Черное Солнце
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
Аннотация: Осень 1946 года. Германия давно подписала капитуляцию, Адольф Гитлер мертв, а по всему миру идет охота за последними нацистами. В далеком антарктическом бункере горстка выживших солдат и ученых готовят новое "оружие возмездия", способное изменить ход истории, но эксперимент выходит из-под контроля и нечто кошмарное вырывается на свободу, грозя уничтожить человечество как вид. Проходят годы, а люди так и не узнают, что были на грани полного истребления. В наши дни внук одного из выживших попадает в экспедицию, созданную для окончательной "зачистки" базы, и вместе с остальными ее участниками бросает вызов затаившемуся Злу.
АНДРЕЙ ИВАСЕНКО
"ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ"
"Наследие предков"... Данные о сверхсекретных
исследованиях этой организации еще долгое время
не подлежали рассекречиванию, а многое так и
осталось тайной за семью печатями...
1. ПРОБУЖДЕНИЕ ЗВЕРЯ.
Октябрь 1946 года. Антарктида.
Секретная подземная база "Черное Солнце".
Арочный проем над воротами бункера украшало барельефное изображение одноглавого орла, державшего в когтях свастику, окантованную дубовыми листьями. Снизу, под большой хищной птицей, при помощи трафарета была сделана надпись острыми готическими буквами:
AHNENERBE. PROJEKT "SPHFINX". EINTRITT VERBOTEN.
* * *
В бункере было очень холодно.
Изо рта Ганса Вайгеля шел пар.
Система охлаждения с монотонным гулом нагнетала в помещение воздух и от этого ледяного дыхания все металлические части оружия и обмундирования солдата покрылись мерцающими кристаллами инея.
Вайгель чувствовал себя так, словно на него надели смирительную рубашку и уложили в ванну, наполненную талой водой вперемешку со льдом. Холод, будто острый нож, медленно проникал через одежду, пробирая до костей, вонзаясь ледяными иглами все глубже и глубже в каждую клетку онемевшего мозга. Постепенно человеческое сознание заволакивала пелена, и оно начинало отказываться воспринимать окружающую реальность.
Время то сжималось, то тянулось, как резина.
Ганс не стоял на месте, а постоянно передвигался возле невысокой железнодорожной платформы с открытыми бортами. При каждом шаге сапоги издавали противный скрип. Он разминал пальцы рук через трехпалые дубленые рукавицы и периодически похлопывал себя по груди и плечам, чтобы хоть немного разогнать кровь и согреться. Эта гимнастика давала шанс избежать быстрого переохлаждения организма, слегка бодрила тело и дух. Но спустя некоторое время сознание обратно утрачивало ясность в мягкой волне полудремы - мысли словно тонули, растворялись. Бодрая поступь вновь превращалась в вялое шарканье ног.
У Вайгеля возникало такое ощущение, как будто он попал в какой-то странный, чужой сон. И этот сон был словно перенесен из знакомого его подсознанию мира в совершенно иной - точно в неизведанный темный дом с множеством закрытых дверей и сторонних звуков.
На платформе стояла кубическая емкость, почти доверху заполненная льдом. Покрытый легкой изморозью, массивный саркофаг поблескивал плоскостями и гранями толстых бронированных стекол.
Ганс старался не смотреть на то, что находилось внутри этого необычного аквариума. Но вопросы, время от времени, сами по себе будоражили его разум.
Что, черт возьми, взбрело ему в голову и пригнало сюда?
Что он, в самом деле, здесь делает?
Что заставило его приблизиться к этому странному месту, в котором волей-неволей ощущалось присутствие необъяснимого страха, от чего замирало и холодело сердце?
Вайгель вспомнил, как Гюнтер Зуфферт смаковал невероятную историю об ожившем монстре. Глядя на него можно было решить, что этот человек страдает расстройством психики, находясь за последней чертой алкоголизма. Да и кто бы поверил в ТАКОЕ?
В казарме люди делились разными былями и небылицами - годилось все что угодно, лишь бы скоротать свободное время и забыть о тяготах жизни в этом отдаленном от цивилизации месте, успевшем всем порядком надоесть из-за своего унылого однообразия. Гюнтер Зуфферт, выражаясь фигурально, всегда был глашатаем всяких веселых и пикантных историй, но в тот день его рассказ никого не позабавил, а скорее озадачил большинство присутствующих. Говорящее чудовище? От такого могла бы удивиться даже рыба. В нелепую страшилку никто не поверил. Тогда над Зуффертом все посмеялись и, дружески похлопав по плечу, разошлись, оставив неудачливого рассказчика в полном смятении. Он кричал им вслед: "Вы все очень скоро об этом пожалеете! Слышите?!". Но на его слова уже никто не обращал внимания - кроме Ганса, решившего поставить этого выдумщика на место.
"За кого он нас принимает? Неужели этот распустивший нюни идиот действительно возомнил, что перед ним находятся не солдаты из отборной части СС, а трусливые мальчишки, готовые от любого шороха наложить в штаны?" - подумал тогда Ганс. И рассмеялся прямо ему в лицо, будто кошмары Гюнтера были самой смешной вещью, которую он когда-либо слышал.
Гюнтер вскочил - его лицо вспыхнуло от негодования, глаза буравили ухмыляющегося Вайгеля. Разногласие во мнении и короткая словесная перепалка закончилась тем, что Зуфферт предложил насмешнику пари: сходить самому полюбоваться на жуткую тварь и побыть рядом с ней хоть пару часов наедине. Он выставил на кон бутылку ямайского рома, потребовав от своего оппонента его любимую губную гармонику, с которой последний не расставался на протяжении пяти лет. Гармоника, подаренная Гансу отцом перед началом русской компании, была для него своеобразным талисманом. Об этом знали все, кто служил в роте охраны. А Гюнтер полагал, что Ганс непременно пойдет на попятную, не желая лишиться подарка отца в случае неудачи. И, по мнению Вайгеля, тут же раскусившего хитрый замысел Гюнтера, пытался выиграть спор на его привязанности к этой, казалось бы, обыкновенной среди солдат вещи.
Однако Ганс решил показать твердость своего характера, проявив упорство и нарочитое безразличие. Он не отступился от своих слов и решил отстоять свое мнение, не желая выглядеть в глазах товарищей пустословом, а тем более жалким трусом. С неподдельным азартом он согласился на все условия. Ударили друг другу по рукам, скрепив соглашение...
Изначально, там, в казарме, глупый спор показался Гансу сущим пустяком, но все же, прежде чем заступить в караул на этот пост, ему довелось провести долгую беспокойную ночь. А теперь, очутившись в адской морозилке, солдат понимал: поступок был слишком опрометчив. Пыл азарта от, казалось бы, легкого пари почти сразу же покинул его, едва он переступил порог бункера. Волна тревоги, возникшая где-то в подсознании, тут же смыла абсолютное спокойствие духа и всякое желание находиться здесь. Его переполняло это непонятное ощущение, расходившееся по телу, как круги на воде, становясь нестерпимым и, действуя отдельно от разума, невольно заставляло задуматься над происходящим. Что-то должно было случиться - он в этом не сомневался. И это "что-то" должно произойти именно сегодня, именно сейчас.
"Чертов Гюнтер! Во что он меня втянул?! Бутылка рома - неплохо. А если кто шепнет о нашем пари Штольцу? Что тогда? Хотя, вероятнее всего, весь личный состав роты уже успел сделать на нас с Зуффертом ставки и теперь им не выгодно развязывать языки", - в который раз раздраженно подумал Ганс, пытаясь успокоиться. Он чувствовал себя подопытной крысой, посаженной в крутящийся барабан с лотерейными билетами. И это чувство крепко засело в его мозгах. Оно не отпускало, не покидало ни на минуту. С каждым мгновением, как червь, тревога вгрызалась в сознание все глубже и глубже.
Комендант базы обладал суровым характером и наказывал за малейшие нарушения дисциплины. Без его личного присутствия никто не имел права заходить внутрь бункера. Вайгель это прекрасно знал. Затеянная авантюра, в лучшем случае, могла обернуться длительным заключением в карцер, в котором частыми "гостями" были вездесущие крысы.
Одна мысль об этих мерзких, копошащихся и повизгивающих тварях вызывала у Ганса отвращение. Он остановился, поежился, приподнял меховой воротник куртки и посмотрел на саркофаг.
Сквозь бронестекла, покрытые наледью, едва просматривались неясные, расплывчатые очертания, в которых с трудом угадывалось какое-то растекшееся зеленое существо, схожее с кляксой.
- Ты давно уже сдохло, мать твою, - зло процедил сквозь зубы Вайгель. "А твой дружок Гюнтер не получит мою гармонику, пусть даже не надеется", - мысленно завершил фразу солдат.
Ганс попытался настроить течение мыслей на что-нибудь более позитивное и взять себя в руки. Рассудок и здравый смысл подсказывали ему, что никаких говорящих монстров не должно существовать, но леденящая уверенность приближающейся опасности почему-то не оставляла его, перерастая из смутного беспокойства в бесформенный страх.
Вайгель достал из кармана часы "Минерва", открыл на "луковице" крышку и посмотрел на циферблат: до окончания оговоренного при заключении пари времени оставалось пятнадцать минут.
"Скоро очередная смена караула, осталось чуть больше часа. Нужно успеть вовремя выйти из бункера, чтобы этого не заметил офицер. Потом - теплая казарма и бутылка душистого рома. Зуфферт проиграл. Определенно проиграл. - Злорадно подумал Ганс. Однако эти мысли не принесли ему желаемого облегчения. Ганс тряхнул головой, спрятал часы в карман и принял решение: - Зачем откладывать то, что давно искало выход и становилось вопросом самоуважения? Стоит ли бояться этого замороженного дерьма? Нужно сделать всего лишь один шаг и раз и навсегда разрушить притаившуюся в подсознании боязнь!"
Эсэсовец решительно подошел к кубу, протер рукавицей обледенелую поверхность стекла. И прильнул к нему лицом. То, что он увидел, заставило Ганса резко отшатнуться. Изо рта вырвался низкий захлебывающий звук.
На него смотрели два выпуклых желтых глаза с продолговатыми черными зрачками и зияющая бездна хищного оскала - пасть, покрытая рядами острых клыков, готовая разорвать и поглотить любого, кто окажется на пути.
- Что за... - голос солдата заметно дрогнул.
Маска отвращения и ужаса сковала лицо Ганса, будто оживший мертвец схватил его за голову обеими руками. Шершавый язык страха облизал его внутренности. Сердце несколько раз скакнуло, как необъезженный жеребец, едва не вырвавшись из грудной клетки. Спина и руки покрылись гусиными пупырышками, а кожа на затылке натянулась как на барабане. Потолок сознания в его голове начал заметно проседать под тяжестью чего-то необъяснимого.
Чертыхнувшись, он резко отвернулся. Сердце так сильно сжалось, что он даже испугался - как бы ни умереть. Он закрыл глаза и, тяжело дыша, немного постоял, пытаясь изгнать из себя накативший страх.
Внезапно перед его глазами появилось лицо матери - красивое, молодое, совсем не такое, когда она провожала его на Восточный фронт, даже более красивое, чем оно было на фотографии, где она стоит рядом с отцом в подвенечном платье. Он увидел, как в этом видении шевелятся губы матери - она что-то говорит ему, но её голос, в котором всегда скользили нотки любви и заботы, словно растворялся и тонул в воздухе. Потом воспоминание изменилось. Раздался какой-то резкий гудок в голове, и мысленная картинка - красочная, как яркий сон - пропала. Ганс сообразил, что он уже стоит на парковой аллее, подставляя лицо теплому июньскому солнцу, и смотрит на небо. Где-то рядом раздавался визг животных и хриплый голос продавца мороженного.
Ганс сразу узнал это место.
Узнал голос продавца мороженного.
Вспомнил события того теплого июньского дня.
Тогда маленькому Гансу тогда было четыре года, не больше. Они с матерью посетили зоопарк. Все было хорошо, пока они не остановились у клетки с приматами, где его больно ухватила за руку одна из обезьян. "Не нужно было приближаться к ней так близко, сынок. Бог лишил ее разума - она ни в чем не виновата", - сказала мать, осмотрев его покрасневшее запястье. Но маленький Ганс не собирался прощать наглое животное. Дождавшись, когда мама отвернется, он поднял с земли камень и с силой швырнул его в обезьяну. Мартышка каким-то образом сумела увернуться и, отскочив в сторону, сделала неуклюжий реверанс, прорычав что-то воинственное. Малыш распрямил плечи и погрозил ей кулаком - он не боялся ее и хотел снова бросить по ней камнем, но почувствовал теплую материнскую руку у себя на плече. Мама уводила его подальше от клетки, в которой сидела эта волосатая забияка. Он едва не заплакал от обиды и, посмотрев в самодовольные обезьяньи глазки, мысленно пообещал вернуться и научить ее хорошим манерам. Но так и не сдержал данного себе слова. В зоопарк он попал спустя три года, когда успел подрасти и согласиться с тем, что ему когда-то объясняла мать: животное оно и есть животное.
Ганс тряхнул головой, отгоняя отголоски детских воспоминаний, и, расплющив глаза, с удивлением осознал: панический страх отступил. Он почувствовал неожиданный прилив сил и безмятежность. Как будто мантия ледяного спокойствия окутала его - та самая мантия, под которой он много раз укрывался в детстве, спрятавшись под одеялом от Страшилы из платяного шкафа. Что пыталась сказать ему мать во всплывшем из прошлого видении? Может, она хотела его предостеречь? О чем-то предупредить? Или снова сказать: существо ни в чем не виновато? Снова - безмозглая обезьяна? Нет! В этот раз его подсознание ничего не напортачило, в этот раз все было слишком очевидно - отблески разума в глазах существа имели мало общего с его явно звериной природой. Ганс мог поклясться на чем угодно - в этих глазах что-то жило, что-то таилось. Что-то такое, от чего становилось жутко... такое, отчего сердце, трепыхаясь, уходило в пятки и там замирало. Ему удалось за один лишь миг разглядеть законченную, безупречно-страшную форму жизни.
Ганс обернулся и протянул непослушную руку к саркофагу... к страшным выпученным глазам... к страшным клыкам. Коснулся ледяной поверхности стекла, почувствовав костяшками пальцев исходящий от него холод даже через кожу и мех рукавицы. И стукнул по ней.
Сначала один раз.
Осторожно. Негромко.
Затем постучал сильнее, будто отбивал какой-то условный сигнал.
Мгновение - и глаза существа ожили: узкие зрачки неожиданно начали расширяться, словно попав в темноту, и в их зеркально-черной бездне вспыхнул огонь лютой ненависти.
Вайгель не успел отвести взгляд в сторону.
Слишком поздно.
Мир превратился в расплывчатую, туманную карусель: перед глазами Ганса все поплыло, завертелось, закружилось. Потерялось чувство ориентации, словно он попал в какой-то водоворот необъяснимого хаоса, из которого нет выхода. Потом голову пронзила адская боль, сковавшая тело дрожащей судорогой. Казалось, что в мозги насыпали дюжину острых гвоздей и хорошенько встряхнули - фееричный коктейль нечеловеческих страданий. В желудке появилась тяжесть, и кишки скрутило тугим узлом. Скорчившись от невыносимой боли, он упал на колени и выронил маузеровский карабин. Его стошнило: остатки полупереваренного завтрака вместе с желудочным соком выплеснулись на пол, перепачкав одежду и руки.
Проблевавшись, он с трудом поднялся на ноги, снял перчатки, и, словно в замедленном сне, неуверенно поднес руки к лицу, не понимая, что с ним происходит. Он даже не заметил, что обмочился.
Он ощущал какую-то нереальность происходящего - липкая необъяснимая жуть, в существование которой сознание отказывалось верить.
Время словно замерло и остановилось. Как будто реалии двух разделенных миров, наделенные безграничной силой, сошлись вместе, коснулись его и открыли перед ним неизвестный проход.
Ганс поднял оружие и, пошатываясь, попятился к выходу, пытаясь на ходу передернуть затвор карабина. Мозг продолжал колотить по стенкам черепа, словно взбесившийся молоток. Ноги едва держали, став ватными.
- Убью, тебя, сука! - отчаянно запричитал он дрожащим голосом. Его страх разбавился беспомощной злостью. - Убью, тварь! Убью! Убью! Убью!
Наконец рукоять затвора заняла нужное положение. Солдат остановился, прицелился и нажал на спусковой крючок.
Острый боек пробил капсюль патрона, воспламенив его заряд, и пуля, пройдя спиральную нарезку ствола, с грохотом вырвалась наружу. Она с жадностью вонзилась в цель, но бронестекло оказалось ей не по зубам - на его поверхности осталось лишь жалкое белое пятнышко. Вайгель будто не заметил этого. Передергивая затворную рукоятку, он произвел еще несколько выстрелов, пока из ствольной коробки не выскочил опустевший магазин.
Выбоины от пуль расползлись по стеклу как маленькие насекомые, но в целом бронированный саркофаг остался невредим.
Когда сизый туман пороховых газов рассеялся, Ганс ощутил, что пульсирующая боль почти прекратилась, оставив легкое головокружение, тошноту и неясную пустоту. Окутала слабость - мягкая, как утренний сон.
Солдат глухо застонал и упал на колени.
Наступила тишина.
Гнетущая, давящая, словно неподъемный груз, она с каждым ударом пульса погружала мир окружающих звуков в нечто чуждое и странное. Сквозь эту пелену Ганс отчетливо услышал неразборчивое и отрывистое бормотание, будто какой-то заика поселился у него в голове. Эта какофония, как эхо, прозвучала в глубине его подсознания и поглотила разум, становясь все незаметней и незаметней. Чужая воля растекалась по ровной глади его сознания...
* * *
Лаборатория была оборудована по последним прогрессивным технологиям. На многочисленных столах находились различные микроскопы, анализаторы, спектрометры и прочие замысловатые приборы, в назначении которых мог разобраться только посвященный. Возле столов стояли небольшие стульчики с подвижными сидениями и телескопическими подъемными механизмами. Полки алюминиевых стеллажей были густо заставлены разнообразными сосудами: пробирками, ретортами, колбами - пустыми и чем-то наполненными, с наглухо закупоренными пробками. Везде царила стерильная чистота, освещенная множеством лампочек, свет которых отражался от водянисто-зеленой кафельной плитки стен и полов. И лишь красно-белый флаг с черной свастикой по центру, свисавший от потолка до пола, нарушал гармонию этого храма науки.
Над экспериментальным столом склонились двое мужчин в белых халатах и шапочках.
Один из них был брюнетом с небольшой проседью на висках. Высокого роста, с широкими плечами и крепкими руками. На первый взгляд определить его возраст было сложно - сорок, может, чуть больше; правильные черты лица, нос с небольшой горбинкой. В его серо-голубых глазах светилась божественная непогрешимость, смелость и сила характера, и лишь глубокая складка между бровей выдавала испытываемое на данный момент волнение.
Другой - пожилой толстяк маленького роста с короткой стриженой бородой, выглядывавшей из-под марлевой повязки - неподвижно сидел на стуле. Его лукавые глаза, почти скрывавшиеся под тяжелыми веками, были одновременно и проницательны и бесстрастны. Этакая помесь хорька и греющейся на солнце ящерицы. Минуту назад он капнул какую-то мутную жидкость из мензурки на стеклышко, сунул в микроскоп, подкрутил кремальеру и теперь наблюдал за происходящим через окуляр.
Толстяк оторвал взгляд от микроскопа, снял повязку с лица и трясущимся пальцем поправил очки в золотой оправе.
- Это... это просто поразительно, Эрих, - медленно, запинаясь на каждом слове, проговорил он. Приподняв шапочку и вытерев тыльной стороной ладони испарину на лбу, толстяк продолжил с нескрываемым восторгом: - Я, честно говоря, и не надеялся, что нам удастся сделать это. Сплошная полоса неудач меня чуть с ума не свела... Но я верил! - Он поднял руку и пророчески потряс указательным пальцем в воздухе. - Всегда верил, что наши усилия не пропадут даром!
- Я тоже в это верил, господин профессор, - скромно ответил брюнет. - Но, к сожалению, мы ошибались, и долгие годы наших исследований, заводившие в тупик проект "Сфинкс", являлись заблуждением. Я перечеркнул почти все сделанное ранее, и пошел иным путем. Прошу прощения за соблюдение инкогнито в моей работе, но я не питал иллюзий на успех и должен был всё тщательно проверить, прежде чем показать вам результаты своих опытов. К счастью, удача мне улыбнулась, и они оказались положительными.
Профессор Майер нахмурился и демонстративно почесал подбородок. Он всегда так делал, выражая недовольство. После недолгого молчания, хлопнув по столу, он сказал:
- Ладно! Никто не застрахован от ошибок! К чертям ваши извинения, доктор, и инкогнито - к чертям! У каждого творца свои инструменты: у дьявола - огонь, у бога - свет. Но, в общем - это одни и те же сгустки энергии... Когда началась активация молекул? Аберрация от норм наблюдалась?
- Уже пятые сутки, - немного смущенно ответил доктор Фогель. Ему почему-то стало стыдно за свою неоправданную скрытность, недоверие к коллеге-наставнику. - О каких-либо отклонениях в их развитии еще рано судить...
- Так-так, - сказал с потерянным видом Майер и подпер голову руками. - Пять дней как мир изменился, а я узнаю об этом только сейчас. Это непозволительный поступок для ученого, Эрих...
Доктор виновато опустил голову, вздохнул, хотел что-то сказать, но профессор его опередил:
- Непозволительный для хорошего ученого, но допустимый для гения, каковым вы являетесь! - По лицу толстяка расползлась благодушная улыбка. - Молодые всегда смотрят на мир с вершины холодного утеса, на который они вскарабкиваются без устали, не то, что мы, старики, привыкшие греться дома у камина.
У Фогеля от сердца отлегло - похвала означала примирение: что касалось работы, то Майер крайне редко рассыпался в любезностях. Сейчас Эрих, наверно, стал похож на мальчика, которому отец нежданно-негаданно дал деньги на мороженое.
- Ну, а теперь, - продолжил Майер, - объясните, как вам удалось добиться синтеза?
- Мы с вами уже давно изучаем молекулярную биологию... - степенно ответил доктор и медленно, со значением добавил: - Но профессор Гольд еще в двадцатых годах заострял больше внимания на защитных функциях организма, а не на строении его двойной спирали телесной мельницы.
- Эрих, я и слышать не хочу о негодяе Гольде! - воскликнул профессор, будто отмахнувшись от назойливой мухи. - И причем здесь иммунология и его исследования? Мы с вами настоящие учёные, а он - предатель и выскочка! Евреи всегда тянут на себя одеяло.
- Тем не менее, именно они сейчас обеспечивают прогресс цивилизации. - Фогель слегка улыбнулся. - Да и вы, профессор, когда-то дружили с Гольдом и не уделяли особого внимания к его национальности.
- Замолчите, Эрих... - Майер нервно закусил губу и нахмурился. - Я не нацист, если вы имеете в виду этот аспект моих убеждений. Давайте говорить по делу. В образцах, которые мы извлекали из существа, не было обнаружено никаких генетических расстройств, опухолей и вирусов. Оно идеально! Достаточно было выделить из клеточного ядра определенные хромосомы, добавить их в цепочку ДНК человека и получить совершенно новый вид. Зачем, скажите, ему потом понадобится его прежний убогий иммунитет, если с таким хромосомным набором он победит все болезни, преждевременную старость и станет сверхсильным, сверхвыносливым?! Люди уподобятся древним богам!
- Сейчас, профессор, вы рассуждаете, как комендант Штольц, - почесав кончик носа, добродушно заметил Фогель.
Лицо профессора скривилось при упоминании о коменданте базы.
Доктор порылся в лежащих на соседнем столе бумагах и протянул один из листов Майеру:
- Вот, ознакомьтесь ещё раз с копией отчета исследований месячной давности. Здесь указано: клетка из образца существа стала оживать даже после ее частичного размораживания, и начинала интенсивно делиться. И это не смотря на то, что организм пролежал во льдах с доисторических времён.
- Я знаком с этим документом. - Майер отложил в сторону лист бумаги.
- Но ведь раньше это происходило лишь после полного размораживания и не так быстро! - воскликнул Фогель. - На меня посыпались вопросы: "Почему это происходит? Почему мы не наблюдали этого ранее? Что произошло с организмом и заставило его так резко ускорить регенерацию?". Ответ один: организм существа обладает способностью обучаться и постоянно совершенствует свою иммунную систему.
- Теория неплохая, Эрих, но слишком уж притянутая за уши, - недоверчиво заметил профессор. - Почему же в таком случае не происходил синтез? Разве чужеродному организму не интересно устройство нашего организма? Да и само существо в саркофаге абсолютно не изменилось...
- Да, так и есть. Но организм существа, словно губка, впитывает лишь нужную информацию, способную повысить его биологический уровень. При введении его хромосом в ядро клетки человека, ничего подобного не происходило - деление прекращалось и все инородное обоюдно отторгалось. Согласитесь, ситуация патовая, как в шахматах. Клетка не хотела подставлять своего "ферзя" под удар. Это и заводило нас в тупик. Да, мы пытались уменьшить реакции клеток на отторжение и нейтрализацию всего чужого, проникающее в нее, при помощи рентгеновского облучения и химии. Но тогда они мутировали в хаотическом порядке и после непродолжительной трансформации погибали, генетически не воспринимая чужеродную информацию и борясь с ней всеми доступными методами. Тогда я и понял, что нельзя уничтожать реакции иммунитета на посторонние тела - они просто не должны быть распознаны и признаны чужеродными и вредными. Для этого они хотя бы частично должны быть построены из эволюционно знакомых для иммунных механизмов молекул и признаки чужеродности должны быть записаны, так сказать, земным шрифтом. Представьте, профессор, если бы вместо знакомого латинского шрифта нам подсунули китайские иероглифы? Мы не смогли бы прочитать текст и выбросили бы его в мусорную корзину. Но, если нас обучить этому, то текст станет нам понятен, и мы его прочитаем. То же должно происходить и с клеткой!
- Я не совсем понимаю вас, Эрих...
Фогель замолчал, посмотрел прямо в глаза профессора и, словно боялся, что кто-то еще может его услышать, спросил тихим вкрадчивым голосом:
- Скажите, профессор, а вы уверенны, что существо не попало на нашу планету извне?
По лицу Майера пробежала тень недоумения. Он заморгал глазами.
- Простите... откуда... извне?.. Инопланетянин?.. Неужели вы думаете, что оно попало к нам с Марса? Я, честно говоря, удивлен вашим фантазиям.
- Это не фантазия, господин профессор, - твердо ответил Фогель. - Я провел еще кое-какие исследования.
- Ох уж эта ваша самостоятельность,- с обидой проговорил профессор, снова почесав подбородок. - Ладно, придется привыкать к этому. Я слушаю вас.
- Комендант что-то скрыл от нас, - тихо сказал доктор, бросив мимолётный взгляд на дверь. - Я сделал анализ льда, и он показал, что ему не больше трёх лет. Трех! А ведь оно, как нам сказали, было найдено в глыбе льда, находившейся на глубине более десятка метров. Это сотни тысяч лет! А может и больше. Как, думаете, существо поместили в саркофаг? Я - знаю. Его разморозили, не полностью, а затем уложили в куб, залили водой и снова заморозили. Вот как! Невольно возникают вопросы: почему, с какой целью это сделали?
-Это техническая сторона вопроса, Эрих. И с этим фактом я столкнулся раньше вас, однако решил не заострять на нем внимания. Как его поместили в этот аквариум, меня мало интересует. Давайте лучше поговорим о внеземном происхождении существа. Почему вы думаете, что это марсианин?
- Профессор, отчего вы так зациклились на Марсе?! Вселенная огромна, и подозреваю, что существо даже не из нашей Солнечной системы! Думаю, оно попало к нам с какой-нибудь очень-очень далекой планеты. В этом и заключались неудачи всех наших предыдущих исследований. Разница в структурах ДНК не играла серьезной роли для синтезирования организмов, так как молекулы имеют очень похожее химическое строение. Дело в том, что любой земной организм построен на основе левовращающихся соединений белковых аминокислот, а у этого организма они правовращающиеся. Это я и обнаружил.
Густые брови Майера, как две букашки-альбиноса, поползли вверх.
- Да! Да! - продолжал доктор. - Чужая жизнь, рознящаяся от нашей всего лишь вращением плоскости поляризованного света. Всего лишь! Это и вызывало отторжение - чужеродный организм, а не наш, не принимал информацию. Его эволюция совершенней, чем наша. Оно биологически не могло утрачивать свою индивидуальность, смешиваясь с более отсталым видом! Для него это означало бы стерилизацию генетической памяти. Мы многократно пытались изменить кое-что в этом организме, а затем связать некоторые пары его хромосом с ДНК человека, ожидая фантастических результатов. Но у нас ничего не выходило... И я понял причину. Нужен был всего лишь связующий компонент.
- И вы создали его? - поинтересовался Майер. В его голосе вновь проскользнула тень сомнения вперемешку с нескрываемым интересом.
- Да. Я создал сыворотку, способную изменять оптический угол в одной из групп аминокислот, и это наделило антитела удивительным свойством соединяться с инородным телом, в ответ которые они были созданы, причем именно с тем, против которого они возникли, и ни с каким другим. Биологический барьер разрушился. Теперь организм существа не может отвергать информацию нашего ДНК. Он как будто читает ее и одновременно делится с ней своими знаниями. Результат очевиден. Вы сами только что в этом убедились.
Профессор встал и крепко стиснул руками плечи доктора.
- Поздравляю, коллега! - воскликнул он и, после короткой паузы, продолжил: - Ваше гениальное открытие приведет к значительному сдвигу во всей теории эволюции! Предоставит человечеству новый выбор, укажет путь к неограниченным возможностям! А сыворотку мы назовём "Эликсиром Фогеля". - Учёный лукаво подмигнул доктору. - Думаю, с вашей научной хваткой и моим зрелым опытом вскоре появятся совершенно новые люди! Нужно немедленно доложить об успехе Штольцу и начинать опыты над животными в инкубаторе питомника.
- С этим не стоит торопиться, - задумчиво произнёс Фогель. - Сейчас мы видим лишь вершину айсберга, но ничего не знаем о его основании. Это опасно. Генетический код существа - это тот же ящик Пандоры, открыв который, мы, возможно, выпустим на волю демонов, с которыми потом не сможем совладать.
Майер отпустил плечи доктора и скорчил нарочито-горестную гримасу:
- О чем вы, Эрих?..
- Боюсь, комендант Штольц не будет ждать окончания наших долгих и скрупулезных исследований, а также пытаться анализировать их возможные отрицательные последствия для организма человека. Вероятнее всего, он начнет эксперименты ни с крыс, да и ни с вашего примата-любимца...
На лице Майера застыл вопрос:
- Простите, коллега, неужели вы думаете, что...
- Да, - перебил Фогель. - Уверен, на почетную роль подопытных кроликов он выберет своих головорезов... Интересы рейха направлены ни на сотворение добра, а на создание "оружия возмездия". Представьте себе солдата, обладающего подобными способностями! С ним не сравнится ни один танк! Ведь речь идет о таких способностях, владение которыми сделает человека совершенно иным существом - внешне, возможно, оно и будет выглядеть, как человек, но, по сути, таковым считаться уже не будет...
- К чему вы клоните, Эрих?
- Знаете, лучше подальше убирать спички от детей, пока они не наделали беды. Огонь должен давать тепло и свет, а не сжигать и уничтожать тех, кто у него греется. Своей неосторожностью мы можем ввергнуть мир в хаос.
- Но детей можно научить обращаться со спичками, - выразил своё мнение Майер. - Или сделать так, чтобы они боялись к ним прикасаться до поры до времени, выработав в них новый стереотип поведения. Покажите ребенку зажженную спичку и скажите, что он ослепнет, если, допустим, будет смотреть на нее. Или же сера может пропитать кожу и отравить его, если он хотя бы прикоснется к спичке. И, поверьте, ребенок больше никогда не возьмет ее в руки, пока не подрастет и осознает, что его обманули ради его же блага.
- Да, но в первом варианте такого воспитания, ребенок может зажмуриться и все-таки зажечь спичку. А когда она догорит, то он непременно обожжется, - возразил Фогель. - Ваш новый стереотип поведения - это страх. А это, поверьте, не самое лучшее чувство, которое должны испытывать дети при знакомстве с окружающим миром. Страх - не панацея от плохих поступков, а та же боль, которая со временем ожесточает. Что будет, если позже он подержит зажженную спичку под чьей-нибудь ладонью и испытает удовлетворение от чужого страдания? Лучше уж осторожность и своевременность, чем беспечность и страх.
Профессор Майер прокашлялся, но ничего не ответил. Это не понравилось Фогелю. Он заметил, что эйфория профессора куда-то улетучилась и сменилась замешательством. Так обычно выглядят люди, которые скрывают свои замыслы и не знают, с чего начать их воплощение.
Майер потер пальцами виски и, вздохнув, сказал:
- Ваши доводы меня не слишком убедили. Ну да ладно. Если бы так думали наши далекие предки, то мы до сих пор бы носили грузы на плечах, а не пользовались таким прекрасным изобретением как колесо. Человечество оценивает результаты, но не сам процесс. Даже нравственный фактор может привести к безнравственному результату. Но это - тоже прогресс.
Фогель хмыкнул.
В воздухе повисла тишина.
- Я мог бы ознакомиться с вашими последними исследованиями? - неожиданно задал вопрос Майер.
- Нет. - Немного резко ответил Фогель. - Документально я ничего не сохранял. Вся информация здесь. - Ученый легонько постучал двумя пальцами возле виска. - Кстати, мне понадобятся еще образцы существа и желательно из его головного мозга. Это ускорит нашу работу.
- Хорошо, Эрих, - согласился профессор. - Правда, сделать такое будет непросто. Я уже пытался просверлить черепную коробку, но структура костной ткани оказалась крепче любой стали. Сверла от трения сгорали и лопались. Хотя... У меня есть одна идея, только она вряд ли понравиться Штольцу.
- Плевать на Штольца. Что за идея? - резко спросил доктор.
- Через глазное яблоко или же пасть к мозгу никак не добраться - мешают кости и многорядные клыки. Можно воспользоваться старым и проверенным методом, который применяли древние египтяне при мумифицировании: они вытягивали мозги животных и людей через носовое отверстие. Вот только не знаю, как это объяснить коменданту. Прежде к телу существа я добирался сверху через откидную крышку саркофага, а теперь придется нарушить его целостность, демонтировав одно из боковых стекол, на что он вряд ли согласится.
- Варианты?
Майер пожал плечами.
- Над этим нужно подумать. Ну а пока, действительно, проведем опыты над животными и, если трансформация пойдет ненормально, то понадобится вакцина, способная устранить мутацию. Доложить наверх всегда успеем.
Профессор тяжело вздохнул и усмехнулся:
- Да уж. Наверх... разве что Богу.
- Я не Бога имел в виду. Он явно будет не на нашей стороне.
- Я уже два года нахожусь в этом подземелье, Эрих. Так и одичать недолго... Как бы я хотел каждый день видеть солнце, встречать его восход и провожать закат, походить босыми ногами по росистой траве... Я ведь родом из Баварии, Эрих. Вы были когда-нибудь в этих краях? Нет? Это самое прекрасное место на свете! Стоит выйти, втянуть носом воздух, особенно перед летней грозой, и всё вокруг тебя оживает. А здесь что? Когда я в последний раз поднимался на поверхность, была полярная ночь и даже небесное сияние, которое многие мечтают увидеть хоть раз в жизни, не доставило мне удовольствия... Не задумываясь, я б поменял все это на кружку пива и охотничьи колбаски.
Майер мечтательно прикрыл глаза.
- Не переживайте, профессор, увидите вы и солнце, и зелёную травку, - успокоил его Фогель. - И пиво с колбасой. Если все сложится удачно, то мое открытие поможет нам вернуться домой. А пока лучше держать язык за зубами и продолжать усердно работать.
- Что вы задумали, Эрих? - не на шутку обеспокоился профессор.
Доктор заговорщицки подмигнул.
- Не тревожьтесь, господин профессор. Вы все узнаете. Всему свое время, - уклончиво ответил он. - Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу поддержку и помощь?
Ученый не успел ответить - в этот момент послышался вой сирены, приглушенный толстой бронированной дверью.
* * *
Гюнтер Зуфферт прохаживался около входа в бункер. Часовой периодически подходил к воротам, останавливался и прислушивался. Это было бесполезное занятие. Даже если б там, внутри, взорвался паровой котел, то здесь - это бы прозвучало как хлопок лампочки, не выдержавшей скачка напряжения: шумоизоляция бункера гасила практически все звуки.
Тишина, окружавшая его, противно звенела в ушах, действуя на нервы.
Постояв очередной раз возле массивных ворот, он засучил край рукава куртки и посмотрел на циферблат часов.
Светящаяся стрелка "Фесты" почти вплотную приблизилась к арабской "десятке", минутная - нетерпеливо поспевала за ней.
- Вот дерьмо! - проворчал Гюнтер и со злостью сплюнул на бетонный пол. Сомнения уступили место раздражению.
"Неужели Ганс до сих пор ничего не услышал, не ощутил? Монстр уснул там что ли? Почему тварь не реагирует на него? Неужели, я действительно свихнулся и не заметил этого?" - эти мысли непрестанно пережевывались его мозгом.
После событий, случившихся с Зуффертом неделю назад, он снова и снова прокручивал все в голове, мысленно возвращаясь к ним и лихорадочно ища выход из сложившейся ситуации.
Да, над ним посмеялись и приняли за чокнутого (прочитал на их лицах), но он-то знал, что это - правда. "Пусть так, - думал он, - лишь бы поскорей оказаться подальше от этой мерзкой твари. Если Вайгель подтвердит мои слова, то, скорее всего, меня комиссуют по душевной болезни и переведут на какую-нибудь хозяйственную службу. Оно и к лучшему".
Чтобы хоть как-то отвлечься, эсэсовец мысленно расчертил пол на клетки и стал ходить по ним как по шахматной доске, переступая через рельсы узкоколейки. Это было бестолковое занятие, но почему-то успокаивало и помогало коротать время...
Шаг... еще шаг... поворот налево...
Минутная стрелка дрогнула - еще один маленький шаг вперед.
Шаг... поворот направо...
Гюнтеру вдруг стало нехорошо: мозг начал учащённо биться, странные болевые импульсы распространялись по всему телу. Он попытался осмыслить происходящее, но что-то мешало ему это сделать.
Неужели?..
От этой мысли ему хотелось кричать, но что-то его останавливало.
От ужаса перехватило дыхание, и слюна мембраной застряла в горле.
Боль... Она хорошо запомнилась ему с прошлого раза, когда он самовольно проник внутрь бункера.
Стрелка замерла на цифре "10", слегка дрогнула и перешагнула ее.
- О Боже! О-о-о. Нет!.. Только не это... - прохрипел солдат.
Он сбросил каску, сорвал шерстяной подшлемник и, зажав голову обеими руками, начал ее массировать, будто пытаясь убаюкать.
Боль мерно нарастала и становилась просто нестерпимой. Словно зубья циркулярной пилы, она все глубже и глубже въедалась в мозг, превращая его в кашу.
Зуфферт снова хотел закричать что было силы, но звук увяз где-то в диафрагме.
Раздался прерывистый рев сирены, от которого волосы зашевелились и встали дыбом.
Солдат обреченно замычал, мотая головой. Его сознание будто разорвало надвое. Одна его половина говорила: "Забудь о спасении. Все уже кончено. В этот раз тебе не сбежать". Другая возражала: "Не спеши. Тебя еще не вытолкали из жизни".
Под сводом тоннеля красными гирляндами замигали плафоны аварийного освещения.
Крик отчаяния и безумного ужаса прорвался неожиданно, но Гюнтеру показалось, что кричал не он, а кто-то другой.
Ища путь к спасению, он в два прыжка достиг стальной решетки, отделявшей тоннель от бункера, и попробовал открыть замок. Однако ключ выпал из непослушной руки, звякнул обо что-то металлическое и отлетел в сторону. Он попытался его найти, но окружавшие Гюнтера предметы начали троиться в глазах, возвращаясь на свое место и снова распадаясь на фрагменты, как в калейдоскопе. Его сознание шло ко дну, точно тонущий в пучине корабль...
...Когда Зуфферт очнулся, в барабанных перепонках раздавались странные булькающие хлопки.
Сирена молчала.
Освещения практически не было - спирали ламп накаливания едва тлели.
Где-то вдалеке слышались чьи-то торопливые шаги.
Он поднялся, оперся руками на решетку и замер, всматриваясь в темное чрево туннеля. Из его глубины к солдату приближались какие-то неясные тени. В полумраке они показались ему силуэтами монстров из повторяющегося ночного кошмара, преследовавшего его последние три ночи.
Гюнтер облизнул пересохшие губы, передернул затвор "шмайссера" и прицелился. Палец резко надавил на спусковую скобу - полосы трассеров веером рассыпались по туннелю. От грохота выстрелов заложило в ушах. Где-то заискрились поврежденные пулями электрокабели.
Один из призрачных силуэтов остановился, как будто наткнувшись на невидимую преграду, и, взмахнув руками, упал.
В ответ хлестнули выстрелы сразу из нескольких оружейных стволов. Вспышки ослепили Зуфферта. В его глаза словно вонзились тысячи маленьких иголок. Он зажмурился и почувствовал как раскаленный свинец, разрывая в клочья одежду, проникает в его грудную клетку и брюшную полость, ломая ребра и кроша позвонки.
Пронзила боль.
По телу растекалось что-то теплое, липкое и пахучее.
Он знал этот запах.
Так пахла кровь. Его кровь.
Захрипев, солдат уткнулся головой в решетку и, судорожно цепляясь за нее руками, сполз на пол. Там он и остался лежать в луже собственной крови, которая струилась из многочисленных ран и красной пузырящейся жвачкой выходила изо рта.
* * *
Вой сирены захлебнулся столь же неожиданно, как и начался.
Ученые облегченно выдохнули.
- Безобразие! - возмутился Майер, немного придя в себя. - Если у них снова учебная тревога, то я отказываюсь работать в таких невыносимых условиях! У меня слабое сердце и очень чувствительный слух. Пусть тогда сами изучают молекулярную биологию и проводят сложные опыты, а я возьму в руки оружие и буду бегать с ним взад-вперед, как оголтелый! Я буду жаловаться!
- Кому? - без тени иронии спросил Эрих. - Для Штольца любая жалоба, касающаяся его военных развлечений, как конфета в обертке. Он будет долго воспитывать в вас стойкость духа истинного арийца, а то и просто проигнорирует.
Майер досадливо хмыкнул и покачал головой, но с такими доводами согласился.
Фогель подошёл к двери, ведущей в коридор третьего уровня, и посмотрел в специальный глазок с широкоугольным объективом. Коридор был пуст. Значит, решил он, действительно что-то случилось: охрана могла покидать пост лишь в случае угрозы нападения, занимая оборону возле шахты лифта и межуровнего лестничного марша.
Доктор прокрутил колесо, похожее на штурвал, и вручную приоткрыл дверь.
- Эй! - позвал он.
Никто не ответил.
- Охрана!
Снова тишина.
Фогель закрыл дверь и вернулся к профессору.
- Странно, - задумчиво проговорил он. - Охрана не на месте, да и сирена звучала слишком долго - не похоже на учебную тревогу. Что-то все-таки произошло...
Доктор не успел закончить фразу - на коммутаторе внутренней связи замигала лампочка, и раздался зуммер звонка.
Майер подошел к телефонному аппарату, щелкнул тумблером на панели коммутатора и снял трубку с рычага.
- Что у вас там происходит? Вы мешаете работать! - с негодованием начал он и тут же умолк - в трубке зашуршало: кто-то на другом конце провода ему что-то пояснил. Лицо профессора приобрело заинтересованный вид. Свободной рукой он почесал бороду. После короткой паузы положил трубку и, наморщив лоб, поправил рукой сползшие с носа очки.
- Штольц? - поинтересовался Фогель.
- Да. - Кисло ответил Майер. - Я им кто, целитель душ?.. У них там люди с ума сходят, но чем я-то могу помочь?.. Сказал, чтоб мы тепло оделись и ждали - за нами скоро зайдут.
* * *
Ученые переодевались в молчании. Они знали, куда им надлежало идти, и это их сильно беспокоило. К чему такая спешка? Что могло произойти в бункере?
Едва облачившись в теплые свитера, шубы, штаны и шапки, они почувствовали, что вспотели. Лаборатория отапливалась круглосуточно - в отличие от других помещений базы здесь было жарко даже в медицинском халате.
Профессор Майер пыхтел и кряхтел, натягивая фетровые сапоги - в такие моменты избыточный вес и вредные привычки давали о себе знать. Фогелю пришлось ему помочь.
- Спасибо, - скупо поблагодарил Майер и покосился на входную дверь.
Загудел электропривод. Дверь, дрогнув, со скрипом и скрежетом откатилась по направляющим в сторону.
В лабораторию вошли трое: человек в волчьей шубе, накинутой поверх черного мундира, и два эсэсовца в зимней униформе.
Человека в шубе звали Отто Йоганн Штольц. Он был комендантом базы в чине штандартенфюрера СС, что соответствовало званию полковника в сухопутных войсках Вермахта. На вид ему было не больше шестидесяти. Совершенно седой, с короткими фюрерскими усиками на смуглом широконосом лице - он никак не вписывался в эталон "истинного арийца". Орденов Штольц не носил, довольствуясь лишь одним Рыцарским крестом на подвязке, когда-то врученным ему самим Гитлером. Слегка кривоногий, с короткими руками, медлительный, тучный, он производил впечатление добряка, но взгляд его серых стальных глаз говорил об ином. Ко всему прочему, комендант в своем далеко не юношеском возрасте обладал феноменальной силой и мог без особого труда накрутить вокруг пальца толстый гвоздь или же разорвать колоду карт.
Солдаты встали по сторонам возле входа, а комендант подошел к ученым.
Сейчас они напоминали двух котов, замерших перед хозяином: сытых, вымытых, причесанных и поглядывающих на пришельца умными глазами.
- Следуйте за нами, господа, - без прелюдий произнес Штольц и, заметив, что профессор хочет задать вопрос, добавил: - Узнаете все на месте - это нужно видеть своими глазами. Надеюсь, вам удастся прояснить сложившуюся ситуацию.
Ученые молча направились к выходу из лаборатории.
Дверь медленно закрылась за их спинами.
* * *
Грузовая клеть, будто тяжелая птица, медленно опускалась на четвертый уровень. Перед глазами находящихся в ней людей проплывала железобетонная обрешетка шахтного ствола, напоминавшая внутренности огромного червя.
Профессор Майер не любил замкнутых пространств, вызывающих у него приступы клаустрофобии, и с облегчением выдохнул, когда клеть коснулась пружинных амортизаторов и, покачавшись, остановилась.
Один из солдат сопровождения, открыл засов и, распахнув двухстворчатые дверцы, выпустил остальных людей из клети.
Они прошли в просторное помещение с высоким сводом, похожее на ремонтный узел железнодорожной станции, в котором находились несколько вагонеток, два электровоза, лебедки, дрезина и козловой подъёмный кран. Здесь же располагался и пост охраны в составе восьми солдат и офицера, укрывшихся за грудой сложенных друг на друга камней. Из одной бойницы этого оборонительного сооружения выглядывал ствол крупнокалиберного станкового пулемета.
Заметив коменданта, молодцеватый унтер-штурмфюрер спешно подбежал к нему. Звонко щелкнув каблуками, он вскинул вверх правую руку, поприветствовав Штольца на древнеримский манер. "Хайль Гитлер!" здесь почти никогда произносили, разве что в тех случаях, когда на базу прибывал кто-нибудь из бонз Третьего рейха, а после смерти самого фюрера подобное приветствие вообще стало архаизмом.
- Зиг хайль! - звонко выкрикнул он и отчеканил доклад: - Господин штандартенфюрер, электрики прибыли и уже приступили к работе!