  - Что сделаешь? - нахмурил брови Волков. - Я тебя не понимаю.
  - Язычком удовлетворю, дурак! - и высунула язык.
  Алешка с удивлением ткнул пальцем в ее сторону:
  - Не шевелись! Замри! У тебя гвоздь в языке!
  Тут замерла на мгновение и она, но, поняв о чем идет речь, громко засмеялась:
  - Это пирсинг, дурак! Ты из какой деревни?
  - Я из Одессы, но у нас гвозди в языке не носят... А тебе не больно?
  - Мне нет, а вот мужикам дополнительная стимуляция нравится. Хочешь попробовать?
  - Да что попробовать-то? - с отчаянием спросил лейтенант.
  - Да отсосу я у тебя, блин! Я по-разному умею! С заглотом, с проглотом, крылом бабочки, со льдом, с глинтвейном...
  - Нет! - почти крикнул лейтенант, покраснев, когда понял о чем идет речь. Не надо. Это... Это не правильно. Мы же едва знакомы...
  - Секс еще не повод для знакомства. Ну не хочешь как хочешь. Не больно и хотелось. А может попробуешь, все таки... - лукаво стрельнула она лейтенанту.
  - Таня! Ты свои бывшие мелкобуржуазные замашки брось! У тебя, можно сказать, новая жизнь начинается. У тебя скоро подружки вернутся.
  - Вряд ли. Если сейчас не вернулись - значит, на субботнике отрабатывают.
  - Вот! Вот видишь! - вскочил с табуретки лейтенант. - Вот видишь! Тебе надо брать пример со своих подруг! Они сейчас на субботнике, дают стране сверх плана хлебобулочные изделия...
  - Ааааа! Ыыыыы! Ыххххыы! Ой, лишенько, держите меня всемером! - Таня захохотала так выразительно, что Лешка сам стал улыбаться, глядя на нее. - Булки!!! Ыыыыы! Булки они дают всей стране!!!! Вне плана! ХЫЫЫЫЫ!!!! Это точно - вне плана!
  Отсмеявшись и отхрюкавшись, девушка вытерла слезы и, время от времени, фыркая как молоденькая кобылка, еле-еле произнесла:
  - Ты это... Петросян малахольный... Посиди тут, покури, а я пойду собираться.
  Курить Лешка не стал. В горле уже першило от папирос. Он просто положил руки на стол, посидел немного и сам не заметил, как глаза его закрылись и он уснул, уронив голову на скрещенные свои предплечья.
  Проснулся он от того, что затекло тело. Долго он не мог понять - как же так он в дежурке уснул, позорище! А потом вдруг все вспомнил. Вспомнил и поморщился. Потянувшись, он размял тело, несколько раз присев, отжавшись... Нда... Помахать руками не позволяло пространство кухни. Оправив мятую гимнастерку, вышел из комнаты. Зашел в туалет. Сделав свои утренние дела, долго искал веревочку смыва, пока случайно не нажал серебристую кнопку на синем бачке. Любят же 'эти' всяко-разные кнопочки... Затем зашел в умывальную. И снова долго разбирался - как включить воду. Вентилей не было. Какой-то странный рожок торчал над краном. Повертев этот рожок во все стороны, Алексей ничего е добился. С досады стукнул по рожку и тот вдруг фыркнул. Лейтенант облегченно сунул руки под струю воды и с воплем отпрыгнул. Из крана тек кипяток. Отпрыгивая, он случайно свернул рожок в другую сторону. Потекла холодная вода. 'Ага!' - догадался Алешка. Установив переключатель посредине, он добился того, что потекла теплая вода. Умывшись, сильно пожалел, что нет зубного порошка. Выйдя на кухню, макнул палец в солонку, потом вернулся в умывальную и почистил зубы солью. Не очень приятно, но... Поколебавшись, снял портупею, стянул гимнастерку с майкой, и начал плескаться над раковиной, фыркая точно морж. Или тюлень... Не, душ он увидел, но не понял как открыть полупрозрачную кабинку.
  В тот момент, когда открылась дверь, он мурлыкал любимую свою утреннюю песню:
  - Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...
  - А это ты... - вздохнула с облегчением Таня. - А я уже напугалась. Слууушай... Какой ты красивый...
  Она провела тонким пальчиком по рельефу Лешкиной груди.
  - Тебе бы стриптизером работать. Такой... Неперекаченный, в меру. Девки бы от тебя визжали. Бабки бы нехилые зарабатывал. Хочешь, я тебе адресок подкину?
  Вопрос Волков проигнорировал. Его интересовало другое:
  - Почему вы все время про каких-то старушек говорите? - вытираясь пушистым полотенцем спросил он, совершенно не понимая, почему глаза девочки так... Замаслянели, точно у кошки перед миской сметаны. А ведь без этих ужасных красок на лице - вполне себе симпатичное личико. Еще бы ей волосы в порядок привести - а то эти разноцветные короткие лохмы вызывают ужас у вестибюлярного аппарата. Аж рябит в глазах и тошнит.
  - Про каких про старушек?
  - Ну, в магазине кричали про каких-то невиданных бабок, теперь ты говоришь, что я могу их куда-то заколачивать. Они же не гвозди!
  - Бабки? Ну, бабло, бабосы, тугрики, зелень, капуста... У тебя тугрики есть?
  - Тугрики? Это, кажется, в Монголии... Ааа! Это у Ильфа и Петрова! Я читал, а что у вас монгольские деньги в ходу?
  Вместо ответа Таня только качнула головой и вышла из умывальной. Напоследок, впрочем, оглянулась и язычок ее, сверкнув гвоздем, облизал мягкие губки.
  Лейтенант опять ничего не понял. Или сделал вид, что ничего не понял?
  Одевшись, вышел на кухню.
  - Срубило меня что-то вчера. Навалилось столько всего... - пожаловалась Таня, рассматривая пустынный холодильник.
  - Ты чего делать-то собираешься, Таня? - спросил Волков.
  - Не знаю... Домой мне нельзя...
  - Что значит, не знаешь? Почему нельзя?
  - У меня паспорт просрочен. Впрочем, на таможне штраф заплачу деньгами и передком. А там... Нет. Нельзя. Я же маме четыре года врала, что поступила в театральное. Все хотела денег подкопить и приехать такой раскрасавицей... А деньги как песок... Тебе не понять.
  - Я постараюсь...
  - Да что ты постараешься, Лешик? Тебе не понять, что это такое - за ночь пятерых через себя пропустить. Иногда одновременно. А потом Ваха этот с дружками... За людей нас не считают. Вот отработаешь ночь - утром нажрешься и спать. Вечером - нюхнешь и на работу. Ты это не поймешь. Смотри!
  Она вдруг задрала футболку. На мягком загорелом животе бледнели круглые пятнышки.
  - Это я у Вахи пепельницей работала. Они в карты играли на мне и о живот сигары тушили. А кричать - нельзя. Убить могут. Некоторых и убивали. Слушай, а давай нюхнем! У Светки есть нычка, я знаю где!
  - Что нюхнем? Табак? Я не люблю нюхательный...
  - Амфетаминчик, зая. Вот увидишь - и тебе полегчает.
  Она метнулась в комнату и притащила оттуда шахматную доску. Открыла ее и вместо фигур Алеша увидел горстку белой пыли и три зеленых трубочки.
  - На! Делай как я! - она плоской карточкой сгребла пыль в узкую дорожку, жадно приложила трубочку к этой дорожке и так же жадно вдохнула, а потом облегченно выдохнула через рот.
  Глаза ее заблестели, порозовело бледное лицо.
  - Ты... Кокаинистка?
  - Не, кокаин нынче дорог. Амфетаминчик наше все. Да это обычный энергетик. Попробуй! К нему и привыкания нет.
  Лейтенант немного поколебался, задумавшись... Но вдруг вспомнил того морлока под мостом и рассказал Тане о жуткой встрече. Она ни разу не испугалась, хохотнув:
  - Так это дезоморфинщик. Он на 'крокодиле' сидит...
  - Вы тут все сумасшедшие. На крокодилах сидите... Зачем, поясни, сидеть на крокодиле? Это же опасно. Вон, у него все руки обкусанные до костей были. Или у нее? И что, у вас крокодилов на каждом шагу продают?
  - Не... Его варят, потом колют.
  - Варят крокодила, а потом вареного крокодила колют? Я ничего не понимаю.
  - Ну и хрен с тобой, Лешик! - вдруг рассердилась Таня. Настроение ее, и так изменчивое, стало вдруг портиться, словно летнее небо, стремительно накрываемое грозовой тучей. - Ты что расселся? Собирайся...
  - Солдату собраться, что подпоясаться, - попытался пошутить Волков.
  - Тогда пошел вон отсюда. Расселся тут как в гостях. Навязался на мою голову. Че ты лыбишься, че ты лыбишься, спрашиваю?
  Волков и не собирался улыбаться. Он смотрел как искажается беспричинным гневом лицо девушки:
  - Хорошо. Я уйду. А ты? Как же ты?
  - Ой, вы посмотрите, какие мы заботливые! Что это вдруг, а?
  Вместо ответа Волков встал и молча пошел в прихожую. Он уже наматывал портянку на правую ногу, как услышал вдруг помягчевший голос Тани:
  - Подожди... Извини меня... Нашло что-то... Она вышла из кухни и стала внимательно разглядывать лейтенанта:
  - Лешик, женись на мне, а? И увези меня в свой сорок первый.
  Волков кашлянул и как-то сипло ответ ил:
  - Я... Я не могу, Таня.
  - Потому что я шлюха?
  - Нет... ты очень хорошая, но...
  - У тебя там кто-то есть?
  - Да.
  - Красивая?
  - Да.
  - Красивее меня?
  - Она... Она другая... И...
  Он натянул правый сапог.
  - Расскажи, как там у вас, в сорок первом?
  - Хорошо. Спокойно. Лучше, чем у вас. Я - плохой рассказчик, извини.
  Действительно... Как рассказать о ТОЙ Москве? Где широкие улицы пустынны, где люди смеются, а не оглядываются, где милиционер - первый помощник, где нет выстрелов, где в парках играют духовые оркестры, где с вышек ОСОАВИАХИМа прыгают мальчишки... Там не сидят на вареных крокодилах и не нюхают всякую дрянь. Нет, конечно, еще кое-где есть бандиты и те же проститутки, но это пережитки прошлого или, как говорил политрук 'отрыжки капитализма'. Но Советская власть беспощадно борется с этим. Не должно быть грязи в стране рабочих и крестьян. И постепенно эту грязь вычистят из самых темных углов нашего общего дома - нашей Родины, нашего Союза. Вдруг Алексей понял, чем он и люди его времени отличаются от этих... Лейтенант верил в будущее, верил будущему и приближал его в полную меру своих сил и возможностей. А эти... Эти не верят, словно бы кто-то злой и хитрый выключил эту веру. Живут одним моментом, отчего невероятно злы, напряжены и отчаянны. У них нет будущего...
  - Ну, я пойду? - вздохнул Алексей.
  - Подожди.
  Таня метнулась в комнату и через мгновение вернулась:
  - Вот. Сходи в магазин, он тут за углом, принеси жрачки какой-нибудь и бухла в дорогу. Я пока соберусь тут. Прости меня, - и, виновато, улыбнувшись, протянула лейтенанту какую-то красную купюру.
  - Этого хватит? - спросил Алексей. - Прости, я не разбираюсь в ваших деньгах.
  - Хватит, еще и останется. Да. Сигарет мне еще возьми. 'Суперслимз'.
  - Я не запомню такое!
  - А ты постарайся.
  Он уже вышел на площадку, когда, стоя в дверях, Таня окликнула его:
  - Ты меня не обманываешь?
  - Зачем?
  - Просто... Просто я тебе верю. Но все, кому я верила, меня обманывали.
  - Я не обману.
  - Я тебе верю. Возьми ключ.
  И тихо закрыла дверь.
  Волков поправил вещмешок и стал спускаться вниз. По пути вытащил Танькину купюру и стал ее разглядывать.
  На одной стороне было написано 'Пять тысяч рублей'. Для верности еще три раза добавлено было цифрами '5000 5000 5000' в разных углах. В центре картинка - длинный мост, переброшенный через широкую реку, уводил дорогу к облакам на горизонте. На переднем плане стоял столб с парусником наверху. Красивая картинка... С другой стороны стоял какой-то царский офицер или адмирал (хрен их разберешь!) с эполетами на фоне той же широкой реки. 'Хабаровск' была подписана картинка. А вверху надпись: 'Билет банка России'.
  И что-то вдруг щелкнуло в голове Алексея. Все стало понятно и улеглось на свои места. Это - не будущее. Такого будущего не может быть у страны Советов. Это какая-то другая страна, в которой не было Великой революции, не было Маяковского, не было Стаханова, не было Днепрогэса, не было Ленина, не было Сталина, в конце концов. Это какая-то невозможно перпендикулярная страна, в которой нет места небу.
  За этими размышлениями Алексей постепенно спустился к двери подъезда. Толкнул ее, но та не открылась. Поднажал. Фиг. Тут вспомнил, что Таня ночью прикладывала куда-то брелок на ключах. Хм... И куда тут тыкать? О! Вот огонек красный горит. Волков приложил металлический кругляш к огоньку. Не сработало. А если чуть ниже, к кнопочке? Опять ничего. А если нажать на эту кнопочку?
  Дверь вздрогнула и противно запищала. Любят же они, здешние, эти противные пищалки...
  Когда он вышел из дома, старухи на скамейке резко замолчали. Знал Алеша эту породу... Они знают все, не хуже, а порой и лучше НКВД. От их подслеповатых, но зорких глаз и глуховатого, но остроухого слуха ничего не скроется. И вести себя с ними надо соответствующе:
  - Здравствуйте, - вежливо приложил голову к пилотке лейтенант.
  В совиных глазах старух мелькнуло любопытство. Но они ему даже не кивнули. Четыре пары глаз синхронно проводили Волкова, буравя ему спину острыми взглядами. Да... Тут даже бабушки не такие, как у нас. Наши бы обязательно поздоровались и еще порасспрашивали бы чего-нибудь.
  Магазин действительно был за углом.
  Быстро понабрав хлеба, упакованного в прозрачную пленку - 'полезное изобретение, кстати!', несколько банок тушеного мяса, он застрял перед витриной с консервированным пивом. Очень хотелось попробовать какого-нибудь, но времени не было. Не на улице же пить? А магазины тут, похоже, круглосуточные. Так что вечером, перед сном, и попробуем. Ну, не на улице же пить, честное слово... Взял бутылку водки, долго размышляя чем 'Кедровая специальная' отличается от 'Кедровой очищенной'. Взял очищенную. И еще сок в смешных бумажных коробках.
  На кассе попросил сигарет Тане:
  - Мне еще 'Вирджинию'... Эту... 'Суперслизь', вот.
  - Чего? - не поняла кассирша, с любопытством оглядывая Волкова.
  - Ну, такие тонкие пахитоски...
  - Пахитоски... Слово-то какое... С ментолом или простые?
  - Не знаю, - пожал плечами Волков. - А посоветуйте и мне что-нибудь. Покрепче только.
  - 'Кэптен Блэк' возьмите. Есть вишневые, шоколадные...
  - Шоколад надо есть, а не курить, - ответил лейтенант. - Простые дайте.
  Вышло все вместе на полторы тысячи рублей. Сдачу Волков аккуратно сложил в нагрудный карман, а продукты сунул в вещмешок, туда же и шуршащий пакет, который зачем-то сунула ему кассирша.
  - Спасибо, не надо, я не просил, - отказался было Волков, но кассирша недоуменно посмотрела на него:
  - Это бесплатно. Берите.
  'Пакетно-шуршащий коммунизм' - невесело усмехнулся Волков, выходя из магазина.
  В магазине было прохладно, откуда-то сверху дул свежий ветерок, как в машине покойного Вахи. А вот на улице не по-майски жарило солнышко, вскарабкавшееся под самый зенит.
  Мимо пронесся очередной автомобиль, оглушая окрестности 'бум-бум' музыкой. Краем глаза, Волков успел отметить, что машина похожа на тот 'Гелен'. К машинам он уже привык. Правда, удивляло то, что все они были похожи друг на друга, отличаясь лишь размерами да фарами. Интересно, а зачем они днем ездят с включенным светом? И не жалко им аккумуляторов?
  Завернув за угол, подошел к подъезду. Старухи, при виде его, опять замолчали и опять стали таращиться на него. Он улыбнулся им, но ответной улыбки не последовало.
  Дверь открылась с первой попытки. Это радовало. Все -таки не такой уж и отсталый... Хотя в чем особая отсталость-то? Кнопки нажимать и медведя можно научить. А ты попробуй за несколько секунд рассчитать в уме траекторию снаряда с учетом плотности воздуха и с поправкой на скорость метра. Ну и кто у нас дурнее паровоза?
  А на лестничной площадке Таниного этажа Волкова кольнуло в сердце. Что-то было не так. Дверь была приоткрыта. А ведь Таня ее закрывала...
  Лейтенант осторожно шагнул в дверь, расстегнув кобуру. Тишина...
  - Таня! - почему-то вполголоса сказал он.
  Ответом была опять та же тишина. Тяжелая тишина, давящая...
  Он заглянул на кухню - никого.
  Шагнул в комнату...
  Таня лежала на кровати, раскинув руки. Она уже сняла свой бесстыдный халатик, натянула синие обтягивающие штаны, а вот верх надеть не успела. Маленькие ее грудки дерзко смотрели в потолок. Туда же, куда и пустые, остекленевшие глаза. И маленькая дырочка во лбу, и медленно окрашивающееся растекающимся из-под затылка красным белоснежное белье, разрисованное смешными медвежатами.
  Волков сглотнув, сделал шаг назад. Одно дело убивать врага, например, такого бандита, как Ваху. Первый раз, что ли? Первый раз был лет десять назад, под Харьковом, когда в групповой драке он резанул одного из местных. После чего и попал в исправительную колонию к Антону Семенычу.
  А вот чтобы так... Чтобы девочку. Пусть и дурную, глупую, но девочку... ведь только что, минут пятнадцать назад разговаривали...
  И - все.
  Нет больше девочки. И не будет.
  В голове помутнело, Лешка выскочил из квартиры, огромными шагами, в полпролета, сбежал вниз и выскочил из подъезда. Старухи лениво повернули свои очки на него.
  Промчавшись несколько десятков метров, он остановился. Сердце колотилось о грудную клетку как бешеная канарейка.
  'Трус! Трус!' - билась одна-единственная мысль. 'Струсил, бросил девчонку!'
  Он присел на какой-то пустой скамейке, снял пилотку и, зажав голову ладонями, замычал от боли и бессилия.
  Вот как же так - он, лейтенант Красной армии, не смог защитить беззащитную девочку от каких-то бандитов, не стоящих и ногтя ее. Ведь он как раз и должен защищать. Почему не сумел? Потому что - трус.
  Трясущимися руками он развязал вещмешок и достал свою заветную фляжку. Глоток водки, как ни странно, слегка отрезвил его. Так бывает, когда адреналин глушится спиртом.
  'Спокойно, товарищ лейтенант, спокойно...' - уговаривал Волков сам себя, глубоко дыша.
  Ну что бы он сделал, уйдя в магазин минут на пять-десять позже?
  Пристрелил бы убийцу Тани и рука бы не дрогнула.
  На самом деле, человека убить очень легко, если ты не видишь его на прямой дальности. Из миномета, например. Удачный выстрел - и ты даже не узнаешь, что по твоей команде погибло три-четыре человека. В общем-то неплохих человека, у которых были женщины, были дети, были мечты, было прошлое. Вся вина их оказалась в том, что они оказались врагами. Причем, врагами оказались не в том месте и не в то время.
  Труднее убить из нагана или винтовки, когда ты видишь глаза того, кого убиваешь. Недаром палачи завязывали глаза своим жертвам. Дабы не видеть глаз их.
  Очень трудно убить человека своими руками - ножом, топором. Прикладом, лопаткой...
  А что делать, если за твоей спиной женщины и дети? Они должны жить ценой твоей жизни. Вся твоя жизнь сводится к одному-единственному моменту. К одной единственной точке пространства. К моменту истины. И да не дрогнет твоя рука, наносящая удар лопаткой поперек рожи ублюдка, изнасиловавшего твою дочь. И дальше - будь что будет.
  Волкова одолевали самые разнообразные мысли. Что делать дальше?
  У себя там, в сорок первом, он просто вернулся бы к Тане, вызвал милицию и они вместе бы искали преступников. И нашли бы, это без сомнения. Не сразу, но нашли бы.
  А здесь? Как это происходит здесь? Судя потому, как кривилось лицо Тани при слове 'полицай' - связываться с ними было себе дороже. Да и кто он такой для них? Бродяга с сомнительными, - для местной полиции, естественно, сомнительными - документами?
  Лейтенант сам для себя не заметил, как встал и побрел куда-то, не видя ничего перед собой.
  Очнулся лишь тогда, когда уперся животом в какое-то заграждение. И оцепенел. Огромный проспект был забит сотнями, а может быть тысячами автомобилей. Все они гудели, фырчали, воняли. Воняли так, что солнце скрывалось за угарной дымкой. На него даже смотреть можно было не прищуриваясь - бледный лик в сером тумане.
  Здесь были и громадные грузовики, и хищно-приземистые двухместки типа старинного, только модернизированного, рондо, и вообще смешнючие четырехколесные коробчонки, на которые, кажется, дунешь и перевернется или сломается.
  Только чего вот они стоят, словно дорога заперта пробкой?
  'Богато живут...' - позавидовал лейтенант 'этим'. И начал считать. Досчитав до второй сотни - а машины стояли в четыре ряда - сбился. Побрел вдоль ограждения, разглядывая всевозможные масти и породы автомобилей.
  'Живут-то, может быть и богато, но глупо', - вдруг понял Волков. Ну вот что такое две сотни машин? Это двести водителей и, в лучшем случае, восемьсот пассажиров. Нет, грузовые считать не надо, это полезные штуковины. Так если в каждый автобус посадить по пятьдесят человек, то получится не тысяча легковых, а всего лишь двадцать автобусов. Правда, придется от остановки пешком пройтись, но ведь тогда здоровее будешь! И угарного газа меньше вокруг домов. Интересно, почему они тут друг о друге не думают?
  Немного успокоив себя этими дурацкими размышлениями, Волков понял простую вещь: возвращаться домой к Тане - нельзя. Вернутся ее подруги с хлебобулочного субботника и найдут тело девушки. А рядом горюющий незнакомец, ага. Как говорится, картина маслом.
  Нет, возвращаться никак нельзя.
  Не спеша, лейтенант вышел к какому-то рынку, судя по обилию торговых палаток и снующему туда-сюда народу. На него внимания особого не обращали, изредка бросая любопытные взгляды. Потоптавшись, Алексей обратился к одному из кавказцев, сидевшему на корточках возле лотка с фруктами:
  - Извините, не подскажете, где здесь остановка какого-нибудь транспорта?
  - Чито? - не понял кавказец.
  - Где здесь трамвай останавливается?
  - Чито?
  - Ну метро, например - где?
  - А тебе куда надо, дорогой? Сейчас я брата позову, он тебя довезет куда надо, мамой килянусь!
  Лейтенант задумался. И на самом деле, куда ему надо?
  - Мне в метро бы...
  - За тысячу довезем, слюшай!
  'Однако!' - подумал Волков, но вслух сказал:
  - Нет, спасибо. Денег нет.
  - Пятьсот!
  Лейтенант махнул рукой и сделал шаг в сторону:
  - Триста, слюшай, и будет тебе метро-петро! - крикнул в спину кавказец, но Алексей уже шагал прочь, а в спину ему все неслось:
  - Двести! Дешевле никто не возьмет. Сто писят - последняя цена, что ты жадный такой...
  Вход в метро оказался в пятнадцати метрах от предприимчивого кавказца.
  Волков усмехнулся. Очень ему этот кавказец напомнил родных одесских извозчиков, возивших курортников с вокзала на Дерибасовскую через третью станцию Фонтана. Могли бы и через Люстдорф, но извозчикам было лень.
  В самой станции было пустынно и прохладно. Подошел к турникетам и долго думал - куда совать мелочь. Щелей в турникетах не было. Подошел к тетеньке, сидевшей в стеклянной кабинке:
  - Здравствуйте, а где тут платить? У вас?
  Тетенька в синем кителе и красной, почему-то, пилотке недоуменно уставилась на него:
  - В кассах платить... Вон кассы!
  - Ааа... Спасибо!
  Лейтенант шагнул к окошечку, низко наклонился и крикнул через стекло:
  - Один билетик дайте, пожалуйста!
  - На сколько поездок? - ответила ему продавщица билетов.
  - А на сколько можно?
  - Да хоть на год. Гражданин, вы карточку брать будете или нет?
  - А что, у вас и сфотографироваться можно?
  - Гражданин, я сейчас охрану вызову! Не задерживайте очередь!
  Волков оглянулся. Очереди за ним не было. Тогда он высыпал всю мелочь в лоток и сказал:
  - Один билетик на метро.
  Тетка покачала головой и быстро пересчитала мелочь. Ее оказалось больше чем надо. Остатки тетка ссыпала в тот же выдвижной лоток вместе с прямоугольной карточкой синего цвета, видимо билетом.
  Снова подойдя к турникетам, лейтенант показал билет тетке в кабинке и попытался пройти, но железные челюсти хищно щелкнули прямо перед Волковым. Тот аж отпрыгнул от неожиданности.
  Тетка в красной пилотке высунулась из кабинки и заорала:
  - Дурак, что ли? Куда прешь?
  Волков опять показал ей билет.
  - Ты чего мне тычешь? Приложи к кругу и иди, деревня понаехавшая!
  Бурча под нос извинения и пряча взгляд, лейтенант снова подошел к турникету и приложил карточку к кругу. Там немедленно загорелась зеленым цифра 'ноль'. Хм... И что это значит?
  Он нерешительно потоптался и крикнул тетке:
  - А тут ноль показывает!
  Откуда-то из-за будки вышел человек в черном с такой же черной палкой в руках:
  - Слышь, мужик, ты больной что ли? У тебя на карточке ноль поездок осталось, проходи!
  Волков сделал было шаг вперед, но не успел пройти - какой-то пацан вынырнул из-за спины и, скользнув ужом, нырнул в метро. Волков пошел за ним, но турникет опять хищно щелкнул. Вдобавок заорала сирена.
  Мужик в черном выразительно постучал себе палкой по лбу и отвернулся.
  Пришлось опять покупать билет.
  Проходя через щель, Волков непроизвольно скрестил руки на паху, словно футболист в стенке перед штрафным ударом. Удара, слава Богу, не последовало.
  Эскалатора тут не было, обычная лестница прямо на перрон.
  Хм... И куда ехать? Ага... Вот указатели вверху. На одной платформе висела надпись 'Посадки нет'. На другой стороне табличка с десятком различных названий. Выбора нет. Ехать можно только в одну сторону.
  Поезда Алексей ждал недолго, даже не успел толком разглядеть станцию. Вообще, он любил московское метро - настоящие дворцы трудового народа. А эта какая-то бетонно-убогая. Ничего интересного.
  Вагон был пуст - конечная станция, оно и понятно. Алексей принялся разглядывать картинки, которыми был оклеен вагон изнутри, словно журнал мод. Картинки завлекали почти обнаженными женскими телами. На одной из них девица в белом купальнике бесстыдно изогнулась на пляже. Надпись же почему-то сообщала о том, что мятежный английский бриг 'Баунти' - это рай наслаждения. Рядом с девчонкой висела картинка с мужиком, который буквально вылазил с листа бумаги, выгибая руки как акробат. Лицо мужика было обезображено чудовищной гримасой - словно ему долбанули по темечку штакетиной и он от этого выпучил глаза. 'Тебе не уйти от 'Монстра общения!' - визжала надпись. Алексею почему-то захотелось вытащить свой наган и влепить этому уроду пулю между глаз. Ни один 'монстр общения' еще не уходил от пули.
  На бесстыдную девочку смотреть было приятнее, но на следующей станции в вагон вошли люди, и Волков, смутившись, поспешно отвел взгляд от картинки.
  Нет, непристойные картинки он видел, конечно. Правда, черно-белые и на них было больше интимных подробностей, чем на этой красочной. Как-то, в бытность беспризорником, стащил целую колоду порнографических карт у раззявы-нэпмана, нажравшегося в хлам и упавшего в канаву. Остальное ценное - часы с кошельком, клифт и полуботинки - свистнули старшие товарищи. За эту колоду Алешка выменял на базаре целый шмат сала и каравай серого хлеба, за что был нещадно бит Витькой Сухоруким. Витек узнал о картах слишком поздно и не успел насмотреться.
  Но одно дело сидеть в подвале и люто-бешено воображать распахнутых красавиц, тасуя порнографические картинки в полном одиночестве, и совсем другое - вот так, на людях любоваться почти голой женщиной, которая, к тому же, возбуждала сильнее, чем те, разверстые почти наизнанку.
  Тем более, что рядом села пожилая женщина с большой клетчатой сумкой.
  А напротив...
  У Волкова даже голова закружилась от того, что он не смог понять - юноша перед ним или девушка.
  Оно было какого-то среднего пола.
  Накрашенное, как дешевая проститутка из одесского борделя и небритое, как биндюжник после трехдневного запоя.
  Лицо существа было истыкано какими-то гвоздями и кольцами. Даже на носу кольцо висело, словно у племенной коровы. Или бушмена какого-нибудь. Мочки были вообще дырявые. В дыры были вставлены кольца девятимиллиметрового калибра. Ствол 'Маузера' запросто может войти. А из самих ушей торчали проводки, которые спускались в дамский ридикюль, который существо держало на коленях. При этом оно беспрестанно подергивалось и кивало головой.
  Пожилая женщина равнодушно скользнула взглядом по существу, потом по лейтенанту и прикрыла глаза.
  На следующей станции рядом с продырявленным существом села еще одна пассажирка. Молодая девчонка в такой короткой юбке, что когда она села, между ног ее мелькнул розовый треугольник.
  Алексей опять попытался отвести взгляд, но это получалось с трудом. Слишком уж манили полные обнаженные ноги девчонки.
  Заметив его пошлый взгляд, девчонка презрительно фыркнула, потом зачем-то одернула юбчонку, похожую больше на широкий ремень, и положила на ноги маленький вещмешочек, увешанный какими-то бирюльками. Но колени-то все остались открытыми!
  Хорошо, что вагон стал заполняться людьми и эти самые полненькие коленки закрыл чемоданом какой-то потный толстый мужик. Мужик вытащил из чемодана какой-то планшет и стал сосредоточенно изучать его, время от времени тыкая в светящийся экран пальцем.
  На лейтенанта никто внимания не обращал. Все были заняты своими делами. Здесь, оказывается, никто внимания друг на друга не обращает.
  Разглядывая исподтишка нелепых людей, Алексей вдруг подумал - а куда, собственно говоря, он едет? Спросить - куда идет поезд - он постеснялся и стал вертеть головой по сторонам. Ага... Вот...
  За спиной, на стенке вагона, висела какая-то схема, больше похожая на паутину, сплетенную пьяным пауком. Видимо, схема метро. Найти на ней станцию, на которой Волков сел, не представлялось возможным. Чуть выше, под самым потолком, была еще одна схема, состоявшая из одной темно-синей линии. Теперь уже проще... Волков встал, чтобы разглядеть схему и тут же на его место не глядя шлепнулся потный мужик со светящимся планшетом. Хм... Наглость - второе счастье, это точно.
  'Бауманская! Следующая станция 'Курская' - сказал противный до патоки сладкий голос диктора. Так... А после Курской у нас что? Оппа! 'Площадь революции'! Так что, у них тут революция все-таки была? Наверное, только буржуазная, как французская или наша, февральская. А дальше... 'Библиотека имени Ленина'!!! Ленина??? Да что же это такое-то? Откуда она тут взялась? Как в этом мире может быть Ленин? Ерунда какая-то. Сочетание несочетаемого. Прямо по диалектическому марксизму - отрицание отрицания. Неужели здесь количество нэпманов перешло в качество? Так их же под корень извели в тридцатых... Эх, сейчас бы учебник по истории этого перпендикулярного мира...
  На станции 'Площадь Революции' лейтенант решил выйти. Надо прояснить вопрос в самом сердце Союза - на Красной площади. Если там есть Мавзолей...
  Что тогда будет, лейтенант додумать не успел. Поезд остановился и Волкова просто вынесло из вагона людской толпой.
  Люди сновали туда-сюда плотными потоками. Волкова постоянно толкали в спину, загрохотал отходящий поезд метрополитена. Голос из невидимых динамиков мрачно вещал об угрозе террористических актов. Видимо, проблема троцкизма и савинковщины здесь так и не была побеждена. Следуя по указателям, Волков пошел к выходу в город, машинально шагая в ногу впереди идущему и чувствуя себя персонажем из 'Божественной комедии' Данте. Именно так он и описывал преддверие ада. Только Харона не хватает.
  На эскалаторе опять пришлось краснеть. Прямо перед ним стояла очередная девушка. Эта была почему-то в одних колготках. Причем, эти колготки были ярко-красного цвета и обтягивали ноги и... и то, что чуть выше ног так, что видна была даже морщина, на которой сидят. Тоже проститутка, что ли? Но даже Таня одевалась скромнее. И вот куда тут глаза деть? Руки непроизвольно тянулись к двум манящим полушариям. Лейтенант даже сунул руки в карманы, нарушая всевозможные уставы. А что делать? Ходить как-то надо! Фраза 'держать себя в руках' приобрела какой-то новый смысл... На выходе из станции Волков ускорил шаг, чтобы обогнать девушку и не видеть ее прелестей, но, обогнав, не удержался и оглянулся. Лучше бы не оглядывался. Тогда бы не споткнулся, завороженный видом женских прелестей, обтянутых так, что видно было все мягкости и выпуклости вместе с впуклостями.
  - Э, дебил! Смотри куда прешь! - рявкнул на него жертва женской красоты - парень с черными волосами, похожими на гребень стегоцефала - таких динозавров Волков любил раньше на картинках разглядывать в учебнике палеонтологии. Для самообразования читал, ага.
  Лейтенант хотел было извиниться, но стегоцефала с человеческим лицом куда-то смыло человеческой волной.
  А на площади Революции...
  Вот это да!
  И откуда в Москве столько народа? Экскурсанты, что ли? Наверное. Вот эти, похожие на японцев или китайцев, беспрерывно щелкают друг друга какими-то своими 'ФЭДами' и 'Лейками'. Уж что-что, а фотоаппараты Волков сразу разглядел. Еще в бытность воспитанником Антона Семеновича лейтенанту довелось поработать на заводе 'ФЭД', где он учился шлифовать линзы для объективов. Там и заинтересовался оптикой, а потом и математикой, что, в итоге, и привело его в Одесское артиллерийское училище. А так бы сгнил в какой-нибудь подворотне, если бы не Советская власть.
  Не удержавшись, Волков шагнул к группке азиатов и, через плечо, заглянул на аппарат одного из них, благо рост позволял. Да... Вот это техника. Изображение сразу выводилось на экранчик с тыловой стороны умной машинки. Интересно, как она устроена? Нет, механизм проекции понятен. Но как пленка не засвечивается, если через объектив на видеоискатель выводится такая картинка? Эх, как тут интересно, все-таки! Вот бы разобраться со всем этим!
  Японо-китайцы вдруг заметили Волкова, заверещали тонкими голосами на своем языке, затыкали в него пальцем и тут же окружили его плотной толпой. Те, у кого были фотоаппараты, тут же начали щелкать затворами со всех сторон. 'И как у них пленка не кончается?' - думал ошалевший лейтенант, смущенно улыбаясь на вспышки. Азиаты же, беспрестанно хихикая, то и дело хватали его за руки.
  И так же внезапно куда-то помчались веселой стайкой.
  Алексей сделал было шаг вслед им, но за спиной его вдруг раздался голос с характерным грузинским акцентом:
  - Здравия желаю, товарищ лейтенант! Что ви здесь делаете?
  Волков обернулся и... замер по стойке смирно.
  Перед ним стоял, зажав курительную трубку в руке, товарищ Сталин.
  Слов не было. Было оцепенение. Ведь перед Волковым стоял САМ товарищ Сталин. Нет, конечно, он его видел там, на параде. Но издалека. А тут... Рукой дотронься и вот он. Вот его знаменитые усы, лукавый прищур, трубка... Погасшая трубка, зажатая в левой руке.
  Говорили, что у него левая короче правой.
  Говорили... А вблизи - одинаковые и нормальные.
  И на погонах - огромные звезды.
  На погонах???
  Звезды???
  - Ви не ответили, товарищ лейтенант! - ткнул в сторону лейтенанта Сталин.
  Тот, замерши по стойке смирно, продолжал поедать глазами вождя и молчал, пытаясь сообразить - как ОН тут оказался?
   - Что молчите?
  - Я, товарищ Сталин... Я - в командировке. Прибыл на первомайский парад от Одесского артиллерийского училища!
  - От Одесского... - хмыкнул вождь. - На первомайский, говоришь... Тебе сколько лет, лейтенант?
  - Двадцать два, товарищ Сталин, разрешите вопрос?
  И Волков замер...
  - Разрешаю!
  Эту странную парочку - вождя народов и лейтенанта РККА- вдруг ослепили вспышками туристы из будущего, но ни Сталин, ни лейтенант этого не замечали.
  - А почему вы в белогвардейских погонах?
  Иосиф Виссарионович прищурился. Помолчал. И медленно так ответил:
  - Потому что белая гвардия - это тоже русские. Ты поймешь сынок, потом. Они тоже немцев били когда-то. Как и я. Вот я тебе тоже вопрос задам. Почему ты в сапогах не в юфтевых?
  - Какие были - такие интендант и выдал... - растерялся Волков.
  - Я передам товарищу Берии, чтобы интенданта вашего расстреляли. Как его зовут?
  - Не помню... - икнул лейтенант.
  А вы бы не икнули перед товарищем Сталиным?
  А вокруг Сталина и лейтенанта вдруг образовалась толпа. Из толпы, время от времени, раздавался какой-то дикий хохот, а порой и свист. Когда же кто-то в очередной раз щелкнул затвором фотоаппарата, Сталин вдруг неторопливо повернулся на вспышку и негромко, но уверенно сказал фотолюбителю:
  - Нинада нас бесплатно фотографировать. Расстреляю.
  Толпа опять захохотала, а Сталин вновь повернулся к Алексею:
  - Ты откуда, лейтенант?
  - Из Одесского артиллерийского училища, товарищ Сталин! - Волков, так ничего и не понимая, продолжал стоять, вытянувшись по струнке.
  - А в Москве - что делаешь?
  - На первомайский парад в числе лучших выпускников!
  - На первомайский, говоришь, - хмыкнул Сталин. - А почему не на девятое мая?
  - А причем тут девятое мая? - не понял Волков.
  - Ну, и молодежь пошла, - покачал головой Сталин и нахмурился. - Ну, отдыхай. И больше не пей, - кивнул Волкову Иосиф Виссарионович.
  Кивнул и отвернулся.
  И зрители вдруг зааплодировали, пропуская сквозь толпу Владимира Ильича Ленина, спешившего от киоска с двумя открытыми бутылками пива. Еще несколько бутылок торчало из карманов пиджака.
  И пелена спала с глаз.
  Какой-то бровастый орденоносец загудел шепелявыми каким-то голосом:
  - Пропустите Генерального секретаря, сиськи ваши масиськи!
  Навстречу ему протолкался первый секретарь украинского ЦК ВКП (б) Никита Хрущев, потрясая почему-то кукурузным початком в одной руке и каким-то продолговатым, похожим на реактивный снаряд предметом.
  - Только у нас! Только один сезон! Цирк двойников! - размахивая руками, выскочила какая-то пожилая белокурая женщина в белом же платье.
  И Волков вдруг ощутил себя внезапным стариком в цирке уродов.
  Да какой же это Сталин?
  Пародия...
  И захотелось вдруг напиться, Желание было будто вихрь, внезапно налетевший с просторов моря. Тогда так бывало, когда они, курсанты-первогодки, играли в штандер тряпичным раскидаем на Приморском бульваре. Ветер вдруг налетал... И настоящее обрушивалось мокрым дождем на петлицы.
  Да какой же это Сталин, с погонами-то?
  Цирк двойников...
  Этот мир - весь цирк двойников, зарабатывающий на пиво прошлым. Проедающий и пропивающий прошлое.
  Этот мир рожден для боли. Для фантомной боли.
  Во рту внезапно стало кисло. Так бывает, когда перепьешь алкогольного дурмана.
  Но ведь крови-то мы с ними, с этими уродцами из парка двойников - мы с ними одной крови. Или нет?
  Или это все-таки какой-то перпендикулярный, невозможно лобачевский мир?
  Но так же не бывает?
  Или бывает?
  Растолкнув толпу плечами, лейтенант зашагал прочь. Туда, на Красную площадь. В сердце страны...
  Хотел посмотреть на будущий мир?
  Смотри.
  Смотри на мир клоунов и двойников.
  Мир-пародию на прошлое.
  'Значит, я жил неправильно?' - думал лейтенант, шагая мимо разухабисто-веселых людей с разноцветными бутылками и банками в руках. 'Ведь если это наши потомки, значит - мы жили неправильно? А как еще-то? Ну как еще жить? Мы же построили голыми руками Днепрогэс! Мы же...Безграмотность победили, разруху, беспризорность. Коллективизация, лампочки Ильича, опять же... Вон, Шпильрейн про войну говорил. Мы на войну пойдем ради этих клоунов, что ли? Как же все сложно,..'
  Перед музеем имени Ленина Волкова остановила какая-то смешная малорослая девица в круглой кепке с длинным козырьком:
  - Ну, наконец-то! Вы где ходите? Пропустите, это на репетицию!
  Мрачные мужики в черном отодвинули металлические барьеры и Волков вышел под руку с девицей на Красную площадь.
  Рядом с охранниками стояли и милиционеры. Это было понятно по кокардам и погонам. Опять эти погоны...
  'Странная у них форма' - мельком подумал лейтенант. 'Наши милиционеры все в белом. А эти в мусорном каком-то'
  Девица же уставилась на Волкова огромными черными очками, в которых ничего не было видно, только отражение самого Алексея.
  - Вы из какой группы?
  - Из одесской, - честно ответил лейтенант.
  - Из Украины? У 'Виа-Гры' на подтанцовках? Что-то не припоминаю, что 'Виа-Гра' с подтанцовкой работала. Как фамилия?
  Волков представился как полагается по Уставу. Девица покачала головой:
  - Ох уж эти артисты... Ладно, сейчас посмотрю в списках.
  Что такое 'виагра' и почему она не работает в танце, Волков понятия не имел. Впрочем, это ему было неинтересно. И без 'виагры' проблем хватает.
  А на Красной площади... Стучали, звенели кричали рабочие в оранжевых касках, собирая из металлических труб огромное сооружение. А вокруг сооружения толпились бойцы Красной армии. Наученный горьким опытом с двойником Сталина, лейтенант не стал радоваться, а подошел чуть ближе - присмотреться. Правильно и сделал.
  Бойцы тоже оказались ряжеными - форма на них сидела мешком. Знаков различия не было. Впрочем, многие были опять в царских погонах. На некоторых вместо сапог были ботинки с неправильно намотанными обмотками. Да, обмотки намотать это тоже наука, а вы как думали? Некоторые вообще были обуты в какие-то белые чешки. Больше половины бойцов при ближайшем рассмотрении оказались девушками.
  - Премьер-министр! Премьер-министр на сцену! - вдруг заорал металлический какой-то голос такой силы, что заглушил долбежку рабочих.
  Из премьер-министров Волков помнил только одного - Винстона Черчилля, главного гада и врага Советской власти. Но вместо толстяка с сигарой, на сцену выскочили трое каких-то напомаженных пацанов. Один, который в центре, был почему-то в тельняшке и босой. Двое, которые по краям, в солдатских гимнастерках, но в офицерских портупеях.
  'Интересно, кто из них премьер-министр?' - подумал Волков, но в этот момент заиграла музыка.
  Парень в тельняшке повернулся боком и обхватил руками сам себя, как-то похотливо глядя перед собой. Левый раскрячился как обезьяна, присев на одно колено и рукой оперся на сцену. Третий зачем-то выпятил грудь и раскинул руки, словно изображая падение со скалы.
  А песня была хорошая. Слова особенно. Эту песню Волков ни разу не слышал. Особенно его поразили две строчки:
  'До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага'
  Да... Все-таки, у 'этих' не все так плохо, если они сочиняют такие песни.
  Жаль, только исполнять не умеют - корчат рожи, задницами виляют, танцевальные нелепые 'па' выкаблучивают. Зачем? Такие песни надо петь спокойно. Присмотревшись, Волков понял, что эти кривляки поют без микрофонов. Видимо опять какая-то технология. Хотя... Вон тот, смуглявый, как-то странно поет - рот у него открывается, когда слов в мелодии нет.
  Не удержавшись, он спросил у соседа из местных лицедеев:
  - А почему они без микрофонов поют?
  Лицедей с изумлением посмотрел на Волкова:
  - Ты чего? Это же фанера! Что они, дураки, здесь глотку рвать?
  - Аааа... - со значением кивнул лейтенант. - Конечно же, как я не догадался. Конечно, фанера. А как же?
  Фанера... Хм. Действительно, очень точное определение. Эти кривляки испоганили хорошую песню своим именно деревянным, фанерным исполнением. Вроде лица... лица... Рожи!.. проникновенными делают, а глаза-то все равно пустые. Фанерные. Хоть и напомаженные как у портовых девок. Эх, парни, парни... Что же вы делаете?
  Волков плюнул, развернулся и зашагал, пробираясь сквозь толпу ряженых. А когда выбрался...
  А вот он, Мавзолей Владимира Ильича Ленина. Стоит на месте, как и полагается. Только часовых у дверей почему-то нет. Зато на бетонных трибунах полно народу. Какие-то мужики в черно-бело-сине-пятнистых одеждах явно армейского образца парами ходили туда-сюда. У некоторых были собаки.
  Волков хотел было пройти к Мавзолею, но за металлические ограждения его не пустил милиционер. У того была одна маленькая звездочка на погонах. 'Поручик, наверное' - подумал Алексей.
  - Не положено, - отрезал поручик.
  - А почему, позвольте узнать?
  - Закрыто для посещения.
  - И к стене нельзя?
  Милицейский поручик внимательно оглядел лейтенанта:
  - Ты тупой, что ли? Сказано - закрыто!
  - Что это вы мне тыкаете, господин поручик? - язвительно спросил Волков. Тот побагровел. Связываться с артистом ему явно не хотелось. Народ это скандальный, ору поднимется - можно до следующего звания не дослужиться.
  - В кобуре что?
  - Огурец! - пожал плечами Волков и пошел прочь.
  'Поручик' же зло сплюнул в след лейтенанту, поджал губы и отвернулся. Потом у младшего лейтенанта полиции долго не будет выходить из головы этот странный артист. Чем-то он уж очень отличался от репетирующей толпы скачущих на сцене клоунов. И форма на нем ладно сидела, и глаза были какие-то... Не такие. Младший лейтенант привык к подобострастию в глазах. Особенно у таджиков. А этот смотрел с усмешкой, как солдат на вошь.
  Но суета предпраздничных дней, когда московских полицейских бросают на усиление в центр, полностью захватила младшего лейтенанта и он забыл все на свете. Когда же он вернулся в свое родное отделение и прочитал ориентировку на задержание подозреваемого в убийстве проститутки Татьяны Б. - 'высокий, худощавый, был одет в старинную военную форму. Вооружен' - было уже поздно.
  А Волков, тем временем, пытался выбраться с Красной площади. Она была полностью перекрыта.
  Только один выход, там где его провела девица в стрекозиных очках. Только сейчас Волков увидел, что там, где раньше проползали танки, проезд был перекрыт воротами, которые венчала церковь. Волков покачал головой. Они тут еще и религиозный дурман культивируют. Безобразие...
  Ну и куда сейчас идти?
  От того, что лейтенант побывал на Красной площади - ничего понятнее не стало.
  Может быть, пора вернуться к дому на набережной? Может быть, пора совсем вернуться? Домой, в сорок первый? Но как? И вдруг, в голове словно вспыхнула мигающая красным надпись: 'Ты вернешься, когда все поймешь' А что именно все? Немного постояв на площади возле музея Ленина, или как он сейчас называется, он повернул налево, раздвигая сильными плечами физкультурника толпу. Вообще, народ здесь помельче. Волков был на голову выше большинства. От этого ли, от того ли, что он выделялся своей необычной формой, Алексей время от времени ловил на себе любопытствующие взгляды. Чаще женские, а иногда и, почему-то, мужские.
  Обогнав трех девчонок, он вдруг услышал за спиной:
  - Ты посмотри, какой красивый мужчина! Давай, что теряешься! Это же Москва, здесь второго шанса не будет.
  Волков смущенно оглянулся. Одна из девчонок, рыжеволосая, вдруг покраснела и ляпнула:
  - Ой, извините, я совсем не это имела в виду! Ой, то есть...
  Волков погрозил ей пальцем и улыбнулся.
  Девчонки засмеялись так, как умели смеяться в его время. Заливисто и искренне. Не фанерно. На душе сразу потеплело от такого смеха. Он поправил на плече лямку вещмешка и зашагал дальше уже чуть увереннее в себе.
  Но пройти далеко не успел. Его остановила женщина с маленьким пацаном лет пяти:
  - Ой, извините, пожалуйста, можно с вами сын сфотографируется?
  - Почему бы и нет, - Волков опять улыбнулся и подхватил пацана на руки.
  Женщина сделала несколько снимков - нет, какие же у них большие пленки в фотоаппаратах! - и поблагодарила его:
  - Ну, прямо как воин-освободитель! Митька папе покажем, он обрадуется! Спасибо вам, товарищ эээ...
  - Лейтенант Волков! Служу трудовому народу! - он козырнул и снова зашагал вперед. Настроение заметно улучшилось. Тем более, назвали воином-освободителем. Неужели здесь про освобождение Западной Белоруссии и Западной Украины еще помнят? Лично Волков был, конечно, не причем, но как представитель Рабоче-Крестьянской Красной армии - весьма причем.
  Оп-па! А памятник-то Волков и не заметил. На странной лошади, задние ноги которой бежали, а передние шли, сидел суровый мужик с гранитным клинком в руке. 'Маршал Победы Георгий Жуков' - гласила надпись. Халхингольской победы, что ли? Но тогда он был комкором, а не маршалом...
  'А! Война же была!'
  Сложно в памяти держать то, что ты не пережил. Вот была в этом мире война. Может быть. Та самая война, на которой ты еще побываешь, а может и совсем другая. Но как помнить то, что ты не ощутил всей своей шкурой? Да, ты читал это в фантастических и не очень фантастических книжках - таких, например, которые были изданы в 'Библиотеке Командира'. Ник. Шпанов 'Первый удар'. Хорошая книга, кстати. Но как запомнить Победу в художественной книге? Где ты просто читатель, а не создатель?
  Нет, конечно, можно посмотреть и фильм про войну, которая только будет. 'Если завтра война'... Вы видели его? Вы видели, как наши танки, наши 'бетешки' лихо форсировали безымянную реку, после чего не названный по имени, но узнаваемый по обмундированию враг - германский фашист - сдается в плен нашим доблестным бойцам и командирам? Вы - видели? Нет? Тогда посмотрите. Только не говорите, что та, в фильме или книге - это ваша Победа. Вы ее не заслужили.
  Победу надо прожить и пережить. Пережить не переждать, но перегореть ею.
  И вот этот самый разноногий памятник, маршалу Победы... Памятник ли он лейтенанту Волкову?
  Почему-то лейтенанту внезапно стало стыдно и он, опуская глаза, прошел мимо начальника Генерального штаба, образца мая сорок первого года, Георгия Константиновича Жукова.
  А дальше стало еще хуже.
  Сад, который был закрыт железной решеткой по всему периметру, впускал в себя людей через маленькие воротца.
  После этих ворот стояла какая-то прямоугольная рамка, пищащая каждый раз, когда через нее проходил человек. Но ни отдыхающие, ни милиционеры в смешных квадратных кепках, не обращали на писк никакого внимания.
  Рамка пискнула и на Волкова, но его проводили лишь любопытствующими взглядами.
  Народ уходил вправо, к фонтанам. Уходили немцы, почему-то старательно отводящие глаза, уходили высокомерные англичане, болтливые итальянцы и опять какие-то веселые азиаты. Уходили и равнодушные русскоязычные. Именно так. Русскоязычные.
  Уже привыкшие к тому, что было справа.
  А справа была могильная плита. Большая такая. Возле нее стояли два бойца в черной, явно парадной, форме. К ногам бойцы примкнули прикладами неизвестные винтовки странной для Волкова формы.
  На плите, в самом центре ее, горел огонь. Рядом с огнем медленно угасала, засыхая на жаре, кучка цветов. Рядом с цветами лежало россыпью несколько белеющих сигарет.
  И надпись...
  'ПОДВИГ ТВОЙ БЕССМЕРТЕН!'
  Могила Неизвестного солдата.
  И хотя надпись резанула непривычным для лейтенанта 'солдат', он вдруг почувствовал ту Войну и ту Победу...
  Замерев, он стоял, глядя на Огонь. Его задевали плечами, толкали в спину, но он стоял. А потом он сунул руку в карман. Потом в другой. Нащупал пачку папирос... Пустую пачку... Вдруг вспомнил о сигаретах Тани и снял вещмешок. Достал оттуда смешную, какую-то несолидную пачечку, кое-как открыл ее. Едва справившись с блестящей и хрустящей упаковкой. И достал две пахитоски женственного вида. Стыдясь самого себя, он положил эти пахитоски к кучке цветов.
  И, вроде бы, чего стыдиться- то?
  А то, что к своим друзьям, к своим однополчанам он пришел вот с женскими сигаретами.
  'Ну, извините, мужики. Водки я вам точно налью!'
  Достав фляжку, он плеснул себе немного водки на ладонь, согнув ту ковшиком. Подержал немного, чувствуя, как та начинает едко щипать в морщинках кожи. А потом выплеснул ее на красный гранит.
  А потом были города-герои.
  Москва. Ленинград. Одесса. Сталинград. Тула. Мурманск. Новороссийск...
  Людей словно выключили и только лейтенант Волков шел по Вселенной мимо городов, которые должен был когда-то освободить...
  Освободить или защитить?
  Кто бы там не был - немцы. Французы, англичане - как они могли дойти до Москвы. Ленинграда, Одессы, Сталинграда?
  Не смог, значит, лейтенант Волков, защитить эти города.
  И памятник этот поставили победители. Те, которые эти города - захватили.
  Теперь все становится понятно.
  Так - победители жить не могут.
  У победителей не бывает морлоков под мостами. У них нет проституток за деньги и бесплатных развратниц. У них... У них все должно быть по другому!
  Теперь становится все понятно.
  Понятно, почему у милиционеров погоны. Понятно, почему двойник Сталина тоже в погонах. Понятно, почему здесь над домами реет белогвардейский триколор.
  Они здесь победили. И заставили забыть про идеалы коммунизма. А из Сталина - сделали клоуна.
  Вот и стоят у могилы Неизвестного солдата люди в черном. С чужим оружием в руках и чужими флагами на этих же руках.
  А кто виноват?
  Только лейтенант Волков.
  Это же тебя так учили - если не ты, то кто? Это тебе вдалбливали про персональную ответственность. Это ты, лейтенант Алексей Волков, хозяин своей страны. И ты ее - просрал. Грубо? Зато в точку.
  Теперь все понятно. Теперь - понятно, что делать.
  Необходимо изучить историю этого мира. Он вовсе не перпендикулярный, нет. Он - прямое продолжение сорок первого года. Просто вот так получилось.
  И надо обязательно понять - как тут шла война? Обязательно изучить какие-то новые образцы оружия, которые обязательно помогут эту войну выиграть. Вычислить предателей и определить наиболее талантливых военачальников врага. Такая вот программа-минимум.
  Ах, да... Еще обязательно - но это уже только для себя - найти слова и выучить ту самую песню - про четыре шага.
  И тогда мы войну выиграем.
  Приободрившись, Волков зашагал вдоль Кремлевской стены. Все-таки - человеку, как и винтовке, нужна цель. Без цели оружие превращается в бесполезный кусок железа, а человек - в бесформенный кусок мяса, дышащий лишь по недоразумению. Цель дает смысл жизни, и чем грандиознее цель, чем она недостижимее, тем ярче и полноценнее жизнь. Тем более, нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики. Ну и пусть, что формально Волков пока еще не большевик. Это-то как раз исправимо. Неисправимо, когда ты большевик лишь по билету, а в душе троцкист поганый или того хуже - бухаринец какой-нибудь.
  Только надо разобраться в причинах - почему сорок первый стал этим... одиннадцатым? Неужели, все дело в войне? Или не только в войне? Эх... Не надо было дремать на лекциях по политэкономии. Может быть тогда, лейтенант бы понял - почему государство трудящихся стало гнездом развратных барышень и диких уродов с дырами в ушах.
  А еще эта Москва ему не нравилась постоянным грохотом. Машинами оно и понятно - моторы шумят. Только вот почему одни шумят более-менее нормально, а другие орут на полную мощность, словно у них глушитель пробит? А еще музыка из них орет. Нет, не та, которая похожа на индустриализацию, а какая-то воровская - про централ Владимирский, про зека из Магадана?
  Здесь что, к власти воры в законе пришли? Хорошо, что 'Мурку' не распевают. Ан нет! Вот и 'Мурка'!
  И еще эти тетки в зеленых накидках. Стоят с громкоговорителями - вот бы такие на стрельбы, вместо жестяных - и орут, орут: 'Экскурсия по Кремлю! Всего двести рублей!' И, похоже, целый день стоят.
  Волков подумал, что если бы он так работал, то все остальные слова забыл бы. В глазах у зеленых теток замерзла смертная тоска, перемешанная с равнодушием.
  Впрочем, равнодушием было покрыто все. Вот, например, сидит парень без ног. В тельняшке. На голове берет синего цвета. На полосатой груди у него табличка: 'Потерял ноги на мине. Помогите инвалиду Чечни на протезы'. Правда, на чеченца тот похож не был. Обычный парень с русским лицом, опухшим от водки. Впрочем, в Чечено-Ингушетии не только кавказцы живут...
  Волков ему помог. Достал ассигнацию в пятьсот рублей и протянул ее инвалиду. В глазах инвалида мелькнуло удивление. Не от бумажки, а от самого лейтенанта:
  - О, пля! Ты кто?
  - Лейтенант Волков. А почему вы не в госпитале?
  - Че? - не понял калека.
  Волков поморщился от застарелого запаха перегара, но вопрос повторил:
  - Почему вы не в госпитале?
  - А че мне там делать? Отойди, не мешай работать! - и сноровисто сунул руку с пятисоткой куда-то за пазуху.
  - У вас же должна быть пенсия по инвалидности, почему вы попрошайничаете? - продолжил добиваться лейтенант.
  - А ты пробовал на эту пенсию прожить? - окрысился инвалид. - Ну че встал? Вали уже!
  Вот тебе и спасибо...
  Уже отходя от инвалида Чечни, лейтенант вдруг заметил на левой кисти выцветший синий перстень - наколку на первой фаланге указательного пальца.
  Расписной, зараза...
  Вот надо же как попался, а? А еще одессит.
  Эту публику Волков терпеть не мог. Да, он смотрел 'Путевку в жизнь', и сам был из таких. Почти таких. Вовремя в правильную колонию попал, где из него человека сделали.
  Но вот эти, угловые... Так называли уголовников в ДОПРах - домах предварительного заключения. У этих угловых не было в душе ничего. Никаких законов и никаких понятий. Это только в блатной романтике они честные ворЫ. А по сути - готовы за пайку убить, скрысятничать у своего, проиграть в карты чужую жизнь. Западло им папиросу с пола поднять? Как бы не так. За окурок готовы удавить любого, где бы этот окурок не валялся, хоть бы и у параши.
  Стержня у них нет. Есть только одно - хапнуть побольше да пожрать послаще. Животные, одним словом. Убивать таких надо. Сразу. На месте преступления. И никакого пролетарского снисхождения, как к буржуям. Те - такие же, только прикрываются легким флером якобы образованности. А чем буржуй от ворА отличается? Только средствами - первый хитростью берет, а второй - ножом. Читал как-то Алешка 'Золотого теленка', где прохиндей Остап Бендер миллион выцыганивал у подпольного миллионера Корейки. Вот была бы воля у Волкова - он и обаятельного Бендера, и жулика Корейку к одной стенке бы поставил. Вот чем, по сути, они отличаются друг от друга? Первый чтит уголовный кодекс, обходя его всеми путями... А второй? А второй украл эшелон с продовольствием, который шел на помощь голодающим Поволжья, и отправил его в Среднюю Азию. Обычный совслужащий, отрыжка царской власти. Сколько из за такой отрыжки людей умерло из-за неурожая? А ведь Корейко был списан, верно, с реального человека. И таких людей было много... Даром, что ли, чекисты хлеб ели, когда одну за другой вскрывали преступные организации? Вот ту же 'Промпартию' вспомнить... В Юзовке то дело было. Увеличили директора нормы выработки шахтерам, а зарплату понизили. И продовольствие перестали подвозить. Вот рабочие и вышли на улицы. А ведь тринадцатый год Советской власти шел! Потом и выяснилось, что бывшие владельцы шахт остались работать директорами да инженерами, а по сути вредителями, мечтавшими, чтобы прибыль не всем шла, не государству, а только им в бездонные карманы.
  Лично Волков об этих процессах особо не помнил - был мал и глуп, как бабий пуп. Но в училище ему подробно рассказывали об этих процессах.
  Собственно говоря, вывод, который сделали курсанты на семинарах по истории ВКП (б) был прост: мелкобуржуазные инстинкты есть главная угроза Советской власти и социалистическому отечеству. Вот так и никак иначе.
  Следовательно, в этом перпендикулярном прошлом каким-то непонятным образом и победили эти самые инстинкты - сладко поспать да сытно пожрать за чужой счет. Нэпманы проклятые...
  Стоп! А может быть, здесь как раз победило это самое 'временное отступление' от идеалов революции? Ведь здесь же есть станции метро - 'Площадь революции', 'Маяковская'... Да и сам метрополитен несет имя Ленина. А имени Сталина тут нет нигде. Может быть, здесь победили те самые бухаринцы?
  Понять бы, почему это случилось... А пока... Пока ничего не понятно. Поседеть можно от этих размышлений.
  За размышлениями, Волков едва не ступил на мостовую, по которой неслись хищные автомобили. Несколько из них сразу загудели. Особенно возмущалась длинная, с трамвай длиной, машина, разукрашенная какими-то леопардовыми пятнами. Из верхнего люка автомобиля по пояс высунулась какая-то девушка в белом платье. Размахивая букетом и толстопузой бутылкой она заорала, проносясь на огромной скорости мимо:
  - МУДААААААК! - и смех ее еще долго звонко плескался сквозь грохот Москвы.
  Что бы это ни значило это слово, но прозвучало оно обидно.
  А за спиной смуглолицые и узкоглазые работяги в оранжевых жилетах неторопливо долбили пневматическими молотами мостовую около Кремля. Таджики, наверное.
  Наконец, загорелся зеленый свет, неторопливо отщелкивая секунды.
  Не спеша, Волков перешел дорогу и вышел к мосту.
  Стоп!
  Да это же то самое место, где они с Олей поцеловались первый раз. Только другое...
  Вот здесь они валялись на майской траве, а теперь здесь какая-то стеклянная будка, возле которой нетерпеливо топчутся люди - видимо те, кому персональных автомобилей не досталось и они ждут троллейбус или автобус. Да, вот за мостом и тот самый дом на набережной Москвы-реки. Поумать только, все это было лишь вчера. Вчера и, одновременно, семьдесят лет назад. Бывает же такое... Казалось, что трава все еще примята, и если закрыть глаза, заткнуть уши и перестать дышать - снова рядом возникнет ее смех.
  Выключить бы этот мир, всех этих людей, которые то настороженно, то удивленно, но все тыча пальцами, смотрят на Волкова.
  Какой-то слегка бородатый мужчина мрачно стоял и смотрел в тротуар, попыхивая время от времени папиросой с желтым мундштуком.
  - Извините, можно прикурить? - подошел к нему Волков.
  Тот, словно очнувшись от долгого сна, вдруг приоткрыл рот и выронил папиросу на асфальт, широко открыв глаза:
  - Да, пож... Фу, мужик. Ну ты меня и напугал! Реконструктор, что ли?
  'Реконструктор?' - не понял лейтенант, но на всякий случай согласился:
  - Да, а что?
  - А ты из какого клуба? - прищурился мужик. Одет он был как все - синие штаны, почему-то порванные на коленях, белая футболка да белые, хитровыделанные тенниски на ногах. Или как они тут называются?
  - Из одесского, - почти не соврал Волков. Он начинал догадываться - выжить в этом мире можно только тогда, когда ты почти не врешь. Вроде и правда. Но не вся. Так, полуправда с умолчанием. С поправкой на местный ветер культуры.
  - Интересно, я с одесситами еще не встречался! Меня Сергей зовут.
  - Алексей. А прикурить-то можно?
  - Уфф! Прости, парень, сейчас... - и протянул Волкову смешную полупрозрачную зажигалку зеленого цвета.
  Волков с третьей попытки провернул колесико и, наконец, пыхнул папиросой. Мужик хохотнул:
  - Настоящий Китай, не волнуйся.
  - Да я и не волнуюсь. А как мне в библиотеку Ленина пройти?
  - Да вот она. Сейчас обойдешь тут и там повернешь, - изобразил руками кривули поворотов Сергей. - А тебе зачем?
  - Дела, - многозначительно ответил Волков.
  - Так она сегодня не работает.
  Волков матерно подумал, но вслух сказал лишь:
  - Жаль.
  - Ну и как там в Одессе? - поинтересовался мужик.
  - Хорошо, - слегка подумав, нейтрально ответил Волков. - А у вас тут как?
  - Да нормально. Готовимся вот к двадцать второму. Не все, правда, получится, что планировали. К Вечному огню. Сказали, что не пустят.
  - Почему? - не понял Волков.
  - Есть у нас традиция. Раз в год мы ходим в баню, тридцать первого декабря, - хохотнул Сергей.
  Алеша шутки не понял.
  - Да ребята приедут с Кирова, мы хотели утром двадцать второго сходить к Могиле, - он так и сказал, непонятным образом выделив заглавную букву: 'к Могиле'. - Цветы возложить. Но нам пидоры из префектуры сообщили, что утром вход в сад будет перекрыт. Соберут разных студентов на торжественный митинг и мэр приедет. Антитеррор, бляха муха. Оцепят все вокруг. Нормальным людям проходу нет, понял?
  Лейтенант мало что понял, кроме того, что...
  - Мэр? У вас, что американская система демократии?
  - К ней и движемся, брат. А что, у вас, на Украине, не так?
  'У вас, на Украине' - резануло по ушам. Словно смертный холодок времен Гражданской войны пронесся по улицам столицы СССР.
  Вместо ответа Волков поморщился. Собеседник понял это по-своему:
  - Ну вот, а я что говорю?
  В этот момент один из автомобилей мягко тормознул около мужчин. Мягко открылось окно, оттуда пахнуло вкусным табаком и бархатный голос крикнул:
  - Прыгай, Серега! Время, время, время!
  Ладно, парень. Мне бежать надо. Приехали за мной. Слушай, если хочешь - приходи сегодня к нам. Мы на Арбате собираемся. Давай свой телефон.
  - У меня нет телефона, - пожал плечами лейтенант.
  - А как ты без телефона?
  - Да как-то особой нужды не испытывал... Если надо, я могу и из таксофона позвонить.
  Сергей хмыкнул:
  - Странный ты какой-то. Прямо настоящий дауншифтер. Ладно. Держи визитку. Если надумаешь, звони... из таксофона, шифровщик.
  Хлопнула дверь, взвизгнули шины и новый знакомец унесся куда-то в недра Москвы по своим делам.
  И Волков опять остался один.
  Устал... Как же он устал от этой непонятной Москвы. Но делать нечего - поправил вещмешок и побрел, куда глаза глядят.
  В горле, внезапно, засаднило. Захотелось пить. Приметив магазинчик 'Продукты', лейтенант быстрым шагом подошел к нему и буквально нырнул внутрь.
  Здесь, как и в том гастрономе, было заметно прохладнее, чем на улице. Вентиляция хорошо работала.
  За прилавком сидел грустный кавказец - на носу его висела смурная беловатая капля. Перед кавказцем стоял паренек с серьгой в ухе. Он долго изучал витрины с алкоголем, а потом, вдруг наклонившись к кавказцу, громко произнес:
  - Козел черный!
  Волков вздрогнул. Кавказцы любой национальности - народ горячий. За козла могут и кинжал вытащить.
  'Вот только драки мне не хватало тут', тоскливо подумал Волков.
  Но драки, на удивление, не случилось. Кавказец покорно принял пятьдесят рублей из рук парня, а потом достал из шкафа с прозрачной дверкой бутылку темного пива с изображением козла на этикетке.
  Парень ловким движением руки скрутил пробку и тут же сделал большой глоток. Волков же подивился силе парня. Надо же! На вид тщедушный как бухгалтер, а пробку с пива одной рукой откручивает.
  Повторить фокус с открыванием Алексей постеснялся - а ну как не получится? Тогда честь лейтенанта Красной армии замарается в глазах аборигенов. Поэтому он ткнул в первую попавшуюся банку - перочинный ножик у него с собой есть, открыть консерву сможет.
  Меланхоличный кавказец молча протянул Волкову кирпичного цвета баночку и пять рублей сдачи. Вот интересно, что тут на пять рулей можно купить, если хлеб стоит почти столько же, сколько и это самое пиво? Кстати, как оно называется? Волков прочитал название и громко хмыкнул - надо же. 'Черный русский'. То козлы тут черные, то русские... И не пиво это вовсе, а, если верить мелким буковкам, неизвестным образом отпечатанным на жестянке, коньяк с водой, спиртом, а также каким-то 'ароматизатором, идентичным натуральному Миндаль 'Особые преимущества'. Пить стало страшно. Но теперь уже поздно, не менять же банку?
  С другой стороны банки был нарисован американский орел с тремя звездами над клюкастой головой.
  Интересно, а что значит фраза: 'Произведено: (ЮБГ) ООО 'Юнайтед Ботлинг Групп' Россия'? Буквы русские, а смысла нет. Почему?
  Ножик не понадобился - повертев банку, Волков обнаружил предохранительное кольцо. Осторожно дернул его. Ничего не получилось. Чуть поддел пальцем и банка внезапно шипнула дымком в ответ. Уже на улице сделал первый глоток. Вкус оказался вовсе не столь противным, как он ожидал. Правда, неуловимо отдавало какими-то химическими приправами типа люизита. Идентичным ароматизатором, наверное. Вот же до чего местная химическая промышленность дошла. Дешевле выработать искусственный миндаль, чем растить и собирать его.
  Мир, как-то внезапно, после двух глотков 'Черного Русского' расцвел и немного преобразился, заиграв красками.
  Лейтенанта обогнали два самых натуральных негра в смокингах. Лопотали они о чём-то на своём африканском языке, при этом, прямо на ходу, ели бананы.
  'Совсем интернациональной стала Москва', - одобрительно подумал лейтенант. Вот, народы Кавказа и Средней Азии заняты на благоустройстве города и в пищевой отрасли. Угнетенные негры в смокингах ходят. По-буржуински, конечно, но им же сложно отвыкнуть от колониального наследства! Ничего, пройдет время, оденут, как и давешние таджики, оранжевые блузы дорожных рабочих, когда привыкнут к нашей социалистической жизни.
  'Стоп!' - одернул себя Волков.
  К какой еще социалистической жизни? Нету здесь никакого социализма. И он не здесь и не сейчас. Поэтому не фиг делать выводы на основе недостаточной информации.
  Эх, все-таки жаль, что библиотека имени Владимира Ильича Ленина не работает сегодня. Многое бы прояснилось.
  А пока придется просто идти и смотреть. Только сначала допить сладкий напиток. А то не хорошо ходить с банкой в руке.
  Выпив 'Черного русского' в три больших глотка, лейтенант двинулся дальше.
  Идти было не очень удобно - брусчатые тротуары были очень узкие и на них, почему-то, стояли легковые машины, так, что пешеходам приходилось идти по проезжей части, лавируя между потоком машин едущих. То и дело приходилось оборачиваться и глядеть во все глаза - не норовят ли тебя сшибить на бешеной скорости километров в сорок?
  Какой-то вывернутый наизнанку мир - пешеходы ходят по проезжей части, а автомобили стоят на тротуарах. И эти вывески вокруг.
  Вот, скажите мне - зачем по пять раз писать: 'Стоматология'? И сверху двери вывеска, и справа, и слева и даже на тротуаре намалевали. Те, кто зубами мучаются - они же не слепые. А вот это - 'Салон Красоты 'Страшная Сила'?
  Или какой-то 'Банк Москвы'. У них что, здесь в каждом городе по своему банку? А зачем? Неужели недостаточно обычных сберегательных касс?
  После очередного поворота, Волков вдруг почувствовал, что 'черный русский' запросился наружу. Быстропроходящая жидкость, однако.
  В подворотню - не комильфо. Да и подворотни тут, как на грех, закрыты воротами, которые открываются, только по какому-то радиосигналу - одна из машин свернула с проезжей части и запищала на такие ворота, и те, после того как пропищали в ответ, начали распахиваться.
  'Да... Техника тут умнее людей' - подумал лейтенант и сунул руку в левый карман. Устав уставом, а обмочиться на улице позорно.
  Лихорадочно ища укрытие и ускорив шаг, Алексей вдруг наткнулся на какие-то синие кабинки, возле которых сидела тетка неопределенной наружности, неопределенных лет и таких же неопределяемых объемов.
  'Туалет - 30 рублей' - гласила надпись.
  Вот жеж! Здесь даже туалеты платные? Скоты буржуйские! Кровососы! Даже на ЭТОМ деньги делают. Хоть они и не пахнут...
  Держа левую руку в кармане и зажимая 'окаянный отросток', Волков судорожно пытался правой расстегнуть пуговицу на нагрудном кармане, где лежали деньги.
  Лицо Волкова, видимо, было похоже на Сиам, измученный муссонами, так что тетка, хохотнув, сказала ему:
  - На выходе отдашь. Иди, родимый.
  Белый свет уже гас в его глазах, когда лейтенант, наконец-то, расстегнул поясной ремень в унитазной кабинке.
  Успел...
  У мужчины ясность сознания прямо зависит от переполненности мочевого пузыря. А шо? Закон сообщающихся сосудов еще никто не отменял. Чем больше отходов в низу живота, тем больше безумия в голове.
  Уже застегиваясь, лейтенант оценил удобство кабинки. Тесновата, конечно, но в полевых условиях незаменимая вещь. Поставил такую, и рыть ничего не надо для батареи. Знай, вывози время от времени. С другой стороны - кто этим будет заниматься? Специальную должность заводить - золотаря? Считай, на одну боевую единицу меньше. А если на всю Красную армию? Это же целая армия золотарей, получается! Нет... Лучше по старинке - вырыл яму, а потом закопал. И личный состав бездельем не мается и штрафникам наряды никто не отменял. Засыпали и всех дел. А тут - вози- увози дерьмо. И потом, материал этот странный...
  Волков постучал по стенке кабинки. Тонкий, но относительно, прочный. Это не дерево. Вряд ли даже пистолетную пулю выдержит. Супротив дерева в три наката - не тянет. Да и проще и экономнее деревья в лесу свалить, нежели целый завод, а то и не один, напрягать такой безделицей. Лучше такой легкий эбонит - или что это? - на нормальные нужды армии и народа направить. Детали там какие к современным типам самолетов. Или даже взрыватели к снарядам. Интересно, это возможно?
  Одернув гимнастерку, лейтенант вышел из кабинки. Нашарил, наконец, три монеты по десять рублей, Волков протянул их тетке. Та, внезапно, отказалась:
  - Иди, сынок, иди. Тебе - бесплатно.
  - Почему это? - удивился Алексей.
  - Да очень ты в этой форме на моего отца похож. Иди, сынок, иди.
  Потом Волков шел и думал, что как-то нехорошо поступил. И три медяка жгли его ладонь. Не заплатить он не мог - нельзя. Но и сунуть ей деньги в руки как-то...
  За углом стоял павильончик с цветами.
  Вот там Волков и оставил и эти тридцать рублей, похожих на средневековые талеры - такие он на картинке видел в учебнике истории - и добавил еще шестьдесят. А потом вернулся к туалетным кабинкам и молча протянул тетеньке цветы.
  За добро добром.
  Стараясь держать строевой шаг - 'Черный Русский' коварная штука, вода выходит, а хмель остается - ушел дальше по Большой Никитской улице.
  А туалетная тетенька, осторожно поглаживая лепестки маленьких роз, почему-то всплакнула. И почему? Кто их, этих женщин, поймет...
  Да, понять их, действительно, сложно.
  Вот эта, например, которая навстречу идет. Декольте такое, что можно пуп увидеть. Шмары с Молдаванки и те такое не носят, стесняются. Эта, впрочем, тоже стесняется. Аж покраснела, когда нескромный взгляд Алексея упал в волнующую ложбинку и рукой прикрылась. Вопрос - зачем надевать такой полупрозрачный блузон, если идешь в нем как голая и еще прикрываешься?
  Разве им, женщинам, непонятно, что нормальный мужчина в них ценит не объемы и размеры, а ум и душу?
  Служил в училище капитан. И жена у него была... Соответствующего шмаре, но не капитанской жене, поведения. Знали о том поведении все. Кроме самого капитана. Как на его рогах фуражка держалась? Та, бывало, за ночь троих, а порой и пятерых принимала одновременно, пока тот капитан дежурство нес. И чем дело закончилось?
  А настолько она опустилась, что совсем приличия позабывала. И застукал ее капитан с двумя курсантами. Всех троих наповал, а сам уехал лес валить по пятьдесят восьмой статье, прим. Десять, что означает терроризм.
  Нет, все таки бабы...
  На фасаде очередного дома Волков внезапно увидел странную цветную надпись: 'Бабы - козлы, дети - уроды, гуси - хуюси!'
  'А кошки - хуешки!' - пьяно дополнил Волков, после чего подивился алогичности надписи. Гуси-то тут причем?
  Не, что дети - уроды, это понятно. Сам таким же был уродом. Волна детской преступности в стране пошла на спад, когда возраст уголовной ответственности Верховный Совет снизил до двенадцати лет. Беспризорники границ не знали - воровали, грабили, убивали. Причем, убивали очень жестоко.
  Как-то в колонию попал один пацанчик тринадцати лет. В первый же вечер получил темную. Волков сам с удовольствием пнул пару раз по темному шерстяному одеялу, в которое был закутан тот пацан. Потому как - так нельзя. Изнасиловать, убить, потом еще раз изнасиловать и сжечь учительницу - УЧИТЕЛЬНИЦУ! - так нельзя. В первый же вечер новичок стал подбивать воспитанников колонии на бунт - чтоб в суматохе в девичий корпус пробраться. И заодно 'подвигом' похвастаться. И получил свое. Почему? Потому что девочка - это святое. А учительница - святое вдвойне.
  Из больницы тот пацаненок вышел тихим как трава и низким как вода.
  Так что девочки - это девочки. И не обсуждается.
  Правда, заразы такие, козлят порой по самое не хочу. Сами не хотят - а козлят. Иногда такое скажут - что парень бы не жив остался после такого оскорбления. Так что тут тоже есть доля истины. Бабы - козлы. Потому как козлят. Бабы, но не женщины.
  Но, гуси то тут причем?
  Может щипанули автора надписи за мягкое место? Между прочим, больно кусаются.
  Впрочем, это у них природа такая - больно щипаться, охраняя свою стаю.
  Хотя...
  Да. Люди, предоставленные сами себе, без воспитательного присмотра, тоже скатываются в пучину сволочизма легко и непринужденно.
  Это большевики поняли быстро. Вот казалось бы - революция произошла. Бери себе, крестьянин, земли сколько хочешь. Он и взял. И хлеб растил, а потом хлебом этим отнюдь не возжелал с ближним своим делиться. С пролетариатом. В городах - голод. А в деревнях крестьяне хлеб в землю зарывают, чтобы сгнил, да дешево городским не отдался.
  И пришлось большевикам буржуйскую, Временного правительства, продразверстку, восстанавливать.
  Человек - он по натуре своей сволочь. Пока не пнешь его - выше своей скотской сущности не взлетит. У каждого есть лишь два пути в этой жизни. Либо в скотском, животном, младенческом состоянии остаться, либо преодолеть себя и попытаться стать человеком.
  Людьми не рождаются. Людьми - становятся.
  Раньше - случайно, а теперь...
  Теперь...
  'А где я теперь?' - оглянулся Волков.
  - Это Арбат, солдат! - хлопнул его по плечу какой-то прохожий.
  Арбат?
  Слово это ничего не говорило одесситу. Однако, по этой улице хотя бы машины не ездили. Можно было нормально пройти пешком.
  Начинало темнеть.
  Узкая расщелина, пронзившая камень насквозь, лениво расцвечивалась фонарями.
  Около первого фонаря стоял парень с гитарой в руках. Одет он был в черные штаны, такую же черную футболку и, несмотря на жару, кожаную чекистскую куртку. На голове его был повязан опять же черный платок разукрашенный корниловскими эмблемами - череп и кости перекрестом.
  Парень пел какую-то фигню:
  - А потом ты мне скажешь - я крутой!
  Вареный, что ли, как яйцо?
  Толпа, скопившаяся вокруг уличного певца дружно подпевала:
  - Ты - права!
  Лейтенант уже шагнул дальше, как вдруг из толпы вышел еще один мужик. Лицо его было одутловатое, словно у сердечника или запойного алкоголика. Одет он был примерно так же как и певец. Толпа его встретила бешеным ревом, словно товарища Сталина.
  - Только одну! Только одну... - успел тот сказать в микрофон, но голос его потонул в скандирующем реве толпы:
  - Чиж! Чиж! Чиж! - звали они невеликую птичку.
  Песня была тихой, но толпа моментально умолкла. А Волков споткнулся:
  - На Дерибасовской все спокойно...
  Одутловатый мужик пел за Одессу. За то, что не надо смотреть на Дюка со второго люка, за то, что на Молдаванке ходят биндюги, за то, что на Поскоте у каждого свой балкон и сортир... Слова были неправильные. Откуда на одноэтажном поселке Котовского индивидуальные балконы? А биндюги и Молдаванка вообще не сочетаются. Биндюжники живут около Пересыпи, а Молдаванка извечно бандюковский район вроде Слободки. И никаких буг-вуг в Одессе не бывает.
  Слова были неправильные.
  А песня вот - правильная.
  'Спасибо тебе, человек с птичьей фамилией!' - подумал лейтенант, но тут мужик запел без перехода вторую песню. Про летчиков. Ритм и музыка были непривычные - похожие на джаз, но... Но какие были слова! 'На честном слове и на одном крыле!'
  Эх, жаль, что Островко эту песню не слышит! Надо постараться ее запомнить. Вот вернется Волков - и обязательно споет ее другу-летчику. Или слова почтой пришлет! Песня-то наша - правильная.
  И снова без перерыва:
  - По полю танки грохотали, солдаты шли в последний бой!
  Волков навалился на стену серого дома, даже не пытаясь разглядеть за толпой певца - личность не главное, главное песня! - и курил, курил, курил.
  - И дорогая не узнает, где у танкиста был конец!
  Почему-то толпа с особенным удовольствием орала именно эти слова. А если вдуматься - чего радоваться-то? Да, дорогая не узнает, какой конец был у парня. Сгорел он в танке, или был сражен пулеметной очередью, или полз оторванными ногами по испаханному снарядами полю. Он свой конец, конец своей жизни, встретил достойно.
  - И будет карточка пылиться...
  А люди орали, орали, орали. Словно не люди это были, а обезьяны. Стало как-то щемить в груди. Певец это тоже почувствовал и, закончив песню, вдруг растворился в скандирующей толпе:
  - Чиж! Чиж! Чиж!
  Но птичка улетела, и лейтенант зашагал дальше.
  А дальше...
  А дальше сидели художники и на портреты их падал сумерками весенний вечер.
  Художники ели бутерброды, вытирая жирные пальцы о брючины, лениво пили что-то черное из прозрачных бутылок и по щекам портретов стекали тени.
  - Супеаттракцион! За десять метров - сто рублей!
  Волков остановился глядя на неожиданную причуду.
  Паренек на хитром велосипеде предлагал всем желающим прокатиться.
  Хитрость эту лейтенант понял сразу - руль у велосипеда был вывернут наизнанку. В смысле - пытаешься повернуть направо. А хитрый руль выворачивает налево. Естественно, все азартные падали. Шутка была проста - достаточно вывернуть руль наоборот - и можно кататься. Волков уже сделал шаг вперед, чтобы обхитрить зазнайку-хозяина аттракциона, как за его спиной вдруг противно взревела сирена. Зеваки тут же разбежались. Белая машина с синей надписью 'Полиция' моментально разогнала веселую толпу.
  Полицейские долго мучались, запихивая велосипед в багажник. Потом плюнули, усадили парня на заднее сидение, а один из наряда - что ж они вчетвером-то ездят? Боятся кого, что ли? - повел велосипед по булыжной мостовой. Когда автомобиль скрылся за поворотом, то полицейский не удержался и сел на хитрый велосипед. И немедленно упал, проехав едва полметра. Никто не засмеялся...
  Пройдя еще пару кварталов, Волков увидел еще одну толпу, скопившуюся около какого-то старинного здания. На кирпичной стене висел флаг Конфедерации. Это такая страна была, кто не в курсе. До Гражданской войны. Нет, не нашей, а американской. Там конфедераты были за рабство негров, а северяне - против. То бишь, южане-конфедераты были реакционерами, а северяне-аболиционисты - прогрессивными борцами за свободу. По крайней мере, так учили Волкова на лекциях по истории и марксизму. И этот флаг его как-то сразу напряг. Хоть и красный, но пересеченный двумя синими полосами, как старорежимный Андреевский. Правда, на этих синих полосах были хоть и белые, но вполне себе пятиконечные звезды.
  И под этим флагом стояли четверо пацанов.
  Один в шляпе и в черных очках. Мрачный, как Шерлок Холмс. Он поднял с пола здоровенную дуру, похожую на гитару-переростка. 'Контрабас' - вспомнил Волков.
  Второй, в клетчатой футболке, спрятался куда-то в угол. Там стоял столик, с клавишами типа как пианино. По этим клавишам второй провел - точно пианино.
  Здоровяк с двумя палочками в руках устроился за барабанами. Барабаны были точно такие, как в одесских оркестрах. Тут цивилизация не продвинулась. На здоровяке мокрела пятнами белая футболка. Вспотел почему-то.
  Четвертый...
  Четвертый был серьезен, как римский папа. Только ростом не вышел - гитара была едва ли не больше него. Держал он ее наперевес, как автомат.
  Они стояли и перешучивались мимо микрофонов, в это время контрабасист ковырялся в своем большущем инструменте.
  Алексей хотел было уже зашагать дальше, но вдруг обнаружил, что прибывающие люди постепенно образовали такую толпу, что он оказался почти в первых рядах. Проталкиваться он постеснялся, пришлось рассматривать эту странную четверку. Взгляд этот заметил суровый контрабасист и, подойдя к краю толпы, спросил:
  - Лейтенант, можешь помочь?
  - Что именно?
  - Фонариком посветить...
  Оказалось, что у контрабасиста чего-то там сломалось в его огромном инструменте. Волков сделал шаг вперед и толпа вдруг встретила его свистом и аплодисментами как коверного. В ответ лейтенант помахал, не глядя на толпу, рукой, отчего та еще громче засвистела.
  - Вот подержи, фонарик... - и музыкант протянул лейтенанту небольшой цилиндрик. - Сюда жми и вот так свети.
  'Однако, удобная штука!' - подумал с завистью Алексей. 'Под плащ-палаткой хорошо карты разглядывать. Свет такой... Рассеянный... И маленький. Хотя маленький это плохо. Потерять можно в горячке боя'
  - Димыч, ты скоро? - крикнул контрабасисту барабанщик.
  - Момент, Ромыч! - продолжая постукивать по чему-то деревянному, ответил Димыч.
  Наконец, процедура лечения музыкальной гаубицы была закончена. Димыч повернулся к Волкову и, не снимая черных очков, как-то безглазо спросил:
  - А ты чего в такой форме? Откуда?
  - Из сорок первого, - честно ответил артиллерист.
  - Завидую, - не улыбнувшись, ответил музыкант.
  А потом...
  Потом контрабасист Димыч подошел к барабанщику Ромычу. Они долго шептались, время от времени поглядывая на лейтенанта.
  А потом началось...
  - Уан! Ту! Уантуфрифо! ГОУУУ! - вдруг заорал барабанщик. - Вини, давай! Это рокабилли, бейба!
  И гитарист со странным именем Вини мощно ударил по струнам, взревело плоское пианино и забухал контрабас.
  Тишину снесло залпом музыки.
  - Для нашего гостя из сорок первого! Поехали!
  One of our planes was missing
  Two hours overdue
  One of our planes was missing
  With all it's gallant crew
  The radio sets were humming
  They waited for a word
  Then a voice broke through the humming
  And this is what they heard...
  Толпа буквально взорвалась и взревела. Девчонки запрыгали на месте, поднимая руки вверх. Под тонкими их футболками затряслись соблазнительные выпуклости. Лысый парень в красной рубахе, похожий на гориллу с лицом Александра Роу, согнулся почти пополам и начал выделывать невероятные коленца.
  На припеве толпа стала петь вместе с музыкантами, буквально перекрикивая, нет, переорывая сцену и огромные колонки:
  Мы летим, ковыляя во мгле,
  Мы ползем на последнем крыле.
  Бак пробит, хвост горит и машина летит
  На честном слове и на одном крыле...
  А с другой стороны неслось:
  What's a shouts, what's a fire?
  Yes we really hit on target for tonight!
  How we seen as ??? throu the earth
  Lot belove as I filds of a raid
  Without spoofs to a fog
  And I trust in the world
  Coming in on a will and a pray
  Волков чувствовал себя в эпицентре взрыва стапятидесятидвухмиллиметрового снаряда. Скорее нет... Не миллиметрового. Сантиметрового!
  В конце песни, не останавливаясь, барабанщик со странным для Волкова именем Ромыч заорал в толпу:
  - Группа 'Шейкерс' поздравляет вас с наступающим праздником Победы! МЫ! ИХ! СДЕЛАЛИ! ГОУГОУГОУ! И. практически без перерыва, понеслись песни - одна за другой. Иногда солист-барабанщик чуть-чуть разъяснял беснующейся толпе следующую песню. Вот эта про рэднеков, например. Вот эта - про шахтеров, которым тяжело жить при капитализме.
  Музыка была и привычна и не привычна одновременно. Словно ускоренный до безумия джаз. Фонари, кружащиеся вокруг своей оси били по толпе пулеметами. Какая-то странная девочка с лицом Медузы Горгоны, дрыгая ногами, вдруг подскочила к лейтенанту и, схватив того за руку, потащила к сцене, в самую гущу трясущихся словно в припадке болезни святого Витта людей.
  Лейтенант не умел танцевать так, как все эти люди. Сгорая от смущения, он прятал глаза в брусчатку Арбата и неуклюже двигал коленями, время от времени поправляя вещмешок и придерживая пилотку.
  И тут заиграла вдруг медленная музыка. Тяжело дыша, потные люди прильнули друг к другу. Обняла его и Медуза Горгона. Нет, даже не обняла, а обхватила за шею и положила голову лейтенанту на грудь, словно хотела выйти за него замуж, хотя бы на ночь. Волков положил ей руки на лопатки и обнаружил, что застежек лифа - нет. Он попытался отодвинуться от нее, но она прижималась к нему с такой силой, что даже через гимнастерку и галифе Волков ощущал всем телом ее мягкие изгибы и складочки...
  Only you can to make all this wealth seem bright,
  Only you can to make the darkness fright,
  Only you and you alone can thrill me like you do,
  And to fill my heart with love for only you.
  Ромыч завывал в микрофон, закрыв глаза, Димыч - человек-контрабас - обнял свою бандуру как любимую женщину, Вини теребил струны гитары в районе пояса, электрический пианист ласкал пальцами клавиши своего электрического пианино.
  Каждый из них отдается музыке. Каждый по-своему. Кто-то отрешенно, кто-то на нервах, кто-то без оглядки, кто-то ласково. Эта музыка цепляла, лейтенант не понимал слов, но она вела его за собой, она жгла, рычала, роняла на пол. Она поднимала животное над человечьим. Эта музыка, это самое рокабилли - музыка для сильных, вдруг понял Волков. Только сильный может отдать себя своему животному, чтобы через какое-то время вернуться в человечье. Она давала выход тому, чему Алеша боялся всю свою жизнь.
  А еще под такую музыку ничего не страшно. Агрессивная, по-хорошему злая...
  Это музыка тех, кто однажды проиграл, но они возьмут свое. Музыка свободы. Музыка освобождения.
  'Вот о чем этот Ромыч поет?' - думал Волков, мало понимая по-английски.
  А хрен его знает.
  Что-то там про 'Кентакки', про 'вонт ю', про...
  Но все равно - хорошо!
  'Так внезапно и жениться можно!' - мелькнула шальная мысль. Когда медленная песня закончилась и понеслось опять энергичное...
  Rock, rock, rock everybody!!
  Roll, roll, roll everybody!!
  Rock, rock, rock everybody!!
  Roll, roll, roll everybody!!
  Димыч тут вдруг положил свой контрабас на бок, забрался на него, задрал к горизонту левую ногу и, балансируя на правой, начал щипать могучие струны. Публика завопила музыкально-акробатическому трюку.
  Когда понеслось это энергичное, Волков, не обращая внимания на обезумевшую толпу, прыгающую так, как будто они сиднем сидели целую неделю, все же выбрался, изображая танец, а затем пошел, почти побежал, вытирая вспотевшее лицо пилоткой, прочь от грохочущего музыкой эпицентра свободы от всего. Слишком это все... Непривычно, что ли?
  А вслед ему неслись артобстрелом звуки контрабаса:
  - С вами была группа 'Шейкерс'! Контрабас - Димыч Лалетин!
  А вслед этому рев входящей в пике гитары:
  - Соло-гитара! Леха Винокуров!
  Пианино ударило рикошетом винтовочного залпа:
  - Клавиши - Женька Ощепков!
  - Великий и ужасный РРРРРРРРРОМАН ЧАЩЩЩИН! - минометным огнем добили публику барабаны.
  А потом была аллея фонарей.
  И люди, люди, люди. Бесконечными волнами они бредут в разные стороны. Люди, похожие на пингвинов, ворочающих головами по всем сторонам.
  То ли ночь, то ли день. То ли между ними.
  Девочки и мальчики всех возрастов бредут по Арбату, разглядывая друг друга. Лица их изображают веселье и любопытство. Они ищут друг друга, роняя взгляды ниже пояса.
  Рассекая поток, словно катер по волнам, ходит старик и робко сует в лица людей цветы. Его не замечают.
  То ли да, то ли нет.
  То ли я, то ли ты.
  Художники ленивыми тюленями развалились в своих креслах. Они жадно пьют воду из пластиковых бутылок и, не менее жадно, вглядываются в глаза прохожих.
  А прохожие...
  Вот идет троица. Девочка в центре. По краям мальчики. Один мальчик чуть ближе - он неосознанно старается коснуться девочки, а она сторонится. Она норовит прильнут к третьему, но тот, почему-то стесняется.
  Мимо них проносится маленький мотоциклет. Девочка визжит и, на мгновение, все они, втроем, прижимаются друг к другу.
  Вдруг она что-то говорит и, резко махнув каштановым хвостом волос, садится к старому тюленистому художнику. Тот лениво начинает рисовать шарж.
  Мальчик, к которому она льнула, держит ее пиво и свое. Бутылки изумрудно сверкают на желтом блеске фонарей.
  Где-то играет скрипка.
  На фоне рекламного плаката целуются две девочки.
  Плакат желто-зеленый. На зеленом черно вытатуировано: 'Та'. На желтом китайско выписано - 'Ту'
  Та - ту. Или эта?
  А китайцы жизнерадостно фотографируются на фоне ярко разрисованной стены. Или это японцы? Между ног китайцев шныряет черный кот. Его, время от времени, подпинывают, ему, иногда, подкидывают.
  У кота нет одного глаза. Он похож на пирата. Время от времени он перебегает дорогу тем, кто идет в сторону Воздвиженки и Кремля.
  А девочку, тем временем, нарисовали.
  Она смеется, недовольная рисунком, в тон ей смеется и тот, кто льнул к ней. Тот, к кому льнула она - равнодушно рассматривает дом напротив. На доме английская надпись: 'Skazka'. Под этой надписью другая, русская и мелкими буквами: 'Аренда'.
  Аренда сказки никого не интересует.
  Женщины разглядывают мужчины, мужчины оборачиваются вслед женщинам. Сказка она там... чуть ниже живота.
  Китайцы снова фотографируются на фоне какого-то памятника.
  Мотоциклетка едет обратно, едва не сшибая зазевавшуюся велосипедистку страшной наружности.
  Кот честно стыбздил недоеденный хот-дог. Куснул его. Немедленно блеванул. Брезгливо отошел в сторону. В дурно пахнущую лужицу нечаянно ступила девица в меховых сапогах. Но не заметила этого. А одноглазый улегся, дожидаясь от Неба шаурмы. Впрочем, глядя на его блистающий агатовый глаз понятно - не шаурмы он ждет, но шавермы.
  А та увела эту.
  Или эта ту?
  И людская волна смела розовые следы с брусчатки.
  - Оль, что ты там сидишь?
  - Там жарко...
  Теплая майская ночь нежным одеялом падает на Москву.
  Дредноутом раздвинув толпу, проехала мусоросборочная машина. На желтом ее борту было написано от руки - 'Партизаны чистоты!' Именно так, с восклицательным знаком.
  Мусорный дредноут разорвал троицу на две неровные части.
  И одна часть вдруг растворилась в субботней толпе, а вторая начала сначала кричать, а потом яростно тыкать в мобильные свои телефоны. Но гудки были бесполезны, она бежала и слезы бежали по левой щеке, а правая растягивалась в странной, почти юродивой улыбке.
  И больше ничего.
  Усталый негр снимал в укромном закутке ливрею.
  Ему хотелось домой, в Нигерию, ко львам, антилопам и баобабам. Или не к баобабам. Или не ко львам. И Мганга его уже не дождалась, выйдя замуж за старшего сына вождя. Она уже замужем. За мужем. За. Мужем. И остается ему лишь снимать ливрею.
  Внезапные таджики оранжевыми вампирами вынырнули из дворовых щелей, держа наперевес узкие жала метел.
  И аллея фонарей смыкается в оранжевую теплую точку.
  Китайцев больше нет.
  Сказка все еще в аренде.
  Та увела эту, а те дерутся друг с другом рядом с флегматичными таджиками.
  А я?
  Кто я в этом смешном, невероятном, глупом мире?
  Я - бомж, которого гоняет охранник от пьяных псевдопосетителей какого-то псевдоресторана.
  Я - фотограф, который молнией сверкает между молекулами пар и атомами одиночества.
  Я - голос из колонок, разбивающийся о каменное небо и не менее каменные сердца.
  Я - плачущая холодом конденсата пивная бутылка.
  Я - чистый лист бумаги, на котором кто-то рисует мою жизнь.
  Я - лейтенант РККА Алексей Волков.
  И 'Наганом' на бедре тяжесть памяти.
  Я - помню. И я дождусь.
  И я вернусь.
  А иначе то - как?
  - Барышня, а в какую сторону метро?
  - Ой, а вы артист?
  - Нет. Я просто живу так, - он привычно поправил форму.
  - А вам какую линию надо?
  Алеша пожал плечами. На черных петлицах перекрещенными пушечными стволами мелькнул золотой отсвет фонарей.
  - Тогда вам со мной...
  Он криво улыбнулся, лихо козырнул барышне и отправился в другую сторону.
  Думать о другой и...
  Художники лениво провожали вязкими взглядами худого, плохо выбритого парня, за спиной которого болтался тощий вещмещок.
  А пингвины? Пингвины разбредались, качая пьяными головами, по гостиницам и съемным квартирам.
  Лешка сидел за красным столиком и, бездумно попивая холодное светлое пиво, смотрел на прохожих.
  - Лейтенант! Пришел таки! - хлопнул его кто-то по плечу.
  Волков обернулся.
  Перед ним стояли трое. Тот самый бородач, у которого он просил прикурить, востроглазый худой брюнет и круглолицый улыбчивый дядька лет пятидесяти.
  - У тебя занято?
  - Нет, конечно, присаживайтесь.
  Брюнет представился Андреем, дядька - Анатолием. Бородач метнулся в бар за пивом.
  Бар, кстати, был весьма необычен. Синий троллейбус на улице без движения. Из этого самого троллейбуса кто-то завывающе пел про чистые пруды и какие-то там ивы, которые как девчонки замолкли у воды. Вот уж непонятно как автор песни, а лейтенант ни разу не видел молчащих девчонок. Все время дребезжат чего-то не по делу...
  - Торопишься куда-то? - спросил бородач. Сергей, кажется? Да, Сергей...
  - Совсем нет, - пожал плечами Волков.
  - Тогда мы присядем, если не возражаешь?
  Лейтенант не возражал. Честно говоря, он скучал по людям, по общению. Здесь, в Москве двадцать первого века он чувствовал себя ожившим манекеном. На который смотрят, но которого почему-то боятся.
  Лешка молчал о своем и слушал соседей по столику. Столик, кстати, был сделан из какого-то странного материала - легкий, прочный, словно затвердевшая резина.
  А парни говорили о своем.
  - Да меня эти 'неберунги' задолбали, честное слово. Фрагодрочеры, одно слово. Стою себе, беру базу, никого не трогаю, сбитую гуслю починяю. Счет тринадцать-одиннадцать в нашу пользу. Я на ИС-3,полутруп уже, два коти, ИС-4. У противника сильно коцанные маус и тапок. Начинаются "неберунги". А мы все - полумертвые. Фигли ехать охотиться за девятым и десятым левелом, когда при невезении сольемся? Но нет. "Не бери", "не бери". Я их дипломатично послал, указав, что рисковать не хочу. И получил выстрел от КТ. В корму. Насмерть.
  Тот, конечно, гомосеком стал - но мне от этого не легче. И да - эти идиоты слили, - жестикулировал востроглазый.
  - Когда Егоров и Кантария прорывались к куполу Рейхстага, снизу в спину слышался многотысячный вопль "НИБИРИИИИИ", - меланхолично ответил Сергей.
  Волков мало что понимал, впрочем, сидящий рядом с ним Толич - тоже интереса к разговору не проявлял, время от времени заглядывая в кружку.
  А я сегодня ненароком в цирк заехал, - продолжал тему бородач. - Химмельсдорф, я на 54-ке, в командах по паре семечек плюс ИС-4/3, трешки и так далее. И - по семь арт 7-8 левела в команде. Все направления не прикроешь, прорываюсь поверху в паре с Т-44. Вылетевшую вражескую пятьдесятчетверку удачно подпалили, и пока сорокчетверка вражину добивала, я просквозил к базе. Сразу нацелился на Гиви-Е, он ко мне боком, так что топлю по прямой. Сзади выруливает чужой ИС-7 и выцеливает мою корму. Заметив его по карте, виляю в сторону - семёрка бабахает и выносит свою арту. Я тем часом рулю к девяносто второй. Она меня видит и выцеливает. Опять виляю - арта стреляет и попадает в семёрку. Тот, бедолага, то ли от неожиданности, то ли снова в меня целил - тоже бабахает... И опять прямиком в арту. Сразу поголубел! Остальные артоводы противника заволновались, видимо заподозрив глобальный заговор танкистов против арт. Следующая уже выцеливает своего многострадального "изменника", выстрел - а прилетает по выскочившему из-за угла ИС-3.... Ну и поехало. Больше я уже не стрелял, не мог. Судя по чату - моя команда тоже...
  Эти двое засмеялись чему-то своему.
  В конце концов, не выдержал Толич:
  - Мужики, да вы задолбали своими танчиками! Забыли, зачем мы собрались?
  - Ладно, Толич! Все! Закончили! - примирительно поднял руки Сергей и широко улыбнулся в бороду. И тут же посерьезнел. - Значит так... По двадцать второму. Получится только около восьми прорваться. Раньше никак.
  - Вот уроды, - сплюнул под стол Толич. - Кстати, а что со сталинобусом?
  - Та же байда. В целях борьбы с разжиганием розни хотят не разрешить размещать портрет Сталина.
  - Почему? - вдруг вмешался Волков. - У вас что, портреты Сталина запрещают на улицах вешать?
  - А у вас что, в Одессе? По-другому все?
  - В моей Одессе - да. По-другому. У нас Сталин вождь и учитель всего прогрессивного человечества, - как на политзанятии ответил Волков.
  - Хрена себе у вас на Украине дела творятся! - удивился Андрей.
  - В Украине, - поправил брюнета Толич.
  - А какая разница? - пожал плечами востроглазый.
  - Да, собственно говоря, никакой, - пожал плечами Толич и хлебнул пенного напитка.
  - Между прочим, - чуть дернул щекой лейтенант. - у нас в Москве точно так же.
  - В какой еще Москве? - уставились на него собеседники.
  - В моей Москве, - уверенно ответил артиллерист.
  Парни переглянулись:
  - Это в какой-такой Москве?
  - В моей, образца сорок первого. А что?
  - Тьфу ты! - усмехнулся Толич. - Ну, ты парень и вошел в роль.
  Волков пожал плечами:
  - Я из сорок первого.
  - Ну, я тоже родом из СССР. Попаданец из шестьдесят шестого в две тысячи одиннадцатый, - серьезно ответил Толич.
  - И вы тоже? - нахмурился Волков.
  - Все мы попаданцы. Из прошлого в будущее. Каждую ночь мы закрываем глаза и утром просыпаемся в будущем. Вот так, день за днем, как гусеницы и точим свои ходы в неизведанную реальность.
  - Толич у нас писатель, - гордо откликнулся брюнет.
  - Только вот в какой-то момент мы где-то не там проснулись.
  - И я, - вздохнул лейтенант. - Только я уснул в сорок первом, а проснулся тут у вас.
  - И как там у вас?
  - Хорошо. Есть, конечно, пережитки буржуазные, но в целом - хорошо. Война вот идет на западе, это плохо, конечно, но, если что...
  Парни непроизвольно переглянулись.
  - То есть, у тебя еще войны не было?
  - Была, почему же... Финская вот недавно закончилась. Освободительный поход, опять же.
  - С немцами еще не было?
  - Еще не было. Но, я думаю, будет. Фашизм есть передовой отряд мирового империализма. И, когда-нибудь, немецкие фашисты на нас нападут, но получат достойный отпор.
  - А как же пакт Молотова-Риббентропа? - прищурился Толич.
  - Что, простите?
  - Ну, договор о ненападении и все такое?
  - Это тактические приемы, - уверенно ответил Волков. - Иногда приходится менять позицию для орудия и, порой, отступать. Когда-то и Ленин заключил Брестский мир.
  - Когда война началась? - вдруг спросил лейтенанта Сергей.
  - Какая именно? - не понял лейтенант.
  - Парень, кончай придуриваться. Великая Отечественная.
  - Хм... У нас ее Первой Империалистической называют. Для царской России - первого августа началась. А так мировая бойня - двадцать восьмого июля. Через месяц после убийства эрцгерцога Фердинанда.
  - Ты либо заигрался, либо дурак, либо, правда, попаданец из прошлого, - покачал головой Толич.
   - Я - правда, этот... Попаданец из прошлого, - улыбнулся Волков.
  - Да ну тебя, - отмахнулся Сергей.
  - Или так, - согласился Волков и спокойно закурил.
  А парни, почему-то, нервничали.
  - Хорошо, допустим, ты совершил путешествие во времени и оказался у нас. И как тебе? - подал голос Андрей.
  - Да как-то... Вот вы говорите, что война была, да? Да еще великая и отечественная? И вот мы ее выиграли. Да? Я был на могиле неизвестного солдата. Видел там... А почему у вас белогвардейские флаги везде? Наркоманов я уже видел, проституток...
  Волков кашлянул, вдруг вспомнив Таню.
  - Почему у вас все как-то... - Волков старался, но никак не мог сформулировать мысли.
  - Это, Леша, долгая история. Посмотри на меня, - сказал вдруг Андрей. Вот просто - смотри и молчи. Двадцать второе июня. Брест. Киев. Бабий Яр. Ржев. Блокада Ленинграда. Маресьев. Зоя Косьмодемьянская. Сталинград. Дом Павлова. Харьков. Оборона Кавказа. Севастополь, Хатынь...
  Он говорил, говорил, говорил. Он перечислял имена и названия и глядел на лицо Волкова, а глазах Андрея плескалась затаившаяся боль. Закончив перечисления грузинской фамилией Кантария, он вдруг закончил.
  Столик в центре Арбата вдруг накрыло куполом тишины.
  Вместо ответа Волков пожал плечами и сказал:
  - Я, ребят, пойду, наверное, - он с шумом отодвинул стул.
  - В сорок первый?
  - Не знаю, - улыбнулся лейтенант.
  Никто ничего не успел сказать, как вдруг к столику подскочила девушка в красно-черном платьице и с кипой листовок в руках:
  - Музей эротики на Арбате! 'Точка Джи!' Если вы не знаете, как ее найти, то мы вам покажем!
  - А ну, брысь отсюда! - рявкнул Сергей. Голос был его столь грозен, что девочку буквально снесло от столика. - Совсем шлюхи охренели...
  
  
  
  
  
Оценка: 9.31*22  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"