Иванова Вероника Евгеньевна: другие произведения.

Узкие улочки жизни

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
Оценка: 4.71*17  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Upd-3. Первая часть полностью. Косметических украшательств нет, ошибки и описки весьма вероятны. основные сюжетные вехи расставлены. Надеюсь, читать будет интересно )))


Иванова Вероника

  

УЗКИЕ УЛОЧКИ ЖИЗНИ

Я могу читать мысли людей, как открытую книгу,

но до сих пор не продвинулся дальше оглавления.

Джек Стоун

  

ВМЕСТО ПРОЛОГА

  
  
   - Ты чувствуешь?
   Вопрос сверлом ввинчивается в уши, но не снаружи, как полагается благовоспитанным звукам. Нет, он рождается где-то внутри, в лабиринте пустых коридоров, который я уже несколько минут ощущаю на месте своей головы. Крохотное торнадо закручивает кольца посередине пустоты, эхом отражается от стенок черепа и только потом добирается до ушей, встречаясь... Со своим братом-близнецом. А может, и сестрой, ведь вопросы могут быть мужскими и женскими, что гораздо предпочтительнее вопросов безразличных, бесстрастных и бессмысленных.
   - Ты чувствуешь?
   Надо что-то отвечать. Но что? Правду, только правду и ничего кроме правды, как завещала нам подслеповатая Фемида? Согласен. Да я и не собирался ни врать, ни фантазировать. Смысла нет. Сам ввязался, сам расхлебывай. И чем честнее окажусь, тем скорее всё закончится. По крайней мере, надеюсь на это.
   - Ты чувствуешь?
   Я очень хочу чувствовать. Хочу, хочу, хочу. И похоже, могу. Ну же, еще одно, последнее сказание...
   Желание раскаляется все сильнее и сильнее, чтобы в один прекрасный момент вспыхнуть порохом. Невидимым и неосязаемым, но погружающим путаницу мыслей в пронзительно-белую вспышку. А впрочем, глазами я сейчас ничего и не увидел бы. Чистота эксперимента, мать ее...Нет, никаких обид и разочарований, с чего бы? Всё дальнейшее зависит только от меня. Будущее. Каждое мгновение после намеренно задержанного вдоха станет моим. Провалом или триумфом? Сейчас узнаем! Какое неожиданно сладостное ощущение... Словно судьбы мира плетеными поводьями запутались в моих пальцах.
   - Ты чувствуешь?
   Оно приходит неожиданно. Не спрашивая дозволения. Распахивает двери сознания мощным пинком, семенит по скрипучему коридорному паркету, с каждым новым шажком становясь все ощутимее и весомее, обрастает плотью формы, наполняется кровью содержания и, наконец, являет себя во всей красе. Но не слишком ли много у тебя лиц, пришелец? Или, вернее будет сказать, душ?
   Азарт и нетерпение: "Ну же, скорее! Я так ждал этого момента, я принес мольбы всем святым и демонам... Разве мои труды были напрасны? Нет! Всё должно получиться! Если не сейчас, то никогда больше. Но я это сделаю. Сделаю! И мой гений признает каждый из этих поеденных молью старикашек. Каждый! В ножки падут, как миленькие! Еще очередь будут занимать на поклоны..."
   Унылое ожидание неизбежного: "Да когда же, Господи, когда же переведутся все эти молодые и ранние? И не надоедает им открывать Америку по сто раз на дню? Так добро бы только открывали и молчали по углам, а не кричали потом над ухом о своих гениальных проектах... Добьется результата, не добьется, какая, в сущности, разница? Станет старше на десяток-другой лет, сам будет смеяться над собой теперешним. И над молодыми да рьяными. Грант ведь всё равно не получит, выскочка. Очередь на гранты расписана давно и надолго..."
   Раздражение: "А лак-то потрескался... Вот гадина эта маникюрша! Наверняка всучила мне остатки пробника из бракованной партии. И не проверить ведь никак... Ну ничего, она у меня еще попрыгает! Высоко будет прыгать, старательно, по команде... Что они возятся? Заканчивали бы уже, мне еще вздремнуть нужно успеть, а то билеты в "Кристалл" опять пропадут: не идти же с мятой физиономией! Не особо жалко такой пропажи, и все-таки... Но как меня Серж в стеллаж впечатал, ни приведи Господи повторения..."
   - Ты чувствуешь?
   - Да...
   Вопрос умирает, чтобы возродиться вставшим на крыло фениксом.
   - ЧТО ты чувствуешь?
   Я чувствую... Всё.
   Правда, всё. Или по крайней мере, больше, чем бы мне хотелось. Но можно ли назвать это именно "чувствами"?
   Ошалелое, изъязвленное надеждой и отравленное амбициями ожидание Макса. Стариковский скепсис доктора Петерсена. Праведный гнев Жюли. Я разделяю их. Но вместе с осознанием чуда приходит страх. Нет, даже ужас, который можно было бы назвать паническим, если бы... Если бы я вспомнил в этот момент, что значит паниковать.
   Чужие ощущения, частично трансформировавшиеся в мысли и сложившиеся во фразы из доступных мне кубиков-слов. Их так много... Их слишком много! Они повсюду, но где же я сам?
   ГДЕ Я?
   - ЧТО ты чувствуешь?
   Я гоню их прочь. Гоню изо всех сил.
   Оставьте меня в покое! Уходите! Да, я позвал вас, но мое гостеприимство не безгранично, и больше всего на свете мне хочется пинками выпроводить вас вон. Вернуть домой.
   - ЧТО ты чувствуешь?
   Я могу ответить.
   Я могу сказать, что Макс, мой внимательный добрый друг Макс видит в окошке только один яркий свет: подтверждение своей теории, ради опытного доказательства которой он со спокойной совестью подписал бы мне и смертный приговор.
   Я могу сказать, что Петерсен, эта плешивая академическая сволочь, заочно включил Макса в список благодарных аспирантов, ежегодно делающих любимому профессору дорогущие рождественские подарки, но ничего большего молодому гению не позволит. Не собирается позволять.
   Я могу сказать, что Жюли Денье, старший ассистент псиконсульта Управления, предпочитает официальным сеансам душеспасительные беседы в тесном телесном контакте с оперативниками всех отделов и мастей.
   Я могу. Но не хочу. Потому что за одним откровением потянется ниточка другого, потянется глубоко-глубоко, в те недра, куда я и в своей душе не пустил бы никого. Придется искать в темных закоулках что-то невинное, что-то ни к чему не обязывающее, что-то легковесное и легкомысленное.
   Найду. Обязательно. Дело чести Макса, не спрашивая дозволения, стало делом и моей чести. Я справлюсь. Сейчас, еще немножко...
   - Я чувствую...
   Торопливая скороговорка приносит именно тот результат, который мне нужнее всего: по игле, штык-ножом от "Арнетт-42" торчащей в вене, проносится жидкость, обжигающая ледяным прикосновением, и мышцы начинают неметь. Медленно, но верно. А потом раздается голос Петерсена, одновременно пренебрежительно-сухой и похрипывающий от волнения:
   - Отбой. Эксперимент завершен удовлетворительно. Можно латать парня...
  
   ***
  
   Ватные тампоны в носу - это сурово. Ватные тампоны, пропитанные мазью для лечения насморка - суровее во сто крат. Я не питаю любви к ментолу во всех его проявлениях, от леденцов до фармакологических изысков, но если нет другого средства для высвобождения дыхания, приходится брать даже горячо ненавидимое.
   Правильнее, разумеется, было бы не лечиться, а не допустить возникновения простуды. Я и стараюсь обычно так поступать. Вовсю стараюсь. Но вчерашний дождь, первый в наступившем сентябре, застал меня врасплох. В самом деле, после двух совершенно чудесных недель, по-летнему теплых и солнечных, трудно было бы предполагать резкий перепад погодного настроения от улыбки к слезам, вот я и поверил, что называется, в призрака. Попался на уловку капризной кокетки невесть в какой раз за прожитые на одном и том же месте тридцать три года. Может быть, стоит задуматься о состоянии мыслительного аппарата и начать принимать нечто сосудопрочищающее, расширяющее и вообще регулирующее? Стоит. Но рассеянность не позволит довести до победного финала ни один курс приема лекарств, а вкупе с ленью и моим удивительным равнодушием к собственной персоне убьет любое светлое намерение в зародыше.
   Впрочем, простудился я не только из-за занятной смеси фамильных черт характера, с которыми меня способна разлучить лишь могила. Настоящими виновниками были туфли, стачанные то ли на кустарных фабриках далекой Поднебесной империи, то ли в одном из подвальных помещений Нового Амстрихта. Китайские, чтоб у их родителя глаза вылезли на лоб или заползли в череп до полного исчезновения! С "чайна мэйд" так всегда: или приобретешь исключительно качественную поделку, которая прослужит верой и правдой много лет, или нарвешься на то, что расползется по швам в считанные дни. Туфли, впрочем, не развалились окончательно, но на дожде радостно принялись едва ли не всасывать в себя воду. Сворачивать с привычной дороги домой показалось мне занятием бесперспективным отчасти еще и потому, что обувные лавки уже с полчаса как были закрыты в связи с окончанием рабочего дня, поэтому не оставалось ничего иного, как прислушиваться к чавканью воды под пятками и стараться избегать особенно глубоких луж.
   Ну ничего, сегодня я не намерен повторять ошибок, приводящих к насморку. Судя по показаниям термометра и осторожному заявлению диктора в утренних новостях, к нам пришла настоящая ройменбургская осень. Дожди, утренние заморозки, вечерние туманы... Пора доставать сапоги. Зря я, что ли, их покупал? Настоящая кожа, чулком садящаяся по ступне и на четыре пальца поднимающаяся выше щиколоток. А фасон, какой фасон... Сказка! "Полдень в Палермо", мечта всей моей юности, расцвеченной в немалой степени и фильмами о суровых людях с юга Италии. Кому-то моя обновка покажется старомодной, кому-то наоборот, предвестником очередного возвращения классики, но главное, она - удобная. И уютная.
   Все, належался, намечтался! Пора завтракать. А что у нас на завтрак?
   По законам жанра следовало бы жарить яичницу с беконом, ибо чем еще может насыщать себя рано утром настоящий англичанин? Но топленый на сковороде подкопченный свиной жир - не самая здоровая пища, а я англичанин только наполовину. Папину.
   Генри Джеймс Стоун, высокий, плотный, отчаянно рыжеволосый и столь же отчаянно веселый лондонец, приехал в Ройменбург тридцать пять лет назад, по долгу службы. В город, который я по праву считаю своей родиной, вообще приезжают только по делам. А остаются жить исключительно по любви. В папином случае любовь нашла свое земное воплощение в лице чистокровной немки, белокурой и строгой Дагмары Хоффманн, что любопытно, также оказавшейся в городской черте не из любопытства и праздности, а в процессе рабочей поездки. Но Гермес охотно уступил бразды правления судьбами своих подопечных Афродите, и не прошло и полугода, как в пригороде Ройменбурга Ноймеердорфе поселилась молодая семья. А еще спустя совсем небольшое время у четы Стоун-Хоффманн появился наследник, которого по настоянию мамы назвали Джек.
   Да, именно мама ратовала за то, чтобы я носил сугубо английское имя. Как она объясняла, из-за моей похожести на отца. На деле же, грубоватые очертания подбородка и суровые брови я унаследовал скорее от Дагмары, в крови которой наверняка прятались следы не одного рода германских рыцарей. Светло-каштановые волосы и ожидающие своего звездного часа рыжевато-пшеничного оттенка усы - вот это точно от отца, вне всякого сомнения. А глаза получились серединка на половинку: не голубые и не густо-серые, а что-то среднее. Впрочем, для Ройменбурга моя внешность была самой обыкновенной, и назвать меня можно было с тем же успехом и Джованни, и Михелем, и Роландом. Никто бы не удивился, потому что... Жители Ройменбурга никогда и ничему не удивляются, а если быть уж совсем точным, ни за что не покажут малознакомому человеку своего удивления, такова их сущность, сложившаяся на протяжении более чем трех веков с момента основания города.
   То было время ослепительных падений и взлетов. Рушился Ганзейский союз, укреплялась королевская власть европейских владык, открывались новые горизонты на западе и востоке, а в тихой северной провинции, которую миновали потрясения войн, как торговых, так и завоевательно-освободительных, три близ расположенные деревеньки мало-помалу придвинулись друг к другу своими границами, а потом и вовсе слились воедино, благо регулярно пополнялись новыми обитателями, бежавшими то ли от мирской суеты, то ли от врагов, то ли от друзей. Тишь, гладь и божья благодать сопровождали бытие будущих ройменбургцев почти полтора века, когда вдруг стало ясно, что поселение вполне заслуживает права носить гордое имя "город", и на общем сходе было решено обратиться к властям с полу-требованием, полу-просьбой об изменении статуса. Власти, как это ни странно звучит, согласились, даже без чрезмерной мзды, и в середине 18 века от рождества Христова в северной Европе возник новый город, свободный от предрассудков заносчивых долгожителей и принимающий в своих стенах любого, кто... Умеет любить.
   Об истории Ройменбурга можно прочитать и в университетской библиотеке, но мне куда больше нравилось слушать рассказы соседа, который часто прогуливался вместе со мной по узким улочкам Ноймеердорфа во времена моего детства и отрочества, а потом составлял компанию за кружкой пива в заведении фрау Герты. Самое поразительное, что Би Олдмэн ничуть не менялся за последние двадцать пять лет. Впрочем, как может измениться высушенный жизнью маленький старичок с курносым носом, создающим впечатление, что переносицы на морщинистом лице отродясь не было? Разве что слегка поблекнуть красками, но... Учитывая нежную и всепоглощающую страсть, питаемую моим знакомцем к темному элю, можно было не бояться за то, что с пергаментных щек пропадет игривый румянец. Зато слушать мистера, или как он сам произносил, "миста" Би, можно было часами. Я и слушал, причем в юности едва ли не с большим увлечением, чем в детстве. Наверное, потому что ненайденные клады витальеров успешнее волновали воображение, уже имеющее представление и кучу фантазий о том, что можно сделать с этим самым кладом...
   Половинку помидора и несколько колечек репчатого лука, спрыснутого кипятком. Хорошо бы еще дольку чеснока отжать, но не хочется нервировать коллег на работе ароматным дыханием. Тосты делать не буду, и так вчера изделий из теста употребил сверх меры. Правда, пирожки с капустой первого урожая были слишком хороши, чтобы огорчать соседей отказом от снятия пробы. В конце концов, мы делим между собой один сад, и я иногда принимаю участие в поливе грядок и прочих садово-огородных работах, так что имею полное право вкушать плоды трудов своих. Обычно не в столь большом количестве, разумеется. Но под пиво, сваренное на молодом хмеле... Все, пора закрыть воспоминания на замок, иначе и скромный завтрак в горло не полезет.
  
   ***
  
   Плюх, бух, бам и не один десяток неприличных выражений, оставшихся невысказанными - мои постоянные спутники в путешествии по ройменбургской подземке. Здесь всегда тесно и многолюдно, хотя если рассуждать с применением таких средств, как логика, основной поток пассажиров должен наводнять метро лишь в утренние и вечерние часы. Однако жизнь редко подчиняется законам науки, зато свято следует закону подлости, и в какое бы время дня и ночи я не садился в поезд на Юго-Западной линии, кто-нибудь непременно пройдется мне по ногам, хорошо, если не потопчется, а окажись я нерасторопен и невнимателен больше, чем обычно, оторвут все пуговицы с пиджака. Собственно, по этой причине предпочитаю верхнюю одежду с застежкой "молнией": порвать труднее. Ненамного, но в некоторых вещах и малые шансы становятся определяющими.
   Ой, ай, упс, уф-ф-ф-ф... Основная масса студентов вылетела из вагона на "Университетской", и у меня наконец-то появилась возможность раскрыть утренние газеты. О чем расскажет пресса? Порадует или огорчит?
   Ритуал поедания глазами свежих печатных изданий возник у меня давным-давно, можно сказать, в самом начале трудовой деятельности, когда опытным путем выяснилось, что дорога от дома до работы занимает не меньше трех четвертей часа, львиную долю которых нужно проводить в поезде подземки. Сначала я боролся со скукой испытанным средством - дремотой, но утренний транспортный сон приводил к тому, что на рабочее место водружался некто рассеянный и зевающий, а закрытые глаза в вечернем поезде - к пропуску родной остановки. Добро бы, она была конечной, тогда я мог бы с чистой совестью дожидаться недовольного похлопывания по плечу от дежурного по станции, а так... Спать, не смежая век до конца, еще хуже, чем не спать вовсе. Но слава Господу, решение проблемы нашлось довольно быстро. Газеты и журналы - вот все, что нужно зевающему молодому человеку, чтобы довольно долгое путешествие пролетело почти незаметно. У этого способа был только один существенный недостаток: горы макулатуры, которые раз в месяц выволакивались из дома для сдачи на приемный пункт.
   Поначалу чтение прессы воспринималось мной, как некая терапия, но привычку оно вызывало не хуже наркотиков, и спустя год я уже и не мог помыслить утро и вечер без порции печатного слова. Чем пахнут новости? Нет, вовсе не жареным, как человечеству упорно внушают дельцы от рекламы. Новости пахнут типографской краской, ароматом мира, одновременно находящегося в двух разных реальностях: рядом с нами и на газетной странице...
   Правда, события, нагло вторгнувшиеся несколько лет назад в мою жизнь, превратили ритуал в лотерею, потому что, открывая газету, я никогда не знаю, что ждет меня в печатных колонках, но тем и интереснее становится игра. А как насчет сегодняшней прессы? На этой неделе Джек-пот еще не был разыгран, и у меня есть все шансы на очень крупный, хм... выигрыш.
   "Президент Соединенных Штатов выступил в Конгрессе с заявлением о необходимости продления времени нахождения ограниченного контингента американских войск в Ираке..." Интересно, а мог ли он заявить что-то другое? Пока нефтяные компании не распределили между собой сферы влияния, нового игрока на рынок никто не пустит. Все всё знают, но стараются сохранить лицо, прячась за красивыми и пустыми словесами. Мир, любимый мир...
   "Губернатор вестфальских земель одобрил прошение ассоциации транспортных компаний о выделении новых квот на строительство платных магистралей..." Вот, в общем и целом, хорошая новость. Количество идеальных дорог увеличится, и это не может не радовать. С другой стороны, если перевозчики заполучат их в собственность, то для обычных смертных плата за проезд будет поднята выше действующей сейчас, стало быть, возрастет нагрузка на старые дороги, они будут разрушаться стремительнее, и бюджетные дотации на реконструкцию потребуются раньше, чем указанные в предварительных планах сроки. Любопытно, кто из аппарата губернатора был автором сей гениальной идеи? Не перевелись еще талантливые люди в правительстве. Их бы таланты да на благое дело... М-да.
   "Счастливое воссоединение! Новая удача "Бюро поиска разлученных судьбой"! Они встретились спустя почти полвека, но узнали друг друга с первого взгляда. Еще в школьные годы Мария и Питер..." В нижней части колонки текста - фотография, запечатлевшая миг встречи. Старичок и старушка. Он, судя по выправке и прямой, несмотря на чуть перекошенные плечи, спине, бывший кадровый офицер. Она - дородная и совершенно седая фрау, а целый выводок детей рядом, наверняка, стайка внуков, уж больно все они похожи на женщину, чьи веки ощутимо дрожат даже на застывшем кадре.
   "Господи, Господи, Господи, да он же совсем не изменился, все такой же бравый красавец! А я-то... Расплылась, как квашня, на люди выйти стыдно. А уж к нему и подавно. Не узнал бы, и хорошо бы было... Нет, узнал. По глазам вижу, глаза у него всегда как звездочки были, светлые и ясные, а теплые какие... И смотрит... По-прежнему смотрит. Как на том танцевальном вечере. Так смотрит, что хочется снова в вальсе закружиться... Да куда уж мне вальсировать! Внучат нянчить и правнуков, вот и все, что мне теперь нужно. А ведь хочется... Как же хочется снова его ладонь на талии почувствовать! Хотя бы еще один раз. Напоследок. А больше я у Господа просить не могу. Грех большего просить-то..."
   "Венчание назначено на двадцать седьмое число в кирхе Святой девы-заступницы, в этот день две семьи официально станут одной. Впрочем, по заявлению старшего сына госпожи Майер, церемония - лишь дань уважения гражданским законам, а истинное чувство единения все родственники с той и другой стороны почувствовали, увидев счастье своих стариков..."
   Значит, вальс все же состоялся. И слезы, разумеется, были. Радостные и теплые. Например, как у меня. Правда, мое состояние более справедливо описывается, как "сопли ручьем"...
   Сморкаюсь в бумажный платок и ловлю удивленный и отчасти неодобрительный взгляд дамы, стоящей рядом. Да, вот такой я нежный и чувствительный. До чужих переживаний. Но с чтением душещипательных историй в общественном транспорте нужно быть поосторожнее. Потому что прослезившаяся девица юных лет выглядит вполне привычно, а когда глаза вытирает взрослый мужчина... Можно ссылаться на аллергию или простуду, но не каждый же день! Нет, только новости, официальные политические заметки ни о чем, биржевые сводки, индекс инфляции и прочее. Хотя, инфляция способна довести до слез ничуть не менее успешно, чем воссоединение влюбленных.
   Плата за электричество снова выросла. Ненамного, но по капельке, по капельке - и море наберется, как любит приговаривать миста Олдмэн, поглаживая кружку с пенным напитком. Надо будет в следующее посещение Пенсионной службы поинтересоваться, как скажется рост цен на выплате пособия. Хорошо, что мое дело проходит по местному ведомству, а не федеральному: наш мэр строго следит за благополучием горожан. Как гласит легенда, пристальное внимание к нуждам жителей Ройменбурга стало отличительной чертой для избираемых глав города с того самого дня, когда проштрафившегося градоначальника публично казнили на Ратушной площади, а королевские военачальники так и не отважились начать штурм, дабы покарать самодеятельных смутьянов, справедливо полагая, что пока город исправно платит в казну все подати, он волен жить в своих пределах, как сам того пожелает.
   Повезло мне с городом. Крупно повезло.
  
   ***
  
   Хоффнунг штрассе начинается в стеклянно-бетонном деловом центре, но истинное свое лицо и характер проявляет квартала через четыре, когда модернизированные старые постройки и замаскировавшиеся под старину новые уступают место настоящим аборигенам.
   Я прохожу этой дорогой каждый рабочий день вот уже почти пять лет - от станции подземки до дома, в котором расположился салон "Свидание", и каждый раз ощущаю себя так, будто путешествую во времени, впрочем, совсем недалеко в веках: на какие-то две сотни лет, не больше. Ройменбург - молодой город, юный побег в роще древних деревьев. Но тем заметнее разница между зданиями, помнящими дни бесчисленных графств и княжеств, и возведенными по настоятельному требованию научно-технического и экономического прогресса. Доходные дома середины прошлого века и нынешние гостиницы, тщательно вписанные в существующий облик города, никогда не спутаешь между собой. А все почему? Потому что у клочка земли, отведенного под фундамент, не было внятной истории, ему нечего было впитывать и запоминать, кроме надежд и чаяний архитекторов, строителей, а позже - людей, решивших провести свою жизнь в возведенном доме.
   В любом старом городе сила памятников истории настолько велика, что новички гнутся под ее напором и быстро дряхлеют душой, потакая страху отличиться от старожилов. А не подчинившиеся становятся выскочками, неуютными и неприкаянными. В таких домах невозможно жить: все время чувствуешь себя словно на отшибе, за невесомой, но непреодолимой оградой. Словно находишься в тесной клетке. Я сам ухитрился побывать в такой ловушке, когда ездил в Венецию. Впрочем, города с женскими именами - это всегда очень отдельный разговор...
   Выбеленная штукатурка стен, протравленный темной морилкой брус, массивные ставни с медными уголками и старчески поскрипывающими петлями. Да-да, именно ставни, а не практичные и современные ролль-шторы! Все сохранено точно таким же, каким было полтора века назад. Хотя дом уже тогда строился лишь с намеком на типичные дома старой Европы, он вписался в отведенное место наилучшим образом. Стройный, вытянувшийся вверх на три этажа, с двух сторон поддерживаемый более старыми домами-братьями, легкомысленный и беспечный... Сразу и не скажешь, что внутри него скрывается одно из самых странных и таинственных частных предприятий Ройменбурга. Хотя, таинственность имеет обыкновение возникать вовне, а вовсе не внутри какой-либо вещи или событий. Любопытные вопросы рождаются от недостатка осведомленности у непосвященных наблюдателей, тогда как непосредственные участники не видят в своих занятиях ровным счетом ничего необыкновенного.
   Откройте любую ройменбургскую газету на странице с рекламными объявлениями, только не задерживайте взгляд на пышных заголовках салонов гаданий и предсказателей судьбы, а сразу направляйтесь в левый нижний угол, и ищите скромную рамку, сплетенную из трилистников клевера. А потом прочитайте заключенный в нее текст, но не спешите смеяться или недоуменно поднимать брови, ведь все написанное - правда. Чистая, как вода горных источников, на которой варится любимое пиво горожан. "Мы не торгуем счастьем, мы устраиваем свидание с ним. Дальнейшее зависит только от вас."
   Метеосводка обещала хмурый день, но это не повод оставлять ставни закрытыми. Порядок есть порядок, как любит приговаривать немецкая половина моей души, работа есть работа. В будни прием посетителей начинается чуть позже десяти часов утра, но персонал, разумеется, приходит заранее. Вернее, заранее приходим я и моя грубая мужская сила, потом начинается непродолжительное сражение со ставнями и дверным замком. Монстр, преграждающий путь в салон, нуждался в замене вот уже лет семьдесят, но леди Оливия категорически запретила приглашать мастера и тем более, самостоятельно копаться в недрах бронзового чудовища, дабы "не посягать на неприкосновенность чужого жилища", и туманно обронила что-то вроде "в решении любых проблем разумнее использовать переговоры, а не насилие". Доводы о том, что нежелательной прикосновенности может подвергнуться наше жилище, то бишь, салон, успеха не возымели. Признавать за дверным замком право на самоопределение вплоть до самоотделения я не хотел до тех пор, пока не простоял битый час, прячась от дождя под узким козырьком подъезда и посылая проклятия на головы всех, кого мог припомнить, начиная от неизвестного мастера скобяных дел и заканчивая самим собой, не догадавшимся захватить маслёнку. В конце своей, как сейчас помню, искренней и проникновенной речи, я отчаялся настолько, что обратился непосредственно к замку с предложением открыться, если он, конечно, желает, чтобы хоть один человек за сегодняшний день обрел долгожданное счастье. То, что произошло дальше, не поддавалось ни малейшей, привычной каждому из нас с рождения логике: я отчетливо услышал, как язычок замка щелкнул без участия ключа, и дверь ушла из-под опиравшейся на нее моей спины... Не нашедшее объяснения происшествие повлекло за собой два существенных изменения в материальном и нематериальном мире. Во-первых, я перестал ругаться с замком, а во-вторых, заменил коврик в прихожей на более мягкий и не елозящий по полированному паркету, потому что когда моя пятая точка познакомилась с приспособлением для очистки обуви, я имел честь прокатиться на нем до противоположной стены и прослушать бой напольных часов непосредственно над головой.
   - Доброе утро!
   Ранний прохожий, решивший, что я обращаюсь к нему, рассеянно буркнул в ответ: "Доброе", и пришлось вежливо раскланяться, чтобы не создавать впечатления сумасшедшего. Хотя, опасаться нечего: даже если мое поведение покажется странным или неуместным, ни упрека, ни более серьезных последствий не будет. Каждый имеет право на свободу быть таким, какой он есть, не больше и не меньше. До тех пор, пока не станет лезть со своей свободой на чужую территорию, разумеется.
   Замок щелкнул, приветливо, но слегка злорадно, словно подхихикивая надо моими злоключениями.
   - Смейся-смейся, - равнодушно разрешил я. - Только когда нагрянут октябрьские туманы, не проси меня о свежей смазке.
   Оставаться на улице для продолжения односторонней беседы не хотелось: сентябрь тоже начинал показывать свою темную сторону, слезливую и сопливую, поэтому я вошел в дом, захлопнул дверь и тщательно вытер подошвы сапог о коврик.
   Замок помолчал примерно с минуту, потом издал звук, похожий на ворчливый скрежет. Мол, пошутил неудачно, мол, мы же свои люди, всегда сочтемся.
   - Я подумаю.
   Короткий вопросительный скрип.
   - Подумаю, какую марку смазки выбрать. "Аккерсон", к примеру. Или больше подойдет "Бауэр"?
   Порыв уличного ветра пролетел через замочную скважину со свистом, больше всего напоминающим азартное удовлетворение.
   Вот так почти каждое утро. Разговариваю с дверью. Это нормально? Для меня - вполне. Я вообще люблю поговорить. Правда, и одиночество люблю, но не одновременно, а порознь, когда устаю от общения. Собственно, поэтому и работа, выбравшая меня, не связана с толпами народа и намозоленным от бесконечной болтовни языком. Даже персонала в салоне количество весьма и весьма ограниченное. Собственно, я и...
   - Утро.
   Вот кого-кого, а ее дверь всегда пропускает бесшумно и галантно, и я очухиваюсь только, когда мне в спину втыкается то энергичное, а то вялое, как сегодня, приветствие.
   Соглашаюсь:
   - Утро.
   Огромные сонно-голодные глаза на бледном личике моргнули, передавая движение всей голове, желтовато-серые кудряшки слегка взлохмаченных ветром волос всколыхнулись, а вельветовый берет цвета красного вина пополз вслед за зацепившими его пальчиками.
   - Отвратительная погода.
   Киваю, хотя и сомневаюсь, что Ева видела в своей жизни осень, отличную от местной. Как и я, фроляйн Цилинска родилась и выросла в Ройменбурге, а если и покидала пределы города, то на слишком непродолжительное время, чтобы успеть заметить вокруг существование иных миров.
   - Вижу, ты к ней вполне подготовлена.
   - А? Ага.
   Присаживается на низкий пуфик, разгребает складки широченной цветастой юбки и начинает стаскивать ботинки. Стаскивает медленно и безучастно, словно не умом понимает, зачем это делает, а выполняет заложенную программу. Ботинки, кстати, того фасона, который называют туристским, с толстой подошвой, выглядящие комично громоздкими на тонких Евиных ногах, особенно в сочетании со всем остальным нарядом.
   Сегодня мы играем в Кармен? Короткий жакет расстегнут, выставляя на обозрение кроваво-алую блузку, явно сползающую с узеньких плечиков. Маки того же насыщенного цвета, рассыпавшиеся по черноте юбки. Серьги-кольца настолько большого диаметра, что застряли намертво, зацепившись подвесками за петельки буклированной ткани воротника.
   За ботинками на пол следуют носки. Толстенные, из настоящей овечьей шерсти, деревенские по самое не могу. Под одним из носков обнаруживается свежая дырка на колготках, и мне даже не нужно напрягаться, чтобы...
   "Опять сорок пять. И ногти, состриженные почти под корень, не помогают. Наверное, с пальцами что-то не так. Бе-е-е-е... Надо будет зайти в "Эверсон" и взять ту пачку, по скидке: в конце концов, целых пять пар, и на неделю вполне может хватить..."
   Если бы я собирался в ближайшее жениться, то, не задумываясь, предложил бы руку и сердце Еве. Какая еще девушка способна относиться к дырке на колготках, как к преходящей суете, не стоящей сожаления? Только за сегодняшнее утро, пробираясь через толпу на площади Норденштерн, по меньшей мере у семи дам разного возраста и положения я прочитал душераздирающие стенания по поводу крошечных пятнышек у щиколоток, в считанные мгновения развившиеся до страшных проклятий в адрес уличных уборщиков, не осушивших все швы брусчатки. Причем некоторые из обиженных искренне полагали, что нерадивых служителей нужно заставить изымать влагу из стыков между камнями мостовой с помощью носовых платков. М-да... Нет, после такого веселого начала дня пессимистичный пофигизм Евы представляется поистине подарком небес!
   - Тьфу на вас.
   Ни капельки лишних эмоций, словно боится растратиться впустую. Хотя, я прекрасно знаю, почему. И она узнает. В свое время.
   Поднимается, берется за полы жакета, намереваясь освободиться от верхней одежды, и я, поймав взглядом металлический блик, запоздало вспоминаю о серьгах:
   - Подожди!
   Мягко останавливаю энергичное движение рук и осторожно разъединяю ткань и крючочки узорчатых подвесок. Густо намазанные тушью, а в оригинале - пепельно-серые ресницы кокетливо смыкаются, ярко-алые губы растягиваются в улыбке, делая девушку похожей на лягушонка, злоупотребляющего косметикой:
   - Вы сегодня трогательно заботливы, Джаак.
   Не знаю, почему, но с самой первой встречи, с момента знакомства она называет меня именно так. Наверное, искажение звуков кажется ей чем-то великосветским и изысканным, иного объяснения найти не могу. Залезать же внутрь ее приходно-расходной книги не хочу. А может, и не могу. Не пробовал отлистывать назад больше двух страничек, страшно. За себя, в основном. А поскольку инстинкт самосохранения - самый полезный инстинкт для человека, стараюсь к нему прислушиваться как можно чаще и внимательнее.
   Чувствуешь себя неотразимой, девочка? Замечательно, рад за тебя. Хотя эти жуткие черные линии на веках... Бр-р-р-р! Кто тебе сказал, что они красивы? Очередной глянцевый журнал? Жаль, авторы модной статейки забыли упомянуть о необходимости наличия мастерства и твердой руки у того, кто собирается мокнуть кисточку в тушь.
   - Нужно внимательнее следить за аксессуарами.
   - А... - она машет рукой. - Пусть.
   - Мочки порвешь.
   - Заживут.
   И возразить ведь нечего. Заживут, конечно же. Еще можно обратиться к пластическому хирургу, хорошему знакомому нашей хозяйки, и, буде после естественного заживления останутся шрамы, все аккуратненько зашлифовать. Кстати, о хирургии. Если чревоугодие пойдет набранными темпами и дальше, мне самому светит проведение липосакции, потому что за последнюю четверть часа желание перестегнуть ремень на другую дырочку приходит все чаще и чаще.
   - Нефиг жрать перед сном. Особенно капусту.
   Прочитала-таки. Браво. Хоть я и не прятался нарочно, на самом виду воспоминания о сытном ужине тоже не лежали. Интересно, как она фильтрует чужие мысли? Осознанно или случайным образом? У меня свои методы чтения, возможно, в корне неправильные, а возможно, единственно верные для моих возможностей, и хотелось бы избавиться от этого чувства неопределенности, по крайней мере, для того, чтобы спокойно исполнять свою работу. Но сейчас задавать любые вопросы бесполезно и бессмысленно, потому что хотя Ева и медиум, но все еще латентный. И слава Господу! Как только дар то ли Небес, то ли Преисподней окрепнет и наберет силу достаточную, чтобы заявить о себе внешнему миру, девочке предстоит много обременительных занятий, начиная от посещения официальных инстанций и заканчивая внесением корректив в личную жизнь. Причем последними пренебречь будет попросту невозможно.
   - Кстати, о еде, - я протянул Еве бумажный пакет, наполняющий воздух прихожей ванильно-коричный аромат. - Фрау Ксана оказала нам любезность, поделившись вечерним рукоделием.
   Девушка не преминула сунуть внутрь свертка не только нос, но и любопытный взгляд.
   - М-м-м, какая вкуснятина!
   - Это называется "плюшки".
   - Плу-у-ушки... - исковеркав на любимый манер незнакомое слово, фроляйн Цилинска мечтательно облизнулась и тут же недоуменно сдвинула брови: - Ты еще здесь? И даже чайник не поставил? Пресвятая дева, ну почему мужчины такие... такие... такие...
   Оправдания не были бы приняты в любом случае, а объяснения и подавно. Поэтому я предпочел аккуратно завершить ритуал освобождения от верхней одежды, между делом прислушиваясь к доносящимся с кухни недовольным возгласам белокурой ворчуньи. Промедление грозило существенным сокращением предназначавшейся мне порции лакомства, но удовольствие наблюдать перепачканные сахарной пудрой губы и кончик остренького носика того стоило. В конце концов, если станет совсем невтерпеж, напрошусь к соседям на ужин еще раз. Все равно, того количества пищи, что ежедневно готовит фрау Ксана, с лихвой хватит и хозяевам, и гостям.
   По документам, которые мне доводилось видеть, пышнотелая и на загляденье черноволосая для своих, вполне уже взрослых лет, домработница семьи Эйлер называлась Оксаной Олешко. Даже для Ройменбурга славянское имя - редкость, а история появления украинской девушки в сердце Европы хоть и не была невероятной, но и обыденностью также не отличалась.
   Все началось еще в середине прошлого века, во время войны. Завоеватели, мнившие себя непобедимыми, уверенно шествовали от страны к стране, устанавливая свои порядки, пока не споткнулись об Россию. Чем все завершилось, вам расскажет любой учебник истории. К счастью, хотя имена победителей каждая нация пишет на свой лад, имена побежденных остаются неизменными, и это главное. Память. Можно забыть об одержанной победе, но нельзя стирать из воспоминаний собственное поражение. Печальный опыт всегда пригождается лучше...
   Мать фрау Ксаны попала в Германию на первом году войны. Тогда еще на оккупированных территориях не зверствовали каратели, и эшелоны везли не узников в концлагеря, а рабочую силу. Правда, шестнадцатилетняя Марьяна в отличие от большинства своих соседей по вагону покидала родину едва ли не с радостью: иногда с кровными родственниками жить страшнее, чем с кровными врагами. На немецкой земле девушке повезло по распределению попасть к придерживающимся консервативных взглядов супругам Эйлер, которые не делали различий между национальностями и происхождением тех, кто честно отрабатывает свой хлеб. И не было ничего удивительного в том, что когда война закончилась, Марьяна приняла решение не возвращаться домой. А дальше... Дальше все было чинно, спокойно, истинно по-немецки: работящий муж, дети и старость в окружении всех полагающихся благ и искреннего уважения.
   Фрау Ксана, как ее сестры и братья, не без участия Эйлеров получила хорошее образование, но всему прочему предпочла заботу о семье, подарившей ее матери шанс на новую жизнь. Можно сожалеть о загубленной карьере, но лично я радуюсь. Потому что иначе невозможно было бы близко познакомиться с сотнями вкуснейших блюд и истории со столь счастливым завершением, что многие считают ее сказкой, выдуманной от начала и до конца.
   В детстве мне очень нравились сказки. Помню, я был твердо уверен, что и реальная жизнь подчиняется сказочным законам. Должна подчиняться. Конечно, по мере взросления иллюзии испарялись и растворялись в коптящем дыме разочарований, но и сейчас где-то в глубине моей души живет наивная вера в чудо. А не умерла она именно благодаря доброй женщине, сохранившей в своей речи смешной материнский акцент и однажды поделившейся со мной простой, но почти волшебной историей. До сих пор не могу понять, почему фрау Ксана вдруг разоткровенничалась с юношей, никогда не проявлявшим повышенного интереса к жизни соседской семьи. Я и слушать-то не особенно хотел... Пришлось. Воспитание сказало: "Надо! К тебе обратились, так будь любезен ответить вежливым вниманием". И я не пожалел. Ни о потраченном времени, ни о чем другом. Потому что рядом с садовой тропинкой, по которой я возвращался домой, мне мерещился шелест крохотных крылышек и подмигивающие из цветочных бутонов огоньки лукавых глаз, словно подтверждающих: чудеса случаются, нужно только не отказывать им в праве на существование.
   - Канцлер принял делегацию... Наша футбольная сборная в очередной раз... В субботу состоится мировая премьера нового блокбастера...
   Ой-й-й-й! Ева включила телевизор и начала прыгать по каналам. Давно надо было бы выбросить пульт дистанционного управления, но если бы я набрался решимости поступить подобным образом, меня ожидало бы две недели истерик и годы холодной войны. Воевать любому гражданскому нравится еще меньше, чем слушать визг рассерженной женщины, поэтому и я терплю. Благо, быстрая смена программ не позволяет сосредоточиться ни на одной новости. Если понадобится узнать подробности, почитаю газеты. А смотреть, к примеру, сводку криминальных событий, да еще, не приведи Господи, с интервью потерпевших... Нет уж. Фотографий мне вполне достаточно. Даже чересчур.
   Девчонке хорошо, она пока может работать только вживую, только с теплым и дышащим объектом, поэтому все ужасы телетрансляций проходят мимо. Нет, я не завидую. Я с ужасом жду того момента, когда ее судьба доползет до поворота, за которым все изменится. Хотя... Как мне рассказывали, кое-кто ухитряется получать от таких изменений удовольствие. Буду надеяться, что и Еве повезет.
   - Рабочий день уже начался, не так ли, господа?
   Хозяйка всегда появляется неожиданно. И для меня, и для фроляйн Цилински. Вначале мне становилось здорово не по себе от сваливания начальства снегом на голову подчиненных, но уверившись, что и моя напарница, гораздо тоньше и яснее чувствующая чужое присутствие, остается в неведении до момента, как прозвучат слова приветствия, перестал обращать внимание на сумятицу собственных ощущений.
   - Да, миледи. Еще минуточку, и мы будем готовы...
   - Учтите, больше двух минут у вас в распоряжении нет: клиент скоро постучит в дверь.
   Откуда она знает? Пожалуй, необыкновенная осведомленность Оливии ван дер Хаазен о событиях ближайшего будущего - несказанно более удивительное качество, нежели способность появляться неожиданно для окружающих. И накоплению оставшихся без ответа вопросов помогает несколько причин.
   Во-первых, клиенты салона никогда не записываются на прием заблаговременно, такова уж специфика нашей работы: человек ведь не предполагает заранее, когда ему понадобится встреча со счастьем. Стало быть, узнавать о новом визите из обычных источников, к примеру, записной книжки, хозяйка не может.
   Во-вторых, я не заметил на протяжении всего квартала ни одной камеры видеонаблюдения. Да, был грешок, думал, что всему виной примитивная слежка за изображением на мониторах. Но с одной стороны, не подтвердилось наличия соответствующей техники ни снаружи, ни внутри дома, а кроме того, несколько раз Оливия намекала на скорый визит, сидя вместе с нами на кухне и наслаждаясь свежезаваренным чаем, и уж в данном случае никакой речи о мониторах быть не могло. Если только за ними не сидел кто-то неизвестный и не шептал на ухо нашей хозяйке о результате своих наблюдений.
   В-третьих... Да, это клятое "в-третьих"! Даже упершись взглядом в изображение с видеокамеры, не всегда можно понять, что на уме у прохожего. Если он остановился у двери салона с намерением постучать, то, разумеется, вопросы отпадают. Но тогда между предупреждением Оливии и собственно гулом потревоженной бронзы должно проходить несколько секунд, а она милостиво разрешила нам дожевать надкусанные плюшки. Как, черт побери? Как можно узнавать будущее? Смотреть в хрустальный шар? Сомневаюсь, что он предоставляет надежные сведения.
   Впрочем, времени на размышления нет. Пора встречать гостя, тем более...
   - Донн-донн-донн.
   Стучат. Иду открывать.
  
   ***
  
   - Это салон "Свидание"?
   Подобный вопрос задается каждым клиентом в лучшем случае один раз в неделю, в худшем - по сотне раз на дню. Он надоедлив, но неизбежен, поскольку в газете публикуется только адрес, а на стене дома нет никакой вывески. И я привык отвечать:
   - Да. Прошу вас.
   Когда Ева раздражается от очередной неудачной шутки с моей стороны, она любит позлословить, что меня взяли на работу в салон именно из-за умения встречать посетителей. А я обычно не спорю, поскольку вынужден жить по закону: если сам не могу заняться любимой работой, пусть работа занимается мной. Притворяться швейцаром - не предел моих мечтаний, но если требуется... Причем, требуется вовсе не мне, а тому, кто переступает порог "Свидания". Требуется всегда и настоятельно.
   Нужно улыбнуться. Вежливо, с непременным соблюдением правильной пропорции искреннего участия и холодного профессионализма, показывая пришедшему: ваши секреты останутся при вас ровно столько времени, сколько вы пожелаете. Например, целую вечность.
   Нужно коротким движением руки, указывающей предлагаемое направление движения, не испугать, а внушить уверенность пополам с надеждой.
   Нужно... Любить людей, решившихся на посещение салона. Потому что им необходима помощь и поддержка.
   Три простых правила, установленные мне почти пять лет назад, с тех пор понятые целиком и полностью, а потому без колебаний принятые к исполнению. Правила, без которых не будет заработка, они ведь самые главные, верно? А любая отсебятина способна вспугнуть клиента, развеяв и без того зыбкую решимость. Просить - вообще довольно сложное дело, а просить о помощи, значит, признавать собственную несостоятельность в жизненных ситуациях. Кстати, именно в силу указанной причины мужчин среди наших клиентов намного меньше половины. Поэтому каждого, кто переступает порог салона, я встречаю, как императора. Или, в данном случае, как императрицу.
   Принимаю нервно скинутое мне на руки короткое пальто из нежно-кремового кашемира, и провожаю женщину к дверям рабочего кабинета леди Оливии, не пытаясь даже настроиться на чтение. Не сейчас. Рано. Прежде нужно поставить подписи под договором. Конечно, росчерк пера какой-то особенной погоды не сделает, но зато клиент обретет своего рода якорь, помогающий удержаться от излишней паники, а следовательно, и строчки в книге мыслей будут спутаны намного меньше.
   Не молодая, но и не старая. Следит за собой, потому, возможно, выглядит чуть моложе паспортных лет. Принято считать, что стоит лишь взглянуть человеку в глаза, и можно с большой точностью угадать его истинный возраст. Не знаю, не пробовал, тем более, в наши времена повального увлечения солнцезащитными и просто очками с цветными стеклами иногда нет никакого смысла стараться поймать чей-то взгляд. Но движения тела никуда не спрячешь, а они говорят о человеке ничуть не меньше, чем взгляд. Молодишься или нет, с каждым годом от момента рождения ты учишься двигаться. А постоянное повторение уроков приводит к чему? Правильно, к закреплению результата обучения! И как профессионального спортсмена всегда можно на стадионе отличить от любителя, так и юность, страдающую избытком сил, а потому не особенно следящую за их растратой, всегда можно отличить от расчетливой зрелости. Так что, пластические операции успешно скрывают ваш возраст ровно до того момента, как вы начинаете двигаться.
   Идеально ровное каре темно-каштановых волос. Брючный костюм в так называемом деловом стиле. М-да... Ей явно требуется поддержка и защита, иначе она не выбрала бы для себя подобную одежду. Не люблю женщин, носящих брюки. С одной стороны - заявление о силе и самоуверенности, но с другой все наоборот: своего рода доспехи, попытка поставить стену между собой и окружающими, утверждение независимости и самостоятельности, истоки которых кроются в отчаянном страхе показаться хоть кому-нибудь нежной и беззащитной. Когда я буду выбирать себе жену, позабочусь о том, чтобы моя избранница предпочитала всем прочим видам одежды юбки и платья. Хотя, как показывает многовековой опыт отношений между мужчиной и женщиной, до сих пор доподлинно неизвестно, кто кого из нас выбирает.
   - Проходите, вас ожидают.
   - Но... - Она попыталась удивленно возмутиться, но, вспомнив, в какое заведение наносит визит, вовремя осеклась и кивнула, переступая порог кабинета.
   Опытная бизнес-леди, ничего не скажешь, но это и хорошо: будет меньше проблем при обсуждении предмета договора. Гораздо хуже, когда приходит человек, понятия не имеющий ни о стандартной процедуре, ни о возможных вариантах выполнения обязательств.
   - Присаживайтесь, вот сюда, прошу вас.
   Та, что чуть повелительно предлагает нашей возможной клиентке занять один из стульев у массивного письменного стола, сама вот уже несколько минут, как расположилась в кресле, выдвинутом в угол кабинета, поближе к растопленному камину. Принадлежность Оливии ван дер Хаазен к женскому полу позволяет леди-хозяйке всегда встречать посетителей сидя, но она поступает так не из каприза или желания показать свое превосходство. Дело в том, что рост под два метра и плечевой пояс профессионального пловца смутят кого угодно, не обладающего подобными достоинствами, а со смущенным человеком разговаривать еще сложнее, чем с испуганным. Даже я, не слишком страдающий от недостатка габаритов, до сих пор чувствую себя неуютно в присутствии дамы, больше напоминающей рыцаря. Поэтому простое платье прямого покроя и кружевная накидка на плечах - вечные атрибуты внешнего облика леди Оливии, лишь в зависимости от времени года материал платья и вязаного кружева меняется на шелк, хлопок или шерсть. В комплекте, разумеется, полагается кресло. Плед - по желанию и погоде за окнами.
   Ослушаться предложения-приказа хозяйки салона невозможно, и посетительница опускается на кожаную подушку стула, заявляя:
   - Я хотела бы...
   Леди Оливия строго поднимает ладонь:
   - Мы выслушаем все, что вы сочтете нужным и возможным сказать, но прежде позвольте и мне кое о чем упомянуть. Мы не волшебники, и по мановению руки ничего не произойдет. Если у вас есть вопросы, на которые вы самостоятельно не можете найти ответы, мы попробуем вам помочь. Попробуем подсказать и направить. Но все будет происходить лишь в соответствии с вашими желаниями. Кто лучше вас самой может знать, что вам нужно? Никто. Да, вам может не хватать слов, чтобы выразить то, что вы чувствуете, но если копилка ваших надежд и устремлений пуста, ни один чародей мира не в силах ее наполнить. Не требуйте от нас невозможного, и получите желаемое - таково правило салона. Главное и единственное. И если вы с ним согласны... Прошу ознакомиться с бумагами, которые необходимо подписать.
   Женщина с облегчением расслабляет плечи. Бумаги - предмет хорошо знакомый и понятный. Якорь брошен. Первый, но вполне вероятно, не последний.
   Договор коротенький, всего несколько абзацев текста, крупного и хорошо читаемого, потому что прятать за сносками нам нечего.
   "...Заказчик поручает, а Исполнитель обязуется оказать консультационные услуги по вопросу, тему которого Заказчик вправе выбирать без любых ограничений. По желанию Заказчика и при отсутствии обоснованных возражений у Исполнителя результат консультаций может быть выражен в устном, письменном и/или предметном виде. Обоснованными считаются только возражения, подкрепленные ссылками на возможное нарушение Исполнителем действующего законодательства..."
   К примеру, порнографию мы не распространяем. Физически устранять живое препятствие на пути счастья клиента тоже не станем. Насчет морального уничтожения врать не буду: за мою практику не случалось ни разу, но в список договорных запретов подобное действие не входит, а значит, подразумевается, скорее всего, лишь в исключительных случаях. Зато все остальное - пожалуйста, исполним. В наилучшем виде.
   "...Заказчик обязуется выплатить Исполнителю за оказание консультационных услуг оговоренную сумму и погасить сопутствующие выполнению предмета договора расходы. Погашение производится по представлению Исполнителем соответствующих подтверждающих документов и обоснования произведенных расходов..."
   Проездные билеты, скажем. Или счет из "Мак-Дональдса", где мы коротали время в ожидании... Чего-то или кого-то.
   "...Заказчик вправе отказаться от принятия и оплаты конечного результата, если к моменту выполнения предмета договора цель, преследуемая Заказчиком, потеряла свою актуальность..."
   Проще говоря, если человек передумал, мы не возьмем с него лишних денег. Поэтому за время выполнения договора стараемся наесться вдоволь! Шучу. Правда, в моей шутке, не буду лукавить, прячется немалая толика правды.
   Случалось такое нечасто за время моей работы в салоне - в конце концов, всего несколько лет прошло, как я познакомился с леди Оливией - но случалось. Иногда человек честно говорит: передумал, извините за беспокойство. Иногда отказывается от итога нашей работы из скупости и сквалыжности. Но самая распространенная причина отказа - страх. Да-да, именно он! Ведь, чтобы встретиться с собственным счастьем, нужно набраться изрядной смелости.
   "...Исполнитель не несет ответственности за использование Заказчиком результата выполнения договора после подписания Акта сдачи-приемки..."
   Что пожелаете, то и творите. Можете выкинуть, можете продать, можете... Сделать все, что фантазия подскажет. Но мы к вашим действиям уже не имеем ни малейшего отношения. Ни-ни. Жалобы и угрозы не принимаются.
   "...Исполнитель обязуется сохранять конфиденциальность полученных от Заказчика сведений, необходимых для выполнения предмета договора, до окончания календарного срока жизни Заказчика..."
   Звучит жутковато, но пункт очень важный. Пока клиент не отойдет в мир иной, ни одна живая душа не узнает, зачем он приходил в салон "Свидание" и с чем ушел от нас: с исполненными желаниями, плача или задыхаясь от бессильной ярости. Нам не нужны чужие тайны. Своих хватает. Но делиться вашим сокровенным мы ни с кем не станем. Ни под каким предлогом. Все узлы и печати разрубает лишь смерть. Амен.
   "...Реквизиты Заказчика... Реквизиты Исполнителя..."
   А вот это обязательное условие, потому что мы - честные налогоплательщики и если получаем за свою работу денежные средства или иное вознаграждение, отчитываемся за него перед налоговыми службами без утайки.
   Поскольку текст договора не содержал ничего предосудительного и заковыристого, женщина, прочтя предложенные бумаги ровно два раза: первый раз бегло, второй - более внимательно, слегка приподняв брови и задержавшись на пункте о "праве отказаться", поставила на обоих экземплярах свою подпись и обратилась ко мне:
   - Могу я попросить вас заполнить последний пункт? У меня мало времени и...
   - Разумеется, как пожелаете.
   Мне не составит никакого труда переписать номера страховых свидетельств и паспортные данные из любезно раскрытого и развернутого в мою сторону ежедневника. А заодно поможет не слишком внимательно прислушиваться к разговору, благо Ева уже настроилась на работу.
   - Мы вас слушаем, - приглашающе опустила подбородок леди Оливия.
   Женщина, носящая имя Кларисса Нейман, как следовало из предоставленных документов, глубоко вдохнула, задержала воздух в груди на время, необходимое, чтобы собраться с духом, и приступила к описанию проблемы:
   - В ближайшее время я собираюсь сделать очень важный шаг в своей жизни. И я хотела бы быть уверенной, что он не принесет мне бед больших, чем можно ожидать.
   - Ваше желание понятно и заслуживает уважения. Позвольте уточнить... Насколько ближайшее время?
   - В течение недели.
   - Вы можете сказать, что именно собираетесь сделать?
   Кларисса сжала губы, и сеточка морщинок вокруг рта подтвердила зрелый возраст клиентки.
   - Я собираюсь выйти замуж.
   - Надеюсь, по исполнении договора вас можно будет поздравить. Но если вы пришли сюда, имеются некоторые сомнения, верно?
   - Имеются, - еле заметно качнулась строгая линия каштанового каре.
   - Вы не уверены в своем выборе?
   - Неловко признаваться, но... У меня мало опыта в отношениях.
   Хммммм. В идеале, наверное, следовало бы использовать традиционное "Омммм", но индийские мотивы на деловых переговорах в центре Европы - непозволительная экзотика, а сосредотачиваться нужно в предельно сжатые сроки, что называется.
   "Я боюсь. Просто-напросто боюсь. До одури, до дрожи в коленках. Если не получится, лучше будет навсегда оставить любые надежды. Я просто не выдержу. Я устала быть одной, мне нужно так мало... Но даже ничтожную часть этого "мало" невозможно купить за деньги. Если бы все было так просто! Эти люди... Говорят, что они умеют делать свое дело, и нет причин не верить, тем более, бумаги составлены грамотно. И все же... Нет, решено. Доведу дело до завершения. Хотя бы для того, чтобы убедиться..."
   Мало опыта? Скорее, его было много и сплошь неудачный. Не люблю спонтанно читать клиентов, но в девяноста процентах случаев не могу себя контролировать, если мысли лежат на поверхности и настолько ясны и отчетливы. Женщина волнуется, очень сильно, не без причины, следовательно, душеспасительная беседа не поможет. Нужно будет заниматься ее случаем всерьез. Впрочем, решает хозяйка, а я всего лишь претворяю в жизнь ее решение.
   - Что именно вы хотите получить от нас?
   - Говорят, вы можете сделать... нечто вроде амулета.
   - Вам необходимо именно предметное воплощение?
   - Если это возможно.
   Леди Оливия кивнула:
   - Никаких трудностей. Итак, если я правильно понимаю, в наши обязанности входит сделать все возможное, чтобы ваша жизнь в браке проходила без лишних... осложнений?
   - Да, вы верно поняли.
   - Необходимость свадьбы окончательная и бесповоротна?
   Плечи Клариссы вздрогнули. Ответ последовал не мгновенно, но прозвучал на редкость твердо:
   - Да.
   - Свадьбы именно с тем человеком, которого вы выбрали?
   - Да.
   Второе подтверждение оказалось еще увереннее первого, что меня совсем не удивило. Судя по настроению женщины, она или по уши влюблена или не видит для себя другого будущего. Страсть ли, холодный расчет - иногда между ними нет никакой разницы. И первая, и второй жизненно нуждаются в достижении поставленной цели.
   - Моим коллегам нужно будет взглянуть на вашего избранника. Никаких разговоров с ним, намеренных или случайных, вестись не будет, только наблюдение со стороны. Вмешательства в его или вашу личную жизнь также не будет проводиться. Но для более успешного выполнения договора, сами понимаете...
   - Разумеется! - не дослушав, согласилась фроляйн Нейман.
   - Где и в какое время мы могли бы осуществить наблюдение? И в ваших, и в наших интересах, чтобы это было людное место. Во избежание напряженности.
   - Сегодня вы сможете подойти? Мы будем обедать в "Кофейной роще", это ресторан на третьем этаже "Сентрисс".
   Переговорный центр, излюбленное место как личных встреч, так и проведения всевозможных конференций, семинаров и прочих болтательных мероприятий. Люднее не придумаешь.
   - В котором часу?
   - В половине второго.
   - Если вас не затруднит, закажите на 13.20 столик неподалеку от вашего... Неважно с какой стороны. На имя Джека Стоуна. Единственное пожелание, чтобы места были не на самом проходе. Это возможно?
   - Конечно, я свяжусь с метрдотелем, как только вернусь в офис. Что-то еще?
   - Если понадобится нечто большее, мы поставим вас в известность, - успокоительно улыбнулась леди Оливия.
   - Тогда, если позволите... - Кларисса встала.
   - Всего доброго.
   Я проводил клиентку в прихожую, подал пальто, с удовлетворением отметив, что в рукава она попала с первого раза, а значит, волнение оставило женщину, пусть и ненадолго.
   - Джек Стоун - это вы? - Рассеянно спросила фроляйн Нейман, когда моя рука коснулась дверной ручки.
   - Да.
   - Приятно познакомиться.
   Она вышла на улицу и торопливо направилась в сторону центра, занятая размышлениями уже не о личной жизни, а о бизнесе, но на самом краешке чужих мыслей я уловил обнадеженное: "Он, конечно, не слишком солиден, но выглядит и ведет себя вполне доверительно. И похоже, дело свое знает..."
   Свое? Я тихо фыркнул, закрывая дверь и возвращаясь в кабинет. Чужие дела, как правило, мне известны гораздо лучше.
   Фырканье получилось насморочным, не прошло незамеченным и вызвало закономерный вопрос:
   - Мистер Стоун, вы простыли?
   - Немного, миледи.
   Хозяйка покачала головой, и пепельно-седые пряди, спускающиеся с висков до подбородка, напомнили своим движением о маятниках часов, отсчитывающих мгновения вечности.
   - Вам следует уделять себе больше внимания.
   - Да, миледи.
   - Учтите, ваше упрямство является достоинством только с одной стороны.
   Она поднялась из кресла и прошлась по кабинету, задумчиво скрестив руки на груди, и переключила свое внимание с сотрудника на сотрудницу:
   - Что скажете, моя дорогая?
   Ева скучно зевнула:
   - Еще одна засидевшаяся в девках тетка.
   - Это не повод для осуждения, - заметила хозяйка. - Что скажете по поводу ее намерения?
   - Глупость.
   - Вы излишне категоричны в суждениях. Впрочем, для вашего возраста это нормально.
   Девушка фыркнула, и с куда большим успехом, чем чуть ранее это сделал я. Но факт оставался фактом: фроляйн Цилинске совсем недавно исполнилось всего лишь двадцать два года, и понять нужды женщины "далеко за тридцать" ей пока трудновато. Как и мне понимать своего отца. Разница в возрасте всегда имеет влияние.
   - Все же, изложите ваше впечатление.
   Ева пожевала губами, но признала:
   - Ей нужна помощь.
   - Отлично. Тогда отправитесь пообедать за счет клиента.
   Девушка заметно оживилась:
   - И много можно будет заказать?
   - В разумных пределах, следить за соблюдением которых будет ваш коллега.
   Собственно, другого варианта не существовало по определению: в салоне кроме меня и фроляйн Цилинска работников больше не было. Но даже очевидное отсутствие альтернативы не могло повлиять на мнение Евы обо мне:
   - Я не хочу с ним идти, он зануда!
   - Вы тоже не рождественский подарок, моя дорогая. У вас, мистер Стоун, надеюсь, нет возражений?
   - Ни в коем случае миледи. У меня есть всего лишь одно требование.
   - Какое? - Слаженным дуэтом спросили дамы.
   - Пусть Ева смоет свои ужасные "стрелки".
   - Ужасные? - Светло-голубые глаза гневно сузились. - Да что ты понимаешь!
   - Я не слежу за веяниями моды, но отчетливо понимаю одно: если явлюсь в ресторан под ручку с нелепо размалеванной девицей, то привлеку ненужное внимание. В том числе и со стороны объекта.
   - Нелепо размалеванной?!
   Леди Оливия решила проявить благосклонность и защитить меня от девичьего гнева:
   - Моя дорогая, мистер Стоун отчасти прав. Ресторан, в котором назначен обед, очень редко посещается представителями так называемой богемы, среди которых ваш макияж пришелся бы к месту и ко времени.
   - Еще неплохо было бы поменять одежду, - осторожно заикнулся я, чтобы огрести на свою голову очередной ворох проклятий, но доводы разума из уст хозяйки и зарплатодательницы одержали верх над самоуверенностью юности, и Ева отправилась приводить свой вид к надлежащему для появления в приличном обществе, пообещав мне, правда, отсутствие легкой жизни на ближайшие лет сто пятьдесят.
   Можно было бы добить девчонку, громко порадовавшись, что мне сулят столь долгую и интересную жизнь, но победа над слабым противником никогда не доставляет удовольствия, поэтому я предпочел промолчать и всего лишь улыбнуться.
   - А что скажете вы, мистер Стоун?
   За все время знакомства леди Оливия ни разу не обращалась ко мне по имени, и иногда казалось, что она поступает так из опасения сократить дистанцию, отказавшись от двух ни к чему не обязывающих слов.
   - Она была на грани истерики.
   - Ева? Больше играет, нежели страдает.
   - Я говорю о фроляйн Нейман.
   Хозяйка подумала и кивнула:
   - Соглашусь. Но почему вы сказали: "была"?
   - Выходя из салона, она чувствовала себя спокойнее. Намного.
   - Это хорошо. - Леди Оливия взяла со стола наш экземпляр договора. - А ведь в самом начале волнения было столько, что она даже не решилась собственноручно заполнить бумаги... Будьте внимательны в работе, мистер Стоун. Хоть мы и не саперы, нам тоже не следует ошибаться слишком часто.
  
   ***
  
   Всю дорогу до "Сентрисс" Ева молчала, оскорбленно поджав губы, а я не горел желанием разговаривать, потому что на сыром воздухе в дополнение к насморку начало ощутимо покалывать горло. Неужели так сильно простудился? Быть не может. Вечером наглотаюсь аспирина или чего-нибудь новомодного растворимого, с непередаваемым вкусом искусственных фруктов. С другой стороны, нет худа без добра: ограниченное обоняние позволит меньше рассеивать внимание и упростит мою задачу. Не знаю, помогают ли подобные ограничения медиумам, но мне они, определенно, приносят пользу.
   - Тебе очень идет это платье.
   Девушка, пристраивающая жакет на спинке стула, замерла, недоверчиво на меня поглядывая.
   - Я похожа в нем на школьницу.
   - На очень милую школьницу.
   Сказать по правде, с такой худобой фроляйн Цилинска и не может производить впечатление взрослой женщины, разве что, больной и изможденной. А от юношеского стиля, кстати, невероятно ей подходящего, отказывается, что есть силы. Глупая. Потом еще будет жалеть, что не наносилась вдоволь.
   "Подлизывается? Точно, подлизывается! А все почему? Потому что без меня ничего не может. Стоило бы его проучить, и жестоко... Или лучше пожалеть? М-м-м... Все-таки, доброе у меня сердце. Пожалею. Но если снова будет нарываться, поставлю перед хозяйкой условие: или он, или я!.."
   Можешь ставить любые условия, девочка. Я не против. Только леди Оливия не из тех людей, что охотно делают выбор. О нет, насколько мне известно, наша хозяйка всегда действует по принципу: если можно заполучить все, грех довольствоваться половиной. Впрочем, могу уйти сам. Когда пойму, что нельзя оставаться дольше. Но моя голова всегда соображала с таким скрипом, что... На понимание могут понадобиться годы. Много-много долгих лет.
   О, к нам направляется официант. Не хочу углубляться в лес строчек заковыристого меню. Нет настроения. Зато знаю, кто всегда готов отставить в сторону мизинец и притвориться утонченной и изысканной дамой. В меру своей осведомленности, разумеется.
   Вешаю куртку на стул.
   - Займешься заказом? Я сейчас вернусь.
   - Ты куда? - с плохо скрытым испугом в голосе торопливо спросила Ева.
   Несмотря на тщательно взращиваемую самоуверенность, девчонка прекрасно понимает: чем больше народа участвует в деле, тем меньше ответственности сваливается на плечи каждого участника. Правило обратной пропорции работает безотказно. Хотя народная мудрость утверждает немного иное, связывая некомплектность органов зрения наблюдаемого объекта с количеством наблюдателей, но нас только двое, стало быть, можно надеяться, что глаза фроляйн Нейман останутся при ней.
   - В аптечный киоск. Здесь рядом. Мы проходили мимо, помнишь?
   - А...
   - Думаю, успею до прихода наших голубков. Ланч закажи на свой вкус.
   Ева лукаво смежила веки:
   - Сумма?
   - Не в чем себе не отказывай. Только не перестарайся: заставлю съесть все, что закажешь.
   - Бука!
   Она уткнулась носом в меню, а я поспешил отойти от столика прежде, чем работник ресторана окажется в пределах моей досягаемости. Ненавижу читать людей, находящихся при исполнении служебных обязанностей. Все равно, что стараться понять контроллер автомата по продаже напитков. То есть, разобраться, что к чему, вполне реально, особенно для выпускника ройменбургского технологического, но спустя минут пять твои собственные мозги начинают работать в чуждом их природе алгоритме.
   За то время, пока мы осваивали столик в "Кофейной роще", у киоска успела скопиться небольшая очередь. Оно и понятно, наступила осень, каждый второй ухитрился промочить ноги или посидеть на сквозняке, и спрос на средства от простуды резко вырос. А что начнется недели через две... Настоящая жуть! Но к середине декабря эпидемии насморочных носов и надрывного кашля сами собой исчезнут, и те, кто еще месяц назад закутывал горло в теплый шарф, будут играть в снежки и весело пихать друг друга в сугробы.
   Я пристроился за женщиной, одетой в слегка помятый костюм из серо-зеленого твида. Вернее, мятой была только юбка, слишком широкая, такие, насколько могу судить по многократным мысленным переживаниям озабоченных своим внешним видом женщин, мнутся во всех возможных и невозможных местах. Впереди еще три человека... Хорошо это или плохо? Вернуться в ресторан до того, как Кларисса Нейман приступит к обеду или позже, что предпочтительнее? И первый, и второй вариант обладают своими достоинствами. Если прийти раньше, вызовешь меньше настороженных взглядов, если прийти позже, можно невзначай оказаться совсем рядом с объектом и... Положусь на волю Провидения. В конце концов, ему наверняка виднее, ведь оно смотрит сверху.
   - Вы стоите? - громкий вопрос почти в самое ухо заставил меня недовольно мотнуть головой.
   - Да, конечно, - ответил я и сделал шаг, чтобы сократить расстояние между собой и существенно продвинувшейся за время моих размышлений очередью. Вернее, между собой и буйством волос.
   В первое мгновение мне показалось, что глянцево блестящие темные пряди живут своей жизнью, как змеи на голове небезызвестной героини древнегреческих мифов, но призрак странного впечатления быстро рассеялся. Двигаются? Почему бы и нет? Во всем виноваты восходящие потоки воздуха. Да, точно! Кончики локонов подрагивают даже от долетающего до них дыхания. Моего дыхания.
   Чувствуя себя малолетним проказником, чуть наклоняюсь, оказываясь совсем близко к голове незнакомки, и тихонько дую, стараясь пошевелить волоски. Прядь, свисающая из узла, заколотого костяной шпилькой, и в самом деле, приподнимается, но не подчиняясь моему желанию, а чтобы... Хлестнуть меня по носу.
   Сама собой? Невозможно! Выдох не мог быть настолько силен. Или я ничего не понимаю, или...
   - Что вам угодно?
   Это спрашивают из окошка киоска. Машинально собираюсь ответить, но вовремя вспоминаю, что моя очередь еще не подошла. Незнакомка с шаловливыми волосами, которой, собственно, и адресован вопрос, молчит. Десять секунд. Полминуты. Минуту. Аптекарю торопиться некуда, а вот мне не стоит задерживаться дольше необходимого. Если молчание затянется, придется тронуть женщину за плечо, хрупкое, но отчетливо округлое даже под плотным твидом. Положить пальцы тихонечно-тихонечко, словно поглаживая...
   - Бумажные платки, пожалуйста. Пять пакетиков.
   Так много? Или про большой запас, или для большого плача. Она собирается на похороны?
   Стук монеток по пластику. Шуршание целлофана. Рассеянно скользнувший по моему лицу взгляд темных глаз с чуть припухшими веками.
   "Время слез всегда приходит без приглашения..."
   Она? Да, это ее мысли, вне всякого сомнения. Но какое странное сочетание равнодушия и глубокого горя: словно женщина одновременно скорбит и скучно зевает надо собственной скорбью. Впрочем, мне некогда разбираться в случайных проблемах, когда оплаченные заждались.
  
   ***
  
   Разумеется, голубки уже сидели за своим столиком: я добрался до покупки шалфейных шариков примерно в 13.35. Ева, заметив меня в дверях ресторана, укоризненно поджала губы, но предпочла заняться чизкейком, пока я лавировал между обедающими офисными работниками и участниками Конгресса садоводов Южной Вестфалии, а заодно разглядывал избранника фроляйн Нейман.
   Выглядит обыкновенно. В том смысле, что не плейбой и не замученный наукой очкарик. Скорее всего, человек хорошо образованный и обеспеченный. Одет со вкусом, хотя эти жуткие галстуки красно-бордовых оттенков в сочетании с розовыми рубашками... Бр-р-р! Последнее слово моды, к которому, хочешь не хочешь, но приходится прислушиваться. Если от рождения не настолько туг на ухо, как я.
   Черты лица словно немного размыты. Легко поддается влиянию? Для мужа не самое плохое качество. Правда, существует вероятность, что и помимо законной супруги найдутся желающие покомандовать, но это уже ее трудности. На первый взгляд ничего опасного или тревожного не наблюдается. Попытаемся заняться чтением?
   - Вкусно? - спрашиваю у Евы, придвигающей к себе вторую порцию десерта.
   - Очень!
   - А как насчет дела?
   - Фыфас, - отвечают испачканные коричной пудрой губы.
   Так, а что заказали на мою долю? Чашечку кофе и стакан минеральной воды без газа. Браво! Больше не буду приносить на работу подарки фрау Ксаны.
   - Я пошутила. Извини.
   Светло-голубые глаза смотрят на меня не особенно виновато, но с выражением, вполне заслуживающим прощение.
   - Ладно, проехали.
   - Позвать официанта?
   - Не нужно. Потом перекушу. По дороге.
   Знала, мерзавка, что делает! Знала на двести процентов. Я не люблю кофе. Пить могу, ничего похожего на аллергию у меня не возникает, но... В темно-шоколадном напитке мне всегда чудился привкус лекарства. Поэтому можно считать, что сегодня разгрузочный день. Вернее, разгрузочный обед, поскольку вечером все-таки захочется покушать. Я свой организм изучил хорошо: если за завтраком поленюсь, ближе к ночи желудок потребует двойных усилий на кухне.
   Не слышно, о чем разговаривают? И не надо. Мысли, превратившиеся в звуки, обычно сохраняют в себе лишь часть изначально вкладываемого смысла, потому люди очень редко понимают друг друга. Стоило бы вводить специальные курсы, начиная еще со школы, тогда в человеческих отношениях возникало бы меньше ссор и обид. Возможно, в будущем так и произойдет, ведь научно-технический прогресс не стоит на месте. И лет через десять-пятнадцать супруги, влюбленные или просто друзья, придя на прием к врачу, смогут узнать, о чем и как думает их вторая половинка, а заодно и сами поделятся тем, что рождается в сознании и умирает на губах...
   Улыбается, вежливо и смущенно. Ковыряет ложечкой шоколадный пудинг, но никак не донесет до рта ни кусочка.
   Хммммм...
   "Это невыносимо. Ну когда же? Я больше не могу ждать. Устал, как собака. Да, я тоже не против игр и недомолвок, но рано или поздно наступает время, когда ... Пора решать. И решаться. Если ожидание затянется, я не выдержу и скажу прямо. Скажу так жестко, как только умею..."
   "Хрум-хрум. Чмок-чмок. Аппетитненько, жирненько, вкусненько. Хочу-хочу-хочу! Мерзкая женщина все никак не закроет свой рот и не даст мне насладиться этим роскошненьким, этим сладеньким, этим долгожданненьким... Ку-у-у-ушать! Скорее-скорее-скорее заканчивай болтать, старая метелка! Мой животик пуст, а когда я голоден, я... М-ням!.."
   Судорожно сделанный глоток воды едва не заставил меня поперхнуться.
   Что за ерунда? Это его мысли? В самом деле? Странно и непонятно. Настроение очень похоже, и все-таки... Нетерпение - главная тема. Но воплощение... Не понимаю. Они слиты вместе так плотно, что их почти не разделить. Но потоков два. Точно, два!
   Первый - вполне привычный, с небольшим оттенком усталости и негодования, но в целом спокойный, сдержанный, даже чопорный. Второй... Со вторым сложнее. Кажется, его хозяин - существо без воспитания и каких-либо представлений о правилах приличия. Очень сильный поток, едва ли не перекрывающий своего родного брата. Или я ошибаюсь?
   Ева положила ложку с таким громким стуком, что на него обернулись люди, сидящие за соседним столиком.
   - Больше не хочешь?
   - Нет, - процедила сквозь зубы девушка.
   - Что случилось?
   - Ни-че-го.
   А выставленный вперед подбородок говорит мне совсем о другом. Фроляйн Цилинска встревожена и обеспокоена. А еще - разозлена. Интересно, какова причина резкой смены настроения моей напарницы?
   Мужчина встает, наклоняет голову, словно прося прощения. Кларисса кивает в ответ. Должно быть, понадобилось выйти в туалет или еще куда-нибудь. Обычное дело. Но как только спина в сером пиджаке исчезает за дверями ресторана в толпе прочих посетителей "Сентрисс", стул, на котором сидела Ева, жалобно царапая паркет, выдвигается из-за стола.
   - М-м-м?
   Девушка встает, решительным шагом подходит к Клариссе Нейман, удивленно, но приветственно улыбающейся ей навстречу. Узкие ладошки моей коллеги опираются о стол, над которым Ева склоняется, чтобы... Посекретничать? О нет, наоборот, даже мне слышно ее горестно-гневное:
   - Он не любит вас. Ни капельки. Одна только жратва на уме, и все. А вы для него не больше чем... Как это?.. Старая... старая... а, швабра!
   Выпалив столь грубое откровение, фроляйн Цилинска гордо удаляется прочь, оставляя на мою долю оплату счета и сбор верхней одежды, сиротливо повисшей на спинке стула. Расплачиваюсь, краем глаза следя за лицом нашей клиентки. Хотя, следить не за чем: более застывшей может быть только посмертная гипсовая маска. И в мыслях все так же. Мертво. Ни единого проблеска. Может, это и к лучшему, но Еве не следовало брать инициативу в свои руки. Я понимаю ее возмущение, только оправдать не могу. Нужно быть, если хотите, немного циничнее. Работа есть работа, и переживать за каждого из ищущих счастья, значит, самому сгореть дотла раньше срока. А свои нервы ближе к телу, как бы то ни было. Особенно такие дорогие, как у Евы и у меня.
   - Не делай так больше.
   Девушка стоит у огромного окна галереи, глядя на кипящую жизнью площадь. Третий этаж - небольшая высота, и ты еще не чувствуешь себя оторванным от людской реки достаточно, чтобы смотреть на происходящее сверху вниз. Отчетливо видны лица, слышны чувства, почти осязаемы прикосновения.
   - Оденься, - протягиваю жакет.
   Ева задумчиво накидывает его на плечи.
   - Так всегда бывает, да?
   Догадываюсь, о чем меня хотят спросить, но на всякий случай уточняю:
   - Как именно?
   - Грустно.
   - Очень часто, не буду врать.
   Она поворачивается ко мне, но не поднимает глаз.
   - Я не могла не сказать.
   - Знаю.
   - Ну да, ты же всегда и все знаешь...
   Я проходил через те же двери, девочка. Переступал те же пороги. Единственная разница между нами состоит в возрасте. Я давно научился держать язык за зубами, а тебе учеба только предстоит. Ничего, со временем ты станешь гораздо рассудительнее, и больше не будешь позволять собственным чувствам вырываться наружу в тех случаях, когда речь идет о судьбах других людей. Хотя бы потому, что твои страдания посторонним нисколько не интересны.
   - Надеюсь, она найдет свое счастье.
   - Я тоже надеюсь. Пойдем?
   Из-за угла коридора доносятся странные звуки. Как будто кто-то тихо, но пронзительно воет. Или это всего лишь скрип плохо настроенной уборочной машины? Точно! Навстречу нам как раз появляется представитель службы клининга, толкающий перед собой громоздкий агрегат. И когда утробное урчание машины удаляется, затихает и вой, закончившись чем-то вроде всхлипа. А у лестницы я снова прохожу мимо незнакомки, той самой, из очереди в аптечный киоск. Но теперь глаза буйноволосой женщины красны от недавно пролитых слез, а урна, стоящая рядом, припорошена влажными носовыми платками.
  
   ***
  
   Для одинокого мужчины поздним вечером трудного рабочего дня нет лучших собеседников, чем бокал старого доброго портвейна и приветливо потрескивающие поленья в камине. В довесок полагается еще трубка, набитая ароматным табаком, или сигара, но я терпеть не могу курево и курящих. Как мне удалось избежать всеобщего соблазна молодости, не понимаю до сих пор, но курить не пробовал ни единого раза. Не хотелось, несмотря на уговоры приятелей и уверения, что сигареты в зубах - признак неимоверной крутости и взрослости...
   После ресторана мы вернулись в салон, где Ева изложила свои впечатления от избранника фроляйн Нейман. Говорила уверенно и страстно, не стесняясь в выражениях. Леди Оливия слушала с интересом, не перебивая, только изредка поглядывала на меня, словно спрашивая, подтверждаю ли я слова своей напарницы. Я предпочел отмолчаться, а когда Ева отправилась домой и мы остались с хозяйкой наедине, осторожно попросил время "на подумать".
   - Вас что-то смущает, мистер Стоун?
   - Да, миледи.
   - Можете объяснить, что именно?
   Я взглянул в зеркала свинцово-серых, как грозовые тучи, глаз и покачал головой:
   - Не сейчас, миледи. Если можно.
   Хозяйка погладила подушечками пальцем трещины на кожаном подлокотнике кресла.
   - Иногда ваша вежливость, мистер Стоун, вызывает у меня определенное напряжение. Вы прекрасно знаете, что вправе делать все, что посчитаете нужным, и возражения могут возникнуть только в одном-единственном случае: когда...
   - Когда мои действия явятся угрозой для человеческой жизни, - заученно закончил я.
   - У вас хорошая память, - улыбнулась леди Оливия. - Но очень ограниченное воображение. Вы ведь тоже человек, не так ли? Значит, речь идет и о вашей жизни. Не делайте того, что может повредить вам, и я не скажу ни слова против.
   Предупреждение прозвучало угрожающе и вызвало невольное покалывание прямо под ребрами. Хозяйка умеет читать? Не удивлюсь. Но ощущения не согласились с доводами разума, встали на дыбы и отчаянно замотали головами.
   До момента, пока не закончилась фраза, я не чувствовал опасений. Ни малейших. Недоумение, удивление, рассеянное недовольство самим собой и невозможностью определиться с решением - это было. Только не испуг. А звуки голоса леди Оливии, стихая, словно забирались мне под кожу все глубже и глубже, растворялись в крови, проникали в святая святых человека - сознание, чтобы... Создать в нем нечто новое. Чувство, которого прежде не было. Так внезапный страх был порожден попыткой вмешательства извне? Или вмешательство само по себе намеревалось меня напугать?
   Уже не раз и не два я ловил себя на мысли, что отдельные служебные приказы выполняю без колебаний и раздумий, не сомневаясь ни перед выполнением действий, ни по их завершению. Гипноз? Все может быть. Способов заставить человека подчиняться, слишком много, чтобы быть готовым успешно противостоять им в любую минуту и в любой ситуации. Леди ван дер Хаазен не устраивает мое рвение, и она желает большего? Неужели я дал для этого повод?
   Вот бы взять и прочитать ее. Внимательно-внимательно. Заманчиво, но... Не могу. Запрещено. Она сама и запретила в первую же нашу встречу, когда я невольно потянул пальцы мыслей к первой странице.
   "В моей голове ты не будешь читать никогда. А ну, брысь отсюда!.."
   Прогнали, как шкодливого кота. Следовало бы возмутиться, озлобиться и продолжать настойчивые попытки добраться до спрятанного сокровища, но не получилось. Как отрезало. В сознании словно возник жесткий блок, не позволяющий ослушаться. Со временем он становился все прозрачнее, пока не растворился совсем, но желание прикоснуться к чужим тайнам так и не восстановилось. Где-то в глубине души я лениво сознавал, что могу в любой момент вернуться к осуществлению отложенного плана, но пожалуй, именно это осознание и останавливало. Когда пределы возможностей ясны, не нужно их проверять, лучше потратить силы и время на что-то более приятное.
   Например, с расстановкой и удовольствием употребить несколько глотков терпкого вина. Но подлое и проказливое Провидение не пощадило меня и на этот раз: со столика тихо, но настырно затренькал "Иварссон".
   Помню, по молодости лет и отсутствию здоровой наглости, я долго не мог выбрать модель мобильного телефона, которая подходила бы мне больше всего, и помог мне только разговор по душам с инспектором Бергом, счастливым обладателем так называемой "раскладушки". В тот день я как раз хорошо погрел уши, задержавшись неподалеку от женской комнаты отдыха и став свидетелем необычайно увлекательной беседы, касающейся телефонов и тех, кто их выбирает. В частности, по авторитетному мнению какого-то женского журнала выходило, что мужчина, отдающий предпочтение раскладывающимся моделям, мягко говоря, слаб по мужской части. Причем, слаб в прямом смысле слова, поскольку в качестве интимного партнера предпочитает лиц своего пола. Неудивительно, что мои глаза полезли на лоб, когда статный, вдвое больший меня по званию и годам, а также по общим размерам тела инспектор выудил из кармана пиджака пресловутую раскладушку. Уж кого-кого, а Йоакима Берга заподозрить во влечении, недостойном мужчины, я не мог.
   Разумеется, удивление не осталось тайной для моего собеседника, и во избежание проблем пришлось объясняться. К чести инспектора, он не стал смеяться на весь коридор своим оглушительным басом, а положил ладонь мне на плечо и сказал:
   - Если женщина хихикает, глядя на твой телефон, пригласи ее в спальню и докажи ей, что она ошибалась. А те, с кем ты не собираешься кувыркаться в постели, вольны думать о тебе все, что хотят. Согласен?
   Со столь убедительным доводом не согласиться было попросту невозможно. А за годы работы под началом инспектора Берга, а потом и самостоятельно, я на своем опыте убедился в исключительном удобстве телефона, который по окончании разговора достаточно просто закрыть, не думая, нажал ли кнопку "отбой", и не подсчитывая в уме сумму платы за неразорванное соединение.
   На внешнем дисплее высветилась лаконичное "Ма". Давненько родители не баловали меня своей заботой...
   - Привет.
   - Как поживает мой мальчик? Что нового?
   Несколько сотен километров по земле и гораздо больше - от передающих станций через спутник не внесли в мамин голос ни малейшего искажения: те же чуть напряженные нотки, та же легкая хрипотца, очаровавшая моего отца больше трети века назад.
   - Все точно так же, как и в прошлую встречу. Ты же знаешь, у меня крайне размеренная жизнь.
   - А ты знаешь, как я этому рада.
   Слово "рада" было тщательно подчеркнуто. Как обычно. Наверное, ей никогда не надоест вспоминать...
   Скандалы длились целую неделю, в течение которой отец старался появляться дома только по необходимости. Я укрыться от маминого гнева не мог, потому что мне сразу заявили: "От сражения бегут только трусы!" И хотя мое мнение на сей счет было не столь уж однозначным и непреклонным, оно совершенно не интересовало Дагмару, и играть приходилось по ее правилам.
   Думаю, ни одна мать мира не захочет, чтобы ее ребенок избрал для себя работу, связанную с риском для жизни, поэтому у меня не хватало сил даже для того, чтобы по-настоящему разозлиться. Но упрямство оставалось непоколебимым: я хотел служить в полиции. Как отец. "Дурной пример заразителен!" - восклицала мама, и Генри Стоун тут же спешил убраться восвояси, пока его не заставили в сотый или тысячный раз демонстрировать шрам на спине под левой лопаткой, заставивший карьеру отца сделать резкий поворот, меняя прямое участие в расследованиях на косвенное. Говоря проще, бывший инспектор полиции перешел в консультанты, с блеском освоив специальность "Психология преступлений".
   "Все хорошо, что хорошо заканчивается" - неизменно слышал я в ответ, когда пытался привести пример отца в свою защиту. В полиции служить страшно, там в любой момент можешь оказаться на волоске от смерти... Разумеется. Но точно так же можно попасть под машину, просто выйдя утром из дома. И кстати, в дорожных авариях людей гибнет больше, чем полицейских при исполнении. Но разумные доводы не действовали. Собственно говоря, не действовало ничего, пока я не вздохнул и не сказал: мама, ты же знаешь, я все равно поступлю так, как решил, и даже если через месяц прибегу жаловаться, сейчас передумать все равно не смогу. Странно и загадочно, но честное признание оказалось сильнее всего прочего: мне разрешили жить так, как я хочу. Вернее, пообещали не вмешиваться в мои решения.
   И не вмешиваются до сих пор. А после события, изменившего мою карьеру с не меньшим эффектом, чем ранение - отцовскую, со мной вообще предпочитают общаться на расстоянии. Очень далеком.
   - Чем живут и дышат фермеры Йоркшира?
   Вздох, раздавшийся в трубке, был наполнен гордым сожалением:
   - Какое фермерство, о чем ты... Ты же знаешь своего отца! То тут, то там, но ни дня без работы.
   - В Англии так много преступников?
   - Скорее, много преступлений, а шалят одни и те же персоны... Надеюсь, у вас потише?
   Хорошая тема. И что мне по ней известно?
   - Ма, о буднях и праздниках доблестных полицейских служб я узнаю только из газет и телевизионных новостей.
   - И по-прежнему не считаешь это единственно правильным.
   На незаданный вопрос нет необходимости отвечать, но я все-таки согласился с предъявленным обвинением:
   - По-прежнему.
   Беседа разбавилась слегка удрученным, но недолгим молчанием с маминой стороны.
   - Ты же знаешь: мне так спокойнее.
   - Знаю. И понимаю.
   - Но не одобряешь.
   Как можно не одобрять действия, приносящие любимому человеку необходимое спокойствие и удовлетворение?
   - Ма...
   - Не обращай внимания, - со вздохом посоветовала она. - С годами я становлюсь все ворчливее и ворчливее... Скоро стану настоящей старой каргой!
   Я промолчал, хотя другой человек на моем месте непременно рассыпался бы в цветистых комплиментах, уверяющих Дагмару в обратном. Во-первых, мной уже не меньше миллиона раз было сказано, что колебания маминого настроения неспособны повлиять на мое к ней отношение. А во-вторых...
   Это чистая правда: с возрастом люди не становятся очаровательнее характером. Зато приобретают массу иных полезных и уважаемых качеств. Наверное, в таком положении дел есть некая высшая справедливость, ведь даже вино, чтобы достичь богатства вкуса, должно провести в бочке немалое количество лет. Можно ломать копья в споре о достоинствах и недостатках зрелости, но в любом случае истинным остается одно. Прожитая жизнь оставляет на нас отпечаток. Нужно только не забывать о наличии двух сторон этого отпечатка, внешней и внутренней.
   Шрамы, морщины, седина, изношенный ливер и измотанные нервы... Все это видно либо невооруженным глазом, либо по результатам медицинских обследований. А заусеницы и зазубрины характера - качества, хорошо умеющие играть в прятки. Их тоже можно попытаться вытащить на свет, но разложить по полочкам и повесить бирки не удастся, слишком хитра и изворотлива внутренняя природа людей. Главная же причина ее могущества кроется в трусости. Нашей. Человеческой.
   Не то, что бы мы любим врать. Иногда даже ненавидим, и лишь немногие делают ложь смыслом жизни и единственным инструментом для достижения целей. Но при удобном случае соврет каждый. Потому что ложь - это щит. Сиюминутный и отбивающий атаку только по одному направлению, зато несколько мгновений мы чувствуем себя в безопасности, а за такое ощущение можно отдать многое. Почти все. Пройдет минута, день, месяц, в самом лучшем случае, несколько десятилетий, и щит рассыплется прахом, ведь недаром с незапамятных времен в народе бродит поговорка: "Все тайное становится явным". Как правило, разоблачение лжи оказывается крайне болезненным событием, куда более страшным и вредоносным, чем...
   Нужно всего лишь набраться смелости и бросить щит на землю. А потом принять удар, неважно, насколько сильным и опасным он окажется. Разумеется, будет больно, и весьма, но такая боль сродни эффекту от применения лекарства: если не умрешь сразу, будешь жить долго и счастливо. Риск велик, зато приз в случае победы замечателен и бесценен. Нужно только осмелеть и попробовать. Правда, иногда роль смелости успешно выполняет невзрачный и на редкость туповатый дублер - ослиное упрямство.
   - Ты тут? - спросила мама, отметив мое долгое молчание.
   - Да, конечно.
   - Тебя что-то отвлекло?
   Несвоевременные размышления. Болтливость сознания. Но это единственное средство, которое способно помочь мне оставаться самим собой.
   - Все хорошо, ма.
   - Догадываешься, как звучат твои слова?
   О, мы немножко ехидничаем? Хороший знак. Сожаления о возрасте ушли в тень, уступив место почти что юношеской дерзости.
   - А как они звучат?
   - Мантрой. Только непонятно, кого ты заклинаешь, меня или себя.
   На самом деле, я всего лишь констатирую факт, не более. Если бы все было "плохо", промолчал бы или честно признался в посетивших меня неприятностях, одно из двух. Но врать... Зачем? Не люблю таинственность и предпочитаю честно рассказывать о своих достоинствах и недостатках, если хочу продолжить знакомство, а не разбежаться по разным сторонам света.
   Хотя, вполне возможно, что в моей жизни просто не появлялось пока человека, перед которым я хотел бы предстать в наилучшем, а не в реальном свете.
  
   ***
  
   Сентябрьский воздух пронзителен и невыносимо прозрачен. Ни одно время года не может в этом поспорить с осенью: зима ослепительна, весна туманна, лето наполнено знойным маревом, застилающим глаза. И только пора подведения итогов кристально чиста, начиная от листвяного ковра под ногами и заканчивая оборотной стороной небесного купола.
   Клёны Ноймеердорфа, все как один начали менять зеленые плащи на золотые. Пройдет пара недель, и в роскошных кронах не останется ни единого напоминания о прошедшем лете, а еще через месяц дворники сгребут в небольшие кучки последние остатки некогда пышных нарядов. Да, осень вовсю уже орудует в предместьях Ройменбурга, день за днем захватывая все новые и новые территории. Позже всего она ступит на мостовые центральной части города, да и то совсем ненадолго, до первого снега, а потом передаст бразды правления зиме. Но даже в каменном лесу подпирающих друг друга домов можно точно сказать, какой сезон на дворе. Если поднять голову и посмотреть вверх, в небо, невозможно высокое и ослепительно чистое. Вот только люди чаще предпочитают смотреть под ноги. Потому что не хотят поскользнуться на покрытых испариной конденсата камнях...
   К философскому настроению чудесно подходит ненавязчивый аромат любой чайной смеси, гордо именующейся "Эрл Грей", поэтому я, повоевав с дверным замком, первым делом отправился на кухню, чтобы в тишине пустого салона подкрепить лирическое настроение чашечкой горячего чая. Хотя, "чашечкой" моего фарфорового монстра назвать трудно, и леди Оливия каждый раз, оказавшись за кухонным столом вместе со мной, трагически приподнимает брови и скорбно поджимает губы, поскольку искренне не понимает, как можно поглощать жидкость в таких количествах за один присест.
   Щелчок отключившегося чайника прозвучал одновременно с хлопком входной двери, а еще через минуту на кухню ввалилась Ева, как обычно, растрепанная и голодная. Не в кобылу корм, сказали бы мои соседи, став свидетелями повседневной трапезы моей напарницы, но меня давно уже не удивляла прожорливость фроляйн Цилинска, никоим образом не отражавшаяся на объемах худощавого тела.
   Типичный признак медиума - способность уничтожать путем принятия внутрь всю еду в пределах досягаемости и не набирать ни грамма лишнего жира. Вообще ни грамма. Собственно, если бы меня, скажем, отправили на поиски потенциальных чтецов чужих мыслей, я бы руководствовался именно упомянутым признаком. Раньше. Лет шесть назад. Теперь все стало гораздо проще и гораздо скучнее.
   - Случаем, сегодня гостинцев нет? - жадно облизнулась Ева, обшаривая взглядом кухонные шкафы.
   - Зачем спрашивать, если в вопросе уже содержится ответ?
   - Значит, перекусить нечего...
   - Совершенно.
   Фроляйн Цилинска печально взгромоздилась на высокий стул и протянула:
   - Жа-а-аль.
   - Каждый день есть сладости вредно.
   - Тебе - конечно вредно! А мне... У меня без сладкого мозги не работают!
   Если верить изысканиям ученых, мозговая деятельность каждого человека, без исключения, осуществляется примерно по одним и тем же правилам и законам, стало быть, слова моей напарницы можно принять либо за оскорбление, либо за наивную простоту. Но делать выбор и принимать решение - слишком трудоемкий процесс. Лучше продолжить легкомысленную болтовню:
   - Ты собираешься работать головой прямо сейчас?
   - Нет. А что? - насторожилась Ева.
   Я помахал в воздухе выуженным из кармана пиджака кульком леденцов:
   - Вот когда соберешься, тогда и...
   - Да-а-ай!
   - Только одну.
   - Жадина!
   Она засунула конфету за щеку, но все равно скорчила недовольную физиономию и, чтобы у меня не оставалось ни малейших сомнений относительно глубины нанесенной обиды, нажала кнопку дистанционного пульта, впуская на кухню новости изо всех уголков мира. Но в этот раз беготни по каналам не состоялось, потому что...
   - Мы ведем прямой репортаж с места события, - доверительно, напористо и слегка взволнованно сообщила молоденькая журналистка, тискающая в руках микрофон. - Полиция прибудет с минуты на минуту, а пока мы имеем возможность показать вам... Убедительная просьба к родителям: выключите телевизор или уведите детей подальше от экрана!
   Дурацкая дань цензуре. Детская психика все равно пострадает, не от ужасного зрелища, так от самого запрета, а телевизионная братия ни за что не откажется от широкого показа "кровавых" новостей. Это же рейтинги, приток рекламодателей, процветание телеканала... Деньги, деньги, деньги, ничего кроме денег. Жестокие времена, жестокий мир. Но горячо и страстно осуждать не могу, поскольку и сам не бессеребренник.
   "Какая удача! Наконец-то и нам досталось хоть что-то вкусненькое. С барского стола объедки, но все же... Хелен с ума сойдет от зависти! Ну и поделом ей: не хотела работать с утра пораньше, вот и пролетела мимо славы..."
   Лучше бы вы, фроляйн, хоть на мгновение задумались о том, что показываете с экрана. Слава, желание утереть нос друзьям и врагам... А где сочувствие? Где сопереживание? Где хоть немного жалости к пострадавшим? Надеюсь, это не очередная авария на перекрестке Нойбау и кольцевой? Лично мне с лихвой хватило прошлого раза. Воскрешать в памяти тогдашние впечатления не хочу.
   Камера, выдержав лицемерно вежливую паузу, переключилась, вместо оживленно тараторящей женщины показав... Другую женщину, но словно по заранее задуманному и воплощенному неизвестным режиссером контрасту, молчаливую. Вернее, умолкшую навсегда.
   После падения с высоты человек почти всегда выглядит ломаной куклой, но сейчас нам демонстрировали явное исключение, которое язык не поворачивался назвать "счастливым". Женщина, лежащая у входа в "Сентрисс", казалась жертвой обморока. Словно шла через площадь, почувствовала себя дурно и тихо опустилась на мостовую. Если бы не кровь, ручейками разбегающаяся от тела по швам каменной плитки, трудно было бы поверить в произошедшее несчастье. А руки... Пожалуй, впервые вижу, чтобы кто-то, самостоятельно или с чужой помощью бросившийся вниз, крепко обхватывал себя руками. Да, точно впервые. Так не бывает. Не должно быть.
   "Все кончено... Надежды больше нет..."
   Печальная боль или болезненная печаль. Они останутся, пока тело не остынет, и смогут быть прочитаны любым медиумом, отважившимся на подобное сумасшествие. Да, все действительно завершено. За порогом смерти нас ничего не ждет.
   Камера оторвалась от созерцания бездыханного тела и скользнула по лицам зевак. Любопытствующие находятся всегда, даже в самом укромном и безлюдном уголке города, а уж на одной из главных площадей количество народа, особенно в начале рабочего дня, зашкаливает все мыслимые пределы.
   "Бедняжка... За что же ее так?.."
   "Слава Господу, на меня не свалилась!.."
   "Неужели кто-то выкинул из окна? Вот потеха..."
   "Обкуренная, наверняка! Развелось их тут... Куда смотрит магистрат, интересно?.."
   "Ну вот, сейчас опять прискачет полиция, все оцепят, всю торговлю псу под хвост пустят..."
   Сколько людей, столько мнений. Я и сам не знаю, какие чувства испытывал бы, оказавшись на площади в эти минуты. Раздражение, скорее всего, присутствовало бы. Неудовольствие от непременной задержки. Сожаление о случившемся. А еще обязательный вопрос "Почему?" и болезненный охотничий азарт, который так и не удалось изжить.
   - Это произошло менее четверти часа назад, - продолжала уже за кадром тараторить журналистка, чуть ли не захлебываясь от восторга. - Как нам сообщили очевидцы события, женщина выбросилась с седьмого этажа. В этой части здания расположены помещения делового центра, поэтому можно предположить, что погибшая работала... Минуточку! К нам только что поступила новая информация. Да, все верно! Эта женщина - некая Кларисса Нейман, сотрудница...
   Дальше я уже не слушал, но вовсе не потому, что домыслы репортеров были малоинтересны. Меня оглушил взрыв в поле мыслей.
   "Не-е-е-ет!.."
   Ева смотрела в экран, не отрываясь, и это позволило мне заметить, что ее зрачки быстро расширяются, закрывая радужку. Пальцы девушки, держащие кружку, сжались, ломая тонкий фарфор, как подтаявшую льдинку, чай брызнул во все стороны, хорошо еще, успел чуть остыть, иначе ко всем неприятностям добавились бы еще и ожоги.
   Телевизор продолжал безудержно лопотать, и следовало бы потянуться за пультом, чтобы заставить мерзкий ящик замолчать, но время и обстоятельства потребовали совсем иных действий.
   Фроляйн Цилинска поднялась со стула, как столетняя старуха: тяжело, пошатываясь, судорожно ища опору в крае стола. Выпрямилась. Медленно моргнула. Обвела невидящим взглядом кухню.
   "Умерла... Она умерла... Это все из-за меня? Это я виновата? На моих руках кровь? Кровь... Кровь?!.."
   Конечно. Ты же только что раздавила чашку. Порезов немного, но они сочатся алым, пачкая твою ладошку.
   "Нет... Нет... Нет... Это не я... Я не могла... Это не мои руки! Они не могут быть моими... Не могут... Не будут..."
   Медиумам запрещено владеть огнестрельным оружием, и вовсе не зря. Колюще-режущие предметы тоже необходимо прятать подальше от наших чувствительных натур. Пренебрежение простыми до глупости правилами всегда ведет к неприятным последствиям - эту истину я благополучно забыл, убаюканный мирной жизнью, но наработанные рефлексы прошлого не подвели.
   Сползти со стула как можно плавнее, потому что резкие движения могут напугать. Оказаться чуть дальше, чем расстояние удара, чтобы противник чувствовал себя в относительной безопасности, выдержать паузу для закрепления психологической реакции и только потом сделать бросок. Поймать запястье, крутануть, заставить пальцы отпустить нож, а спину - выгнуться дугой. Прижать к стене, ладонью левой руки фиксируя голову, чтобы не запрокинулась и не мотнулась, куда не надо. Потом останется ссадина или небольшой синяк на щеке, но это можно пережить. Все можно пережить, кроме смерти.
   "Нет! Нет! Нет!.. Это я убила ее... Я убийца... Не хочу! Не могу!.."
   Ты не виновата, девочка. Просто прими, как данность: не виновата. Потом я все тебе объясню, все-все, что только захочешь, но сейчас... Сейчас тебе нужно знать и верить только в одно:
   - Ты-не-виновата-ты-не-виновата-ты-не-виновата...
   Наверное, еще минут пять такого напряженного речитатива, и я охрипну. Впрочем, плевать. Ты должна знать, девочка: никакой вины. Ни перед кем.
   Ты самое невинное и нежное существо на свете. Ты настоящее чудо, естественное и прекрасное. Ты не можешь уйти и лишить мир лучика света, изливающегося из твоей души. Не сейчас, прошу тебя. Останься. Всем будет плохо, если ты уйдешь. Всем, кому ты могла бы помочь... Срок нашей жизни отмеряют на небесах, помнишь об этом? Ангелы будут недовольны. Конечно, они ничего не скажут, но прольют слезы. По тебе. Каждая слезинка крылатых плакальщиков станет каплей воды, соберутся тучи, разразится гроза. А я, когда увижу, что начинается дождь, непременно выйду на улицу и буду спрашивать у каждой дождинки: зачем, Ева? Зачем ты ушла? Ты же знаешь, у меня много терпения и еще больше упрямства. И я буду спрашивать, пока... Пока ты не вернешься. Или не ответишь.
   Зачем, Ева? Зачем?
   На какое-то мгновение мне показалось, что ее сознание замолчало. Совсем. Но пускать страх в собственное сердце - слишком большая роскошь для меня теперь. А вот ярость... Она будет к месту и ко времени.
   Зачем, Ева?!
   "Я... не знаю... Я ничего не знаю... Наверное, так надо? Так будет правильно?.."
   Она все же ответила. Очень тихо, на пределе восприятия, но ответила. А я не умолкал:
   - Ты-не-виновата-ты-не-виновата-ты-не-виновата...
   "Я... не знаю... Я ничего теперь не знаю!.."
   Тихий вечер на закате лета. Качели в тенях яблоневого сада. Пушистая шаль, накинутая на плечи. Ты все решишь, девочка. И поступишь, как считаешь нужным, но не сейчас. Чуть позже. Дверь в осень непременно откроется, но не торопись браться за позеленевшую бронзу ручки. Задержись еще ненадолго в лете. В моем лете. Каким я его помню и никогда не забуду...
   Из соседского дома в сад выплывает аромат только что снятого с огня яблочного пирога. Солнце играет в прятки с кучевыми облаками. Хочешь, я покачаю качели, пока нас не позовут на ужин? Знаю, ты устала, поэтому сегодня ты - королева на уютном троне, а я буду твоим верным рыцарем. И ни один дракон не посмеет тревожить наш покой: ни страх, ни боль, ни сомнение, ни раскаяние. Не нужно думать ни о чем, девочка. Есть только теплый ветер, ласково высушивающий слезы на твоем личике, и есть будущее. Но оно подождет, пока мы немного задержимся в настоящем...
   Ритм дыхания становится реже и заметно ровнее, но я загоняю подальше все бесстрастные мысли, оставляя на поверхности спокойную и уверенную нежность. Это трудно. Очень. Но для меня все-таки неизмеримо легче, чем говорить то же самое вслух.
   Ты мне очень дорога, девочка. Но себе ты должна быть еще дороже. Не забывай об этом.
   "Не буду..."
   Веки опускаются, как занавес, и сознание Евы, отыграв предписанную роль, уходит со сцены. Полусон, полуобморок. Что ж, пожалуй, наилучший вариант: в таких случаях пользоваться медикаментами довольно опасно. Теперь нужно устроить девочку поудобнее, например, где-нибудь...
   - На втором этаже, - подсказывает леди Оливия, с которой я, повернув голову, встречаюсь взглядом. - И не забудьте повесить на входную дверь табличку. Сегодня салон работать не будет.
  
   ***
  
   - И как скоро нам следует ожидать визита полиции, мистер Стоун?
   Дайте-ка подумать. Новость прошла по всем местным каналам четверть часа назад. Примерно в это же время или чуть раньше в полицию поступило сообщение о происшедшем, стало быть...
   - Вам не помешало бы взять несколько уроков актерского мастерства, мистер Стоун. Если хотите, я порекомендую опытного наставника.
   Актерское мастерство? О чем она говорит?
   Леди ван дер Хаазен укоризненно качнула головой:
   - Не хмурьтесь так сильно, а то морщины на лбу станут еще глубже. Я ценю вашу искренность и открытость, но право, их могло бы быть поменьше.
   - Простите, миледи, я не совсем понимаю, о чем идет речь.
   Хозяйка строго улыбнулась уголками губ и подошла к окну, занимая в окружении тюлевых складок позицию, весьма удобную для незаметного наблюдения за происходящим на улице.
   - Вы не умеете или не желаете скрывать свои чувства. В ответ на мой вопрос следовало или удивиться или, в крайнем случае, поинтересоваться, почему я упомянула полицию. А что сделали вы?
   Хм. Я...
   - Вы начали считать. В уме. Но не потрудились попытаться скрыть внезапно возникшую сосредоточенность. Какой вывод следует из ситуации? Вы наследили достаточно, чтобы привлечь интерес властей. А теперь все же расскажите, что именно произошло вчера в ресторане.
   Разумеется, она права. Во всем. Почти. Забыла только одну несущественную с ее точки зрения деталь. Я не хочу скрывать свои чувства. Зачем? Таинственность так плотно прилегает к откровенной лжи, что временами их невозможно разделить. А лгать мне не интересно. Если я не врал даже в детстве, чтобы избежать наказания или получить незаслуженное поощрение, то став взрослее, окончательно отказался от напряжения фантазии с целью ввода окружающих в заблуждение. Единственное, что себе могу позволить - промолчать. Но получается, что мое молчание оказывается едва ли не красноречивее любых слов, как верно подметила леди Оливия.
   - Ничего особенного.
   Длинные пальцы поймали пушистую кисть шали:
   - Позвольте вам не поверить.
   - Это ваше право, миледи. Фроляйн Цилинска вела себя в полном соответствии со своим темпераментом и взглядом на жизнь. Если бы я попытался предотвратить ее прилюдное обращение к заказчице, проблем могло бы возникнуть больше.
   Больших подробностей хозяйке не потребовалось, потому что заданный вслед вопрос нуждался только в коротком подтверждении:
   - Девочка не сдержалась?
   - Да.
   Со стороны окна раздался печальный вздох.
   - Я мог силой удержать ее на месте, но это привлекло бы внимание и вызвало вопросы со стороны посетителей и администрации заведения.
   - Пожалуй. Ева необычайно импульсивна во время работы, - согласилась леди Оливия. - А публичный скандал нам не нужен. Итак, она... Что именно она сделала?
   - Подошла к фроляйн Нейман и в нескольких словах изложила свои впечатления по поводу спутника заказчицы.
   - Впечатления были верны?
   Хороший вопрос. Откуда я знаю, что именно прочитала Ева? У меня возникли сомнения, но вполне возможно, что природный медиум чувствует мысли намного тоньше и правильнее, чем искусственно созданный, потому нет весомого повода ставить мое мнение выше мнения напарницы. Тем более что прочитанное очень во многом совпало.
   - Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть правильность выводов фроляйн Цилински.
   Леди Оливия недовольно фыркнула:
   - Но этот ваш ответ, мистер Стоун, только больше запутывает дело. Отказываясь принимать окончательное решение, вы тем самым словно утверждаете: имеются обстоятельства, не согласившиеся занять свое место в логической цепочке.
   И почему я не умею так красиво говорить? Наверное, потому что и думаю несколько коряво.
   - Да, миледи. Вы совершенно правы. Обстоятельства имеются. И я не готов назначить им какое бы то ни было место.
   - Вам нужно время?
   Для размышлений всегда требуется время, это бесспорно. Но не только оно, а в моем случае, и не столько. Мне нужно кое-что другое.
   - И да, и нет, миледи. Мне необходима дополнительная информация.
   - Какого рода?
   - Трудно сказать. Но как только она будет получена, я пойму: это то, что нужно.
   Хозяйка усмехнулась, не поворачиваясь в мою сторону и оставляя для меня загадкой выражение лица и истинное настроение взгляда, устремленного в окно.
   - И все же, как скоро нам ожидать неприятный визит?
   Она так и не забыла о самом первом вопросе? А у меня завязка разговора уже вылетела из головы...
   Выпуск новостей вышел в 9.15. Оцепление на площади было выставлено, самое позднее, в 9.35, потому что полицейский участок находится неподалеку от "Сентрисс". Не позднее 9.30 был отправлен вызов в Управление, в отдел по расследованию убийств: туда идут звонки по поводу любого трупа, обнаруженного на территории Ройменбурга. Не больше четверти часа обычно уходит на отфутболивание свежего покойничка к самому неудачливому или самому свободному инспектору отдела. Потом нужно найти машину, получить "добро" от комиссара, прибыть на место, немного помедитировать над трупом и заняться опросом свидетелей. На все про все будет затрачено не менее трех часов, по окончании которых потребуется еще выработка официальных направлений расследования.
   - Думаю, сразу после обеденного перерыва.
   - Почему не до?
   Кто же променяет сытный обед на беседу со свидетелями?
   - Такова полицейская практика, миледи.
   - Поверю вам на слово, мистер Стоун. Итак, до обеда мы свободны в своих передвижениях и намерениях?
   - Вполне.
   - Тогда не смею более вас задерживать.
   - Миледи?
   - Возвращайтесь к фроляйн Цилинске. Или вы не считаете, что ей сейчас ваше общество необходимо чуть больше, чем мне?
   Намек понятен. Иду. Сам напакостил, сам и буду отвечать. По всей строгости, потому что спрашивать с себя тоже буду сам.
  
   ***
  
   Пух невесомых локонов на подушке. Темно-синие, бордовые и кремовые линии клетки на пледе, укрывающем хрупкое тело. Несмотря на худобу и изможденность, Ева не фарфоровая ваза, не упадет и не разобьется от случайного прикосновения, но что сейчас творится внутри сознания, погруженного в сон?
   Думаю, что знаю. Нет, почти уверен. Со мной тоже произошло нечто подобное. Чуть мягче, пройдя стороной, но переживаний хватило с избытком.
   Мы вели наблюдение за свидетелем, проходящим по очередному делу. Рутинная работа, многочасовое сидение на пятой точке, невероятная скучища и при всем этом - невозможность отвлечься на что-то еще. А тут еще сменщик выбыл из строя, и пришлось дежурить не двенадцать часов, а двадцать три... Положено было двадцать четыре, но старший офицер смены, прибывшей на час раньше, посмотрел на мое лицо и сказал: иди-ка отоспись, парень. И я пошел. Потому что слишком устал. Пришел домой, рухнул в постель, проспал часов десять, а на следующий день в участке узнал, что примерно за полчаса до официального окончания моей смены свидетеля убили.
   Разумеется, мне было проще, чем Еве. Но это теперь я могу так говорить, а в те дни...
   Никакие уговоры не действовали. Чувство вины не желало уходить, настойчиво, каждую минуту бодрствования и сна долбя мое сознание безыскусной и неопровержимой мыслью: человек умер из-за меня. Умер, потому что я ушел. Остался бы до конца положенной смены, все наверняка сложилось бы иначе. В конце концов, если бы убийство произошло всего на три четверти часа позже, я с полным правом мог бы считать себя всего лишь наблюдателем и...
   Вот такая дребедень меня мучила. Мучила довольно долго, с месяц или больше, иногда обманчиво затихая, чтобы в следующий момент обрушиться на мою голову с новыми силами. И логика не помогала. Да, я имел полное право уйти. Да, меня официально отпустили. Да, мое физическое состояние, скорее всего, не позволило бы предотвратить совершение преступления. Но что толку в логике, когда прямо перед глазами непристойно оголился факт: я ушел - человек умер?
   Выкарабкиваться было трудно. Помню, полицейский психолог пытался мне помочь, но своими беседами только злил и действовал на нервы. Ох, сколько всяких гадостей я тогда наговорил бедной женщине... До сих пор стыдно встречаться. Она все делала правильно, но не учла главного. Мне нужно было найти ответы внутри себя, а не снаружи. Так уж я устроен.
   Во-первых, следовало перестать спорить с независящими от моих желаний обстоятельствами. А во-вторых, нужно было раз и навсегда признаться самому себе: я не всемогущ. Просто? Да, на первый взгляд, и то, и другое легко выполнимо. Но попробуйте проделать это в молодом и полном сил возрасте, когда кажется, что можешь свернуть горы, стоит только поднатужиться и...
   Наверное, я справился с душевными терзаниями только потому, что устал. Вымотался морально и физически. Иссяк настолько, что в одно прекрасное утро понял: больше не могу переживать. Не получается. Перегорел. После всего случившегося знакомые стали замечать, что я стал суше и холоднее в общении, но поскольку личностные изменения удачно совпадали со значением моей фамилии, дальше рассеянного удивления и шуток дело не зашло. Правда, примерно полгода спустя выяснилось, что проблемы вернулись или, что будет точнее, и в первый раз не думали меня покидать. Именно тогда, на грани отчаяния и надежды я познакомился с Максом, доктором Максом Лювигом, который... Научил меня многим интересным штукам, сам того не желая.
   Втоптать себя в грязь не так уж сложно: отставьте чувства в сторону, поднимитесь на ступеньку вверх и пошире откройте глаза. Всего и делов-то.
   "Открыть глаза... Нужно открыть глаза... Нужно?.."
   Конечно, девочка. А то я уже заждался.
   Она шевельнулась. Перевернулась на бок, оказавшись ко мне лицом. Глубоко вздохнула и распахнула веки.
   Светло-голубой взгляд из зарослей бахромы пледа, натянутого на голову - картина, достойная кисти сюрреалиста.
   - Почему ты здесь?
   - Потому что сейчас не могу быть нигде больше.
   А еще потому, что наша суровая хозяйка строго-настрого велела мне скрасить твое одиночество.
   - Ты все время выполняешь только приказы? И никогда-никогда не хотел сделать что-то сам? Что-то свое собственное?
   - Исполнять чужую волю всегда безопаснее: не несешь ответственности за свои действия. И не чувствуешь угрызений совести... Думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.
   Жмурится. Сжимает веки упрямо, сильно и совершенно бессмысленно. Потому что в следующее мгновение снова открывает глаза, виноватые и расстроенные.
   - Я не могла иначе.
   - Знаю.
   - Почему ты не остановил меня?
   - А разве нужно было?
   - Но тогда бы...
   Все верно. Если бы я схватил тебя за руку, вернул на место, получил бы пощечину и истерику на весь ресторан, зато фроляйн Нейман не лежала бы сегодня на мостовой под деловым центром. Скорее всего не лежала бы. Конечно, остается возможность умышленного убийства, инсценированного под суицид, но... В таком раскладе я сомневаюсь еще больше, чем в выводах относительно прожорливого парня.
   - Женщина осталась бы жива? Да. Возможно.
   - Так почему же...
   Ты, и правда, не понимаешь? Или притворяешься? А-а-а, ты просто не хочешь! Все кусочки головоломки у тебя есть, правила, по которым нужно сложить картинку, тоже известны, но ты знаешь, что как только последний цветной кусочек картона займет свое место, отступать будет некуда. И все же, зачем пятиться назад, когда можно шагнуть вперед?
   - Потому что каждый из нас вправе сам выбирать свою дорогу.
   - Но это... жестоко.
   - Это жизнь.
   Мы не можем знать, чем отзовутся наши слова в чужих душах. Не можем, пойми. Собрать информацию, прописать методики и алгоритмы, построить модель, замкнуть цепь... И попасть впросак, потому что не учел насморка или вспышки гнева по поводу плаща, испачканного брызгами из лужи. Казалось бы, мелочи, но они могут перевернуть все с ног на голову, и человек поступит не так, как поступал во всех предыдущих похожих ситуациях, а совсем иначе. Добро бы, ровно наоборот, но в реальности вектор действия может направиться, куда угодно.
   "Но ведь можно... узнать мысли... Мы же делаем это!.."
   О, да! И много тебе помогали полученные из чужих голов знания? К сожалению, связь между мыслями и поступками настолько призрачна, что ее нет смысла учитывать. Лишь в половине случаев, прочитав намерения человека, можно быть уверенным в его действиях в следующий момент. Но только в следующий! Дай небольшую передышку, отвлеки внимание, позволь расслабиться или заставь напрячься, снова загляни в книгу чужого сознания и... Ужаснись от увиденного. Все будет не так, как прежде. И вовсе не так, как тебе думалось.
   - Ты пробовал, да?
   - Ради интереса. Несколько раз. Новизна ощущений и все такое.
   - Это помогло тебе... стать черствым?
   Ага, а еще - покрыться хрустящей корочкой. Что в том плохого? Я лично люблю сухарики. Особенно с пивом.
   - А если серьезно?
   - Я понял, что от меня почти ничего не зависит.
   - Неправда! Если бы ты не позволил мне сказать те слова...
   - Рано или поздно фроляйн Нейман услышала бы их. Может быть, не в сопровождении столь сильных эмоций, но поверь, сухое изложение фактов способно причинить не меньшую боль, чем напряжение чувств.
   - Но можно было смягчить...
   - И солгать? Любое искажение правды - это ложь. Даже комплимент, сделанный неискренне, из простой вежливости, является преступлением, потому что вводит в заблуждение, заставляет обманываться. Да, чаще всего никаких серьезных последствий не возникает, но и ты сама прекрасно знаешь, сколько вокруг примеров трагедий, произошедших из-за того, что маленьких девочек все детство называют принцессами, а маленьким мальчикам запрещают плакать, потому что слезы унижают мужчину.
   Молчит.
   Не хочешь спорить? Уже хорошо. Тебе сейчас важнее спрятаться за стеной чужих "умных" мыслей, чем думать самой. Пройдет время, придет спокойствие, вот тогда и вернешься к отложенным задачам.
   - Ей было больно. Ей все еще было больно.
   Знаю. Ты читаешь эмоции лучше меня, но даже я почувствовал...
   Стоп. Экран телевизора донес до тебя ту же информацию, что и до меня? Уф-ф-ф...
   - Позвольте поздравить вас, фроляйн Цилинска.
   - Поздравить? С чем?
   - С началом долгого пути. В ближайшее время тебе нужно будет посетить Коллегию.
   Затравленный взгляд из бахромы:
   - Зачем?
   - Внести свое имя в списки и получить удостоверение.
   - Но...
   - Думаю, ты вполне успешно сдашь экзамен на сьюпа.
   Еще более глубокое молчание, заполнившее сознание Евы целиком.
   - Не бойся. Все получится.
   - А если... Если я не хочу?
   Эх, девочка, девочка... Твое желание уже не имеет ни малейшего значения. Так решила природа, возражения и протесты не принимаются. Вот в чем не смогу тебе помочь, так это в осознании, потому что в свое время выбирал сам. Хотел и сделал, не думая о последствиях, а потом винить оказалось некого, жаловаться - тоже, и мало-помалу все утряслось, улеглось и устаканилось. А стаканов было много, как сейчас помню.
   - И ничего нельзя сделать?
   - Можно.
   Светло-голубые глаза заинтересованно моргнули.
   - Пойдешь к доброму дяде врачу, который выпишет тебе десятка два лекарств. Будешь принимать их без перерыва всю оставшуюся жизнь... Легкая заторможенность, вечная сонливость, зато никаких лишних ощущений. Счастье и покой.
   - Откуда ты знаешь?
   Хм. Оттуда же. Пробовал. Вернее, заставили попробовать, чтобы убедиться, доступна ли мне после всех изменений нормальная жизнь. Оказалось, вполне доступна. Только для меня она больше не была "нормальной".
   Оказалось, что любое, даже незначительное подавление приобретенных способностей вызывает не только психологический, но и физический дискомфорт со всеми прелестями типа скачков давления, болей в сердце, мышечных судорог, спазмов головного мозга и прочая. То есть, помимо специальных лекарств мне нужно было бы возить за собой тележку таблеток и микстур, которые обычно прописывают людям преклонного возраста. Правда, врачи туманно намекали: "все еще может наладиться естественным путем", но не уточняли, насколько скоро и с какими усилиями. В конце концов, даже мама высказалась в том смысле, что пусть все остается, как получилось, лишь бы мальчик не страдал. Высказалась и сбежала, что называется, от греха подальше.
   - Давай договоримся: сначала по возможности исследуешь открывающиеся перспективы, а потом решишь, стоит ли их реализовывать.
   Ева вздохнула, откинула плед и села на кровати:
   - Тебе бы подошло быть коммивояжером, уговаривающим обывателей приобрести то, что им не нужно. Или вербовщиком на призывном пункте.
   - Почему?
   - Умеешь убеждать.
   - Вовсе нет.
   - Вовсе да! - уверенно заявила девушка. - Мелкий интриган... Хотя, по твоей комплекции, скорее крупный.
   - Я всего лишь не хочу, чтобы ты отказывалась от изысканного блюда, не попробовав ни кусочка.
   - Почему же тогда ничего не сказал о важности и нужности? О долге перед обществом? Об ответственности избранных и...
   - Прочей ерунде?
   - Угу.
   - Потому что ты никому и ничего не должна. Разве только, самой себе.
   Подрагивающие пальцы потянулись за пледом, сграбастали бахромчатый край, потащили вверх.
   - Мерзнешь?
   - Немного.
   Я позволил креслу отдохнуть от моего присутствия и помог Еве укутаться.
   - Пройдет.
   - Если ты это говоришь, значит, так и будет.
   Слово "ты" оказалось выделено, намеренно или непроизвольно, но весьма и весьма заметно.
   - Не считай меня истиной в последней инстанции.
   - Почему бы и нет? - Она улыбнулась впервые за все время разговора. - У меня есть для этого серьезное основание.
   О, что-то новенькое.
   - Какое?
   - Ты всегда говоришь то, что думаешь.
   Разве этого достаточно для непоколебимого доверия? Нет, не так. Для слепой веры. Нужно срочно что-то предпринять. Или хотя бы отшутиться.
   - Привычка.
   - Привычка?
   - Вот подольше покрутишься среди сьюпов и поймешь, что врать бессмысленно. Только силы зря расходуешь.
   Хотя и обыденное общение со средненьким медиумом - занятие весьма утомительное в моральном плане. Сосуществовать с человеком, которому в любой момент могут стать известны твои самые сокровенные желания и намерения? Легче повеситься или застрелиться. Тем, кто живет вместе с чтецом мыслей, нужно или смириться, или принять меры, трудоемкие и эффективные далеко не всегда.
   Есть методики, позволяющие скрывать мысли от чтения, но каждая из них подразумевает свою жертву. В основе всего лежит разделение на потоки: поверхностный, основной и глубинный. Соответственно, чаще всего необходимо утаить от собеседника мысли третьего потока, а также, по возможности, большую часть второго. Но для этого нужно сначала научиться делить свое сознание на кусочки.
   - Правда?
   - Правда. Можешь мне поверить: я пробовал.
   - Ты работал со сьюпами?
   Она произнесла это слово ровно с той же интонацией, что и все остальные мои знакомые. С восторгом и страхом, смешанными в причудливый и мгновенно туманящий голову коктейль. А между тем ничего загадочного или сверхъестественного в существовании организации, предоставляющей услуги по чтению мыслей, не было.
   В чем крылась причина бурного роста количества психочувствительных людей, неизвестно. Парадоксы эволюции, масштабные эксперименты военных, влияние космического излучения, подарок пришельцев - любой вариант имел право на существование и не мог быть уверенно опровергнут. Отчаявшись докопаться до истоков свершившегося чуда, наука бросила все имеющиеся силы на его изучение. И надо сказать, немало преуспела в своих изысканиях.
   Было официально установлено, что почти каждый пятый человек на планете потенциально способен читать мысли окружающих. Но одного потенциала недостаточно. Условия жизни, определенные стрессовые ситуации, в конце концов, даже режим питания способны как развить медиума, так и уничтожить его. Казалось бы, точно зная, как, что и когда, можно растить чтецов мыслей пачками? Увы, реальность гораздо сложнее и капризнее. Выяснилось, что практически для каждого латентного медиума цепочка стрессов, необходимых для кристаллизации способностей, индивидуальна. Более того, стоит нарушить последовательность "звеньев", и вся работа пойдет насмарку. Поэтому наиболее упорные исследовательские лаборатории продолжали проводить эксперименты, сжирая государственное и частное финансирование, лишь время от времени добиваясь мелких успехов, а правительственные чиновники взялись за дело со своей стороны. Со стороны выгоды.
   Как только количество подтвержденных и признанных наукой медиумов перевалило за несколько тысяч, Организация Объединенных Наций выступила с предложением придать некогда паранормальным способностям официального статуса. Дебатов было много, в том числе весьма яростных, с переходом на личности и отстрелом недовольных, но в конце концов сильные мира сего сошлись на мысли, что намного безопаснее переписать всех медиумов и ввести их в рыночные отношения, как полноправных участников процесса оказания услуг, нежели вынудить навсегда уйти в тень. Соответствующую Хартию подписали все страны без исключения, и вскоре, не прошло и полугода, появились те самые сьюпы, о которых обыватели говорят полушепотом и с опасливо-восторженным придыханием.
   Слегка презрительное "сьюп" родилось из "super" точно так же, как рождаются обозначения размеров, поскольку "медиум" помимо всего прочего означает "средний", а люди, получившие право читать открыто, оказались на ступеньку выше кустарных специалистов. Причем, не только на бумаге.
   Удостоверение сьюпа выдается далеко не всем медиумам, даже с окончательно проснувшимся даром. Конечно, и в Коллегии ведутся подковерные игры, но большинство людей, получивших угольно-черную пластиковую карту с серебристой каймой, заслужили быть "сверху". Природный чтец, как правило, способен уловить только общий фон настроения собеседника, а чтобы более точно указать содержание мыслей, нужно... Нет, не тренироваться. Необходимо все то же клятое стечение обстоятельств.
   Хотя и тренировка не помешает. Например, фроляйн Цилинска, участвуя во встречах с клиентами, как раз подсознательно училась разбираться в мыслях и чувствах собеседника. Собственно, мой поверхностный поток она уже с месяц читала великолепно, и я морально был готов к последнему рывку перед финишем, но... Не мог предположить, что он окажется столь трагичным.
   - Работал. Не очень долго.
   - В полиции, да?
   - Именно.
   - А они... Они, в самом деле, могут сказать о человеке все-все-все?
   Подмигиваю:
   - И немножко больше.
   Ева судорожно вжимает голову в плечи.
   Так вот чего ты боишься, девочка: открытия тайн. Детских и наивных, либо страшных и кровавых - неважно. Но тебе становится жутко, когда представляешь, как кто-то забирается в твою голову и начинает копать, копать, копать...
   - Не бойся.
   - Тебе легко говорить... Ты же мужчина.
   - Открою тебе самый тщательно скрываемый с начала времен секрет: мужчины тоже испытывают страх. И даже чаще, чем женщины.
   Она недоверчиво щурится:
   - Врешь.
   - Нисколечко. Просто когда рядом находится тот, кому еще страшнее, нам приходится быть храбрыми. Или хотя бы делать вид.
   - Ничего-то ты не делаешь. Ты не боишься. Совсем.
   - Неправда, я очень сильно испугался. Сегодня, на кухне.
   Ева подумала и отрицательно качнула головой:
   - Не было в тебе страха. Было что-то другое. Сильное, почти яростное.
   Эх, тяжело же находиться рядом с медиумом! Простите, оговорился: с без пяти минут сьюпом.
   Именно ярость и ничто иное. Злобная, рассерженная, искренняя ярость обиженного ребенка. Я не мог допустить, чтобы с моей коллегой случилось что-то нехорошее, но при этом не мог сделать что-то большее, чем делал. От этого могущества, загнанного в строгие рамки, и бесился.
   - А еще... Ты был недовольным. Словно я хотела сделать что-то плохое, что-то неприличное... И кажется, ты собирался меня отругать. Совсем как отец. Как настоящий отец.
   Ну вот и умерла моя невинная мечта стать для девочки кем-то большим в плане нежных чувств, нежели друг. Но я рад. Быть отцом - не самое плохое занятие на свете. Хотя бы и всего лишь названым.
  
   ***
  
   Стук дверного кольца звучал решительно и бесцеремонно, целиком соответствуя статусу посетителя. Я ошибся всего на полчаса: полиция нагрянула в салон не сразу после обеда, а чуть погодя - ровно с той задержкой, что требовалась для неспешной прогулки по Хоффнунг штрассе после сытного перекуса.
   - Сегодня салон не работает, - сообщил я, открыв дверь.
   - Не имеет значения, - перед моим носом махнули удостоверением младшего полицейского инспектора. - Мне нужен герр Стоун.
   - Это я.
   Полицейский достал блокнот с замусоленным корешком, неторопливо перелистнул несколько страниц и начал зачитывать, после каждой фразы сверяя свидетельские показания с внешним видом объекта. То есть, с моим видом.
   - Рост выше среднего, можно сказать, высокий... Телосложение пропорциональное, плотное, но на профессионального спортсмена не похож... Лицо овальное, с высокими скулами, глаза светлые, нос прямой, подбородок крупный... Волосы каштановые, светлые, стрижка обычная... Описание подходит.
   Он захлопнул блокнот и, сурово глядя мне в глаза, задал последний вопрос:
   - Вы посещали вчера ресторан под названием "Кофейная роща"?
   - Да. Какие-то проблемы, инспектор?
   - Прошу вас пройти со мной для дачи показаний. Это не займет много времени.
   - Одну минуту, только возьму куртку.
   Я вернулся в прихожую, но даже расстояние в несколько метров не смогло заглушить напряженные мысли полицейского.
   "Он не спросил, по поводу чего будет давать показания... Догадывается или знает наверняка? Подозрительный малый. Надо будет его проработать повнимательнее..."
   Вот так, любое невзначай сказанное или тем паче, несказанное слово сразу вызывает у нашей доблестной полиции жутчайшие подозрения. Впрочем, я был точно таким же, как этот молодой человек, только-только получивший звание инспектора и, вполне может быть, назначенный на первое в жизни расследование. А видеть во всех врагов - не так уж и бесполезно. В крайнем случае, испортишь личные отношения, но ведь истинный слуга закона всегда готов пожертвовать собой ради...
   Тьфу. На практике жертву допускает лишь один из сотни, и все вокруг вешают на него ярлык "блаженный" или "фанатик". Самое смешное, неизвестно, что обиднее: быть презираемым за искреннее рвение или видеть в глазах собеседника жалость и непонимание. Я в начале своей полицейской карьеры избежал необходимости подвергаться подобному сравнению по случайности, которую не могу назвать ни счастливой, ни трагической. Просто так получилось.
   Всю дорогу до "Сентрисс" инспектор старался держаться рядом со мной, но вынужден был перемещаться то вправо, то влево, потому что по мере приближения к площади количество прохожих возрастало в геометрической прогрессии и начинало походить на штормовое море. Одна из "волн" разбила нашу дружную парочку, но мне повезло гораздо больше, чем полицейскому: отталкиваясь от обрывков мыслей людей, на встречных ко мне курсах спешащих по своим делам, я, устроив нечто похожее на серфинг, добрался до главного вестибюля делового центра первым. А спустя пять минут с трудом удержался от довольной улыбки, наблюдая легкую панику на лице инспектора, вообразившего, что он потерял свидетеля, а следовательно, провалил порученное задание и теперь получит нагоняй. Или, что еще забавнее, если за мной он отправился самовольно, никого не поставив в известность, то мое "исчезновение" повлечет за собой еще более неприятные последствия.
   Приветственно поднимаю руку:
   - Я здесь, инспектор!
   Он облегченно выдыхает, но предательский румянец все же добирается до щек, показывая, что их хозяин был взволнован и немного испуган.
   - Вас что-то задержало?
   - Да, кое-какие дела, - полицейский хватается за предложенную соломинку спасения. - Спасибо, что дождались.
   - Помогать полиции - долг каждого гражданина, - с небольшой долей наигранного пафоса заявляю я, направляясь вслед за своим провожатым и его постепенно приходящими в порядок мыслями.
   "Ну да, конечно, помогать! Небось, только и думал, как бы удрать, но не успел..."
   Ресторан "Кофейная роща" уподобился салону "Свидание" и вывесил на входной двери табличку "Закрыто", содержание которой входило отчаянно противоречило десятку с лишним людей, расположившихся за столиками или снующих вокруг с целью создания впечатления деловой активности.
   Молодцы, парни. Я бы тоже первым делом нашел самое ближайшее к месту преступления питейно-едальное заведение, чтобы обеспечить бесперебойную поставку кофе для следственной бригады. И судя по островкам грязной посуды, бодрящего напитка уже было употреблено немало. Впрочем, ресторан не разорится: спишет расходы по статье "помощь сотрудникам государственной службы при исполнении". А незапланированная реклама ресторана в прессе, как возможного места преступления, принесет немало прибыли уже в ближайшие дни.
   - Присаживайтесь, - мне указали на стул рядом с наименее захламленным грязными чашками столиком.
   Пока я снимал куртку и устраивался поудобнее, из недр служебного помещения возник официант, скорее всего, тот самый, который обслуживал нас с Евой.
   - Вы говорили об этом человеке? - строго спросил инспектор.
   Парень обрадованно закивал:
   - Да, да, именно о нем. Я могу идти?
   - Идите. Если что-то потребуется дополнительно, вам сообщат.
   Точно, его первое дело. Тонны важности и напускной уверенности. Со стороны выглядит довольно убедительно, но только не для тех, кто уже имел опыт встреч с полицией. Как правило, азарт новичка быстро сходит на "нет", уступая место скуке повседневной рутины. Неискушенный наблюдатель возразит, что в отделе по расследованию убийств скучать некогда, но если раз за разом видишь одно и тоже: нездоровую психику, искалеченные судьбы или результаты действий, вдохновленных моментом, привыкаешь быстро. А трупы... Трупы похожи друг на друга молчанием и неподвижностью. И причина смерти всегда кроется в прошлом, а не в настоящем бездыханного тела.
   - Это предварительная беседа, а не официальная, но в ваших интересах ничего не скрывать от следствия.
   Ошибаетесь. В моих интересах не открыть вам больше, чем вы сможете понять. Потому что избыточная информация хороша для аналитиков, а не для рядовых ищеек: слишком успешно сбивает нюх.
   - Разумеется, инспектор.
   - Итак, начнем, - он щелкнул кнопкой диктофона. - Ваши имя и фамилия?
   - Джек Стоун.
   - Давно живете в Ройменбурге?
   Закономерный вопрос, его мне торопятся задать все, узнающие, как меня зовут.
   - С рождения. Уже более тридцати трех лет.
   - Вы родились здесь?
   - Да, и являюсь полноправным гражданином города.
   Инспектор заметно погрустнел. Ну еще бы! Одно дело беседовать с приезжим, находящимся в городе "на птичьих правах", и совсем другое - нарваться на "гражданина".
   С момента образования Ройменбург получил статус вольного города, и хотя в просвещенной и уже вовсю вступающей в капиталистическую ипостась существования Европе приветствовалось объединение, а не самоопределение по мелочам, тени позднефеодальных отношений еще сохранялись. Впрочем, уверен, в сводах законов любого европейского государства непременно найдется немало следов старины или незамеченных модернизаторами, или нарочно оставленных на добрую память или в назидание потомкам. Так и мой родной город, находящийся в стороне от основных торговых и финансовых путей и тщательно поддерживающий нейтралитет по любому вопросу, а потому не заинтересовавший никого из властьпредержащих, получил возможность обзавестись всеми доступными и недоступными регалиями. Конечно, "вольница" на ту пору практически не имела смысла для мира за пределами городских стен, но зато внутри них...
   Я не углублялся в изучение всех благ и льгот, предоставляемых статусом гражданина, но одну вещь во время службы в полиции заучил наизусть. Гражданин Ройменбурга, даже будучи обвиненным в убийстве, не подлежит задержанию. Стоит сделать шаг вон из Ройменбурга, и тебя ждет федеральный розыск, но пока остаешься в городе, ты совершенно свободен в своих поступках. Хоть еще с десяток раз нарушь закон - до суда никто и слова не скажет.
   Как намекают хроники, столь странная поблажка в отношениях граждан и закона возникла по причине того, что у руля управления новорожденным Ройменбургом встали люди, за которыми тянулся шлейф всевозможных проступков, и подобная мера была попыткой обезопасить себя. Сейчас историческую правду установить уже невозможно, зато доподлинно известно другое: среди всех осужденных за последние три столетия преступников граждан города можно пересчитать по пальцам, причем одной руки. А причина весьма проста.
   Чтобы стать гражданином Ройменбурга, необходимо не только родиться здесь, но и встретить совершеннолетие: именно по исполнении двадцати одного года на пышной церемонии ты получаешь пергамент с массивной магистратской печатью. Конечно, это требование вовсе не означает невозможность кратковременной отлучки. Появились дела или необходимость уехать? Пожалуйста. Но не более, чем на полгода подряд. Превысишь срок - потеряешь все шансы на гражданство. Несправедливо? Да как сказать...
   Маленький город, родившийся независимым, больше всего на свете желал таковым и оставаться, а для этого необходимо было удерживать жителей в родных стенах, создавая условия, привлекательные и привлекающие. Что может быть милее полной свободы, пусть и только в одном отдельно взятом городе? А если еще при этом получаешь право голоса в Законодательной коллегии и долю в городском имуществе... И совершать преступления не хочется, и уезжать прочь - тоже. Тайны Ройменбурга хранятся свято, во внешний мир просачиваются лишь слухи о невероятных привилегиях граждан, но и туманных намеков хватает, чтобы год за годом в город приезжали все новые и новые люди, надеющиеся обеспечить своим детям более завидную жизнь, чем своя собственная.
   Я не собирался становиться гражданином нарочно, так получилось: отец задерживался в Ройменбурге по делам службы, а мне не захотелось уезжать на учебу в Англию, потому что... У меня в городе были друзья. Или мне лишь казалось, что были, неважно. Каприз судьбы сделал свое коварное дело, и Джек Стоун неожиданно для самого себя стал гражданином вольного города, после чего мысли об отъезде уже не возникало.
   Вполне возможно, в процедуру присвоения гражданства вмешалась самая настоящая магия, черная или белая, но когда хрусткий пергаментный свиток, перевязанный темно-лиловой шелковой лентой, лег в мои ладони, я отчетливо понял: мы с городом соединены навсегда. С тех пор вот уже больше дюжины лет, изредка покидая Ройменбург для совершения деловых поездок или чтобы навестить родителей, я начинаю тосковать, едва последние ивовые рощи предместий скрываются из виду. Тоска - не лучшая спутница в путешествиях, но она тоже часть контракта, заключенного с городом. Неотъемлемая, болезненная, зато позволяющая еще дороже ценить то, чем владеешь.
   - Сколько времени вы знакомы с фроляйн Нейман?
   - Вторые сутки.
   Инспектор недоверчиво дернул бровью, но вслух высказывать своих сомнений не стал, продолжив допрос на прежней бесстрастной ноте:
   - Какие отношения вас связывали?
   - Исключительно деловые.
   Он откинулся на спинку стула и примерно с минуту изучал меня хитрым взглядом, а я прилагал все возможные усилия, чтобы не читать мысли, роящиеся в голове полицейского и орущие едва ли не громче, чем звучит его голос.
   - Тогда как вы объясните вчерашнее происшествие в ресторане?
   - Происшествие?
   Прикидываться удивленным не могу, да и не считаю необходимым. Во-первых, все равно правдоподобно не получится. Во-вторых, я прекрасно знаю, о чем идет речь, но только со своей стороны. Вполне возможно, выяснились новые подробности или обстоятельства, а мне хоть и не положено участвовать в расследовании, но любопытство - мучительнейшая штука в мире.
   - Вчера, примерно между половиной второго и двумя часами дня вы обедали в "Кофейной роще", не так ли?
   - Совершенно верно.
   - И конечно же, вы совершенно случайно выбрали именно этот ресторан?
   - Нет, не случайно.
   Взгляд инспектора начал наполняться торжеством:
   - Позволю предположить, что ваш визит сюда был связан с фроляйн Нейман. Что скажете? Мои предположения верны?
   - Да.
   - Но вы были не один, как впрочем, и покойная.
   - Это предосудительно: обедать в компании с друзьями?
   - Разумеется, нет! Хотя вернее было бы сказать, с подругами. То есть, с одной подругой.
   Понятно, имеется в виду Ева, произведшая своей истерикой неизгладимое впечатление на обслуживающий персонал и посетителей "Рощи". Но к чему клонит инспектор?
   - С женщинами следует быть осторожнее.
   - Осторожнее?
   - Ну, скажем, не сводить вместе невесту и любовницу.
   Ставлю локти на стол и подпираю подбородок сплетенными в замок пальцами:
   - Невесту?
   - Свидетельства о заключении брака между вами и какой-либо женщиной нет, стало быть... Мне продолжать, или вы сами что-нибудь скажете?
   - Продолжайте, продолжайте.
   Он слегка смутился от столь щедрого предложения и поощрения дальнейшего полета своей фантазии, но сойти со следа уже не мог:
   - Вы пришли в ресторан со своей юной невестой, которая, по всей видимости, догадывалась, что между вами и фроляйн Нейман существуют определенные отношения, и, раздосадованная чем-то или кем-то, девушка высказала сопернице все, что думает...
   - Обо мне, конечно же?
   Инспектор кивнул:
   - Именно о вас.
   - А могу я узнать, почему вы соотнесли слова... хм... моей невесты именно с моей персоной?
   - А о ком же еще она могла так горячо говорить?
   О да, горячности в той реплике хватало. Но помимо эмоций присутствовал и смысл. Очень конкретный смысл.
   - Я могу попросить вас процитировать? Или это тайна следствия?
   - Пожалуйста, - он порылся в блокноте, нашел нужную страницу и прочитал: - "Он вас не любит. У него только одна жратва на уме. А вас он считает старой шваброй".
   Что ж, в целом верно. Вроде бы Ева выражалась немного иначе, но общее содержание передано близко к тексту. И честно говоря, мое положение было бы плачевным, если бы... Если бы не счастливое стечение обстоятельств, порожденное склочным характером моей напарницы и желанием отомстить.
   - Вы уверены, что речь шла обо мне?
   - У меня нет причин сомневаться.
   - Тогда у меня есть маленькое предложение... Пообщаемся с народом? Любезный! - окрикнул я официанта, уже переодевшегося и намеревавшегося покинуть ресторан. - Подойдите к нам, пожалуйста!
   Прелесть вежливого приглашения состоит в том, что от него невозможно отказаться, и спустя несколько секунд бледный от волнения паренек уже стоял рядом с нашим столиком.
   - Вы помните мой вчерашний заказ?
   После короткой паузы последовало вполне уверенное:
   - Да.
   - Пожалуйста, сообщите его инспектору.
   Официант на мгновение замялся, не понимая, каким образом связаны выбросившаяся из окна женщина и несколько строчек меню, но охотно посвятил полицию в мои пищевые предпочтения:
   - Кофе и минеральная вода. Девушка, пришедшая вместе с господином, заказывала две порции десерта, но только для себя.
   - Спасибо, не смею более вас задерживать.
   Официант пожал плечами и поспешно убрался вон из "Кофейной рощи", пока не появились новые вопросы, а я обратился к инспектору:
   - Не считаете, что существует некое несоответствие между словами девушки и реальностью? Если бы меня занимала вкусная еда, я не преминул бы пообедать, по меньшей мере, с тремя переменами блюд.
   - Может быть, вы соблюдаете предписания врача и...
   Он осекся, но вовсе не потому, что понял нелепость собственных рассуждений: на плечо обладателя не слишком завидного полицейского чина легла широкая ладонь начальства.
   - Как продвигается осмотр места происшествия, Дитер?
   - Разрешите доложить? - Младший инспектор вскочил на ноги и вытянулся в струнку перед старшим.
   - Чуть позже. Вижу, вы разговариваете со свидетелем?
   - Подозреваемым, герр инспектор!
   - Вот даже как... - Мой старый знакомый, за те годы, что мы не виделись, ставший, казалось, еще массивнее, снял потемневшее от капель дождя пальто и, величественно препоручив свою верхнюю одежду заботам подчиненного, сел на освободившийся стул. - И каковы успехи?
   - Э-э-э...
   - Передохните несколько минут, я сам займусь этим господином.
   Молодой инспектор не горел желанием выпускать бразды правления расследованием из своих рук, но вынужден был смириться с приказом старшего по званию и удалиться на почтительное расстояние. Йоаким Берг не глядя щелкнул пальцами в сторону барной стойки, незамедлительно получил чашечку дымящегося напитка, сделал глоток и довольно прищурился:
   - В сырую и промозглую погоду нет ничего лучше обжигающего кофе. С добавлением коньяка было бы еще приятнее, но эти шалости ждут меня после работы, а пока... Как живешь, Джек?
   - Недурно. Жаловаться не приходится.
   - С лица выглядишь так, что завидки берут. И не подумаешь, что был комиссован.
   - Стараюсь следить за здоровьем.
   Йоаким усмехнулся в густые, чуть тронутые сединой и кофейной пеной усы:
   - Хорошее дело. Мне врачи тоже все советуют умерить пыл.
   - Признаться, удивлен, увидев тебя здесь. Это же не твой участок, или я ошибаюсь?
   - Не мой, - согласился герр старший инспектор. - Но местные специалисты спасовали и передали дело нам.
   - Что-то серьезное?
   И послужившее ответом на мой вопрос молчание, и мысли Берга были отчетливо осторожны. Но если первое свидетельствовало всего лишь о том, что посвятить меня в детали следствия хочется, но колется, то вторые слегка трусовато жались по углам сознания моего бывшего наставника и сослуживца.
   Давно знакомое, но никак не желающее перейти в разряд забытых ощущение: страх, заставляющий людей при встрече со сьюпом замирать не только снаружи, но и внутри. Кристаллики инея, покрывающие дебри мыслей. Для самого затаившегося они неощутимы и незаметны, а мне мгновенно становится холодно и неуютно, потому что... В моей жизни молчание вовсе не означает согласия. Для меня молчание - признак недоверия, оказываемого мне, не как чужому человеку, а как невидимому врагу, собирающемуся вторгнуться на суверенную территорию.
   Можно сколько угодно уверять собеседника, что его мысли мне неинтересны, что я не собираюсь его читать, а если случайно и ухвачу пару каких-то обрывков, то тут же постараюсь забыть их содержание. Можно клясться всеми святыми и демонами, что чужие мысли доставляют мне гораздо больше неприятностей, чем их хозяевам. Можно доставать удостоверение сьюпа, тыкать его сомневающемуся в нос и напоминать, что мне строжайше запрещено давать ход сведениям, полученным из сознания людей. Можно...
   Многое можно делать, но еще большее делать нельзя.
   Первый раз столкнувшись с попыткой отгородиться, я удивился. Потом обижался, негодовал, ругался, переживал, оскорблялся... Всего хватало. Но в конце концов вынужден был смириться со своей судьбой. Единственное, что помогало мне не потерять собственное здравое сознание, это детская вера в чудо. Вера в то, что когда-нибудь я встречу человека, который не будет бояться открыться передо мной, не будет бояться распахнуть свои мысли настежь. И он вовсе не будет ангелом, в этом я уверен на двести процентов! Потому что чистота помыслов и откровенность - совсем разные вещи.
   "В конце концов, я ничего не потеряю. А может, что-то и приобрету..."
   Вот так-то. Корысть всегда перевешивает. Но в данном случае стремление к выгоде обоюдно, и нет причин лицемерно осуждать инспектора Берга за разглашение служебных тайн.
   - Дело слишком подозрительное, Джек.
   - Основания?
   Йоаким отправил в рот последние капли кофе и с видимым сожалением поставил чашку на блюдце.
   - Что тебе известно о покойной?
   - Мне должно быть что-то известно? - Пробую удивиться, но видимо, леди Оливия в очередной раз оказалась права, потому что инспектор укоризненно дергает подбородком.
   Есть на свете люди, ненавидящие игру в кошки-мышки, я сам принадлежу к их числу, но на мое счастье, и мой старый знакомый не терпит долгие допросные прелюдии, особенно, если у него на руках имеются весомые улики.
   Вместо того чтобы по примеру младшего инспектора принять загадочный вид и начать задавать так называемые "наводящие вопросы", Берг вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенную пополам прозрачную папку с листом бумаги, хорошо знакомым мне хотя бы потому, что я сам заказывал в типографии мелкооптовую партию бланков договоров для салона.
   Папка легла на стол передо мной.
   - Не видишь ничего странного?
   Мог бы и не спрашивать. Конечно, вижу, и увиденное удивляет меня не меньше, чем моего собеседника.
   Бесцеремонный мазок ядовито-голубого маркера проходит по одной из строчек договора, выделяя слова: "...до окончания календарного срока жизни..."
   - Что это может означать, по-твоему?
   Забавно, но мне хочется задать тот же вопрос, только некому.
   - С ходу не отвечу.
   - А если не торопиться? Если подумать?
   В некоторых делах, что думай, что не думай, результат один.
   - Этот листок побывал в руках у многих человек?
   - Обижаешь! - усмехнулся Берг. - Только в моих. К счастью, мы с криминалистами прибыли на место одновременно, и я успел урвать этот десерт прямо у них из-под носа. Конечно, придется вернуть, на предмет снятия отпечатков и прочего, но... Я ведь все правильно понял?
   О да! Вообще, мыслительному процессу герра старшего инспектора можно только позавидовать. Я бы, к примеру, сообразил, что делать, минут через десять, если бы вообще сообразил.
   - Мои отпечатки на нем обязательно будут. В конце концов, я собственноручно вписывал реквизиты Заказчика.
   Берг автоматически кивнул, отмечая в памяти предложенное объяснение, но голову моего собеседника занимали совсем другие мысли, торопящиеся выйти наружу:
   - Есть шанс, что получится?
   Не надо быть сьюпом, чтобы почувствовать нарастающий в полицейском азарт. Я и сам таким был, увлекающимся и упорным, но жизнь перемалывает характер вернее, чем самые тяжелые мельничные жернова.
   - Шанс всегда есть.
   - Попробуешь?
   Растерянно поднимаю взгляд:
   - Я?
   Берг посмотрел мне прямо в глаза, впервые за все время беседы:
   - Да.
   - Это несколько... незаконно.
   - Ты все еще сьюп.
   - И похоже, умру им, но все равно... Йоаким, вмешательство медиума оформляется официально. Нужен запрос в соответствующие инстанции и прочее в том же духе. Можно оформить задним числом, разумеется, но зачем рисковать? Бухгалтерия тебя не погладит по шерстке за такое своеволие.
   Он хитро подмигнул:
   - У меня свои подходы к бухгалтерам. Особенно к одной... Но это так, к слову. Попробуешь?
   Никогда не любил торопиться ни с выводами, ни с активными действиями, предпочитая прежде первого и второго немножко подумать. Герр старший инспектор настаивает? Странно. Спешка в экспертизе вещественных доказательств обычно вызывается либо высокой степенью угрозы для жизни, либо... Конкуренцией между разными бригадами криминалистов. Эх, заглянуть бы повнимательнее в сознание Берга, чтобы убедиться в том или другом варианте развития событий, но это будет нечестно по отношению к старому знакомому, да и совершенно не интересно. Лучше попробую сделать то, о чем меня просят.
   Дешевая офисная папка из прозрачной пленки - прекрасная защита результатов деятельности человеческого сознания. Да-да, мысли тоже оставляют следы, и еще какие! В большинстве случаев даже не нужно прилагать усилий, чтобы прочитать письмо, что называется, "с того света". Правда, иногда и никакие увеличивающие линзы не помогают.
   Она выделила маркером строчку, в которой упоминалось окончание срока хранения нашей коммерческой тайны, стало быть, рука фроляйн Нейман касалась бумаги чуть ниже, примерно в этом месте...
   "Окончания срока жизни... Срока жизни... Срока жизни... Но разве я живу? Сколько еще лет пройдет прежде, чем... Не хочешь жить, так возьми и умри? Я хочу жить? Нет... Значит, мне нужно умереть..."
   Ничего не понимаю. Одни вопросы без ответов. Обычно человек, обдумывая важное решение, на каждое сомнение нанизывает по меньшей мере с десяток доводов "за" и "против", спорит с самим собой, зачастую срываясь на ругань, но в данном случае ситуация совсем другая. Женщина не была уверена, но нисколечко не сомневалась. Более того, я не почувствовал заднего плана мыслей, и это довольно странно.
   Каждое мгновение бодрствования человек переполнен мыслями, подавляющую часть которых он не осознает и осознавать не собирается, но тем не менее, гул и гомон словесно неоформленных размышлений присутствует всегда, и с определенной периодичностью во все потоки просачиваются обрывки обитательниц под-потокового пространства. Конечно, если имеешь дело не с живым объектом, а только со следами его мыслей, шанс внятно разобрать содержание непрошенных пришелиц крайне мал, но само присутствие определяется без проблем. Почему же "посмертная записка", оставленная фроляйн Нейман, кажется мне поддельной?
   - Что скажешь, Джек?
   Ох, я чуть было не забыл, где и с какой целью нахожусь, настолько увлекся.
   - Ничего утешительного.
   - А конкретнее?
   Кстати, если вспомнить прошлое, можно чуточку подтрунить над герром старшим инспектором, до поры до времени не верившим в возможности сьюпов и утверждавшим, что "все эти новомодные штучки никогда не заменят нормальной полицейской процедуры". Не заменят, это верно. Зато смогут существенно облегчить ее проведение, в чем Берг однажды и убедился. Жаль, без меня, как участника событий, но здравый смысл, являющийся одной из главных добродетелей моего старого знакомого, распространил результаты единичного опыта на все исследуемое множество. С определенными допущениями и долей недоверия, конечно же, но хоть полное отрицание исчезло, и то хорошо.
   - Она думала о смерти.
   - Уверен?
   Я подвинул папку обратно к собеседнику.
   - Да. Но ее мысли сами по себе несколько... Неправильные.
   - То есть? - насторожился герр старший инспектор.
   - Это сугубо технический вопрос, вполне возможно, я просто не владею всей необходимой информацией, и все же... Женщина собиралась умереть. Но одновременно не хотела этого. Вернее, не испытывала потребности.
   - Подожди-подожди... - Берг помял пальцами складку кожи на переносице. - Как это, не хотела?
   Размышления без отрыва от разговора - мое любимое занятие. Присутствие рядом активного собеседника, время от времени нарушающего своим вмешательством плавную дремоту моего сознания, не только подхлестывает мыслительный процесс, но и вытаскивает на свет божий самые неожиданные варианты:
   - А вот так. Ее мысли похожи на обдумывание совета или приказа, а не на принятие самостоятельного решения. Словно кто-то велел ей умереть, но она и сама не против, потому не возникает ни малейшего внутреннего сопротивления.
   В любом случае, психическое состояние женщины не было и не могло быть нормальным после представления, устроенного Евой в ресторане, но следов намеренного подавления воли в сознании фроляйн Нейман также не наблюдается. Хотя, что можно сказать, когда под рукой только одна-единственная и очень невнятная улика?
   - Приказ, говоришь? Такое возможно? Что, если мы имеем дело с гипнозом?
   Качаю головой:
   - Нет, в случае гипноза все выглядит иначе. Мне трудно объяснить, но... Уж обдумывания точно не происходит! Человек, которому посредством гипнотического внушения приказали что-то сделать, не задумывается. Он делает - и все, проговаривая про себя лишь необходимую последовательность действий. А фроляйн Нейман занималась вполне обычной мыслительной деятельностью, по крайней мере, в тот момент, когда пользовалась маркером, и некоторое время спустя.
   - Она не хотела умирать, но и не сопротивлялась мыслям о смерти, - задумчиво обобщил Берг. - Полная пассивность?
   - Такое бывает. Собственно говоря, когда я уходил из ресторана вчера, женщина находилась в состоянии своеобразной апатии. Но о смерти она не думала, в этом я совершенно уверен.
   - Значит, кто-то подсунул ей эту мысль позже... Осталось узнать, кто.
   Хороший вывод. И наверное, чертовски правильный, однако, не облегчающий работу полиции:
   - В любом случае, промежуток времени довольно большой: с обеда и до возвращения фроляйн Нейман домой. Экземпляр договора был обнаружен в ее квартире, верно?
   Берг кивнул:
   - Да, на письменном столе, прямо посередине.
   - А маркер? Возможно, с его помощью удалось бы точнее...
   - Извини, - вздохнул герр старший инспектор. - Его я ухватить уже не успел.
   - Что ж, ничего не поделаешь.
   Пластиковая трубочка рассказала бы что-то более внятное? Вряд ли. В лучшем случае, позволила бы сделать уточнения. Впрочем, теперь, побывав в руках криминалистов, она все равно ни на что уже не годна.
   - Точно не гипноз? - полицейского не оставляла мысль о преднамеренном убийстве.
   - Точно, не сомневайся. Это можно сравнить... Ну, скажем, с тем, что влияние извне, как зерно, попало в подготовленную почву и очень быстро проросло.
   - Но что могло быть источником такого влияния?
   Сама жизнь, что же еще? Мы существуем не в безвоздушном пространстве, не в вакууме дальнего космоса, отделенные друг от друга сотнями световых лет. И даже высокие ограды с бахромой острых пик враждебности, не помогают нам оставаться в одиночестве.
   - Если бы я знал... В принципе, все, что угодно. Даже нелестный комментарий от соседа по вагону метро.
   - Нейман пользовалась личным автомобилем, - уточнил Берг.
   - Могли быть неприятности на стоянке или во время ее пути домой. Но не думаю, что можно проверить все возможности.
   - Это наша работа, Джек. И мы ее выполним.
   Я улыбнулся в ответ бурному потоку мыслей герра старшего инспектора, вовсю планирующего вечер и завтрашний день своих подчиненных. М-да, парням предстоит оббегать если не весь город, то его половину наверняка! И хотя описание выявленной причины вряд ли можно будет приложить к материалам следствия...
   - Герр инспектор, ну сколько еще ждать?!
   Берг, не оборачиваясь, небрежно махнул рукой:
   - Сколько понадобится.
   - Учтите, я подам жалобу вашему начальству, если...
   - Подавайте. Только сначала внимательно прочтите третий пункт подписанной вами заявки.
   Нервная краснота кожи лица, неприятно контрастируя с лиловым атласом галстука, совсем не украшала благообразного седовласого мужчину, гневно взирающего на Йоакима Берга... Хотелось бы сказать, "с высоты", но неумолимая реальность состояла в том, что незнакомец был ниже моего собеседника больше, чем на голову.
   Сухощавый коротышка лет пятидесяти, а может и старше: у такого живчика обязательно нужно узнавать паспортные данные, чтобы не ошибиться. Лишенный даже намека на следы влаги костюм-тройка и отсутствие плаща-дождевика как на плечах, так и в руках новоприбывшего, позволяют предположить, что это один из обитателей деловой части "Сентрисс". Но какие претензии у него могут быть к инспектору полиции?
   - Вспомнили? - со скучным спокойствием, по-прежнему глядя в мою сторону, поинтересовался Берг. - Или мне процитировать? С момента подачи заявки на привлечение сторонних специалистов к расследованию может пройти не более суток. Сутки. Вам понятно определение этого промежутка времени? Двадцать четыре часа. А прошло всего-навсего около пяти... Наберитесь терпения, герр Краус. Или вы считаете, что все сьюпы еще вчера выстроились в очередь в ожидании именно вашей заявки? Они ведь нарасхват, знаете ли.
   Хм. Однако. Запрос в коллегию все же был отправлен? Так вот почему Йоаким торопился! Хотел успеть получить консультацию независимого эксперта до прибытия оплаченного специалиста. Ну и гад!
   Впрочем, прекрасно понимаю мотивы герра старшего инспектора. Меня он знает намного лучше, чем всех прочих медиумов Ройменбурга, вместе взятых, и кроме того...
   - Эй, посмотрите-ка! - присвистнул один из стоящих у окна полицейских. - Ничего себе, машинка!
   Желающих отвлечься от порядком уже наскучившего кофепития и копания в протоколах опроса свидетелей оказалось немало. Собственно говоря, все люди, находившиеся в ресторане, покинули свои места и прильнули, что называется к окнам. Я тоже решил не быть исключением из всеобщего помешательства и занял место рядом с Бергом, дабы насладиться поистине замечательным зрелищем.
   На площади перед "Сентрисс" парковался лимузин.
   Нет, не так. На площади перед зданием делового центра парковалось чудовище цвета розовой лаванды, поблескивающее хромированными деталями внешней отделки даже под хмурым осенним небом. Впрочем, источников яркого света было предостаточно: фоторепортеры, очевидно, пронюхавшие о том, что ожидается пришествие сьюпа, осыпали лимузин молниями фотовспышек еще до того, как его колеса остановились, а уж когда шофер открыл дверь, чтобы помочь пассажиру выбраться из машины, стало светло, как в самый погожий день.
   - Огооо! - полурастерянно, полувосхищенно протянул кто-то рядом со мной, но не Берг: герр старший инспектор остался равнодушен к происходящему внешне, а вот внутренне...
   "Позы и позёры, мать их! Еще бы время не тянули зря..."
   Я хотел было возмутиться и возразить, что в большинстве своем медиумы - вполне обычные и довольно пунктуальные люди, ничем не выделяющиеся в любой толпе, но прикусил язык, разглядев получше объект, вызвавший бурю эмоций.
   Из лимузина вышел... вернее, вышло Нечто. С большей или меньшей точностью можно было определить только рост человека, делая скидку на каблуки, но все остальные параметры фигуры и половая принадлежность прятались в просторах темно-лиловой бархатной накидки, отороченной длинноворсным мехом. На голове пассажира лимузина громоздилась широкополая шляпа, задрапированная густой вуалью. В общем и целом, при взгляде на творящееся под окнами ресторана в моем сознании возникала лишь одна ассоциация: явление дивы эпохи немого кино. О чем думали другие зрители, я узнавать не собирался, и пока не оглох от эха повторяющихся мыслей, решил вернуться за столик. Берг, также не являющийся любителем звезд, звездочек и звезданутых, насмешливо предложил коротышке:
   - Проводите даму на место преступления?
   Герр Краус, стряхивая оцепенение, вздрогнул и отрицательно мотнул головой прежде, чем сообразил, что означает подобный жест в возникшей ситуации.
   Все верно. По доброй воле ни один нормальный человек не подойдет к сьюпу на расстояние ближе, чем десяток метров. Особенно если человеку есть, что скрывать.
   - Тогда этим придется заняться мне, - хмыкнул герр старший инспектор. - Вынужден откланяться. Джек, поговорим позже?
   - Разумеется. Без проблем.
   Седовласый бизнесмен, отметив приятельскую интонацию обмена репликами, видимо, принял меня за одного из сотрудников полиции, потому что, стоило Бергу отойти, кашлянул и обратился ко мне:
   - Это поможет?
   - Что именно?
   - Этот... медиум, который только что приехал.
   Хочет поговорить? Пожалуйста. Но не под внимательно-настороженным взглядом молодого и рьяного Дитера.
   - Если вас не затруднит, давайте, пройдем в коридор: здесь стало совсем душно.
   - О, конечно, как скажете!
   Точно, записал меня в полицейские. И ведь ни тени сомнения не испытывает... Смешно и грустно одновременно. Самые страшные государственные и личные тайны именно таким образом и становятся достоянием общественности: из-за простейшей человеческой ошибки, основанной на доверии. Правда, что бы мы делали, если бы разучились доверять? Скорее всего, вымерли бы в считанные месяцы, потому что спасти свою собственную жизнь в большинстве случаев можно, лишь вручив ее целиком и полностью другому человеку.
   - Простите за малоприятный вопрос, кем вы приходились покойной?
   Герр Краус нервно сглотнул:
   - Начальником. Консалтинговая фирма "Краус и партнеры", кстати, весьма известная в определенных кругах. Не слышали?
   И слава господу, что не слышал. Делать мне нечего, как изучать биржевые новости и толстенные аналитические издания для воротил финансовых рынков!
   - К сожалению, нет. Профиль моей работы не слишком соотносится с...
   - Да, конечно. Извините.
   А вот извиняется он неискренне: заученно и равнодушно. Хорошо еще, без выраженного чувства превосходства, иначе это было бы уже обидным.
   - Еще один вопрос, скорее, из личного любопытства, а не по делу... Вы подали заявку на сьюпа. Почему?
   - Потому что я хочу знать причину смерти. Это вызывает у вас удивление?
   О да. Вызывает, и немалое. Обычно к услугам членов Коллегии медиумов прибегают редко.
   Во-первых, цена за участие сьюпа в расследовании довольно высока, и оплатить подобную роскошь в состоянии далеко не каждый. Иногда, если преступление или происшествие имеет федеральное значение, финансовое обеспечение поступает непосредственно из бюджетных фондов полицейского управления, кроме того, каждый гражданин Ройменбурга имеет право вызвать сьюпа за счет городской казны, но во всех прочих случаях платит частное лицо. Если оно кровно заинтересовано в результатах следствия, но тут вступает в игру коварное "во-вторых".
   Сьюп не делает различий между личным и общественным, когда работает. Хотите узнать, о чем думал покойный перед смертью? Пожалуйста. Но будьте готовы к тому, что на свет божий могут быть вытащены сведения, которые вы предпочли бы видеть навечно похороненными в небытии. И как правило, больше всего людей пугает именно "человеческая" составляющая чужих мыслей. Пусть коммерческая тайна перестанет быть таковой, но не приведи Господь, сослуживцы узнают, что, скажем, умершая секретарша во время оргий в кабинете ласково называла директора "любимым плешивым ковриком"... Мы стесняемся самих себя. Стыдимся. Даже боимся. И этот страх, родившийся задолго до нас, неистребим, однако вполне преодолеваем. В определенных случаях.
   Герр Краус, судя по его поступку, либо набрался смелости, либо... Искренне горюет о погибшей женщине. Впрочем, и тот, и другой вариант заслуживают уважения. Но если верно второе предположение, то копать нужно в направлении чувств, а не разума.
   - Какую должность занимала фроляйн Нейман в вашей фирме? Была младшим партнером?
   - Это имеет значение? Почему вы спрашиваете?
   - Потому что хочу понять, устраивали ли ее условия работы, заработная плата и прочие будничные, но важные для счастливой жизни вещи. Итак?
   На лицо коротышки снова вернулся нервный румянец:
   - Мы - солидная фирма, и у наших сотрудников, а тем более, партнеров, нет причин жаловаться.
   - То есть, фроляйн Нейман была всем довольна?
   - Лично я не слышал, чтобы она каким-то образом выказывала свое недовольство условиями работы и всем прочим.
   Осторожничает. После рекламного выпада о солидности фирмы последовал резкий уход на заранее подготовленные позиции. Впрочем, коротышка действует правильно.
   - А другие сотрудники? Возможно, с ними покойная была несколько более откровенна?
   "Другие? Причем тут другие? Она никогда ничего от меня не скрывала! Она просто не могла! Ведь мы были друг другу ближе, чем отец и дочь, и если бы хоть что-то случилось..."
   Все-таки, легче быть простым полицейским: нет возможности слышать то, что прячется за звуками устной речи, и нет необходимости сомневаться. Между начальником и подчиненной существовали доверительные отношения? Или это только убеждение герра Крауса, а не реальное положение дел?
   - Вы можете их допросить.
   - Непременно. Но вы, как глава фирмы, наверняка, видели всю картину целиком, с высоты, так сказать, вашего опыта и положения. Не так ли?
   Капелька лести никогда и никому не вредила: бизнесмен немного успокоился.
   - Я не отмечал ничего настораживающего. Но почему вы спрашиваете именно о таких вещах?
   - Потому что есть основания считать произошедшее самоубийством.
   - Нет, позвольте! - Он едва не подавился вдохом. - Хотите сказать, она сама?..
   - Очень вероятно.
   - Нет... Не может быть...
   А мужчина и в самом деле потрясен. Интересно, почему? Сотни людей ежедневно во всем мире шагают вниз с крыш и мостов, бросаются под машины, повисают в петле, ловят виском пули... Мы живем и умираем, как захотим того сами. Если боги всех времен и народов вынуждены были пугать свою паству муками загробного мира, дабы отвратить от мысли о собственноручном сведении счетов с жизнью, но не добились особого успеха, есть ли смысл удивляться?
   "Почему? Это неправда! Она не могла... У Клари не было никаких причин... Ни малейших!.."
   - Как у фроляйн Нейман обстояли дела с личной жизнью?
   - У Клариссы на первом месте всегда стояла работа! - гордо сообщил герр Краус.
   - Значит, она была одинока?
   - Одинока? Э-э-э...
   Запинается? А мысли настолько громки, что я вновь не могу закрыться и не читать.
   "Она не была одинока! У Клари всегда был я, с самого детства! И у меня всегда была только она... Никого, кроме Клари..."
   - У нее был возлюбленный? Или, может, возлюбленная?
   - Нет! Что вы такое говорите?!
   Я улыбнулся, пожимая плечами:
   - Прогресс не стоит на месте. Пора бы всем нам, даже самым упрямым консерваторам, признать право людей любить свободно.
   - Ничего такого у Клариссы не было!
   "Клари - самое чистое и невинное создание на свете! Как можно говорить о ней такие мерзкие вещи? Ах да, он же полицейский, а все полицейские - ско..."
   - Вы утверждаете, что фроляйн Нейман не имела интимных отношений?
   - Ахм... Как я могу это утверждать?
   "Я всегда мог только надеяться, что ее прекрасный цветок останется закрытым бутоном, пока... Пока я не решусь... Пока у меня не накопится достаточно..."
   - Извините, не слишком корректный вопрос. Но ваш на него ответ отчасти подтверждает версию о самоубийстве.
   - Каким образом? - Голос коротышки захрипел возмущением.
   - Люди, занимающиеся только работой и не имеющие того, что называется "личной жизнью", очень часто выбирают именно этот способ ухода из жизни. Вполне возможно, фроляйн Нейман больше не могла выносить одиночество, отчаялась встретить свою любовь и...
   "Если бы она хоть словом... хоть взглядом... Мне хватило бы и самого крошечного намека, чтобы... Но откуда я мог знать? Клари всегда была так уверенна и спокойна, так любезна, что трудно было заподозрить... Неужели? Я был слепее крота?! Но предложить ей... Она бы не приняла и не поняла... Старик, годящийся в отцы, как я мог сделать ее счастливой? Ведь Клари и так была счастлива... Или только притворялась? Я должен знать правду! Правду, какой бы она ни была!.."
   Я хочу того же, герр Краус. Хотя бы потому, что женщина умерла частично и по нашей вине. По вине беспечности и неудовлетворительной работы персонала салона "Свидание".
   Нет, огульно приписывать Еве преступную несдержанность, а себе халатную медлительность не буду. Фроляйн Нейман, когда я покидал ресторан, находилась в состоянии, вполне совместимом с продолжением жизни, именно в той катарсической пустоте сознания, которое является предвестником нового этапа существования, а вовсе не гибели. Но во второй половине того дня случилось что-то, отрезавшее Клариссе пути к будущему. Возможно, Бергу удастся выяснить подробности, а возможно, причины смерти так и останутся тайной. По крайней мере, участие сьюпа однозначно установит используемую терминологию: убийство или самоубийство. А большего, наверное, и не нужно.
   - Она могла выброситься из окна только потому, что...
   Сейчас он выглядел стариком: разбитым, немощным, дряхлым. Резко углубившиеся морщины, сеточка кровеносных сосудов, поменявшая цвет на холодно-сиреневый, муть, поднявшаяся со дна взгляда - передо мной стоял уже не солидный бизнесмен, а его тень.
   - Еще рано говорить об истинных причинах происшедшего, герр Краус. Я всего лишь предположил. Извините, если мои слова оказались неуместными.
   - Вы так легко все это сказали... - Кожа на лбу коротышки собралась рассеянными складочками. - Вас такому учат?
   Не нужно заглядывать в его мысли, чтобы прочувствовать боль и горечь ситуации. Я и не буду. Тем более, в нашу сторону направляется герр старший инспектор.
   - Нет, специального курса обучения не существует. Сами до всего доходим.
   Хотелось добавить: вместе с вами, вместе с потерпевшими, свидетелями, родственниками и просто знакомыми. Если каждый раз пускать чужое горе в сердце, скоро в нем не остается места для тебя самого. С одной стороны, так легче жить. Полностью растворяешься в окружении, чувствуешь необыкновенное единение со всем миром сразу... Но есть одна загвоздка. Пойдя по этому пути, со временем ты не сможешь ни минуты находиться в одиночестве, каждое мгновение наедине с самим собой станет смертельно опасным, потому что тебе нечего будет "разделять". Зато в компании ты, что называется, душа, солнце, звезда и все прочее. Если умеешь одновременно с поглощением чувств обеспечивать выход их же, только чуть обработанных и видоизмененных, наружу. Лично я подобным талантом не наделен, поэтому в какой-то момент перестал наполняться чужими чувствами. Попросту захлебнулся, и много сил ушло на то, чтобы откашляться, отплеваться и выгнать из легких души воду не принадлежащих мне переживаний. Означенный процесс не доставил ровным счетом никакого удовольствия, скорее наоборот, и теперь я никогда не открываю калитку настежь. Так, оставляю небольшую щелочку для незваных гостей. Но и засов опускать не собираюсь.
   - Беседуете? - поинтересовался Берг, хитро прищурившись.
   - Немного, - поспешил ответить я, чтобы у герра Крауса не возникло желания задать вопрос о моем имени и звании. - Сьюп уже закончил?
   - Да.
   - И каков результат?
   Герр старший инспектор сделал многозначительную паузу, для меня послужившую намеком типа "и сам все знаешь", а потом сообщил, подпуская в голос соболезнующих ноток: - Фроляйн Нейман покончила с собой, по всей видимости, находясь в состоянии глубокого отчаяния.
   Коротышка, у которого до оглашения вердикта еще оставалась надежда на другую версию событий, судорожно задержал дыхание, чтобы потом отрывисто переспросить:
   - Отчаяния?
   - Полный отчет будет предоставлен вам чуть позже, если позволите.
   - Да-да, разумеется...
   Он повернулся и тихо побрел по галерее в сторону лифтов. Сознание герра Крауса, в отличие от его бывшей подчиненной, не было пустым, а скорее наоборот, стремительно наполнялось под завязку бессодержательными эмоциями, повторяющимися вопросами и горестными стенаниями.
   - Ему не помешало бы внимание психотерапевта.
   - Думаешь? - Берг посмотрел вслед заметно пошатывающейся на каждом шаге низенькой фигуре. - Я позвоню в службу реабилитации. Но ты и сам мог бы...
   - Нет уж, спасибо. Он не оценит и не поймет, а потом еще и обвинит во вмешательстве в частную жизнь.
   - Это точно! Обвинит обязательно. Кстати, если он узнает, что ты вовсе не принимаешь участие в расследовании, и кроме того, сам являешься сьюпом...
   - Не приведи Господи!
   Герр старший инспектор приглашающе подмигнул:
   - Накопал что-то? Расскажешь?
   - Я могу отказаться?
   - Можешь, конечно. Но это будет...
   - Не по-дружески. Знаю. В принципе, ничего необычного или криминального. Старик относился к погибшей очень тепло, практически как отец, но при этом в мыслях держал несколько иные чувства, которые, правда, так и не стали реальностью. Соответственно, сейчас он убит горем, и участие со стороны только приветствуется. Но ты помнишь? Все это не для протокола.
   - А жаль, - вздохнул Берг.
   Конечно, жаль. Было бы много проще, если бы сьюпам официально разрешали читать мысли живых людей. Но та же знаменитая "Хартия свободы сознания" строжайше запретила всем, кто обладает подтвержденными и официально признанными медиумическими способностями, делать информационное содержимое ментального поля индивидуума достоянием общественности. С одной только поправкой: при жизни данного индивидуума. После смерти - пожалуйста, и на этом, собственно, и основывалось широкое привлечение сьюпов к полицейским расследованиям. Еще одно исключение делалось для пропавших без вести, поскольку вмешательство медиума могло помочь установить возможное местонахождение потерявшегося или хотя бы причины, побудившие или вынудившие человека исчезнуть. На все прочее был наложен запрет.
   Разумеется, государственные службы, как рассказывали многочисленные слухи, ограничениями пренебрегали, но действовали все же на свой страх и риск, поскольку если бы в прессу просочились малейшие доказательства нарушения Хартии, скандал смел бы с лица земли всех и вся. Но мне всегда казалось, что сплетни о бесцеремонности всевозможных разведывательных управлений и служб безопасности все-таки именно выдумка, а не реальность. Ну кто, скажите, будет по доброй воле и в твердом разуме иметь дело с медиумом? Да, ты можешь заставить его прочитать мысли твоих врагов, но при этом он прочитает и твои мысли тоже! Риск слишком велик и малооправдан. Держать подле себя человека, который будет знать о тебе ВСЁ... Нужно или всецело доверять, или безрассудно любить, третьего не дано.
   К тому же, запрет облегчил жизнь не только обычным людям. Медиумы благодаря ему тоже получили самую настоящую свободу, ведь иначе их не стали бы пускать ни в одно людное место, а так... Ну да, прочитает. И что? Все равно никому ничего не вправе рассказать. Своего рода тайна исповеди, не менее свято и строго соблюдающаяся. Другое дело, что собственную личную жизнь мало кто пожелает связать с медиумом. Но это уже проблемы самих читающих. Мои проблемы, в частности.
   - Я тебе еще нужен?
   - А? - оторвался от собственных размышлений Берг. - Пожалуй, нет. У меня сейчас куча работы с оформлением свидетельских показаний, результатов экспертизы и всей прочей дребеденью.
   - Закроете дело?
   - Скорее всего. Но пока решение не принято, я погоняю парней, вдруг что-то найдут?
   - Зачем? Хочешь доказать "доведение до самоубийства"? Тогда записывай в главные виновники меня. И вредоносные поползновения коллеги не предотвратил, и потерпевшей помощи не оказал. Думаю, достаточно для обвинения.
   Герр старший инспектор зло фыркнул:
   - Не шути так, Джек. Я понимаю, ничего не получится, но мне нужно узнать все возможное. Чтобы быть готовым.
   - К чему?
   - К действиям, если увижу похожую ситуацию или в нее попадут мои близкие и друзья. Довольно всего лишь резкого слова, да? Косого взгляда? Толчка плечом?
   Иногда и еще меньшего. Смены направления ветра, к примеру.
   - Да, Йоаким.
   - Так вот, - он прямо и серьезно посмотрел мне в глаза. - Если я буду знать, как распознавать такие орудия убийства, очень возможно, несколько человек останутся живы. Даже один, и тот станет моей победой. Понимаешь?
   Как бы я хотел сказать то же самое, герр старший инспектор! Хранить жизни. Это ли не мечта настоящего полицейского? Неудержимое желание взять все в свои руки, защитить, оградить, спасти...
   И прочитать в сознании спасенного отчаянно-ненавидящее: "ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?!" Я всего несколько раз слышал такой крик, и пусть он был адресован не мне, оглохли мои уши. Вместе с душой.
   Каждый человек - своего рода крепость. Или дом, двери и окна которого обычно наглухо закрыты. Можно до самой смерти нежно и взаимно любить одну-единственную женщину. Можно положить всего себя на алтарь помощи другим людям, занимаясь благотворительностью. Можно даже стать святым при жизни, но твой личный домишко как был предназначенным для одного жильца, так и останется. Мир людей похож на палаточный лагерь. Мы разговариваем, работаем, готовим пищу, развлекаемся: очень многие вещи делаем вместе, но все равно наступает момент, когда полог палатки опускается за спиной каждого из нас, и о недавнем единении напоминают лишь гаснущие костры. Это не хорошо и не плохо. Это особенность зверя, некогда нареченного "человеком".
   Сьюпы могут заглядывать в чужие палатки, а многие люди получают удовольствие как от запретного зрелища, так и от осознания, что за ними наблюдают исподтишка. Но переступить порог... Ни-ни. Даже не думайте. Покушение на неприкосновенность частной собственности - самое страшное преступление. Страшнее убийства. Потому что умирая, перестаешь чувствовать, а оставаясь жить, долгие годы мучаешься от боли утраты и ненавидишь. Грабителя? Отнюдь. Ты начинаешь подозревать весь мир в дурных намерениях, ведь один раз тебя уже обокрали. Где гарантия, что еще кто-то из людей вокруг не протянет руки к твоему имуществу? Ее нет. И ты старательно запираешь двери своей души, чтобы... В один прекрасный день кто-то распахнул их пинком и вывел тебя из горящего дома за миг до того, как начали рушиться перекрытия. Казалось бы, нужно быть благодарным спасителю. Как бы не так! Ведь оказавшись на улице, хоть и живым, ты потерял все, что у тебя было. И вот тогда рождается крик, в котором неизвестно, чего больше, злобы или обиды: "ЗАЧЕМ МЕНЯ СПАСЛИ?"
   Очень многие остаются на этих пепелищах. Почти все. Поэтому, стараясь сохранить чужую жизнь, нужно всегда быть готовым к смерти души. Хорошо еще, наши личные дома горят слишком редко, чтобы мир ослеп от зарева невидимых пожаров...
   Я завидую вам, герр старший инспектор. Всеми имеющимися силами. И я мог бы многое рассказать о своей зависти и чужой ненависти. Но бури, начинающиеся в сознании и заканчивающие бег своих вихрей рядом с сердцем, не интересны никому вне меня. Поэтому остается только спокойно кивнуть и ответить, чуть приподнимая уголки губ в дежурной улыбке:
   - Понимаю.
  
   ***
  
   Толпа зевак, собравшихся посмотреть на лимузин, рассосалась только с отбытием лавандового монстра в неизвестном направлении. Я вышел из дверей "Сентрисс" как раз в тот момент, когда двигатель машины грозно рыкнул на мешающих проезду людей, и те недовольно расступились. Водружение дивы под вуалью в недра грандиозного экипажа прошло без меня, но жалеть о прошедшем мимо моего внимания зрелище не хотелось.
   Что все это вообще означало? Сьюпы никогда не славились любовью к эпатированию общественности, наоборот, тщательно скрывали свое присутствие от случайных свидетелей. А сегодня перед моими глазами развернулось красочное, но невероятно нелепое представление. Что происходит? Резкая смена имиджа хороша для эстрадных звезд и политиков, но не для тех, чье призвание - оставаться в тени.
   Я остановился неподалеку от места стоянки лимузина, застегивая куртку и перебирая в уме бусины фактов, упрямо нанизывающиеся на нить логики в единственно возможном порядке. Лучшая защита - это нападение. Выставление сьюпа напоказ вполне можно сравнить с отчаянной контратакой. Но если так оно и есть... Требуется защита? От кого и от чего?
   "Как жизнь молодая, пенсионер?.."
   Лично для меня мысли не имеют вкуса, цвета и запаха. Даже эмоции не могу прочитать, как бы ни пытался: затачивали меня вовсе не для этого, да и с глубиной заточки перемудрили по неопытности и неосведомленности. Я читаю только словесное содержимое чужих голов. Но иногда и по небрежно оброненной фразе можно безошибочно определить ее автора.
   - Спасибо, не жалуюсь. Какими судьбами здесь, До?
   Я никогда не называю ее полным именем. Потому что ей не нравится подаренное родителями "Дора", о чем было заявлено хоть и мысленно, но сразу и непреклонно, а мне дважды повторять не нужно.
   - А то ты не догадываешься?
   Я постарался добавить немного улыбки в мысленное: "Догадкам я предпочитаю факты, ты же знаешь", и мои старания не прошли незамеченными. Впрочем, кто-кто, а Дора, сколько я ее знаю, всегда очень тонко различала именно оттенки эмоций.
   - Хватит засорять эфир. Я устала. Хочешь поговорить, воспользуйся языком.
   - Как пожелаете, фроляйн.
   Поворачиваюсь лицом к окликнувшей меня старой знакомой. Да, все течет, все изменяется, но только не наши привычки.
   Темные от падающей с неба воды пряди неравномерно постриженных волос. Бледное лицо, на котором ярче всех прочих черт выделяется прилипшая к губе и почти потухшая сигарета. Свитер крупный вязки, бесформенный и необъятный, балахоном висящий на узкой, как щепка, фигуре. Широченные брюки с накладными карманами, приляпанными к месту и не к месту, массивные ботинки со стальными накладками на носках, ядовито-желтый платок с набивными черными черепами, повязанный на левое запястье. В целом, получается нечто среднее между нонконформиствующим подростком и вечным студентом, лишенное внешних половых признаков. Знакомьтесь: госпожа Дора Лойфель, практикующий сьюп.
   - Работала?
   - Я же не могу позволить себе нежиться на пенсии, - привычно съязвила она, но тут же посерьезнела: - Да. Только что.
   - По делу Нейман?
   Сигарета перекочевала в другой уголок рта.
   - Понятия не имею. Имена меня не интересуют.
   - Кларисса Нейман. Женщина, выбросившаяся из окна.
   - А... Да, она.
   - И каков вердикт?
   Дора нахохлилась, как воробей, и посмотрела на меня снизу вверх:
   - Тебе-то что?
   - Хочу получить подтверждение собственным выводам. Или опровержение, тут уж как кости лягут.
   - Верно говорят: полицейским родился, полицейским и умрешь, - с высоты прожитых тридцати пяти лет глубокомысленно заключила госпожа Лойфель. - Задело за живое?
   - Скорее, за мертвое.
   - Нарочно интригуешь?
   Рассказывать всю подоплеку заинтересованности я не стал бы и самому близкому другу, а уж для давней соперницы хватит и намека:
   - Я прохожу свидетелем.
   - Выброса, что ли? - хихикнула Дора.
   - Обстоятельств, предшествующих самоубийству.
   - Ага! - Она ткнула указательным пальцем мне в грудь. - Читал уже?
   - Только косвенные улики. Но поскольку твое мастерство, несомненно, выше моего, я...
   - Льстить ты не умеешь. А не умеешь, не берись.
   Можно было бы пуститься в долгие и утомительные объяснения, что я, действительно, не умею льстить, поэтому озвучиваю свои настоящие ощущения, но зачем тратить время, если результат известен заранее? Дора отнюдь не кристально чиста и светла, и это ни для кого не секрет, а других мы меряем по себе, потому что иначе просто не получается. Человек, у которого рыльце в пуху, никогда не поверит в искренность собеседника. Обидно? Нет, прекрасно! Что может быть желаннее, чем спрятать свои истинные намерения от окружающих и тем самым сохранить крепость своей души в неприкосновенности? Только осознание бесконечной свободы. Я разучился скрывать свои мысли именно когда понял: они не нужны никому, кроме меня. Да и мне не особенно.
   - До, я не льщу. Я обращаюсь к тебе, как к высококлассному специалисту. За консультацией.
   - Консультации никто не проводит бесплатно, Джек.
   - Какова цена?
   Она перестала жевать кончик сигареты и взглянула на меня глубокими омутами болезненно блестящих глаз:
   - Есть кое-что, от чего я бы не отказалась.
   Обычно когда женщина произносит подобную фразу, речь идет только об одной возможной услуге, на которую способен мужчина. Но в случае госпожи Лойфель глупо было бы предполагать требование интимной близости. Хотя бы потому, что в постели Дора предпочитает партнеров своего пола.
   И все же, ее голос подрагивает именно так, будто нам предстоит быть вместе. Или очень-очень близко друг к другу.
   - Ммм?
   Дора тряхнула мокрыми волосами:
   - Так что ты хочешь знать?
   - Касательно платы...
   - Позже.
   - Хорошо, - внезапный уход от темы показался мне странным, но с желаниями женщины невозможно, а главное, бессмысленно спорить. - О чем думала фроляйн Нейман в последние минуты своей жизни? И главное, как думала?
   Госпожа Лойфель разочарованно посмотрела на окончательно пришедшую в негодность сигарету и щелчком пальцев отправила поникшее табачное изделие на булыжники мостовой.
   - Что мне всегда нравилось в тебе, так это твоя тяга к копанию в дерьме. Уж вроде бы все ясно, а ты не останавливаешься, роешь пятачком своим, роешь... И ведь находишь то, что искал. Это очень полезное качество, Джек.
   - Для кого?
   - Для всех нас, - туманно ответила Дора, передернула плечами и спрятала ладони в рукава свитера. - Итак, о чем она думала...
   На несведущий взгляд, наиболее удобным способом передачи ощущений было бы мысленное общение, но сьюпы считают иначе. Строить в сознании фразы, способные донести до собеседника закладываемый смысл без искажения - большое искусство. И еще большая работа. Гораздо проще облекать образы словами уже за пределами сознания, в обычной устной речи. Тем более, сразу после завершения обследования места происшествия, когда все в голове: и твое личное, и наносное смешивается в единое варево.
   - Мысли оригинальностью не отличались. Она сожалела, правда, очень вяло. Вообще по силе оставленных следов можно подумать, что женщина очень устала. Знаешь, бывают такие периоды, когда кажется: не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой... Вот и покойная была в примерно похожем состоянии. Все делала на полном автомате.
   - Хочешь сказать, она без тени сомнения утром вошла в офис, подошла к окну, повернула ручку и...
   - Примерно так. По крайней мере, ни на одном месте в комнате она подолгу не задерживалась, за рабочий стол не садилась, словом, времени зря не теряла.
   - Шла на работу уже с оформившейся мыслью о самоубийстве?
   - Похоже на то, - кивнула Дора.
   Хм, хм, хм. Значит, событие, подтолкнувшее фроляйн Нейман к радикальному решению проблем, произошло вчера вечером, задолго до того, как женщина заснула. Если она вообще спала этой ночью.
   - Она думала о причинах? Кого-то проклинала? О ком-нибудь вспоминала?
   - Очень отрывочно. Слишком отрывочно, чтобы установить личности. Промелькнула тень вины перед кем-то, видимо, старшим по возрасту родственником или другом, были крохотные и крайне тусклые вспышки злости на кого-то еще, но общий фон оставался спокойным и целеустремленным.
   Герр Краус и несостоявшийся жених вспоминались, скорее всего. Но почему так мало чувств?
   - Повторялись какие-то определенные мысли?
   Дора задумалась, уткнувшись подбородком в толстый валик воротника.
   - Да, была одна, довольно забавная.
   - Как звучала?
   - "Не хочешь жить? Умри".
   Она даже голосом разделила фразу пополам, на две смысловые части.
   - Столь категорично?
   - Удивлен?
   Не особенно. Я прочел на договоре примерно то же самое, но окрашенное несколько иначе. Вернее, по ритму вечерних мыслей можно было предположить другое эмоциональное состояние женщины: вчера Кларисса еще не была готова выполнить полученный приказ. Стало быть, за ночь желание умереть прочно вросло в сознание фроляйн Нейман... Странно. Обычно хороший крепкий сон стирает следы обид и разочарований почти начисто, оставляя только горьковатый осадок в сердце. Она так и не заснула? И бессонная ночь превратила женщину в зомби, одержимого одной лишь мыслью? Жаль, я не спросил Берга, уж он-то точно по показаниям свидетелей должен знать, как выглядела умершая сегодня утром! Была ли она свежа или напротив, казалась усталой, с синевой под глазами и всеми прочими признаками отсутствия сна... Стоп. Что я успел углядеть за время телевизионной трансляции? Что меня поразило больше всего в позе самоубийцы? Руки, обхватывающие... Кстати, что у нас на руках? Ногти, разумеется. И ногти были блестящими. Точно! Определенно, на них был свежий маникюр, и это означает...
   Кларисса Нейман спала этой ночью, не мучавшись размышлениями об уходе из жизни. Иначе она не стала бы обновлять лак на ногтях: в сознании попросту не осталось бы места на подобные мысли. Итак, сон был. Если ей удалось заснуть, спала она наверняка крепко и долго, до звонка будильника, по меньшей мере. Стало быть, намерение умереть оформилось ночью? Да, такое бывает, но лишь в одном случае. Если мысль, которую настоятельно нужно обдумать, принадлежит нам самим, а не навязана извне.
   Вечером женщина еще проговаривала в сознании что-то вроде: "Не хочешь жить? Так возьми и умри...", чуточку удивляясь и сомневаясь, а утром теоретическое предположение стало программой действий. Но внушения не было, мысль была собственной. Родной. Ничего не понимаю. Объяснить бы все гипнотическим воздействием или прочей дребеденью! Как было бы просто и приятно... А что получается на самом деле? Фроляйн Нейман восприняла любовное поражение почти спокойно, повода волноваться за нее не было, однако в конце прошедшего дня случилось нечто, перевернувшее мироощущение Клариссы с ног на голову, быстро, эффективно и бесцеремонно. Уравнение с одним неизвестным? Но пока его никак не решить. Ладно, подожду итогов бурной деятельности герра старшего инспектора, вдруг ему улыбнется удача?
   - О чем задумался? - Дора вытащила из пачки новую сигарету и прикурила от потрепанной пластиковой зажигалки.
   - О превратностях судьбы. Еще вчера фроляйн Нейман была успешной бизнес-леди, а сегодня утром разбилась о булыжный ковер площади.
   - Такова жизнь. Никто не знает, что ждет его на закате. Не знает даже, встретит ли рассвет.
   В голосе моей собеседницы отчетливо прозвучала печаль, приправленная нетерпением, словно госпожа Лойфель собирается кого-то похоронить, но гроб с телом задержался в дороге.
   - Спасибо, До.
   - За что? Судя по твоему лицу, мои слова ничего не прояснили.
   - Ну почему же... Благодаря тебе от некоторых версий можно отказаться. Хотя и жаль.
   - Жаль? - Она выдохнула дым, на несколько секунд липким облаком повисший в воздухе между нами.
   - Присутствие злого умысла исключается.
   - Это плохо?
   - Нет. Но... непривычно.
   - Полицейский! - фыркнула Дора. - Ты в любой смерти видишь чье-то дурное влияние, что ли?
   - Ээээ...
   Вообще-то, она попала не в бровь, а в глаз. Роковое стечение обстоятельств в качестве виновника человеческой смерти меня никогда не устраивало. Что-то осязаемое, живое и разумное чудилось на изнанке любого самоубийства или несчастного случая, хотя вокруг все в один голос уверяли: так случилось, Джек, никто не виноват.
   Никто. О, этот могущественный и неуловимый господин! Он прячется между строк криминальной хроники и хроники катастроф, в пыльных томах бракоразводных процессов, в прогнозах изменения климата и росте цен на энергоносители. Мы старательно жмуримся и отворачиваемся, только бы краешком глаза не увидеть довольную улыбку господина Никто на губах друг у друга. Мы боимся признать, что каждое событие кем-то если и не нарочно подготовлено, то случайно претворено в жизнь. У кого повернется язык обвинить ребенка в автомобильной аварии, хотя водитель круто вывернул руль именно потому, что пытался уйти от столкновения, пытался не навредить малолетке, выбежавшему на середину дороги? Да и в чем он виноват? Тогда уж впору судить родителей, не научивших свое чадо соблюдать правила дорожного движения... И куда мы придем такими темпами? В тупик. Со всего маху. Лбом прямо в каменную стену. Расшибемся? И еще как! Но даже страшась подобного исхода, я не могу отказаться от желания знать: кто, когда, как и почему.
   - В отчете ты укажешь то же, что рассказала мне?
   Дора закатила глаза к небу:
   - Нет, конечно! Ваш брат не поймет и половины, да полиции это и не нужно. Они хотят услышать только "да" или "нет". Убийство или саморукоприкладство.
   - Но полицейские психологи могли бы заинтересоваться и...
   - Ты сам-то в это веришь?
   Не очень. Госпожа Лойфель чертовски права, как это часто с ней бывает. Но один вопрос все же остался невыясненным:
   - Так что насчет платы?
   - Мне нужно твое согласие.
   - В чем?
   Дора опустила ресницы и затянулась сигаретой:
   - В одном деле. Очень личном.
   - Слушаю.
   - Я хочу, чтобы в случае моей смерти чтением занимался ты.
   Необычное желание. Более того, несколько несуразное, потому что настоятельно рекомендуется, чтобы медиум читал мысли у лиц своего пола, а не противоположного, иначе может возникнуть фатальное несовпадение базисов и искажение результата. Строгого запрета, разумеется, нет, и в принципе, Лойфель вправе требовать моего участия, однако... На язык так и просится недоуменное:
   - Но зачем?
   - Ты очень внимательный чтец, Джек. И настырный. Если чего-то не поймешь, не остановишься, пока не разберешься до конца, а это мне и надо.
   - Но почему?
   Она жестко улыбнулась, по-прежнему не поднимая взгляда:
   - Потому что я, неважно, с небес или из бездны ада, но хочу видеть, как мой убийца понесет наказание.
   - Какой убийца? О чем ты?
   Дора придвинулась поближе, так, чтобы слова, слетающие с ее губ, становились достоянием только моих ушей:
   - Видел ряженую куклу в лимузине? Думаешь, зачем все это было нужно?
   Я не ответил, но не потому, что не догадывался. Теперь, после странного желания, высказанного молодой и вполне здоровой женщиной, многое если и не становилось понятно, то наполнялось опасным смыслом. Я промолчал, потому что мой ответ Доре не требовался. Ей нужно было лишь мое безоговорочное согласие.
   - Если меня убьют... Обещай, что попробуешь прочесть!
   - Обещаю, До. Я прочту. Обязательно.
   - Вот и славно.
   Она поднялась на цыпочки и коснулась моего лба странно сухими и горячими посреди осенней прохлады губами, прошептав:
   - Спасибо, Джек.
   А потом поток пешеходов, не иссякающий перед входом в "Сентрисс" с утра до ночи, подхватил Дору Лойфель и унес прочь. В будущее, которое, судя по дымке, накрывшей мысли женщины, виделось моей знакомой мрачным и безрадостным.
  
   ***
  
   Я очень легко заболеваю, но инкубационный период моей любимой заразы обычно проходит практически незаметно и длится ровно столько времени, чтобы невозможно было засечь его отправную точку: миг, взгляд и слово, которые нашли щелочку в душевном щите. Я очень часто болею переживаниями.
   События сегодняшнего дня усугубили мое состояние, но начало новому витку лихорадки размышлений было положено чем-то другим. Может быть, вчерашними впечатлениями? Или недельной давности? Если бы можно было отчетливо выделять среди всей массы проносящихся мимо или увлекающих в свой водоворот бесед, мыслей и образов, я бы давно научился избегать ловушки. Пусть Берг верит, что в конце концов научится распознавать опасность в невинных повседневных вещах, а мне остается лишь вздохнуть и развести руками. Мое личное "невозможное" не хочет становиться реальностью.
   Две женщины и две судьбы с одинаковым финалом. Каким? Смертью, конечно же, причем смертью внеурочной и нелепой. Кларисса Нейман уже мертва, Дора Лойфель одержима мыслями о скорой кончине. И никакой связи, кроме... Ну да, меня.
   Нет смысла думать о том, что Клариссу можно было спасти. Только если оставаться при ней денно и нощно, тщательно следя за ее сознанием и сознаниями окружающих, дабы те неосторожными словами или жестами не столкнули с горы страданий снежный ком отчаяния. Кто отважится на подобный подвиг? Кто принесет всего себя в жертву другому человеку? Уж точно не я. Потому что становиться надсмотрщиком не собираюсь. И потому что слишком жаден. Да, я скупец, и еще какой. Я трясусь над каждой каплей собственной свободы и просто так не поделюсь ни одной. Только при соблюдении ряда непременных условий, одним из которых является... Любовь, конечно же.
   Любовь. Это смертоносное оружие, как выясняется. Кларисса умерла из-за того, что один человек не любил ее, а второй не смог выпустить любовь на свет божий. Вряд ли взрослая женщина всерьез рассчитывала на нежные чувства человека младше себя, но вот откровение герра Крауса вполне могло бы... Хм, а что случилось бы, если бы он признался в любви? Ситуация вполне могла бы усугубиться, хотя... Главное в другом. Женщина почувствовала бы себя женщиной. Да, пусть с легким привкусом горечи, потому что кавалер незавиден. Да, она вряд ли ответила бы взаимностью, хотя, чем черт не шутит? В любом случае, у Клариссы появилась бы в активе одна маленькая, но очень необходимая победа, воспоминания о которой могли бы скрасить все будущие поражения.
   И я снова возвращаюсь туда, откуда ушел: виновник смерти имеется, и вполне реальный, только обвинить и осудить его невозможно. Нет таких законов в царстве людей, а царство божие... Пусть Господь решает сам, кого казнить, а кого миловать. Я бы не смог вынести приговор, а потому трусливо прячусь в тени. Ты ведь не обидишься, Господи?
   Морось дождя, подхваченная порывом ветра, наткнулась на мое лицо и скатилась по щекам, как слезы. Небеса тоже плачут время от времени, правда, несоленой водой. Плачут над нами, живущими и умершими, потому что видели и наши рождения, и наши смерти. Видели и ничего не могли изменить. Или не хотели? Ответом всегда будет молчание, только оно. И когда Дора Лойфель умрет, небо снова промолчит... Но почему она должна умереть? Вернее, почему она так уверена в возможности, почти неотвратимости скорой смерти?
   Ряженая кукла в лимузине, говорите? Хороший отвлекающий маневр, спору нет. Стало быть, Дора всерьез опасалась за свою жизнь. Кто-то преследует мою знакомую? Но почему она не сказала об этом прямо? Почему не обратилась в полицию, не попросила защитить? Потому что не верит? Хотя, чего греха таить: очень редко полицейские успевают обезвредить преступника прежде, чем он претворит свое намерение в жизнь. Если взять серийных убийц, к примеру, то редко дело ограничивается парой-тройкой жертв. Пока эксперты и следователи пытаются найти кончик нити, чтобы размотать клубок преступления, проходит много дней, а то и лет. В любом деле нужна удача, и полицейское расследование - не исключение.
   И похоже, речь идет о серийности, иначе Дора не стала бы так настаивать на чтении. Значит, были и другие смерти. Смерти сьюпов. И почему мне об этом ничего не известно? Хотя, из каких источников я мог бы узнать? Если убийства происходили в Ройменбурге, еще есть шанс услышать о них, но если где-то в других городах... Надо бы наведаться в Коллегию и поспрашивать там. У меня хоть и приостановленное членство, но не прекращенное, а значит, все права остаются при мне, кроме одного. Права работать без поручительства. А я и не рвусь возвращать себе это право, потому что работа медиума - штука нервная и неблагодарная. Как и жизнь вообще. Настолько нервная, что...
   - Штайни! Ты ли это?
   Искренняя радость в громком голосе и медвежьи объятия, из которых невозможно вырваться, пока они сами тебя не отпустят.
   Я довольно крупный мужчина, по любым оценкам выше средних параметров, но рядом с Гельмутом Кёне выгляжу хрупкой статуэткой из любимой коллекции Роберто, хотя ростом мы примерно одинаковы. Наверное, все дело в том, как он двигается: значимо, солидно, удерживаясь на тонкой грани между тяжеловесностью и уверенностью. У меня с самого начала нашего знакомства возникло позднее подтвердившееся рядом событий подозрение, что этот рыжеватый блондин не умеет сомневаться. В принципе не умеет. Не дано это было Гельмуту ни при рождении, ни посредством воспитания, ни стараниями учителя по имени Жизнь. И честно говоря, я завидую. Немножко. Совсем чуточку.
   - А ты как думаешь?
   Он отодвигается на расстояние вытянутых рук, но по-прежнему не отпускает мои плечи. Вглядывается повнимательнее в мое лицо, смешно хмурится, щурится, задумчиво цокает языком и, наконец, выносит вердикт:
   - Думаю, ты.
   И мы смеемся. Вместе. Я - чуть смущенно, Гельмут - заливисто, как говорится, во всю глотку. С одной стороны, стесняться мне нечего, потому что неприкосновенность личной жизни в Ройменбурге чтится свято, но с другой...
   Гельмут всегда был бунтарем, наверное, этого требовала кровь, доставшаяся ему в наследство. Кем были предки Кёне, история и сама семья умалчивают, но вряд ли они занимались мирным фермерством или ремеслами, скорее, грабили торговые обозы на море и на суше или нанимались во все европейские армии по очереди, чтобы дезертировать при первой же задержке жалованья. Но если предыдущие поколения этой семьи нашли в себе смирение жить, не выделяясь на фоне сонного общества предместий, то Гельмут, словно в противовес, начудил больше необходимого, в частности, отказавшись стать гражданином Ройменбурга. Нарочно сбежал подальше, и, несмотря на отчаянные поиски и уговоры родных, вернулся в город ровно через час после истечения установленного срока. Но на этом бунтарство не закончилось, к унынию родственников и головной боли магистрата, потому что Кёне стал ярым правозащитником. Защищал всех от всех, что называется, только свистни. К чести Гельмута можно было сказать только одно, но очень весомое: он никогда не продавался. Любое участие в митингах, шествиях, противостояниях и прочих общественных возмущениях проходило у него спонтанно и искренне, от всей души. Собственно, за это его и любили многочисленные революционно настроенные девушки и их матери. И даже странно было сознавать, что в свои тридцать Кёне все еще оставался ни разу не женатым и совершенно бездетным.
   Я познакомился с Гельмутом случайно, по долгу службы, а не по собственному желанию. В тот год эпидемия студенческих волнений докатилась до Ройменбурга. Хотя наш Технологический всегда был неповоротлив и консервативен в смысле политики и социальной активности, но и его абитуриентов задело за живое очередное решение канцлера то ли о снижении расходов на образование, то ли о понижении статуса дипломов высших учебных заведений. Моя память не сохранила истинную причину начала противостояния властей и студенчества по очень простой причине: меня в те дни волновали вовсе не исторические даты, а безопасность. Своя и общественная.
   Моя карьера в полиции началась почти сразу же по окончании обучения в университете, на чем настояла мама. В смысле, Дагмара настаивала на непременном получении диплома по "гражданской" специальности. Выпускников Техноложки, впрочем, в полицию брали охотно, потому что обязательный процент инспекторов с высшим образованием никто не отменял, хотя, скажу честно, к недавним студентам матерые полицейские, добившиеся своих званий потом и кровью, относились пренебрежительно. Нет, открыто не задирали и не унижали, но взгляд "сверху вниз" чувствовался. Даже у самых либерально настроенных, вроде того же Берга. Но мне повезло быстро заслужить право быть принятым в полицейскую семью, хотя... Везение было то еще.
   Как человека, хорошо знакомого с планировкой территории университета и вообще, с тамошними порядками, меня назначили в оцепление в разгар студенческих волнений. Низших чинов не хватало, а обращаться за помощью к федеральной армии магистрат решился бы в последнюю очередь, поэтому большая часть инспекторов облачилась в бронежилеты, шлемы, щитки, а также прочую дребедень, призванную защитить бренную плоть от камней и бутылочных осколков, и, опустив забрала, вышла на борьбу... Вернее, вышла делать все возможное, чтобы не допустить начала этой самой борьбы.
   Было страшно. И первые часы, и последние, хотя должно было возникнуть привыкание. Не возникало. Никак. Наверное, ему мешал заряженный и полностью подготовленный к стрельбе короткоствольный "химмлер". Да, нам было разрешено применять боевое оружие. Даже больше, нам это было настоятельно рекомендовано, с одной лишь оговоркой: "В случае возникновения угрозы жизни". Беда только в том, что подобную угрозу каждый понимает исключительно по-своему. И когда одна из студенток швырнула в голову стоящего рядом со мной в оцеплении патрульного пластиковую бутылку с лимонадом или чем-то другим питейным, мир повис на тоненьком волоске, не оборвавшемся только потому, что... Одновременно прогремели два удара. Да, именно прогремели, потому что гомон негодующей толпы в этот момент оказался разорван внезапно возникшей тишиной. Удар дубинкой по шлему и звонкая пощечина. Дубинка была в моей руке, а к щеке девушки приложился ладонью как раз Гельмут.
   Я был готов отдать свою жизнь, защищая полицейских, стоящих рядом со мной, но допустить первый выстрел с нашей стороны... Нет, что угодно, только не это! Кстати, тот полицейский хоть и жутко разозлился на меня, но когда противостояние прекратилось, пробурчал: "Спасибо, а то я сорвался бы". И такая благодарность оказалась одной из двух самых дорогих для меня за все годы жизни. А вторая прозвучала из уст здоровенного парня, напротив которого я стоял все время оцепления. "Ты здорово держался. И раз уж все закончилось... Пойдем, выпьем по кружечке?"
   - Ну что, по кружечке?
   Кожаная куртка с заклепками, разрисованная лозунгом: "Люди, давайте жить!" на разных языках, ярко-алая бейсболка, брюки и свитер явно армейского образца, но угадать, в каком уголке мира военные носят такую форму, затруднился бы даже не последний эксперт Федеральной разведки, и ковбойские сапоги, но не модная подделка, а именно те самые, из далеких прерий Северной Америки. Все течет по реке времени и изменяется, поплевывая на наши желания. Все, но только не упрямо выставленный вперед подбородок и мальчишеский задор пополам с проникновенной серьезностью в карих глазах.
   - А одной хватит?
   Гельмут напускает на лицо философскую задумчивость:
   - Задать вопрос? Вполне. Но мне-то нужен ответ, значит... Одной кружкой дело явно не обойдется!
  
   ***
  
   "Пивной уголок" фрау Герты Брюкнер особенно хорош во второй половине дня, но не ближе к вечеру, а часов эдак в пять, пока рабочий день еще не закончился и уставшие от перекладывания бумаг с места на место офисные работники вперемешку с владельцами окрестных лавок не приняли решение завершить трудовые будни маленьким праздником распития пенной влаги. До семи вечера в любовно декорированном "под старину" зале свободны почти все столики, свет не приглушен, кружки не стучат, розовощекая Эльга не снует взад и вперед, игриво задевая любителей пива пышной складчатой юбкой, и никто не тревожит двух старых знакомых, затеявших разговор после долгой разлуки.
   В самом деле ведь, долгой. В последний раз я видел Гельмута почти год назад, как раз перед его отъездом в... Не помню, куда. Наверное, потому что не спросил. Собственно, вопросы "ни о чем" перестали быть моим любимым занятием, когда ответы стали сами напрашиваться на встречу.
   - Темное или светлое?
   - Если у тебя серьезное дело, давай для начала возьмем что-нибудь полегче.
   Кёне подумал, согласно кивнул и не поленился сходить к стойке за двумя кружками прозрачно-золотого "Хохенхофа", сваренного на воде с ледников, а потому обещающего ясность мысли на протяжении всего пития и, что характерно, выполняющего свои обещания.
   - Так что за вопрос ты хотел задать?
   Гельмут слизнул пену с края кружки:
   - Как у тебя с семейной жизнью?
   Я чуть не поперхнулся первым же глотком:
   - То есть?
   - Женился за то время, пока меня не было в городе?
   Что характерно, в мыслях Кёне не было и тени намека на что-то, связанное с матримониальными планами, поэтому он успешно застал меня врасплох:
   - Не понимаю твоего интереса...
   - Так женился или нет?
   На прямые вопросы я стараюсь отвечать прямо. Даже если не знаю целей вопрошающего.
   - Нет.
   Короткое слово вроде бы должно было поставить точку в импровизированном допросе, но Гельмут продолжил с не меньшим рвением:
   - Встречаешься с кем-нибудь?
   Еще любопытнее. И хотя признаваться несколько неловко, но... Скрывать тоже глупо:
   - Нет.
   Карие глаза довольно сощурились:
   - Так, кубковых трансляций на завтра не намечено, Мото ДжиПи только на выходных... Отлично! То, что нужно!
   Осторожно спрашиваю:
   - Нужно кому?
   - Нам обоим. Ну, в первую очередь, конечно, мне... Но и ты можешь получить удовольствие.
   - От чего?
   Гельмут отпил треть кружки, сделал торжественную паузу и сообщил:
   - Хочу организовать твой культурный досуг на завтрашний вечер.
   Звучит трогательно, но учитывая, что мы встречаемся слишком редко, чтобы поддерживать беспечно-дружеские отношения, не верится в искреннюю заботу.
   - С чего бы это вдруг?
   - Да подвернулась одна возможность... Приятное совпало с полезным.
   - И кому будет приятно?
   - Тебе, - проникновенно улыбнулся Кёне.
   Я никогда не был против стороннего участия в своей жизни. Более того, и сейчас довольно часто отчаянно желаю, чтобы кто-то пришел, переступил порог моего дома и сказал: "Теперь будем играть в эту игру вместе". Но как показывает практика прожитых лет, чужие фантазии на мой счет воплощаются в реальность недоразвитыми уродцами, за которыми можно ухаживать, слава Господу, всего лишь до того момента, пока они не умрут. А умрут обязательно и очень быстро, поскольку несовместимы со мной ни одной гранью. Я стараюсь исправить положение, но пока не преуспел, и недоношенные бедняги продолжают гибнуть.
   - Уверен?
   - Все в твоих руках!
   Хитрое подмигивание меня окончательно озадачило и подвигло на сердитое:
   - Скажи прямо, что к чему, иначе...
   - Иначе? - Хитрость в карих глазах начала зашкаливать.
   А и правда, что "иначе"? Встану и уйду, хлопнув дверью? Конечно, нет. Я рад встрече и разговору, пусть даже такому странному. С Гельмутом мне всегда было общаться легче, чем со многими другими людьми, потому что обычно он думает и говорит примерно одно и то же, не заставляя меня выстраивать в сознании очередной волнорез.
   Лично я слишком ценю спокойный комфорт, чтобы отказываться от его бытовых прелестей в порыве недовольства и разочарования. Во мне нет ни капли бунтарской крови. Может быть, это печально и дурно, но другим мне не стать. Зато я умею взывать к голосу разума:
   - У меня много времени. А у тебя? Никуда не торопишься?
   Кёне фыркнул:
   - Так и знал, найдешь, чем уколоть... Правда, тороплюсь. И встреча с тобой - настоящий подарок Святой Девы!
   В Гельмуте трудно заподозрить истового верующего, и тем не менее, он чтит Господа, Деву Марию, сонм святых и все прочее. Как неколебимая вера уживается с желанием крушить существующие устои общества, непонятно, но факт остается фактом: в череде революционных воззваний и шествий у моего знакомого всегда находится место и время для мирных молитв.
   - Что-то случилось?
   - Случится. Завтра. И я хочу, чтобы ты принял участие в этом событии. Вернее... Прошу. Для меня это очень важно.
   Я вздохнул и отставил кружку в сторону:
   - А теперь с самого начала и подробно.
   Видимо, Кёне не лукавил, говоря о важности пока неизвестного мне дела, потому что оставил мою последнюю фразу без обычной шутки типа: "Полицейские остаются полицейскими даже в аду и в раю".
   - Помнишь мою младшую сестренку?
   Пухлое рыжекосое создание, застенчивое и молчаливое?
   - Помню, конечно. Кстати, как у нее дела?
   - Замечательно! Весной заканчивает школу. Совсем взрослая стала и самостоятельная, но... Одной самостоятельности в этом мире мало.
   - Событие связано с ней?
   Гельмут кивнул:
   - Ага. Агата - председатель школьного совета.
   - Поздравляю!
   - Представляешь, сама всего добилась, - мечтательно и гордо улыбнулся Кёне. - Умница! И красавица, кстати.
   Не люблю, когда в разговоре всплывает это опасное словечко. "Кстати" всегда оказывается калиткой, ведущей не в гостеприимный сад, а на минное поле, по которому очень редко удается пройти без потерь.
   - Ближе к делу.
   - К делу, к телу... Завтра вечером намечается собрание школьных благотворителей, и сестренка должна там присутствовать, как представитель школы. Большая честь, верно?
   - Но не только честь. Или я ошибаюсь?
   Гельмут потер мизинцем уголок рта и ответил уклончивым:
   - Там будет много людей.
   - Еще бы!
   - Много мужчин, Штайни.
   - Почему бы и нет?
   - Много старых похотливых богачей.
   Ну наконец-то, мгла недоговорок рассеялась под лучами солнца откровенности!
   - Боишься, кто-то потянет лапки к Агате?
   - Боюсь.
   Интересно, почему мы всегда стыдимся первыми честно признаться в своих страхах? Городим чушь, дерзим, лжем, все, что угодно, только бы не сказать прямо: мне нужна помощь в том-то и в том-то. И спросить: "Поможешь?"
   - А теперь, может, избавишь меня от догадок и расскажешь все сам? Но прежде... У меня тоже созрел к тебе вопрос. Важный. Ответишь?
   - Хм... Попробую.
   - Почему ты ходил вокруг да около вместо того, чтобы сразу попросить составить Агате компанию?
   Гельмут сжал кружку в широких ладонях:
   - Потому что у тебя могли быть другие планы на завтрашний вечер, а я хотел быть уверен. Только и всего.
   - Вообще-то, за вопросы про жен и любовниц можно и по морде схлопотать.
   - Ну, это не страшно! Морда у меня большая и крепкая, выдержит.
   - Смотря кто бить будет...
   - Я тебя разозлил?
   Такие вопросы всегда вызывали у меня ощущение собственной острой неполноценности. Кто из нас двоих сьюп, спрашивается? Как Кёне догадывается о нюансах состояния моего сознания, не обладая ни малейшими способностями медиума? По взглядам, жестам и словам? Так на кой черт тогда нужно умение читать мысли? И на кой черт нужны такие, как я, если все, кажущееся тайным, отчетливо заявляет о себе в самых обыденных внешних проявлениях?
   - Немного. Но не ты, а вообще. Неважно. Не обращай внимания.
   - Нет, если не хочешь, не надо. Не буду просить.
   Хочу, не хочу... Какая разница? Вечер все равно свободен, а девушке может понадобиться защита, пусть и от придуманной угрозы, а не от реального положения дел.
   - Я схожу с Агатой. Галантным кавалером быть не обещаю, но богатых старичков постараюсь держать на расстоянии от твоей сестры.
   Он почти целую минуту вглядывался мне в глаза, словно стараясь понять, искренен я или сдаюсь под натиском обстоятельств, а потом просто сказал:
   - Спасибо.
   Но полицейские, и в самом деле, остаются собой даже за гробовой доской. В просьбе Гельмута нет ничего непристойного и странного, это верно. Ничего, кроме одного: причины возникновения.
   - А почему ты сам не хочешь составить компанию сестре?
   - Э... - Второе признание далось Кёне еще труднее первого. - Меня туда и на порог не пустят.
   "Лицемерные снобы... Сами, небось, по молодости наделали кучу ошибок, только теперь тщательно это скрывают и морщат носы, когда видят того, кто может догадываться или знать... Нет, мне туда нельзя даже показываться."
   - Из-за твоей... деятельности?
   - Угу.
   "Жаль, что я не остановился, ведь еще можно было все вернуть, все сделать чинным и благородным... И не пришлось бы сейчас просить чужого человека позаботиться о сестренке. Если бы он знал, как это унизительно... Не для него, для меня. И ведь наверняка думает сейчас: вот дурень, сам виноват в собственных трудностях. Да, виноват. Но я не мог поступить иначе ни тогда, ни сейчас! Потому что я такой, какой есть. И буду оставаться собой, неважно, сколького или скольких это может мне стоить..."
   А вот сейчас мне следовало бы встать и съездить Гельмуту по лицу. Нет, не так. Провести серию не смертельных, но болезненных и обидных ударов, сломать нос, разбить губы, рассечь брови. У меня получилось бы, уроки бокса все еще не забыты. Но я остаюсь сидеть на месте, поглаживая прохладный бок пивной кружки.
   Почему?
   Потому что Гельмут имеет право так думать. И что самое трагичное, он имеет право поступать в полном соответствии с собственными мыслями.
   - Хорошо. Значит, завтра?
   - Ты не сменил номер?
   - Нет, номер прежний.
   - Агата созвонится с тобой где-нибудь после обеда, идет?
   - Буду ждать звонка.
   Он почувствовал холод, накрывший мои мысли. Не знаю, как, но почувствовал, и сморозил еще большую глупость, чем можно было предположить:
   - Этот долг останется за мной, Штайни. На всю жизнь. И знаешь...
   Я уже догадывался, чем закончится эта логическая цепочка. Но чтобы облегчить участь Гельмута, спросил:
   - Что?
   - Если Агата тебе понравится, а ты понравишься ей, я ничего не буду иметь против... В-общем, ты понял.
   - Спасибо.
   А что еще можно сказать? Как бы то ни было, мне оказана честь: старший брат дал свое благословение нашему возможному совместному будущему. И я даже могу радоваться, потому что троица: "Киндер. Кюхе. Кирхе" свято чтится женщинами рода Кёне, а стало быть, супруга из Агаты получится замечательная. Но во мне упрямства не меньше, чем в моем знакомом, и предлагаемый "династический брак" вызывает отторжение самой мыслью о своем осуществлении. Хотя... Сначала все-таки надо взглянуть на девушку, как советуют мне мои немецкие гены.
   Пока я переваривал все услышанное и прочитанное, Гельмут счел свою миссию выполненной:
   - Извини, я, и правда, тороплюсь. Куча дел.
   - Конечно.
   - Останешься здесь?
   - Да, допью пиво: жаль бросать на половине.
   Он встал из-за стола, дернул губами, словно собирался напоследок сказать что-то важное, но передумал и ограничился привычным:
   - До встречи!
   - До встречи, - я отсалютовал кружкой вслед Гельмуту, пробирающемуся к стойке через плотную группу невесть откуда взявшихся любителей выпить и закусить.
   Сейчас он положит перед фрау Гертой несколько купюр, общий номинал которых значительно превышает стоимость выпитого нами "Хохенхофа" и, наклонившись поближе к уху хозяйки, тихо попросит выставить мне "за счет заведения" еще пару-тройку кружек чего-нибудь забористого. А фрау Герта непременно согласится и добавит в чужую просьбу своего душевного ко мне расположения, отправившись в погреб к самым дальним бочонкам...
   Да, так и будет. Мне даже не нужно вчитываться в чужие мысли, чтобы это знать. Но я хочу знать совсем другое!
   - Ай-яй-яй, молодой человек! Еще так рано, а вы уже погрузились в сумерки размышлений... Нехорошо нарушать каноны мироздания. Для принятия решения отведено утро, для действий - день, вечером подводятся итоги, а ночью... Ночь служит отдохновением и душе, и телу. Хотя многие из нас не прочь заставить тело немного потрудиться и после захода солнца!
   Дребезжащий расшатавшимся в раме стеклом и одновременно шуршащий сухими осенними листьями, голосок миста Олдмэна был знаком мне так давно, что иногда в голову приходила совершенно шальная мысль о присутствии старичка в моей жизни с самого мига зачатия. Но я совсем не ожидал встретить его в заведении фрау Герты, потому что время, как было верно подмечено, слишком раннее.
   - Доброго вечера.
   - И вам, молодой человек, и вам! Только судя по строгой складке бровей, вы полагаете наступающее время суток вовсе не добрым, а обладающим противоположными свойствами характера.
   Он подсел за мой столик, совершив вечно удивлявшее меня телодвижение: то ли подпрыгнул, то ли взлетел, чтобы примоститься на лавке, и аккуратно расстелил перед собой салфетку ровно за мгновение, как Эльга опустила на это же место тарелку с сырным печеньем. Тугие завитки седых кудрей, шлемом облегающие голову, пуговки глаз, выглядывающие из складок чуть набрякших век, как черные жемчужины из раковин, традиционные, как подъем государственного флага, румянец во все лицо и клетчатый костюм, явно пошитый на заказ, потому что в детском ателье вряд ли нашлось бы что-то столь элегантное. Миста Би Олдмэн, бодрый, всезнающий, всепонимающий и, что самое главное, не имеющий дурной привычки ни осуждать, ни судить.
   - Я невольно стал свидетелем вашего разговора с другим достойным молодым человеком, уж прошу извинить старика. И мне показалось, что с вами обоими произошла одна пренеприятнейшая вещь, а неприятности нельзя оставлять без внимания, иначе они превратятся в беды. Развеете мои опасения?
   - Могу попробовать. Но честно говоря, ничего особенного вроде бы...
   - Ай-яй-яй! - Миста Олдмэн грозно покачал кривым пальцем у меня перед носом. - Хотите быть честным, будьте таковым, но не юлите, используя древнюю клятву, как фигуру речи. Клятвы, знаете ли, этого не любят.
   На него никогда невозможно было рассердиться по-настоящему. Даже если хотелось, вот как мне сейчас. Я слушал старческий голосок, произносящий слова непонятные, но несомненно мудрые и правильные, и хотя не мог вникнуть в их суть, раздражение уходило. Плавно, неотвратимо, как отлив обнажает береговую полосу. Но на песке оставалась...
   Горечь.
   - Почему люди... Почему они такие?
   - Потому что они - люди, - улыбнулся миста Би.
   - И это весь ответ?
   - Вы хотите большего?
   Большего ли? Не знаю. Для меня желанное знание дороже жизни. Дороже всего мира. Может быть, потому, что если я его заполучу, то и весь мир...
   Станет моим?
   - Я хочу понять.
   - А зачем, миста Стоун? Посмотрите вокруг. Видите этих людей? Они просто живут, не стараясь понимать. И вполне счастливо живут.
   О да, вот уж в этом я совершенно уверен! Счастливы. И каждый из них бьется за автономию собственной личности, не считая расходов и не стесняясь в средствах и методах. Но я так и не смог до сих пор постичь науку беззаботности. Где бы найти хорошего учителя?
   - И думать друг о друге не нужно? И не нужно следить за тем, чтобы не затоптать того, кто рядом?
   - Но он ведь может позаботиться о себе сам, - возразил миста Би. - Кто-то, живущий в странном месте, которое вы, молодой человек, называете "рядом".
   - Почему странном?
   - Потому что если вы действительно думаете о ближнем своем, он находится внутри вас. В ваших владениях. Неужели не ясно?
   Внутри? Когда я читаю чужие мысли, то невольно отдаю им часть своего сознания, чтобы произвести перевод с внутреннего языка другого человека на свой язык. Допускаю другую личность в пределы своей. Делю с ней одно и то же пространство, как эфемерно-призрачное, так и материальное.
   Значит, все настолько просто? Настолько очевидно? Но почему же тогда все вокруг остаются слепы?
   Загадочным образом сгустившийся до предела воздух сдавил грудь, вызывая настоятельную потребность выйти. То ли из пивной, то ли из себя.
   - Э, да вы, миста Стоун, собираетесь нас покинуть. А чтобы дорога была легкой и приятной... Душа моя, не сочти за труд, принеси молодому человеку кружечку "Штернерегена". Да-да, из тех самых запасов!
   "Штернереген"? "Звездопад"? Никогда не слышал об этом сорте пива. И когда Эльга бережно поставила передо мной на стол кружку, явно прошедшую обжиг еще в позапрошлом веке, я не поверил своим глазам. Под тонкой паутинкой пены в темной, даже на взгляд густой, как патока, жидкости мерцали звезды. Крохотные искорки. И это был вовсе не обман зрения: они вспыхивали, гасли, кружились хороводами, выстраивались в странные узоры, похожие на письмена, вот только язык был мне незнаком. Наверное, миста Би понял, о чем я думаю, потому что усмехнулся и посоветовал:
   - Попробуйте не стараться понимать, хотя бы сегодня вечером. Просто сделайте глоток, и знание войдет в вас само. Вместе с этим волшебным напитком. Только глотайте на совесть!
   Меня научили немногим вещам, но подтверждение одной из них я встречаю в жизни чаще, чем хотел бы. Старики очень часто оказываются правы. Потому что говорят о том, что знают. Да, перешагнув определенный возрастной порог, все мы скатываемся в прямую противоположность мудрости, но пока время терпит... А оно терпит всегда. Вот прямо сейчас сидит рядом с нами за столиком и покорно ждет, пока я сделаю глоток. Хотя бы один. Нужно только решиться.
   Сладость цветочного меда и горечь молодой зелени, кружащие друг друга в причудливом танце, а посреди этого моря... Бусинки звезд. Они прокатились по языку, подпрыгнули к нёбу, оттолкнулись, скользнули дальше и осветили свой путь короткими вспышками. Глоток эля давно провалился внутрь, а звезды все падали, падали, падали...
   - Душа моя, кликни своего брата, будь так добра: нужно помочь молодому человеку добраться до дома. Вы же знаете, где он живет? Чудесно! А я еще посижу, пожалуй. Уж больно хороший вечер выдался! И ночь будет ясная. А за ясной ночью приходит что? Верно, солнечное утро!
   Солнце? Да, оно взойдет, и скорее, чем может показаться. Но зачем оно мне, если сейчас я нахожусь во власти звезд? Прав миста Би: не нужно стараться понять. Нужно просто тряхнуть головой, улыбнуться и заказать новую порцию эля.
   Я очень часто болею переживаниями. Но очень недолго.
  
   ***
  
   Целебная доза алкоголя, принятая накануне трудового дня, наутро столь благословенно освобождает голову, что можно не читать в метро свежую прессу. Можно свернуть купленные газеты трубочкой, засунуть под мышку, прислониться к стенке вагона и дремать, краем уха прислушиваясь к голосу, объявляющему названия остановок. Если бы выпивка не приносила вреда при частом употреблении, можно было бы пользоваться ей вместо таблеток и жить припеваючи... Недолго, зато весело и приятно.
   Чужие мысли повсюду. Они все так же знакомо корчат рожицы со всех сторон, бесцеремонно и назойливо торопясь ворваться в мое сознание, но вместо щитов и блоков встречают... Нет, употреблять слово "пустота" было бы неверно, лучше провести другое сравнение. В обычном своем состоянии мозг ведет себя активно, генерируя большое количество почти-мыслей, полу-мыслей и недо-мыслей, словно выращивая лес, через который трудно пробираться даже тому, кто знает потайные тропки. Все эти стволы - прямые, кривые, завязанные узлом, низкие, высокие, похожие на пеньки или убегающие в небеса корабельными мачтами - оказываются чем-то вроде изгороди, с одной стороны защищающей мое сознание от пришельцев, а с другой именно она помогает реагировать на вторжение и распознавать его. Сейчас же то, что находится у меня в голове, больше всего напоминает луг. Каждая мысль, пришедшая извне, оказывается сродни ветерку, танцующему на кончиках травинок: проходит волной, но лишь по самой поверхности, соскальзывая с нее, как с гладкого шелкового платка, и не принося ни вреда, ни пользы, а внизу, у корней и истоков покой остается нерушимым.
   Препараты, которыми меня пробовали отвадить от чтения, действовали примерно так же, с одним только отличием. Сознание становилось не цветущим лугом, а выжженной пустыней, и каждая мысль извне поднимала вверх клубы пепла, горького и душного. Пепла моих собственных переживаний. А все время дышать болью - занятие, подходящее творческим личностям или мазохистам, но только не человеку обыденной середины. Поэтому недоеденные лекарства сразу после окончания срока наблюдения были выброшены в мусорный контейнер, стоящий во дворе нейрологической клиники. Выброшены и забыты. Для кратковременных передышек всегда к моим услугам кружка хорошего эля. И хорошая компания...
   К которой крайне трудно причислить леди Оливию.
   - Вы сегодня на редкость умиротворенно выглядите, мистер Стоун.
   Пожалуй. А еще я спокоен и добродушен, и ничто не способно заставить меня нервничать. По крайней мере, искренне и горячо надеюсь на это.
   Раз уж хозяйка спустилась вниз, невежливо одному продолжать прихлебывать разведенный молоком бодрящий напиток, не предлагая разделить удовольствие:
   - Утренний чай, миледи?
   - Будьте так любезны.
   Она с достоинством королевы приняла из моих рук чашку, но не присела на свободный стул, а, задевая кистями пуховой шали край стола, начала мерить кухню неторопливыми шагами.
   - Как я уже сказала, ваше сегодняшнее состояние, мистер Стоун, вызывает легкую зависть у людей, обремененных заботами.
   Зависть? По-моему, это слово редко произносится вслух, стало быть, меня почтили честью узнать сокровенные мысли. Но зачем? Наверняка, в качестве не поощрения, а наказания. Я в чем-то провинился. И когда только успел?
   - Миледи?
   - Вы уже ознакомились с содержанием сегодняшних выпусков газет?
   - Не успел.
   А если быть совсем уж честным, то и не хотел ни с чем знакомиться. Политика и экономика меня всегда интересовали только как приложение к жизни, а не как ее главный смысл.
   - Что ж... Надеюсь, отсутствие срочных поручений на первую половину дня даст вам возможность восполнить утренний пробел.
   Ну почему не сказать просто: открой газету и прочти? Уж слишком витиеватый намек. Значит, я не просто виноват, а грешен, и в чем-то пострашнее всех семи смертных грехов, вместе взятых.
   Беру первую газету из стопки и раскрываю под аккомпанемент снисходительной подсказки:
   - Третья страница, мистер Стоун.
   Третья, так третья... Ага, нашел. Чем же нас порадовали журналисты? Ээээ... Уууу... М-да.
   "По сведениям из источников, близких к полиции, вчерашнее происшествие, повлекшее за собой смерть некой Клариссы Нейман, является доказанным самоубийством, и следствие по нему вскоре будет закрыто. Однако полиция не учитывает или не хочет учитывать то странное обстоятельство, что накануне своей гибели упомянутая фроляйн Нейман посетила одно любопытное заведение, все сведения о котором больше похожи на творчество небезызвестных господ Гриммов, а не на достоверную информацию о реальном положении дел. Возможно, именно самоубийство несчастной женщины, если оно, разумеется, не канет в бездну полицейских архивов, поможет пролить свет на деятельность так называемого салона "Свидание" - закрытой частной лавочки, торгующей, как теперь можно предположить, вовсе не заявленным в рекламных объявлениях счастьем, а иными вещами. Впрочем, для кого-то и смерть может стать счастьем..."
   - На развороте опубликовано любопытное интервью. Взглянете?
   Почему бы не взглянуть?
   "...Наш корреспондент задал несколько вопросов непосредственному свидетелю предшествующих самоубийству событий - официанту ресторана "Кофейная роща", в котором погибшая обедала в последний день своей жизни.
   - Фроляйн Нейман была в угнетенном расположении духа, когда пришла в ресторан?
   - Нет, во вполне обычном. С ней был мужчина, и она выглядела даже счастливой, хотя...
   - Вы не уверены?
   - Она нервничала, делая заказ.
   - У нее были видимые причины для беспокойства?
   - Поначалу нет, но когда та девушка...
   - Девушка?
   - Да, совсем молоденькая, но нахальная. Вдруг вскочила со своего места, подлетела к той женщине, выкрикнула что-то вроде "он вас не любит" и убежала.
   - Девушка была одна?
   - Нет, с молодым человеком.
   - И он не сделал попытки ее остановить?
   - Нет, сидел и смотрел, как будто ему было интересно, чем все закончится, а потом спокойно вышел следом.
   - Вам известно что-нибудь об этом человеке?
   - Да, столик был заказан на имя "Джек Стоун".
   Как видите, то, что полиция объявляет тривиальным самоубийством, вполне может оказаться и кое-чем большим, особенно если учесть, что упомянутый Джек Стоун работает в салоне "Свидание", с которым у погибшей был заключен контракт на оказание неких услуг. Остается только получить ответ на вопрос: какие услуги требовались фроляйн Нейман?.."
   Следовало ожидать, что информация растечется во все стороны. Эх, жаль, Кларисса решилась обратиться к нам в сентябре, а не до конца августа: ближайшие пару месяцев идет формирование бюджетов у основных спонсоров и рекламодателей желтой прессы, поэтому журналисты будут стараться всеми правдами и неправдами поднимать рейтинг своих изданий. А ведь еще пару недель назад почти незамеченными проходили даже такие громкие события, как забастовки шахтеров и транспортников... Не везет, так не везет. Но ничего непоправимого пока не случилось, кроме мелких грязных брызг на репутации. Впрочем, испорчена репутация исключительно моя, потому что Еве злой умысел приписывать не стали. И слава Господу! Ей сейчас нельзя тратить силы на чужие глупости, а мне будет даже любопытно примерить на себя роль "плохого мальчика".
   - У этой темы есть закономерное развитие. Откройте "Городские истории", страница четыре.
   Не особенно хочется, но если хозяйка настаивает, куда мне деться? Открываю.
   "...Информация о жизненном пути владелицы салона "Свидание", по-видимому, срывается тщательнее, чем государственная тайна, но зато нашим корреспондентам удалось узнать некоторые подробности об одном из сотрудников госпожи ван дер Хаазен. Джек Стоун, тридцать три года, родился и вырос в Ройменбурге, гражданин города, получил высшее образование в местном университете, работал в полиции. Казалось бы, ничем не примечательная биография, но дальнейшие ее факты вызывают огромное количество вопросов, на которые нам пока не удалось ответить. Проработав в полиции почти шесть лет, получив звание инспектора и перспективу дальнейшего роста по службе, Стоун внезапно увольняется, причем не по собственному желанию или иным обстоятельствам, а комиссуется по состоянию здоровья, которое, как следует из медицинских освидетельствований, всего несколько месяцев предшествующих увольнению, является если и не великолепным, то далеким от подходящего для признания негодности к службе. К сожалению, подписавший резолюцию врач отказался от комментариев по этому поводу, вызвав тем самым еще больше сомнений. В течение следующего после комиссования года Джек Стоун находится вне пределов Ройменбурга в закрытом лечебном заведении, персонал которого также отказался каким-либо образом отвечать на вопросы наших корреспондентов, а потом, вернувшись в город, устраивается на работу в салон "Свидание", находящийся под негласным покровительством магистрата. Послужной список и личностные качества Стоуна не настолько примечательны, чтобы объяснить, как обыкновенный молодой человек, не обладающий выдающимися талантами в какой-либо области знаний и умений, получил таинственную и высокооплачиваемую работу, задавать вопросы о сути которой настоятельно не рекомендовано ни полицией, ни городскими властями. Что это? Везение или же за всем произошедшим кроется нечто большее? Мы обещаем нашим читателям приподнять завесу этой тайны и..."
   - Как вам это нравится, мистер Стоун?
   То, что меня обозвали бесталанным? Не очень. Но спорить с журналистами нет смысла: я, и правда, никогда ничем не блистал. Учился неплохо, но вот выучился ли? Впрочем, не мне об этом судить, а тому, кто имеет право. И перед кем мне немного стыдно. Хм... Или не "немного".
   - Как скоро я должен подать прошение об увольнении?
   Леди Оливия, все время моего ознакомления с измышлениями прессы цедящая чай крошечными глотками, с резким стуком, заставившим меня невольно обеспокоиться целостью фарфора, поставила чашку на стол.
   - Мистер Стоун, вы идиот.
   Жаль, что она закончила свою фразу непоколебимой точкой. Знак вопроса был бы более уместен и... менее обиден.
   - Кроме того, ваше поведение могло бы быть охарактеризовано мной, как трусость, если бы я не знала вас чуточку лучше и не понимала, что ваше намерение состоит не в том, чтобы сбежать с поля боя, а в том, чтобы принять основной удар на себя.
   Ну, хоть что-то положительное во мне есть, и на том спасибо! Большего снисхождения от леди ван дер Хаазен ожидать попросту невозможно, а значит, не стоит продолжать испытывать ее терпение:
   - С завтрашнего числа вас устроит? Или поставить сегодняшнее?
   В сине-серой туче взгляда хозяйки салона явственно сверкнула молния:
   - Вы хорошо помните нашу первую беседу, мистер Стоун? В тот день, когда были приняты на работу?
   Не особенно помню, потому что больше думал о том, как бы прочитать мысли суровой дамы, ставшей моим начальником, а не прислушивался к ее словам.
   - Нет, миледи.
   - Жаль. Но вы хотя бы честны... Что ж, напомню. Я сказала следующее: отношения между наемным работником и работодателем это те же отношения вассала и сюзерена. Вы - мой вассал и поменяете статус только в одном из двух случаев. Если найдете себе другого сюзерена или дорастете до того, чтобы самому стать таковым, вот тогда я отпущу вас с легким сердцем. А до тех пор извольте подчиняться моим приказам, а не велениям собственной дурости.
   Вроде бы, тон и смысл тирады оскорбительны, почти уничижительны, но мне почему-то не только не обидно, но и... Я чувствую гордость? Быть того не может! Сумасшествие какое-то. Удивительное и приятное. И все же, желание подерзить осталось:
   - Хотите сказать, мое прошение останется неудовлетворенным?
   - Неудовлетворенным останетесь вы, мистер Стоун, потому что прошение - всего лишь бумага, которая все терпит и ничего не чувствует.
   Да, но зато она сохраняет в себе чувства людей, пусть делает это недолго и не слишком точно. Хотя, плохому танцору мешают части его собственного организма, а не что-то со стороны, и вполне может статься, я напрасно грешу на рыхлость бумаги, когда не бываю уверен в результате своей работы.
   - Как скажете, миледи.
   Мое согласие со сложившимся положением вещей было незамедлительно одобрено:
   - Вот это уже лучше, намного лучше.
   Но одобрение, похожее на поощрительное похлопывание по загривку, не уничтожило желание потребовать:
   - Объясните, почему я не должен поступить так, как хотел поступить.
   Леди Оливия устало выдохнула накопившееся раздражение:
   - Если вам это необходимо, объясню. Только сначала вы обоснуете свое недальновидное решение.
   Хм. Мне оно кажется совершенно очевидным. Но если сюзерен требует... Подчиняюсь.
   - Пресса всерьез заинтересовалась салоном, и основная часть вины за эту оплошность лежит именно на мне. А учитывая последнюю статью...
   - В которой вас уязвила констатация факта отсутствия талантов?
   - Уязвила? Вовсе нет. Не скажу, что я целиком и полностью согласен с выводами автора статьи, но и ожесточенно спорить не буду. Мои способности очень скромны.
   - Скромны вы, а не ваши способности, - проворчала леди Оливия. - Впрочем, достаточно. Можете не продолжать.
   - Я все объяснил?
   - Да. Предпосылки выбраны правильно и логично, но результат...
   Многозначительное молчание вынудило с покаянной покорностью признать еще раз:
   - Я доставил вам неприятности.
   Темно-серые глаза взглянули на меня с лукавым сожалением:
   - Вы заставили газеты заговорить о салоне. Сделали рекламу, можно сказать, и весьма недурственную.
   Неожиданный поворот. Правда, неожиданный. Хотя, если бы я лучше разбирался в теории бизнеса, и сам бы понял, что натворил, а так требуется разъяснение:
   - Рекламу?
   Хозяйка торжествующе улыбнулась:
   - Именно! Запретное и таинственное всегда влекло людей сильнее, чем праведное и благостное. Так что, ваше усердие заслуживает вознаграждения. В каком виде желаете его получить? Премия или что-то другое?
   Мне чертовски повезло с сюзереном: другой на месте леди Оливии сурово наказал бы и заставил компенсировать упущенную выгоду. Впрочем, хозяйка права. О салоне давно уже так громко и так воодушевленно не заговаривали в средствах массовой информации. Кроме того, газетные статьи отряхнули пыль с моих собственных подозрений и сомнений пятилетней давности.
   Салон "Свидание" всегда был отгорожен от любопытства общества невидимой, но непреодолимой стеной покровительства властьимущих. Я впервые узнал о его существовании, прочитав приглашение явиться на собеседование, приложенное к записке старшего инспектора Берга. Или наоборот, записка была приложена к приглашению? В любом случае, я не мог не прислушаться к совету уважаемого мной человека, тем более, изнывая от вынужденной скуки в пустом доме. Наверное, в тот момент любая авантюра, позволявшая рассеять сумерки сознания, была бы принята мной с азартной радостью, а благопристойная возможность устроиться на работу и вовсе оказалась пределом мечтаний, поэтому долгих размышлений не состоялось. Правда, туманный намек на участие магистрата в моем трудоустройстве, несказанно смущал, но я, так и не получив официального ответа на возникшие вопросы, решил оправдать происшедшее тем, что поскольку пенсия оплачивается мне из городской казны, власти желают получить хоть какую-нибудь отдачу, а если удастся, и пользу.
   Сомнительным и тревожащим оставался только один нюанс: доходы салона были несколько меньше, чем общая сумма жалованья его сотрудников, а это означало, что финансирование идет со стороны. С некой темной или теневой стороны. В первые месяцы работы меня очень часто подмывало спросить, кто дает деньги на существование "Свидания", но поначалу я стеснялся задавать хозяйке подобные вопросы, а потом согласился с тем, что это не мое дело. Платят? Отлично. Не заставляют преступать законы? Превосходно. Чего еще можно желать?
   Небольшого внеочередного денежного поступления, раз уж предлагают.
   - Если вы считаете меня достойным поощрения... От премии не откажусь.
   Леди Оливия кивнула и полупредложила, полуприказала:
   - Пройдем в кабинет.
   А так ли мне нужна премия? Может быть, следовало попросить отгул или день к отпуску? Нет, все равно не на что тратить свободное время, а деньги всегда придутся кстати. Например, можно зайти в книжную лавку к герру Штрауху и купить тот альбом с гравюрами, иллюстрирующими средневековое судопроизводство, или прижизненное издание Гёте. А еще полезнее было бы приобрести что-нибудь энциклопедического характера или самоучитель иностранного языка, неважно, какого именно. До сих пор вспоминаю, как погорел на плохом знании итальянского, и скриплю зубами. Если бы можно было предположить экзаменационные злоключения заранее... Но зато благодаря им я нашел другое место приложения своих усилий, не менее интересное и, надеюсь, кому-то полезное.
   - Возьмите.
   Низенькая стопка купюр, придвинутая ко мне по полированной столешнице. На вид - совсем немного, если не присматриваться к номиналу каждой из них. Десять бумажек. Десять тысяч евро. Не слишком ли дорого стоит моя рабочая халатность? Я рассчитывал на более скромную сумму. Вернее, надеялся, что сумма будет скромна. Чтобы не чувствовать себя обязанным.
   - Миледи?
   - Есть возражения?
   Гордо повернуться и выйти вон? Изобразить потрясенное непонимание? Отбить поклоны по числу купюр? Меня только что назвали вассалом, а ни один из перечисленных вариантов поведения настоящему вассалу не подходит.
   - Нет, никаких возражений. Благодарю вас.
   - Это не подачка, мистер Стоун, а признание ваших заслуг. И небольшой аванс в счет грядущих треволнений.
   - Их будет много?
   Хозяйка задумчиво провела ладонью по пушистому кружеву шали:
   - Не много и не мало. Ровно столько, сколько должно быть и сколько вы допустите в свою жизнь.
   Разумеется, она права. С моими возможностями я, в идеале, могу избегать большинства неприятностей еще в момент их зарождения, стало быть, если постараюсь, буду жить мирно и спокойно, на зависть всем вокруг. Но жажду ли я покоя стоячей воды? В глубине моей души давно уже установился мир, и никакие волны извне не способны надолго меня растревожить: поштормит немного и стихнет, как стихало уже не раз и не два. Предопределенность - штука скучная, но все же безопаснее установить с ней дружеские отношения, а не воевать. Все вернется на круги своя, и в этом есть некая...
   Из динамика, передающего гулкий стук дверного кольца в кабинет, раздалось свидетельство присутствия у входа в салон первого клиента, но мысли не торопились возвращаться к реальности, пока леди Оливия, заметив мое промедление, насмешливо не приподняла бровь и не поинтересовалась:
   - Надеюсь, вы не решили, что выплата премии означает освобождение от служебных обязанностей?
  
   ***
  
   Она решительно перешагнула порог, целеустремленно дошла до центра прихожей и только потом остановилась, но вместо того, чтобы обернуться или что-то спросить, стояла, уткнувшись взглядом в луну циферблата напольных часов до тех пор, пока молчание не нарушил я. Наверное, сегодняшней гостье салона еще в детстве внушили, что мужчина всегда и везде должен заговаривать с дамой первым.
   - Чем могу служить?
   Видимо, с моего языка сорвалось что-то неподходящее, а может, и непотребное, потому что женщина выдержала слишком большую, почти тревожную паузу, заставившую меня напрячься. А когда ответила, обращаясь по-прежнему к часам, а не к лицам одушевленным, настал мой черед недоуменно приподнять бровь.
   - О да, служить... Какое верное слово! Но вот так сразу? Нельзя было бы ожидать, если бы... Значит, я не ошиблась!
   Разворот выглядел слегка замедленным, при этом ясно чувствовалось, что незнакомка хотела произвести впечатление эффектности, то бишь, наилучшим образом продемонстрировать свои достоинства. Попытка, не учитывавшая особенности моего вкуса по части женщин, провалилась, но сообщать об этом вслух я не собирался, поскольку наконец-то получил возможность рассмотреть пришелицу и хотел получить от просмотра если не удовольствие, то хотя бы пользу, пополнив галерею примечательных образов. Или образин.
   Нет, женщина вовсе не была уродиной, но чертами лица настораживала, если не пугала, а особенностями одежды только усугубляла общую картину.
   Тщательно затонированная кожа, какая бывает только у моделей на глянцевых журнальных страницах. Но застывшим в художественно отснятой фотографической композиции красоткам позволительно выглядеть чуточку безжизненными, а для дамы во плоти носить вместо лица нарисованную маску - не самое подобающее занятие. Ярко-красные губы настойчиво отвлекали внимание от глаз за счет аккуратных до отвращения линий: сам по себе цвет помады напоминал о свежей ране, но четко очерченные края вызывали устойчивую ассоциацию с цирком. С клоунами, если быть совсем уж точным. Нарочито черные, крупно завитые локоны париком не были, но и естественности облику не добавляли, оттеняя косметическую штукатурку. Можно было бы предположить, что небезызвестная звезда эпатажа - один из кумиров женщины, и лакированные сапоги на высоком каблуке вполне вписывались в теорию истоков происхождения внешнего вида незнакомки, но фигура без намека на талию, спрятанная под черным пальто, судя по всему, никогда не водила знакомство с корсетом.
   - Служить - разве это не замечательно?
   Она хотела казаться томной вопреки тому, что хрипотца в голосе больше походила на последствия увлечения сигаретами, а не на готовность организма к некоему страстному времяпрепровождению.
   Сумасшедшая? Может быть. Но выпроводить ее вон не могу, потому что на протяжении нового витка своей карьеры усердно учился быть внимательным и вежливым. Научился, на свою голову... Хотя, кто знает? Вдруг и этой даме необходима встреча со счастьем?
   Что она сказала? Высказала восхищение службой, как процессом. Однако остался вопрос, какая цель упомянутого процесса имелась в виду.
   - Служить и защищать?
   Девиз заокеанских полицейских вызвал у женщины явное непонимание, но она продолжила свою речь в прежнем интригующем тоне, немного увеличив нажим:
   - Служить, только служить и быть этим довольным.
   Плавное движение алых пятен вводило в транс ничуть не хуже, чем моя излюбленная мантра.
   "Что-то он слишком медлит. Туповат от рождения? А по виду можно подумать совсем другое... Ну же, проснись, малыш! У меня найдется, что тебе показать..."
   Я примерно догадывался, какие вещи и действия могут входить в арсенал роковой соблазнительницы, невесть за каким чертом явившейся в салон, но мои мысли все больше занимало другое. Цель. В чем она заключается? Соблазнить меня нетрудно, вот только зачем это делать? Попробую дать отпор:
   - Простите мою дерзость и, возможно, грубость, но я не понимаю, о чем вы говорите.
   С количество строгости не угадал: кажущаяся мне самому суровой отповедь только раззадорила пришелицу.
   - Дерзость? Это совсем-совсем неплохо... Это просто великолепно! Да и грубость может оказаться кстати.
   - Кстати?
   Она взялась за верх лацканов своего пальто и медленно повела кисти рук вниз, словно лаская блестящую кожу. Когда до первой пуговицы оставалось опасное расстояние в пару сантиметров, я скрестил руки на груди и изобразил настолько ярко, насколько смог, интерес, но не тот, которого жаждала женщина. Проще говоря, посмотрел на нее глазами энтомолога, достающего из сачка сотую по счету совку.
   Взгляд удался: дама в черном остановила движение своих пальцев. Не растерялась ни в коем случае, потому что взрослым женщинам не свойственно впадать в ступор при первой же неудаче, но, пожалуй, удивилась.
   - Не место и не время, фроляйн: сюда приходят за делом, а не развлечением. А мы с вами - деловые люди, не так ли?
   Моя маленькая лесть относительно возраста доставила даме удовольствие и смягчила эффект основного смысла фразы, не дав повод обидеться или рассердиться. Можно было, конечно, сразу ответить жестко и прямо, но я не люблю расстраивать собеседников. Предпочитаю, чтобы человек самостоятельно делал выводы и принимал решения. Наверное, это своего рода трусость, только лишнюю ответственность нести тоже не хочется.
   - Да, разумеется, деловые... И мой визит - исключительно деловой, - нехотя согласилась женщина, отодвигая попытки соблазнения на задний план своих намерений.
   - Тогда извольте изложить цель визита.
   - Цель... Да, конечно, цель.
   Она снова помедлила, но на сей раз уже потому, что попалась в ловушку собственной привычки вынуждать мужчину первым делать шаг: потеряла инициативу в разговоре и теперь чувствовала себя не слишком уверенно.
   Сбить человека с его личного ритма - самый простой способ одержать победу, как в словесном споре, так и в более серьезном поединке, и профессионалы очень часто применяют его в повседневной жизни. А все остальные, не зная основ и техник, с успехом прибегают к этому способу интуитивно. Желая победить? Конечно. Разве есть хоть какой-нибудь смысл в жизни без побед?
   Вот и я не знаю. Вернее, не вижу сейчас особого смысла в своем существовании. Плыву по течению лет, забывая берега прошлого. Только одно буду помнить всегда. Старое, как мир, правило. Инициатива наказуема в той же мере, что и благие намерения.
   Нужно быть активным, пробивным, энергичным, целеустремленным - это нам внушают игры, книги и учителя с самого раннего детства. Будешь ленивым и вялым, ничего не добьешься в жизни. Правильно, конечно: неизвестно, в какую сторону развивалась бы цивилизация, если бы один шустрый и беспокойный малый не сообразил, что круглое перемещать по земле легче, потому что оно катится. Жаль, история не донесла до нас рассказа о жизни этого изобретателя после знаменательного внедрения колеса в человеческий быт. Вполне возможно, парень не раз пожалел о содеянном, как, например, жалел я, хотя мой поступок вряд ли окажет заметное влияние на судьбы мира. Потому что ему хватает для забот и всего одной судьбы. Моей.
   Но худа без добра не бывает: затухание страстей неожиданно позволило мне стать менее уязвимым. Мой внутренний ритм довольно трудно нарушить извне, в этом я успел убедиться неоднократно. Но причина стойкости не в твердости духа, а скорее, в ее отсутствии. Когда убираешь камень, лежащий на пути ручейка, вода сразу же заполняет освободившуюся ямку, но пока преграда на месте, водяные струи обегают ее, не вступая в сражение. Таков и мой принцип: беседую в заданном ритме, но если представится возможность использовать чужую слабину, не упущу шанс. Почти в любом случае, за исключением тех, когда мне просто лень пытаться выиграть, а странная пришелица не из тех, кому я согласен уступить.
   - Итак?
   Знаю, невежливо теребить собирающегося с мыслями человека, но дальнейшее ожидание может кинуть решающую исход разговора гирьку отнюдь не на мою чашу весов. А читать не хочу, потому что на поверхности сознания пришелицы нет ничего интересного и нужно залезать глубже, пробиваясь через путаницу "Что? Как? Почему он юлит?.."
   - Мы с вами служим одному хозяину, - заявила женщина. - Вы же не будете это отрицать?
   Хозяин, значит? Да еще принимающий именно службу, а не работу? Любопытно.
   - Не припомню, чтобы мы когда-нибудь работали вместе.
   - Но разве это помешает нам соединить наши усилия теперь? С сегодняшнего дня?
   И объединиться в небольшой, но дружный холдинг... Предлагает сотрудничество? Отлично. В принципе, я не против, намекните только на размеры прибыли.
   - И несомненно, ради достижения достойной цели?
   - Служение само по себе цель, и цель великая, а не просто достойная, - сообщили мне с вдохновенным благоговением, позволившим, наконец-то, собрать все разрозненные признаки воедино и заподозрить, что незнакомка явилась из общественной организации, благотворительного фонда или...
   Секты, что тоже весьма вероятный вариант.
   Нет, красотка, так дело не пойдет, к одержимым сборщикам милостыни, равно как и к сектантам я не испытываю нежных чувств, и ты не сможешь меня переубедить. Даже телесными доводами. Но изучить потенциального противника необходимо:
   - Великая? Зависит от того, чему служишь. Или кому.
   - Кто усомнится в величии нашего господина? - Риторический вопрос прозвучал самодовольно-презрительно, словно женщина не допускала мысли о сомнениях не только у себя, но и у всего человечества в целом.
   - Служащий кому-то более... великому.
   Невинная гипотетическая шутка стала катализатором беседы, расставив все по местам.
   - Но... Как такое может быть? Ведь Князь - наш общий...
   Ясно. Князь, значит? Насколько помню, упомянутым титулом удостоен только один потусторонний персонаж христианской религии. Рогато-копытный. Эта зараза доползла и до Ройменбурга? Очень плохо. Надо будет поговорить с Бергом, а пока... Попробовать выяснить имена, пароли и явки.
   Жаль, с сатанистами я дела раньше не имел, подробностей, атрибутики и терминологии толком не знаю, поэтому сойти за "своего" вряд ли смогу. Остается попробовать показаться "чужим". По крайней мере, стоящим на другой ступеньке.
   - Общий? Это верно. Но кто принимал твою клятву, женщина?
   Ярко-алые губы растерянно приоткрылись:
   - Кто же мог принимать ее кроме...
   Я усилил нажим:
   - Перед кем ты произносила слова клятвы?
   Она могла бы перевести все в шутку, но почему-то поверила мне. Поверила и сдалась:
   - Мастер... Мастер Карл свидетельствовал мою верность и преданность.
   Понятия не имею, кто это такой, ну и Господь с ним. Вернее, Дьявол. Или оба сразу.
   - Разве наш господин так слаб, что нуждается в посредниках между собой и сердцами своих слуг?
   Извечный вопрос, приводящий в бешенство любых служителей культа. В самом деле, нужны ли Господу колокола, чтобы достучаться до душ паствы?
   - Но... Таковы правила... Ритуал...
   - Ритуал нужен тому, кто колеблется и никак не может решиться. С истинно преданными Князь беседует сам.
   Ну и чушь я несу. Жутчайшую, богохульную и нелепую. Ты простишь меня, Господи? Ты простишь меня, мой господин?
   - Вы... говорили с ним?
   Или я в считанные часы научился играть любые роли, или сознание женщины было готово склониться перед любым, кто окажется чуточку увереннее, чем она сама.
   - Так же, как разговариваю с тобой.
   - Он... Он снизошел до вас? - Взволнованная хрипотца в голосе моей собеседницы стала похожа на карканье, словно ее горло пересохло, как южный рукав Штевера жарким летом.
   "Нет, этого не может быть! Князь не мог выбрать этого мужчину, он не особенно красив и вряд ли чем-то знаменит... Но я тоже пока не могу предложить в дар Ему ничего замечательного, кроме... А ведь я слышала, точно, слышала! И мне вовсе не показалось, но тогда моя преданность не была еще так сильна, чтобы поверить. Но Он говорил со мной... Он говорил!.."
   Вот мы и ударились в иную крайность. Радует одно: моя личность окончательно перестала занимать в мыслях женщины сколько-нибудь значимое и заметное место, стало быть, можно заняться делом.
   - Зачем ты пришла сюда?
   Она не сразу выбралась из пожара страстных мыслей о будущей близости с Князем, духовной и не только, но ждать ответа мне пришлось недолго.
   - Мастер ничего не говорил о вас, но он мог и не знать, а я... Если бы я свела вас вместе...
   "Моя преданность была бы вознаграждена..."
   - Наши ряды стали бы еще сильнее, и власть хозяина распространилась бы дальше.
   - Под руководством мастера Карла?
   В непонимающем мою нерешительность взгляде возник невинный вопрос: "Почему бы и нет?"
   Оставить женщину жить безмятежно или заронить сомнения? Пожалуй, выберу второй вариант, потому что заставлять людей сомневаться - природное призвание Князя. Да и внести небольшой раскол в "наши сильные ряды" не помешает: маленькая трещинка в нужный момент может стать ущельем. Но сначала нужно заставить стекло уверенности треснуть.
   - Вне всякого сомнения, мастер Карл - достойнейший слуга нашего общего господина, и все же... У многих ли он принял клятву?
   В сознании любого человека после подобного вопроса начинается непроизвольный подсчет баранов, как это называла псиконсульт Управления фрау Хедерсхоф. И действительно, удержаться трудно: едва речь заходит о количествах, у нас возникает непреодолимое желание считать. Хотя бы в уме.
   Незнакомка не стала исключением из правил, но ее мысли оказались слишком спутанными, к тому же, она вспоминала клички, а не настоящие имена сектантов. Впрочем, точное число мне все равно не было необходимо.
   - У многих?
   Повторение вопроса заставило женщину насторожиться и сухо заявить:
   - Я не имею права об этом говорить.
   - Разумеется. Так же, как и я не имею права показать тебе список наших клиентов. Но ты легко сможешь представить, сколько их было и остается, если справишься в магистрате о годе открытия нашего предприятия.
   Главное в успехе намеренного обмана - предоставлять собеседнику исключительно достоверные факты, но под нужным соусом. Не скажу, что салон "Свидание" все время своего существования был проходным двором с огромной клиентурой, но если верить регистрационным записям, он был основан еще в 19 веке, а за такой долгий срок его могли посетить никак не меньше полста тысяч человек. По самым скромным подсчетам.
   - Что вы хотите этим сказать?
   Вопрос был задан из вежливости и в попытке взять небольшой тайм-аут на обдумывание следующего хода, потому что было видно: женщина верно оценила предложенные масштабы.
   - Всего две вещи. Первое. Не каждый может быть полководцем? И второе... Верность и преданность лучшего всего доказывается не словами, а делами. Или обращенными душами.
   С последним утверждением спорить не стал бы и более упертый фанатик, а незнакомка, судя по всему, в вопросах веры больше полагалась на разум, а не на капризы сердца.
   - Вы правы.
   - Рад это слышать.
   - Прошу простить за беспокойство.
   - Никаких проблем.
   - Но сотрудничество...
   - Может быть начато в любой момент, как только все мы вместе решим...
   - Решим? Что?
   - Кто из нас укажет самую короткую дорогу к цели.
   Да, она была вовсе не дурой, потому что на прощание подарила мне две дорогих, можно сказать, бесценных вещи. Долгий внимательный взгляд, в глубине которого зрели серьезные вопросы, и кивок не равного и не стоящего много ниже. Кивок младшего компаньона.
  
   ***
  
   Чудно начался день, ничего не скажешь! А утро подавало надежды на умиротворение и прочие удовольствия духа в ожидании... Бурного вечера. Правда, предполагаю, что собрание школьных благотворителей - вещь скучная и несовместимая с хорошим настроением, но переменить обстановку и круг общения иногда бывает очень и очень полезно для сохранения душевного равновесия.
   Не успел я чиркнуть на страничке блокнота для непредвиденных заметок, всегда лежащего на столике в прихожей: "Мастер Карл. Князь. Расширение влияния?", покой дверного кольца снова был потревожен. Стук показался мне нерешительно-робким, особенно в сравнении с творчеством предыдущей визитерши, заставившей бронзу гудеть гулко и внушительно. Наверняка, клиент: так обычно стучат те, кто приходит в салон, четко не осознавая, зачем это делают. Что ж, иду открывать.
   Второй по счету сегодняшний посетитель также не пожелал начинать разговор с порога, правда, и до центра прихожей не дошел, словно хотел остаться в ажурных тенях входной зоны. Но их глубины оказалось недостаточно, чтобы спрятать от моего взгляда нового гостя салона.
   Невысокий, довольно хрупкий, в мешковатом плаще поверх явно немодного костюма: я не слишком часто посещаю магазины одежды, но лацканы такого покроя видел, пожалуй, только на снимках из архивных газет. Ранние залысины, слегка изможденное лицо. Вряд ли он намного старше сорока лет, и все же выглядит так, будто не следит за собой, вернее, соблюдает только общие правила гигиены, не утруждаясь большим. Проще говоря, вполне опрятный, но неприятный. Так, к примеру, выглядят воспитанники приютов или пациенты неврологических клиник, умытые, причесанные и одетые сторонней волей, а не по собственному желанию и разумению.
   Интересно, почему я вдруг подумал о лечебных заведениях? Не потому ли, что блеклые глаза незнакомца смотрят на меня с крайним подозрением и необъяснимой недоброжелательностью?
   - Что вам угодно?
   И, как и в первый раз, ни к чему не обязывающая фраза приветствия вызвала взрыв эмоций. Хорошо, что я не собираюсь стать сапером: представляю, сколько бед мог бы натворить руками, если словами добиваюсь не меньшего эффекта.
   Мужчина выпрямился, став чуточку выше ростом, и едва ли не выплюнул мне в лицо:
   - "Угодно"... Вот все, что вам нужно: угождать. Начиная с себя, приходите к Нему!
   Еще одно существо, именуемое с большой буквы? Или то же самое, о котором уже шла речь сегодня?
   - Простите?
   - Тебе нет прощения! - взвизгнул пришелец. - Нет, и никогда не будет!
   Любопытно. И немного жутковато, но справлюсь. Только бы он меня слюной не забрызгал.
   - Или вы поясняете, с какой целью сюда пришли, или мне придется попросить вас покинуть...
   - Нет, это я призван изгонять скверну, а не ты!
   Настоящие безумцы опасны тем, что их движения мало подчиняются привычным правилам. Всем известно, что люди с отклонениями психики обычно отличаются большей физической силой, чем их условно здоровые духом собратья, но это далеко не все особенности. Гораздо хуже другое: психи и владеют своим телом несколько иначе. Гибкость связок и подвижность суставов находится за пределами нормы, а потому угадать, в какой точке окажется та или иная конечность сумасшедшего в следующий момент времени, прямо скажем, затруднительно.
   Учитывая опыт, полученный еще в давние полицейские времена, я предпочел не заниматься отражением возможной атаки, а сделать очень большой шаг назад, когда незнакомец резким жестом выставил в мою сторону правую руку, кулак которой... Сжимал распятие.
   - Именем Господним, изыди!
   Матерь божья! Зарыдать или засмеяться? Крестом прогоняют нечисть, насколько я помню. Чертей и демонов. Если говорить совсем уж обобщенно, приспешников дьявола, и сегодня меня уже второй раз записывают в таковые.
   - Изыди!
   Простенькое распятие, даже не серебряное, такие продают в сувенирных лавках при кирхах, наверное, освященное, но этим его ценность и исчерпывается. Обычная фабричная штамповка. Нет, чтобы пригрозить мне чем-то раритетно-антикварным, вырезанным из мореного дуба или цельнолитого с инкрустацией слоновой костью... Обидно, черт подери!
   - Изыди!
   Видя, что я не собираюсь оказывать отпор или переходить к нападению, мужчина начал наступать на меня, правда, медленно, словно побаивался собственной смелости. Однако получать распятием по лбу или другой части лица, а может, и тела, не входило в мои скромные планы хотя бы потому, что свежий синяк - не самый пристойный аксессуар для пребывания в светском обществе.
   - Вы плохо расслышали? Я предлагаю вам покинуть этот дом.
   Доводы разума остались незамеченными. Что ж, настала пора переходить к силовым приемам.
   Когда распятие оказалось в опасной близости от моего носа, я накрыл кулак с предметом религиозного культа своей ладонью и легонько сжал пальцы. Мужчина немигающе уставился на соединение наших рук, несколько секунд потратил на осмысление случившегося, а когда очевидное стало осознанным, шатнулся назад, стараясь вырваться из моей хватки. Я усилил нажатие, чувствуя, как углы распятия вдавливаются в кожу, и почему-то прикосновение к дешевой святыньке вызвало у меня брезгливость, словно мои пальцы коснулись чего-то скверного. Или правильнее было бы сказать, оскверненного?
   - Мне повторить?
   - Отпусти! - взвизгнул борец с нечистью.
   - Как пожелаете.
   Он едва не упал, когда я разжал пальцы, потому что все это время безуспешно пятился прочь.
   - За вашей спиной находится дверь. Будьте так любезны, повернитесь, толкните ее и выйдите вон самостоятельно. В противном случае вас ожидает пинок под зад, хотя, Господь - свидетель: мне не хотелось бы марать копыта.
   Мужчина поперхнулся то ли проклятием, то ли словами молитвы. Так и не повернувшись ко мне спиной, видимо, из боязни получить упомянутый пинок, добрался до двери. Посмотрел на потерпевшую поражение в борьбе с нечистью святыньку, все еще зажатую в кулаке, скривился, нашарил дверную ручку и вывалился на улицу, напоследок запуская в меня распятием. Не попал. Наверное, следовало бы отправиться за буяном или сообщить в полицию, но захлопнувшаяся дверь завершила разыгранный спектакль не хуже занавеса.
   Я подошел к тускло поблескивающей металлической фигурке, поднял и провел пальцами по гладким изгибам распятого на кривоватом кресте тела.
   "Я сделаю это! Я буду приближать царствие твое всем, чем смогу! Моя жизнь принадлежит тебе, только тебе одному... Дай мне узнать твою милость! Прими мое смиренное служение все без остатка!.."
   Ты доволен своими детьми, Господи? Не думаю. Но ты любишь их, от первого и до последнего. Любишь без снисхождения, наказывая и награждая их за свершенные земные дела. А как насчет мыслей? Ведь этот человек согрешил в своем сознании намного раньше, чем перенес свой грех в реальность. И возможно, намного сильнее. Он пришел изгонять демона, совершив два смертных греха: в гордыне своей счел себя достойным судить чужую душу и в гневе своем попытался исполнить приговор.
   Он верит в тебя, господи. Наверняка, иначе не взывал бы к твоему имени. И в то же время, он осквернил твой Знак намерениями и действиями. Да, распятие может стать оружием, но можно ли нести с его помощью смерть, когда человеку было завещано: не убий?
   За короткие часы утра мне были явлены и порок, и добродетель, но право, я бы не решился сейчас решить, кто из них привлекательнее. Честно говоря, они до омерзения похожи. Чем? Своим стремлением к благам, причем стремлением искренним и бескорыстным. И женщина, и мужчина хотели одного: доказать своим кумирам преданность, совершить во имя их нечто грандиозное, заслужить похвалу и уютное местечко в будущей жизни.
   Так есть ли разница между адом и раем? И может быть, истинно правы те, кто считает бога и дьявола всего лишь разными масками единого существа. Которое в мудрости и величии своем дает каждому человеку выбор между добром и злом, забывая намекнуть, что радуга, несмотря на свое разноцветье, всего лишь белый свет, показанный с другой кочки зрения...
   - Донн. - Долгая пауза, переходящая в новое тихое: - Донн.
   Сегодня в салоне настоящий наплыв посетителей. Жаль только, клиентами они не желают становиться. Если так пойдет и дальше, леди Оливия может затребовать выплаченную мне премию назад, а расставаться с деньгами уже не хочется.
   - Прошу вас, входите.
   Я постарался вложить в приглашение всю возможную вежливость и доброжелательность, но старушка, постучавшая в дверь салона, медлила гораздо дольше предыдущих посетителей, хотя шелест ее мыслей был не в пример упорядоченнее и спокойнее.
   - Это ведь тот самый салон, о котором пишут в газетах?
   - Да, любезная фрау.
   - Я плохо вижу, могла не заметить вывески и ошибиться...
   - Вы не могли заметить то, чего нет. Салон "Свидание" к вашим услугам.
   - Надеюсь, вы можете их оказать, - со странной печалью в голосе пробормотала старушка, тщательно вытирая о половичок подошвы до блеска начищенных туфель.
   - Вы желаете сделать заказ?
   - Я... я только хочу спросить. Если можно, - робко добавила она.
   - Конечно, спрашивайте.
   - Вы поможете мне умереть?
  
   ***
  
   Если бы не два утренних урока, я бы определенно впал в ступор, услышав из уст милой старой женщины столь странную просьбу. Но после знакомства с солдатами армий, воюющих за людские души, сказал только:
   - Хм.
   - Вы поможете? - повторила свой вопрос посетительница.
   - Самое быстрое, что я могу сделать, это напоить вас чаем. Не откажетесь продолжить разговор за чашечкой?
   Она немного смущенно улыбнулась:
   - Кофе, если позволите. Я с юности привыкла к крепкому черному чаю, знаете, был такой, "Золото колонии", стоил совсем недорого, но брал за душу крепко-крепко... А нынешние сорта слишком изысканны для меня.
   - Кофе? Никаких проблем! Пойдемте-ка на кухню.
   К счастью, Ева не успела уничтожить остатки запаса молотых кофейных зерен, и спустя несколько минут старушка, с грацией настоящей леди присевшая на краешек стула, уже с удовольствием вдыхала аромат дымящейся жидкости, сотворенной мной с помощью бытовой техники.
   - Хорошо пахнет. Даже очень хорошо. Я бы сказала, что вы умеете варить кофе, если бы не этот чудовищный агрегат... Он же все делает сам, верно?
   - Сам. Но каждый раз по-разному.
   Я не стал рассказывать, какие кошмарные отвары удаются фроляйн Цилинске, но старушка поняла все без слов и усмехнулась:
   - Конечно, руки-то никуда не денутся... А где руки, там и душа неподалеку.
   Самый удобный тайм-аут, какой только можно придумать, это налить и себе чашку чая: можно неторопливо катать на языке по глотку, тратя выигранное невинной уловкой время на возвращение равновесия духа и тела.
   Старушка не была похожа на предыдущих визитеров прежде всего полным отсутствием страстей, внешних и внутренних. Ее мысли ощущались, как стоячая вода в пруду, забытом и заброшенном в самом дальнем уголке парка, вот только ряска еще не полностью затянула темную гладь, и в оставшихся просветах отражается небо. Светлое-светлое небо раннего зимнего утра, постепенно наливающееся прозрачно-белым сиянием, хотя солнце еще не показалось из-за линии горизонта. А под небом мне вдруг почудилась бесконечная равнина, припорошенная снежной пылью и замершая в ожидании порыва ветра или шагов, которые нарушат девственность чистого листа несколькими строчками... Эпилога или новой главы?
   Следующий глоток обжигающе горячего чая подействовал на меня, как укол обезболивающего в кабинете у дантиста: челюсти онемели, хорошо хоть, что на считанные секунды, а не до окончания рабочего дня.
   Я редко читал такие книги мыслей. Если быть честным, то самостоятельно и вовсе ни разу, но куратор, назначенный Коллегией, однажды обмолвился о чем-то подобном и, подкрепляя слова делом, продемонстрировал мне "чистое" сознание. Именно чистое, а не очищенное или, как брезгливо говорят профи, "зачищенное".
   При всем внешнем сходстве разница между ними огромна: зачищенное поле мыслей похоже на тщательно выметенный пол, иногда даже с содранным паркетом. Такое сознание можно обиходить, перестелить ламинат, захламить столиками, стульчиками, шкафами и кроватями, но уюта в нем будет не больше, чем в меблированной комнате. Наемное жилье, оно и есть наемное. Передышка на пути, не более. Чистое сознание - лист бумаги, на котором можно написать, что угодно и без малейших усилий, поскольку человек готов к восприятию любой информации, готов поверить всему услышанному и принять, без вопросов и возражений. Готов сделать своим. Родным.
   Сидящая передо мной пожилая женщина, сама того не сознавая, доверила мне свою дальнейшую судьбу. Скажи я, что воздух - твердый, а камень - невесомый, она затвердила бы и это не хуже молитвы. Так вот, как выглядит истинная власть над умами... Жутковато. Я не испугался ни послушницы мастера Карла, ни буйного христианина, а глядя на хрупкую старушку с ясными лучистыми глазами, дрожу, сам не зная, почему.
   Хотя нет. Знаю. От возбуждения и желания попробовать... Попробовать побыть пастырем. Ууууу, вот и моя гордыня, легка на помине!
   Интересно, как боролись с искушениями святые подвижники? Аскезой и отшельничеством? Я не отягощен прихотями, да и в людных местах предпочитаю находиться лишь по необходимости. Достаточно ли накопленных мной сил, чтобы победить соблазн?
   - Вы чем-то встревожены? - вежливо спросила старушка.
   Врать не стоит, но если отвечу искренне, придется рассказать и о причине моего волнения, поэтому предпочту ответить утвердительно, но уклончиво:
   - Пожалуй.
   - Вас смутила моя просьба? Простите великодушно, я думала, что...
   - Что подобные просьбы я слышу каждый день с утра до вечера. Не хотелось бы вас огорчать, но дела обстоят несколько иначе.
   Она растерянно сощурилась, и сеточка морщин раскинулась от уголков светлых глаз до крыльев носа:
   - Мое желание...
   - Имеет право на существование.
   - Но оно не...
   - В этом мире возможно все.
   - Кроме чудес, - печально подытожила женщина.
   Нестерпимо захотелось возразить, но я мысленно залепил себе пощечину. Не должно прозвучать ни одного лишнего слова, помнишь? Ни словечечка. Хотя моя собеседница глубоко заблуждается, начинать спор нельзя. Ни в коем случае.
   Чудес не бывает? Ерунда! Вот я, к примеру, настоящее чудо, причем рукотворное. Не скажу, что радостное и всем довольное, но все-таки чудо. Пусть возникшее не по мановению руки, не по приказу волшебной палочки, явленное не в результате вдохновенных и страстных молений, а сотворенное усилиями нейрохирургии, но можно ли было предположить, что самый обычный человек способен...
   А на что способен, собственно? Барахтаться в чужих сознаниях? Великое счастье, можно подумать! Пять лет назад я жил безмятежно, толком ничего не зная о существовании информационного поля, изучением которого занимался талантливый физик Макс Лювиг. Вернее, Макс фон Лювиг, хотя благородную приставку он предпочитал опускать. И наша судьбоносная, как любят высокопарно выражаться некоторые эстеты, встреча перевернула все с ног на голову, поставив жирную точку в конце главы, сумбурной, наполненной эмоциями и стремлениями, нелепой, но искренней.
   Я жил... А безмятежно ли?
   Каждая неудача воспринималась, как поражение в Столетней войне, каждое достижение казалось триумфом на Олимпийских играх. Оглядываясь на прошедшие годы, понимаю: девяносто девять процентов событий не стоили потраченных на них переживаний. Не жалею о прошлой щедрости чувств, но временами обидно сознавать, что по-настоящему важные вещи произошли обыденно и спокойно, оставив о себе почти бесстрастные воспоминания. Получил возможность читать мысли людей, обрел могущество, для очень многих желанное и недостижимое, а восторга или гордости не испытываю. Пожалуй, подготовка к операции вызывала у меня воодушевления во сто крат больше, чем достигнутый грандиозный результат. И я знаю причину, не позволившую воспарить над толпой. Щелчок по носу. Донельзя обидный, во многом оскорбительный, болезненный и жестокий. Зато благодаря ему нимб над моей закружившейся от успехов головой рассыпался прахом, еще не начав сиять. Но чудо все-таки было. И осталось.
   С одним только "но": сразу по свершении для избранного судьбой счастливца оно перестало быть чудесным.
   - Грустно не то, что чудес не бывает, фрау. Грустно, что мы замечаем их только, если они происходят не с нами. А волшебство личной жизни остается неузнанным.
   - Не припомню, чтобы со мной хоть раз... А в вашей жизни случались чудеса?
   - Как ни странно, да. Но поскольку смотрю на них изнутри, ничего волшебного не вижу, как ни стараюсь.
   Взгляд старушки стал еще печальнее, и я, чувствуя, что просветы на озерце ее сознания начинают огорченно затягиваться, решился спросить:
   - Почему вы пришли в наш салон?
   - Мой ответ важен для оформления заказа?
   - Нет. Нисколечко. Мы не интересуемся мотивами клиентов.
   - Тогда почему вы спросили об этом меня? Потому что мое желание...
   Она уже почти отчаялась получить то, что хочет, раз так настойчиво подчеркивает особенность своего положения. Плохо это или хорошо? Если бы я знал! В случае с Клариссой Нейман подобное опустошение поля надежд было, как мне казалось, полезным и необходимым, способным предотвратить неприятные последствия, но сидящая передо мной женщина, огорченно отставившая в сторону недопитый кофе... Ее нельзя оставлять в пустоте, потому что такая участь окажется хуже смерти.
   - Мне любопытно. Знаю, что вопрос не слишком вежливый, но мне чертовски хочется услышать, почему вам так не терпится уйти в мир иной.
   Она чуть протестующе качнула головой:
   - Я не тороплюсь и у меня все в порядке с головой, не подумайте. Я просто... устала. Как устают от долгой и не приносящей удовольствия работы.
   - Разве хоть какая-то работа может доставлять удовольствие? Ведь на то она и работа, чтобы утомлять, а не радовать.
   - Вот вы шутите, а если положите руку на сердце? Скажете, что работаете здесь только по необходимости?
   Где ты там, мое сердце? Прячешься, трусливое, забиваешься в глубь костяной клетки ребер и недовольно отпихиваешь ладонь, старающуюся дотронуться до твоего тревожно дрожащего бока? Не буду тебя беспокоить, не бойся. Нет нужды.
   Я и в самом деле мог бы не работать. Мог бы сидеть дома, благо пенсии, назначенной магистратом, достаточно для достойного существования. Тогда зачем я здесь? Зачем каждый будний день встаю рано утром, зачем толкаюсь в вагоне подземки, зачем воюю с бронзовым чудовищем, запирающим дверь? Для беззаботной жизни мне все это не нужно. Стало быть, моя работа - мое... Удовольствие. Временами извращенный и трудоемкий, но именно каприз, а не настойчивое зарабатывание денег.
   - Отнюдь.
   Я ожидал, что в ответ старушка произнесет нечто вроде обличающего: "Вот видите!", но она неожиданно кротко улыбнулась:
   - Рада за вас, молодой человек. Пусть так продолжается подольше.
   - Ваши слова да Господу в уши... И все же, не будем отвлекаться: вы согласны рассказать, что случилось, а может быть, не случилось, но поссорило вас с жизнью?
   Раздумывая над моим предложением, женщина молчала довольно долго, а потом с растерянным удивлением заметила:
   - Вам невозможно отказать. Вернее, почему-то не хочется отказывать, хотя я меньше всего собиралась вспоминать... Ну да ладно.
   Она положила ладони на край стола, как примерная ученица, собирающаяся отвечать домашнее задание.
   - Я живу на этом свете уже семьдесят два года, и последние пять из них - только потому, что не могу решиться себя убить. Не спрашивайте, пожалуйста, я все сейчас объясню! У меня была дочь. Поздний, любимый ребенок. Единственный. Я посвятила ей всю мою жизнь. А уж как радовалась, когда она вышла замуж! Мечтала понянчиться с внуками на старости лет. И тут случилось... Ее муж погиб. На работе. Разбился, упав с пятого этажа недостроенного дома. А она была беременна... Год потом не выходила из дома. Не могла слышать детские голоса. Врачи разводили руками, говорили: мы бессильны, только время поможет. Помогло. Марика успокоилась и даже решила усыновить младенца из приюта. В тот день как раз ехала на первые смотрины... Самая обычная авария, в таких почти никогда не бывает жертв, самое большее, переломы, а моя дочь... Умерла. Через несколько минут после столкновения. А я живу. До сих пор.
   И что я теперь смогу сказать? Предложить завести собачку или кошечку, чтобы женщине не было одиноко? Бред.
   - Вы пришли сюда после того, как...
   - Прочитала утренние газеты. Нет, не подумайте, что я считаю вас виноватыми в смерти той девушки, но вы... Это ведь вы сделали так, что она набралась смелости и... Сделала то, на что я никак не могу решиться.
   Вообще-то, Кларисса пришла к нам в поисках долгого и счастливого будущего, а не выбирать надпись на надгробной плите. Эх, рассказать бы старушке, как все было в действительности! И ведь можно, согласно условиям договора, но... Не хочу. Словно тень умершей запрещает тревожить память.
   - А почему не можете? Причина в ваших религиозных взглядах?
   Старушка строго поджала губы:
   - Я не верю в бога. Уже пять лет. Перестала верить после всего, что произошло. Это все страх. Но меня пугает вовсе не греховность моих намерений.
   Невольно захотелось спросить "А что?", но пока я мучился дилеммой: высказать свое любопытство открыто и произвести впечатление вконец обнаглевшего субъекта или притворно вежливо промолчать, женщина избавила меня от необходимости принятия решения.
   Она посмотрела на меня взглядом, с ясностью которого могло бы поспорить только полуденное июньское небо, и виновато призналась:
   - Я боюсь, что у меня не получится.
   Вот так-то. Все просто. Жизнь вообще простая штука, какой стороной к себе не повернешь. Пять лет ждать, пока подвернется надежный случай покончить с собой? Почему бы и нет. Она не заказывает нам свое убийство, а всего лишь желает, чтобы мы помогли ей утвердиться в намерении, подсказали, научили, подбодрили... Выступили в качестве консультантов, то бишь. Если бы мне нужно было подзаработать, я бы легко справился с предложенной ролью. На крайний случай, порылся бы в своих "полицейских" архивах или побеседовал с фрау Хедерсхоф, с близкого расстояния пронаблюдавшей за свою практику не один десяток нервных срывов и попыток самоубийства, в том числе и удачных. Но ведь, как мы только что установили, работа для меня не источник средств к существованию, а способ получения удовольствий, поэтому...
   Тупичок тупиковый. Если деньги для меня - не самоцель, не следует помогать старушке умереть. Но по долгу... службы, если ее можно так назвать, желание клиента - закон для меня и моих коллег. Клиента - да. Но не мое желание. Вершить чужую судьбу? Пожалуй, в конце концов я бы поддался этому соблазну. Но вести человека к смерти? Такую стезю для профессиональной карьеры я бы никогда и ни за что не выбрал.
   Попробовать живописать все неприятности, связанные с самоубийством? С надрывом поведать о том, что будет и страшно, и больно? И главное, придет очень горькое сожаление, либо мимолетное, либо длящееся все время до последнего выдоха. Я не звезда драматического театра, и все же, думаю, смог бы убедить женщину в том, что... Смерть - не выход. Да и не вход, в общем-то. Меня в свое время удержала от подобного рукоприкладства по отношению к себе простая и скучная скупость. Когда я осознал, сколько всего хорошего и полезного есть у меня на этом свете, мне стало обидно все бросить и уйти в неизвестность. Может быть, и старушке необходимо что-то похожее для принятия и осуществления окончательного решения?
   Земные блага стоит отбросить сразу же. Личный комфорт и прочая дребедень никогда не были важны этой женщине, если верить рассказу. А я - верю. И не потому, что не ощущаю в ее сознании лживой дымки. Я вообще не читаю ее мысли: скольжу по поверхности пруда, пробуя водяную гладь на ощупь, и никак не могу определиться, холодная она или теплая, потому что... В реальности этой воды вовсе не существует.
   Жаль, что она разочаровалась в Создателе: было бы немного легче найти аргументы в защиту продолжения жизни. Наверное, у меня не поднялась бы, что называется, рука уговаривать смертельно больного человека терпеливо ждать естественного завершения биологических процессов, но эта женщина вполне здорова и еще полна сил, а значит, намеренная смерть в любом случае ляжет грехом сразу на две души. Допустим, старушке все равно, что уносить с собой на тот свет, а я? Наберусь смелости и беспринципности, чтобы объяснить женщине, каким способом она может быстро и надежно покончить с собой?
   Эх, если бы она пришла в салон всего несколько дней назад, до того злосчастного утра, когда Кларисса Нейман шагнула из окна на каменный ковер площади! Возможно, я бы согласился помочь, тем более, обнаружив в сознании старушки поле, готовое для любого влияния. Но с тех пор что-то изменилось то ли в мире, то ли во мне. Вернулось нечто до боли знакомое. И пока не удастся предотвратить хотя бы одну смерть, я буду чувствовать ту самую клятую неуверенность, которая уже дважды стоила мне желанного триумфа...
   Вам не повезло, фрау. Вы будете жить. А я на Страшном Суде как-нибудь вымолю прощение у Господа за то, что пошел наперекор человеческой воле.
   - Еще один вопрос. Маленький. Расскажите, как вы обычно проводите свой день?
   Она если и удивилась, то ничем не показала этого. Наверное, устала от ожидания так же сильно, как я - от размышлений.
   - В моем теперешнем распорядке нет ничего примечательного.
   - И все-таки?
   - Я просыпаюсь на рассвете, завтракаю, выхожу в город за покупками, возвращаюсь к обеду, занимаюсь домашними делами, перед ужином гуляю в парке: мой дом совсем рядом с Зеехайн, и каждый вечер я прихожу на одну и ту же скамейку...
   Зацепка или нет? Рискну проверить.
   - Каждый вечер? Независимо от сезона и погоды?
   Старушка утвердительно кивнула.
   - Эта привычка возникла у вас давно?
   Она задумчиво призналась:
   - Не очень. Но я не поручусь за точную дату, хотя... Да. Я начала гулять вечером вскоре после того, как моя дочь...
   А сейчас я стану самым злостным обманщиком всех времен и народов.
   - Подумайте и скажите: у вас была причина в тот, самый первый раз, прийти в парк?
   - Наверное.
   - Какая? Не думаю, что вы желали общения с людьми, а Зеехайн в вечернее время всегда полон народа. И все же, вы направились туда. Один раз, потом второй, третий... И вчера вы тоже были там?
   Старушка невольно начала нервничать:
   - Конечно. Но к чему вы клоните?
   - В прежние годы вы любили по вечерам гулять в парке?
   - Я... Может быть, но я не помню точно.
   - А теперь внимательно послушайте меня, прошу вас. С мгновения зачатия человек начинает обрастать привычками, дурными, хорошими... Всякими. Каждое действие, произведенное им самим или произведенное с ним, откладывается в памяти тела и сознания. Каждое чувственное переживание меняет нас, пусть незаметно, но неотвратимо. Да, с возрастом начинаешь думать, что ты уже такой, как есть, и даже божий промысел не способен внести в твой характер малейшие коррективы. Но зачем Господу утруждать себя тем, что с успехом исполняют даже бытовые мелочи?.. Вы ходите в парк каждый вечер не просто так, уверяю вас. Можете думать, как и что угодно, но ваши прогулки предопределены.
   - Кем?
   - Вами самой. Человека удерживает от смерти только одно: чувство неоконченных дел.
   - Но у меня не осталось...
   - У вас? Вполне возможно. Ваших личных дел. А как быть с общественными?
   Она гордо подняла подбородок:
   - Я никому не обязана.
   - Отнюдь. Вы очень обязаны. Миру.
   Если я хотел вконец спутать мысли старушки, это мне удалось. Непонимание и обида столкнулись с тем, что прячется под слоем сознания, но имеет на человека больше влияния, чем громы и молнии. Столкнулись с привычкой и... Начали отступать.
   - О чем вы говорите?
   - Мир, при всей его бесконечности, ограничен в возможностях. Даже в количестве людей. Где-то всплеск рождаемости? Значит, в другом месте - кровопролитная война или эпидемия. Мы рождаемся, потому что должны были родиться, уж с этим-то спорить не будете? Но если наше рождение предопределено заранее, то и час нашей смерти назначается вовсе не нами. Вы живете до сих пор не из страха сделать что-то не так, а потому что чувствуете: чего-то вы еще не сделали.
   - И... что это может быть?
   Я пожал плечами:
   - Не знаю. Да и вы, скорее всего, не знаете. Зато знает он. Мир, некогда принявший вас и поставивший на уготованное только вам место. И пока вы не сыграете свою партию до конца, не освободитесь. Можете верить или нет, ваше право. Но подумайте хотя бы о следующем. Каждый вечер вы проводите в парке, наблюдая за жизнью, продолжающейся вокруг. И вполне может быть, что именно ваше присутствие там не позволяет совершиться чему-то... ужасному.
   - Ужасному?
   - Например, преступлению. Или несчастному случаю. Ведь если вы увидите, как в пруду тонет ребенок, вы позовете на помощь или попробуете помочь сами, верно?
   - Вы хотите сказать...
   - Только одно: если вы ходите каждый вечер в парк, это необходимо еще кому-то кроме вас. Пусть и одному-единственному человеку на свете. Вернее, необходимо его будущему, которое не состоится без одинокой пожилой фрау, каждый вечер встречающей закат на парковой скамейке.
   Она молчала долго, веря всем сердцем и одновременно отчаянно боясь превратить веру в уверенность. А я с нетерпением ждал, что получится из моей нелепой, но вполне искренней проповеди. В конце концов, и себя мне в последние годы удавалось утешить только тем, что мое существование кому-то может пригодиться. Надеюсь, пригодилось. Может быть, и я поступил на работу в салон лишь для того, чтобы в один прекрасный день встретить эту самую старушку? Встретить и... Но остальное уже в руках Господа. И мира.
   - Скажите, а когда произойдет то, что как вы говорите, не дает мне пока уйти... Я умру? Я смогу умереть?
   - Вы сможете исполнить ваше желание, в этом я не сомневаюсь.
   - Что ж, - Женщина решительно кивнула и встала со стула. - Если вы правы, мне в самом деле есть еще, чем заняться. Но если нет...
   - Давайте проверим, только и всего. Любая теория всегда нуждается в экспериментальном подтверждении.
   - Надеюсь, ваша теория верна.
   - Рано или поздно мы это узнаем.
   Или убедим себя, что узнали. Но какая разница? Знание - всего лишь иллюзия объяснения, попавшая в резонанс с нашим собственным мироощущением, ведь недаром одни школьники любят точные науки, а другие предпочитают изящную словесность. Каждому свое, как говорится. И я не исключение: внушил женщине то, о чем она никогда не задумывалась. Потешил собственный эгоизм, отказавшись выполнять желание клиента. Ох, чувствую, всыплет мне хозяйка по первое число! А если учесть, что у нас только-только наступило седьмое... Перспектива безрадужная. Зато привычная.
  
   ***
  
   На сей раз дверное кольцо выбило по бронзовой пластине слишком замысловатый ритм, чтобы предполагать безмятежный прием обычного клиента, но я искренне считал себя готовым к встрече с любым демоном или ангелом. Ровно до того мгновения, как открыл дверь новым гостям салона.
   - Это здесь убивают? - прожевало юное создание неопределенного пола, вваливаясь в прихожую в сопровождении брата-близнеца. Или сестры.
   Не знаю, каким образом и когда у меня выработалось непреклонная уверенность в том, что мальчики должны выглядеть именно мальчиками, а девочки - девочками, но я устоял перед веяниями нового времени. А современная мода решила не отставать от политических тенденций и вслед за социальными правами уравняла внешний облик лиц мужского и женского пола. Люди зрелые, а значит, консервативные, в большинстве своем избежали вредного влияния унисексуальности, зато молодежь с радостью ухватилась за возможность отовариваться на одном и том же прилавке, спутав, правда, небрежность с неряшливостью.
   Кто бы мне объяснил, в чем состоит удобство штанов, пройма которых начинается в области коленей или всего лишь немногим выше? Я со своей небогатой фантазией могу предположить только одно назначение необъятного мешка на заднице: скрывать подгузник. А футболки, рубашки, фуфайки и свитера отравляющих глаз расцветок, напяленные друг на друга? Причем, вовсе не в том порядке, которому лично меня учили в детстве. Не говоря уже о том, что мгновенно возникает ощущение встречи с клошарами, только-только выползшими из-под моста, все эти "семеро одежек" еще и мешают коже нормально дышать, являясь причиной... М-да. Стойкого несвежего запаха.
   - Здесь, да? - повторил разговорчивый пришелец.
   Его спутник не проронил ни слова, хотя не менее энергично двигал челюстями. Надо бы проследить, чтобы не прилепил жвачку к дверному косяку или еще куда.
   - Вы что-то хотели узнать, молодые люди?
   Две рваные крашеные челки качнулись навстречу друг другу, когда пришельцы растерянно переглянулись, потом первый продолжил:
   - А чего непонятного? Я ж сразу сказал. Вон, во всех газетах написано...
   Он читает газеты? Похвально. Но полезно иногда просматривать не только желтую прессу, а и научно-популярные журналы. И сборники правил хорошего тона не помешали бы.
   - И что же написано в газетах?
   - Прикалываешься, дядя?
   - Еще не начинал.
   - Так у вас тут, правда, притон?
   Он, а теперь я был совершенно уверен, что разговаривающий со мной - парень, всего лишь рисовался перед своей подружкой: мол, это же круто, заявиться в такое опасное место, которым назначили салон "Свидание" журналисты городских изданий. Мол, вот какой я отважный и рисковый. Можно было бы подыграть ему, но у меня внутри все начало закипать.
   Десяткам, если не сотням людей, живущим или находящимся в Ройменбурге по делам, по-настоящему нужна помощь, моя и моих коллег, а приходится тратить время и силы на... Всякую дрянь! Сатанистов, религиозных фанатиков, а теперь еще и юных идиотов, желающих только покрасоваться друг перед другом. Взять бы и врезать им обоим, не глядя на половые различия и разницу в возрасте и весе. Или ремнем отходить так, чтобы неделю сидеть не могли...
   Мои пальцы только коснулись холодной пряжки, когда на лицах подростков возникло, мягко говоря, недоумение, а взгляды растерянно уставились в точку, находящуюся позади, выше и левее меня. В неожиданно наступившей тишине каждый шаг спускающегося по лестнице человека был слышен отчетливо и громко, но доски ступеней не привычно поскрипывали: они пели. Нечто гулкое, протяжное и древнее.
   - Так что вы хотели узнать, юноша?
   Я обернулся, услышав голос леди Оливии, и сам удивленно застыл на месте.
   Такой хозяйка салона еще ни разу не представала передо мной. Умиротворенная улыбка, распрямившаяся линия суровых бровей, жесткие пепельные пряди, обрамляющие лицо то ли овалом медальона, то ли кольчужным подшлемником. Она была одета все в то же утреннее прямое платье цвета слоновой кости, по которому вниз все так же стекал темно-красный палантин, но мне чудилось совсем другое: плащ рыцаря, запыленный у стен какой-то восточной святыни, а электрический светильник на стене вдруг превратился в рассветное солнце. Стоит ли говорить, что двуручный меч, плашмя лезвием лежащий у леди ван дер Хаазен на правом плече, показался мне в эти минуты самым уместным аксессуаром для статной женщины, с каждым неторопливым шагом приближающейся к парочке юных озорников?
   - Вы хотели спросить о смерти? Или увидеть ее?
   Сорванная с плеча уверенной рукой и сверкнувшая рассеянным белым бликом стальная полоса совершила разворот, пронесшись опасно близко с носами пришельцев, и острием ткнулась в паркет. Уйдя в лакированную древесину по меньшей мере на дюйм.
   Леди Оливия положила ладони на кованые крылья перекрестья и ласково спросила еще раз:
   - Итак?
   Никогда бы не подумал, что можно улепетывать с такой дикой скоростью. Даже испугался за сохранность салонного имущества, но, к счастью, руки юнцов, пусть и до смерти испуганных, не налились силой, способной повредить старинную бронзу. Но я подошел к двери и несколько секунд держался пальцами за дверную ручку не столько выполняя свои обязанности, сколько боясь обернуться и увидеть... Или может быть, боясь больше никогда не увидеть того, что впечаталось в мое сознание раскаленным тавром?
   - Какие-то проблемы, мистер Стоун?
   Тон ее голоса не изменился ни на йоту. Ласковый, всепонимающий. Но всепрощающий ли?
   Вопрос возник словно бы сам собой, и лишь на мгновение почудилась некая чужеродность, как будто он все-таки пришел извне, правда, прокрался настолько умело, что стал "своим" сразу и безоговорочно.
   Чувство вины... За что или перед кем? Неужели мои проступки так дурно пахнут, что я поневоле думаю о прощении и о том, что, обернувшись, могу встретить клинок собственной грудью?
   Впрочем, какие бы страхи и сомнения меня ни мучали, дольше оставаться спиной к даме, тем более, работодательнице, невежливо и непростительно. Но вперед себя разведчиками пущу слова. Неискренние, незначительные, ни к чему не обязывающие:
   - Эти молодые люди... Их потрясение не оказалось слишком... большим?
   - А вы не думаете, что только они сами смогут верно оценить свое состояние? Следовательно, нам с вами нет никакой необходимости заниматься бесполезными умозаключениями.
   Медленно поворачиваюсь.
   - И мы не должны чувствовать ответственность за...
   - За что именно, мистер Стоун?
   В облике хозяйки салона ничего не изменилось, но вуаль сверхъестественного уже успела рассыпаться обрывками тоненьких ниточек, и меч теперь выглядел лишь дешевой сувенирной поделкой из лавки Роберто. Правда, при этом он без труда сохранил вертикальное положение, даже лишившись поддержки ладоней леди Оливии.
   - Они всего лишь дети. Наверное, не стоило их пугать.
   - Стоило выпороть, хотите сказать? Не знаю, как вы, а я считаю, что недавнего самоубийства для частого упоминания названия салона всуе пока вполне достаточно. Членовредительство оставим на будущие рекламные компании, согласны?
   Она снова догадалась. Не читая мои мысли, а пользуясь иными источниками информации. Но какими, черт подери?
   - То есть, вы не будете против?
   - Славной драки? Нисколько. Потому что моя в ней роль - зритель, а не участник, - подмигнула леди ван дер Хаазен и, не дожидаясь какой-либо реакции, направилась к лестнице.
   Впрочем, мое растерянное молчание могло оказаться самым подходящим ответом на щедрое предложение ничем не стеснять себя в общении с непонятливыми и надоедливыми бездельниками, терроризирующими салон. И все же, я не мог позволить хозяйке уйти так, как она это обожает: оставив за собой последнее слово.
   - Миледи, у меня, как вы правильно заметили, нет проблем, зато есть вопрос. К вам.
   Она остановилась на третьей ступеньке сверху.
   - И вы, разумеется, хотите его задать?
   - Не отказался бы.
   - Вам нужен правдивый ответ, мистер Стоун? Или такой, что позволит развеять ваши сомнения и опасения?
   Ройменбургская устроительница встреч со счастьем - мастерица загадывать неразрешимые загадки, это было ясно с первой же встречи, и предложенный сейчас выбор не исключение. Правда, на сей раз рамки очерчены на удивление строго и ясно, наверное, именно поэтому мне и не... Не хочется выбирать! Но ответ должен быть получен, иначе я сгрызу ногти до основания, мучаясь неизвестностью. Осталось только выбрать, чем предпочту обзавестись сегодня: правдой или спокойствием.
   Дин-дин-дин-дин-дин! Дин-дин-дин-дин-дин!
   О, наш телефонный аппарат ожил. А я-то все годы работы в "Свидании" считал его предметом интерьера, а не средством связи... В рекламных объявлениях номер салона не указывается, на этом настояла хозяйка, уверенная, что настоящие переговоры ведутся только лично и с глазу на глаз, а не посредством проводов и электромагнитных волн.
   Кто может нам звонить? Я вопросительно посмотрел на леди Оливию, та равнодушно пожала плечами: мол, желаешь - отвечай, не желаешь - сделай вид, что оглох. Поднимать трубку не очень-то и хотелось, но любопытство, как ему и положено, оказалось сильнее чувства самосохранения.
   - Вас слушают.
   - Это салон "Свидание"? - в задавшем вопрос взволнованном мужском голосе слышались нетерпение и надежда.
   Вот еще один отличный шанс уничтожить возможный разговор в зародыше: солгать. Правда, тогда я не узнаю что-то новое и, очень может быть, интересное.
   - Да.
   - Я могу поговорить с герром Стоуном?
   - К вашим услугам.
   - Вы... - он сделал небольшую паузу, видимо, сражаясь с сумятицей нахлынувших чувств. - Вы, правда, были "Кофейной роще" за день до того, как Кларисса умерла?
   - Да. Но зачем вы спрашиваете? Об этом рассказывали городские газеты, если не ошибаюсь, а им врать не с руки.
   - Возможно вы помните... А если не помните, ничего страшного. Я сидел за столиком вместе с Клариссой.
   Ее несостоявшийся жених? В самом деле, внешность помню слабо, а голоса вообще не слышал. Зато при личной встрече кое по каким другим свойствам организма узнаю сразу.
   - Мы могли бы поговорить? Только не официально, пожалуйста! - без дальнейших предисловий попросил мужчина. Именно попросил, а не предложил или приказал. Можно было бы решить, что просьба звучит излишне заискивающе, если бы волнение моего собеседника не ощущалось с каждой минутой все сильнее.
   - Думаю, это возможно, - уклончиво ответил я, не желая давать хозяйке салона лишней информации о звонящем.
   Если в доме установлена записывающая аппаратура, леди Оливия так и так узнает содержание телефонного разговора, но в данном случае человек хочет побеседовать со мной, а не с кем-то еще, и вполне может быть, сохранение конфиденциальности для него важнее всего прочего.
   - Вы могли бы уделить мне время обеденного перерыва? Обещаю, голодным вы не останетесь ни в коем случае. Разумеется, все за мой счет.
   Еще более заманчивое обстоятельство для того, чтобы решиться на встречу. Хотя бесплатный сыр обычно находится в одном крайне опасном устройстве... Но мне тоже кое-что нужно от этого парня. Личное успокоение путем выяснения окончательного диагноза, если получится.
   - Хорошо. Где?
   - Я так понимаю, в "Сентрисс" к вам будет привлечено слишком много внимания, поэтому... Что вы скажете насчет кафе в конце Гертен, "Обед на двоих"? Вам удобно будет встретиться там?
   Ээээ... Касательно местоположения возражений нет. Правда, в этом заведении делят трапезу в основном парочки, влюбленные и супружеские, а не деловые партнеры. Наверное, он часто приходил в кафе вместе с Клариссой, поэтому и не мог предложить ничего другого, если решение о звонке принял спонтанно... Ага, как же. Чтобы найти номер телефона салона, нужно было приложить не только усилия, но и время. Много времени, которого хватило бы на подготовку подробнейшего плана действий. И все же, в голосе звонящего не слышно расчетливости, что позволяет предположить...
   Не тратил он много времени. Он просто выбрал, наугад или осознанно, самый оптимальный источник информации. Кто у нас знает все-все о городе и его жителях? Правильно, полицейское управление. А кто в этом управлении самый любопытный и ответственный инспектор? Герр Йоаким Берг, по странному стечению обстоятельств хорошо осведомленный и о ходе расследования, и о моей трудовой жизни.
   Тааак, кажется, я немного разозлился. Но мои чувства никоим образом не должны повлиять на чужие планы. Да и на мои - тоже. Мне необходима информация, а ее лучше добывать в равновесном состоянии духа.
   - Как вам будет угодно.
   - Я буду ждать вас с половины первого, но это не значит, что прошу поторопиться: у меня есть дела, которые закончатся как раз в это время, а вернуться в офис я уже не успею. Но если вы придете раньше начала обеденного перерыва, буду крайне вам признателен.
   Боишься, времени на разговор не хватит? Точно. Не хватит, если не сможешь четко сказать, что тебе нужно.
   - До встречи.
   - Я очень буду вас ждать! - успел он прокричать в трубку, находящуюся уже на полпути к телефонному аппарату.
   Разумеется, леди Оливия все прекрасно расслышала, но предпочла вернуться к отложенному разговору, а не проявлять любопытство, чем только еще больше укрепила мои подозрения о существовании подслушивающей и подглядывающей аппаратуры в пределах дома:
   - Вам еще требуется ответ, мистер Стоун?
   Ответ? Какой ответ? Ах да... Правдивый или успокаивающий. Нужен, разумеется. И я готов сделать осмысленный выбор именно теперь, после короткого разговора.
   - Да, миледи.
   - Так правда или?.. - на губах хозяйки салона мелькнула и пропала улыбка, самым лучшим определением которой было бы "коварная".
   - Второй вариант.
   - Спрашивайте.
   - Когда вы спускались в прихожую, с моими органами чувств происходило что-то странное.
   - А конкретнее? - серые глаза почти превратились в щелочки.
   Стоит ли быть честным? Нет, лучше повременю, потому что, как убедительно доказывает мировая история, долгая дорога к истине обычно оказывается полезнее и, уж конечно, безопаснее короткого рывка.
   - Я видел или, правильнее будет сказать, воспринимал образы, не имеющие отношения к реальности.
   - Только зрительные?
   Хотел ответить утвердительно, но в памяти вдруг всплыло дуновение необъяснимо сухого и теплого для ройменбургской осени воздуха, потрепавшее меня по щеке.
   - Осязательные тоже.
   Она снова улыбнулась, с некоторым, как мне показалось торжеством, странно похожим на удовлетворение мастера, в споре с учеником доказавшего, что натруженные руки не забывают того, чему научились однажды.
   - Можете не волноваться на свой счет, мистер Стоун. Ничего нереального вы не видели и видеть не могли.
   Леди Оливия закутала плечи в палантин, повернулась и продолжила так бесцеремонно прерванный мной путь в личный кабинет.
   Ну что, доволен? Получил ответ на свой вопрос? Да, с одной стороны, он вполне способен успокоить, мол, все в норме, не бойся мальчик, поганки нынешней осенью уродились не особо забористые. А с другой?
   Ее ответ может означать и совсем загадочную вещь. Все, что я видел, существовало в реальности. Или могло существовать? Все, запутался. Ничего себе, попросил успокоения! Интересно, чем бы меня тогда порадовал "правдивый" вариант?
   - Мистер Стоун, раз уж вы собираетесь в скором времени покинуть рабочее место на заслуженный обеденный перерыв, не сочтите за труд вернуть коллекционный экспонат в кладовую. И пожалуй, после титанических утренних усилий можете быть свободны. До конца дня, - звонким эхом донеслось с площадки второго этажа.
   Да, с такой хозяйкой нет нужды придумывать отговорки и оправдания: она все равно все узнает заранее или по мере свершения. А если предпочитает иногда притворяться неосведомленной, остается лишь благосклонно простить эту маленькую женскую слабость. Но что она имела в виду под утренними усилиями? Разбор газет? Ни в коем случае: первую читку, своего рода мониторинг произвела она сама, а я снизошел лишь до ознакомления с наиболее выдающимися экземплярами журналистского творчества. Что еще происходило утром? Три разговора. Целых три. И все непохожие не только друг на друга, но и на среднестатистический мой диалог с клиентом, пожелавшим обрести счастье путем приобретения услуг салона "Свидание". Хозяйка наблюдала за мной все это время? Скорее всего. Но соизволила вмешаться лишь в общение с подростками, потому что...
   Поняла или почувствовала мою усталость? Полно, какое ей может быть дело до состояния моего здоровья? Например, прямая заинтересованность в том, чтобы я продолжал выполнять свои обязанности эффективно и как можно дольше. Но насколько можно было заметить за прошедшие пять лет, леди Оливия легко разрешала в любой необходимый мне день и на любой срок брать отгулы, а уж насчет отпуска по болезни и вовсе никогда не было споров. Хотя бы потому, что мою медицинскую страховку оплачивает магистрат. И какое впечатление создается? Она дорожит моей работой, но по неизвестной причине. В конце концов, я не уникален: в том же Ройменбурге проживает несколько десятков сьюпов, и если не ошибаюсь, часть их является полноправными гражданами города, так что, в экстренном случае меня можно заменить без проблем. Остается единственный вариант. Личное отношение.
   Но чтобы понять, кем я должен стать или уже стал для хозяйки салона, необходимо... Искренне поговорить или коварно прочитать. Правда, на первое леди не настроена, ясно показав это прощанием, не терпящим возражений, а второе... Черт подери, она ведь подарила мне шанс, самый настоящий! И пусть все беспристрастные свидетели мира уверяют, что меч оставлен на мое попечение случайно, по рассеянности и без всякого злого умысла, я не поверю их голосам. Потому что моя хозяйка никогда и ничего не делает просто так.
   Коллекционный экспонат, стало быть? И с каких пор леди ван дер Хаазен собирает коллекцию оружия, да еще... Такого потрепанного.
   На расстоянии вытянутой руки меч перестал притворяться пришельцем из волшебной сказки: взгляду стали заметны щербинки на лезвии и кромка, давно переставшая быть идеальной. Кованый рисунок, покрывающий крестовину, сильно стерся, и орла, летящего в сторону острия, напоминал теперь только общий силуэт рукояти. Одна лишь оплетка выглядела сравнительно новой, хоть и залоснившейся, словно от частого использования.
   Красивое оружие? По мне - нет, хотя спорить не могу: грозное. Внушающее уважение. Функциональное? В ближнем бою на открытом воздухе, разве что. Удобное в использовании? Возможно, если ты ростом под два метра и силен, как бык, то есть, обладаешь габаритами хозяйки салона "Свидание". А вот мне размахивать такой железкой было бы несподручно, хотя, после надлежащих тренировок... Нет, росточком маловат для этого монстра. Но я ведь не собираюсь драться, я же книгочей, а не мечник, мне нужно всего лишь прикоснуться...
   "Верующему в ангелов не суждено обрести покоя на твердой земле, верующий в демонов обречен видеть алчные пасти в каждой улыбке грешного мира. Лишь лезвие меча отделяет геенну от рая, но шествовать между ними не дано ни человеку, ни ангелу, ни демону, потому что взойти на тропу, каждый шаг по коей наносит кровоточащие раны душе, можно, лишь оказавшись одному против всех..."
   Память кожаной оплетки шуршала, как страницы древней книги: сухо и снисходительно к несведущему и непосвященному, дерзнувшему коснуться запрещенного знания. Это мысли леди Оливии, вне всякого сомнения, но они очень странно выглядят и еще страннее звучат в моей голове.
   Похоже на молитвенный речитатив, энергичный, преследующий некую определенную цель. Ритм плавный, не нарастающий к окончанию фразы, а наоборот, затухающий, но именно в его спокойном, незаметно растворяющемся в тишине завершении и спрятан эффект, заставивший подростков испугаться и убежать, а меня... Впрочем, я ведь тоже опасался оборачиваться, пусть и в силу других причин, стало быть, послание достигло всех намеченных адресатов.
   Гипноз? Не похоже. По крайней мере, в Коллегии меня уверяли, что медиумы не подвержены подобному влиянию извне: скорее сами себя загипнотизируют и убедят в невероятнейших вещах, нежели поддадутся чужим мысленным намерениям, а в данном случае намерение и его исполнение были именно мысленными, а не предметными. Не знаю, что увидели молодые люди, но хоть они смотрели на хозяйку салона дольше, чем я, время визуального воздействия было настолько ограниченным, что... Да и вербальное длилось считанные секунды, причем не содержало в себе никакой информации, способной заставить увидеть нечто, отличное от реальности.
   Каков вывод? Если леди Оливия и занимается введением людей в заблуждение, то ее метод не имеет ничего общего с известными мировой науке практиками. Даже если допустить, что она могла прочитать мысли и узнать, чего страшатся ее собеседники, дальше требовалось проникновение в чужое сознание. И оно состоялось? Вне всякого сомнения. Но каким образом? А впрочем, мне некогда над этим размышлять. Надо убрать меч с середины прихожей и собираться на назначенную встречу.
   Крепко увяз в паркете, зараза, просто так не поддается. Раскачать? Ага, и доставить древесине вдвое больше повреждений. Вот что бы было засадить острие в щель между паркетинами, а не в середину доски! Ладно, возьмемся под крестовиной, всяко рычаг окажется покороче, и потянем...
   "Скука, скука, скука... Грешно говорить "смертная", но так хочется поиграть именно этим словцом! Время течет, а мы остаемся все теми же, все такими же дерзкими и доверчивыми, послушными и непреклонными. Но если бы мы раскрашивали свою душу заново под цвет каждого нового рассвета, разве мы оставались бы людьми?.."
  

Оценка: 4.71*17  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"