# Красные орлы

Дэвид Даунинг

Крышка


Оглавление


Дэвид Даунинг The Red Eagles


Пролог


Зачатие


Один


Два


Три


Четыре


Исполнение


Пять


Шесть


Семь


Восемь


Девять


10


Одиннадцать


Двенадцать


13


Эпилог


Аннотации


Вторая мировая война почти закончилась. Для русских враг больше не нацистская Германия, а американский гигант, который угрожает свергнуть коммунистическую революцию.


Глубоко в стенах Кремля верховный человек Сталина вынашивает блестящий план, который изменит ход послевоенной истории - и все это основано на обмане, столь же простом, как игра в ракушку.


Пять лет спустя атомная бомба взорвалась глубоко в пределах границ Советского Союза, ошеломив экспертов, которые предсказывали, что российская наука не сможет создать такое разрушительное оружие как минимум еще для следующего поколения.


«Красные орлы» повествуют о приключениях двух шпионов, Джека Кузнецки и Эми Брэндон, которые выслеживают самую смертоносную силу в мире, скрывая при этом свои истинные намерения от своих соотечественников. Это «красные» орлы, посланные в Америку одним из ее врагов, чтобы украсть величайший секрет из всех: ключ к созданию атомной бомбы.


Признанный критиками писатель-шпион Дэвид Даунинг рисует захватывающие образы Сталина и Гитлера, определяющих судьбу мира, с головокружительной скоростью перемещая нас от Кремля до Берхтесгадена, от Манхэттена и Вашингтона до Теннесси и Луизианы, от Кубы до Швеции и Новой Зеландии. .


И поэтому вопрос до сих пор остается без ответа: как русские так быстро создали бомбу? В «Рид Иглз» Даунинг создал историю, которая не только даст ключ к разгадке, но и удовлетворит самых требовательных поклонников триллеров.


Дэвид Даунинг

Пролог

Зачатие

Один

Два

Три

Четыре

Исполнение

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

10

Одиннадцать

Двенадцать

13

Эпилог


Благодарим Вас за то, что воспользовались проектом read2read.net - приходите ещё!


Ссылка на Автора этой книги


Ссылка на эту книгу


Дэвид Даунинг

The Red Eagles


Он полностью стал мужчиной


у кого в сердце нет матери, отца


кто знает, что он получает жизнь


только в качестве дополнения к смерти


и, как что-то найденное, отдаст обратно


в любое время, поэтому он хранит это в безопасности,


кто не бог и не священник


либо себе, либо кому-либо.


- из «Сознания» Аттилы Йожефа


Пролог


Нью-Йорк, 1944 год.


Она стояла спиной к витрине с деликатесами, держа в одной руке книгу с зеленым переплетом, а в другой запасную пару перчаток. Хотя была ночь, Эми могла сказать, что у него довольно милое лицо; в этом был намек на невинность. Словно наизусть, она еще раз оглядела улицу, ничего не увидела, а затем вынула апельсин из сумки и пошла к нему.


Эми до странности нервничала - она могла сказать это по тому, как звук ее каблуков по тротуару отражался эхом. Он заметил ее и апельсин, на мгновение выглядел удивленным, затем настороженным.


«Вы можете указать мне дорогу к Центральному вокзалу?» спросила она.


Его лицо расслабилось. «Я сам иду туда», - сказал он, как будто это была старая шутка.


«Гарри болен и не может выжить», - сказала она, и именно в этот момент она увидела в отражении в окне человека, смотрящего на них. Ее реакция была настолько быстрой, что она даже вздрогнула. Она взяла своего напарника за руку и заставила их двигаться с такой внезапностью, которая чуть не сбила его с ног.


"Какие…"


«За нами наблюдают. Не оборачивайся, - прошептала она.


Они пошли на запад, в сторону Лексингтон-авеню, и стук ее каблуков звучал громче, чем когда-либо.


"Что мы делаем?" он спросил.


"Где ты остановился?"


«Пьер».


«Остановись и завяжи шнурки».


Когда он это сделал, она оглянулась. Мужчина смотрел на пожарный кран. «Черт», - пробормотала она про себя. Она была так осторожна, но все же недостаточно осторожна.


Они продолжили идти, свернув на Лексингтон мимо газетного киоска, объявившего о нападении союзников на Монте-Кассино.


«Они должны что-то знать», - сказал он, но в его голосе не было паники, и за это она была ему благодарна.


«Если бы они что-то знали, тебя бы все равно не было на улице», - сказала она, чтобы убедить себя, как и он. «Это обычное наблюдение. У меня есть идея. Это рискованно, но мы ничего не можем сделать. Вы одинокий мужчина в Нью-Йорке. Если они верят, что я проститутка ... »


"Но…"


«Вы можете придумать что-нибудь получше?»


Он ничего не сказал. Она остановила такси и через заднее стекло наблюдала, как их хвост сигнализировал о машине, которая ехала позади него.


Достигнув отеля, они прошли через вестибюль к лифтам. Эми осознавала взгляды, которые она получала от мужчин, когда она проходила мимо, преувеличенно покачивая бедрами. Она надеялась, что не перестаралась для своей целевой аудитории.


У него был номер на пятом этаже. Он был большим и роскошным; Правительство Соединенных Штатов явно не экономило, когда дело касалось выдающихся ученых. «Нам лучше раздеться», - сказала она, скидывая туфли и пальто.


Он посмотрел на нее, как будто она сошла с ума.


«Они проверит», - терпеливо сказала она. «Если они хороши, то будут», - добавила она себе.


Она сняла драгоценный нейлон, расстегнула юбку и блузку. «Я пойду в кровать», - сказала она, протягивая одежду в спальню.


"Должен ли я?" - спросил он почти извиняющимся тоном.


«Они не будут это тщательно проверять ».


Через несколько мгновений он вошел и сел на край кровати, в трусах ему было очень неуютно. Она успокаивающе улыбнулась ему, хотя не чувствовала уверенности. Возможно, взволнован. У него действительно было красивое лицо, и его тело, хотя и худое, было хорошо сложено. Прошло много времени с тех пор, как она занималась любовью с совершенно незнакомым человеком… но сейчас не время об этом думать.


Они сидели молча и ждали больше десяти минут. «Никто не идет», - сказал он наконец, но прежде чем он смог высказать свою следующую мысль, во входную дверь раздался твердый стук.


«Надень халат», - сказала она. «Не торопитесь, отвечая. Раздражайся ». Она сняла бюстгальтер, и он увидел маленькие, идеально сформированные груди с большими темными сосками.


Она слышала, как он открыл дверь на фоне своих гневных протестов.


«Мне очень жаль, мистер Фукс, - ответил чей-то голос, - но мы должны проверить воду во всех комнатах. Это займет всего секунду ».


Она выскользнула из постели и стояла спиной к окну, полностью обнаженная. Дверь резко открылась, и мужчина вошел, смотрел на нее, казалось, целую вечность, а затем отступил, бормоча извинения. Она слышала, как он все еще извиняется в гостиной, когда ученый возобновил свои протесты. Затем захлопнулась внешняя дверь, оставив тишину.


Она начала одеваться. Он вернулся в спальню и сделал то же самое, ни один из них не разговаривал. Эми почувствовала почти неудержимое желание рассмеяться, но лицо молодого ученого было бледным, а губы сжались в мрачную складку.


"Это был тот же самый мужчина?" он спросил.


"Да."


«Он даже не проверил воду». Он посмотрел на нее. «Тебя не было в постели, когда он застал тебя».


«Я не хотела, чтобы он смотрел мне в лицо», - холодно сказала она.


Он смотрел на нее с восхищением. «Ну, мы их обманули!»


"Это еще не конец. Дай мне минутку подумать.


Он оставил ее сидеть на кровати, поправляя нейлоновые чулки. Что будет, когда она уйдет? Посмотрят ли они ее? Они могут быть довольны.


Через несколько минут он вернулся с небольшим конвертом из манильской бумаги. «Это то, о чем просил Гарри», - сказал он.


Она сложила его пополам и положила в сумочку. «Есть ли причина, по которой вы не должны были иметь его, я имею в виду невинно?»


"Нет. Мы всегда такие вещи строчим ».


"Хороший. Если меня арестуют, скажите им, что я его украл. Допустим, вы выгнали меня, когда поймали, что я просматриваю ваш бумажник, но не осознавали, что я что-то взял ».


«Поверили бы они этому?»


Она пожала плечами. "Лучше, чем ничего. По-видимому, вы им нужны, поэтому они захотят дать вам преимущество в сомнениях. А завтра тебе лучше привести сюда настоящую проститутку.


"Но я…"


"Вы должны. В частности, они не могут вспомнить эту ночь. Поверьте, это веселее, чем электрический стул ».


"Ты прав."


Она поморщилась. «Послушайте, если они ждут, чтобы допросить меня, они будут в вестибюле. Не думаю, что они подойдут ко мне, если вы там, так почему бы вам не вызвать для меня такси и не провести меня до этого. Я возьму это оттуда ».


«Я думал, что выбросил тебя».


«Ты выгнал меня, как джентльмена».


Он позвонил в приемную, наблюдал, как она красит губы помадой, пока он ждал, темно-малинового оттенка, который подходил к ее сияющим черным волосам.


«По какому имени я должен тебя знать?» он спросил.


«Роза. Но Гарри должен вернуться в следующий раз.


Они спустились в лифте и, не вызвав подозрений, пересекли вестибюль так быстро, как только могли. Краем глаза она увидела мужчину, вылезающего из кресла.


Такси ждало. «Таймс-сквер», - сказала она водителю, когда он выезжал на Пятой авеню. Оглядываясь назад, она увидела, что Фукс возвращается в отель, а мужчина садится в подъехавшую для него машину.


Черт черт черт. Впервые она действительно испугалась и почти пожалела, что не взяла с собой ученого - пока он беспокоился о нем, у нее не было времени беспокоиться о себе. Она залезла в сумку, нащупала приклад маленького револьвера, но это не принесло ей утешения. Она не могла проиграть погоню в такси, и как только она остановится, он ее схватит.


«Сделайте это Сорок второй и Мэдисон», - сказала она водителю.


Он выругался и повернул такси под носом автобуса и спустился в другой каньон. «Скажи мне, когда снова передумаешь».


Эми проигнорировала его и заметила, что ее кулаки были крепко сжаты на коленях. Она вынула сигарету и возилась с зажигалкой. Такси с визгом остановилось. «Вы там, леди».


Она заплатила водителю и вышла, не решаясь оглянуться. Выкурив сигарету, она пошла на восток по Сорок второй улице, расстегивая пальто и избегая взглядов женщин, занимавших дверные проемы. В конце концов, обнаружив, что одна из них пуста, она прислонилась к дверному косяку, гадая, что ей делать дальше. Автомобиль мужчины остановился прямо перед ней. Эми заставила себя улыбнуться. Он сидел сзади, опускал окно и смотрел прямо на нее с развратной улыбкой на лице.


«Езжай, - беззвучно умоляла она.


Он вышел из машины, подошел к ней и показал свой полицейский щит. «Пойдемте со мной, мисс», - сказал он, оглядывая ее с ног до головы.


"Зачем? Почему ты придираешься ко мне? »


Он взял ее за руку и бросил на заднее сиденье машины, затем сел рядом с ней, крепко прижав ее бедро к ее бедру. От него пахло потом и несвежим пивом. «Двигайся, Джуниор», - сказал он мужчине впереди.


«Как тебя зовут, милая?» он спросил.


«Эйлин. Где…"


"Эйлин что?"


«Эйлин Маккарти».


«Как долго ты была шлюхой?»


"Недолго. Смотреть…"


«Ты великолепна голая».


Теперь она знала. «Больше удовольствия, чем электрический стул», - сказала она Фуксу.


«Зря потратил на этого яйцеголового, - подумал я, - сказал он, кладя руку ей на бедро.


«Он был довольно милым», - сказала она, отчаянно пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы его остановить.


Он захохотал. "Ага? Я тоже, я тоже. Послушай, дорогая, - сказал он, внезапно усиливая хватку на ее бедре, - мы можем принять тебя, и ты получишь двадцать четыре часа в тюрьме и штраф в пятьдесят долларов, или Вы можете дать мне свое время на двадцать пять долларов и вернуться на улицу через полчаса. Твой выбор."


Они входили в Центральный парк. Выхода не было, совсем нет. Если ее поймают, они найдут пистолет, конверт и ее настоящее имя. «Хорошо, я твоя», - сказала она.


Он улыбнулся этой улыбкой. «Ты знаешь где, Джуниор, - сказал он своему партнеру.


Через несколько минут они свернули с дороги и поехали вниз по склону к деревьям. «Джуниор позаботится о том, чтобы у нас было немного уединения», - сказал он, и молодой водитель, бросив на нее один бескорыстный взгляд, вышел из машины и пошел прочь.


«Смотри», - сказала она, но он уже расстегивал ее блузку, сжимая грудь, как будто проверял спелость персика. Она почувствовала, как ее рука коснулась металлической застежки ее сумки, и на секунду чуть не уступила желанию вытащить пистолет. Но каким-то образом это помогло, просто зная, что он был там, зная, что она могла бы оторвать ему голову, если бы захотела.


Он не был нежным, но, по крайней мере, быстро. Она задрала юбку и застегнула блузку, не смея смотреть ему в глаза.


«Я тоже довольно милый, а?» он сказал.


"Я могу идти?" - тихо спросила она.


«Мы отвезем вас обратно».


«Я лучше прогуляюсь».


"Твой выбор. Увидимся снова, Эйлин.


Она вышла из машины, схватив сумочку, и пошла прочь, минуя Джуниора. По крайней мере, это был только один из них.


Пройдя несколько минут, она внезапно почувствовала слабость и села на траву, прислонившись спиной к дереву. Она хотела плакать, но не могла. Она хотела , чтобы сердиться на полицейского, но он на самом деле он думал , что она была проституткой. Она была чертовски умна. «Я не хотела, чтобы он видел мое лицо» - она слышала, как она это говорила, такая спокойная, собранная и довольная собой. Что ж, теперь он это видел.


С усилием она поднялась на ноги и вышла из парка на Колумбус-Серкл. Затем она села на такси до Пенсильванского вокзала и села на поезд до Вашингтона с минутами в запасе.


В уборной в конце машины она разделась и умылась. Она стояла неподвижно, положив руки на таз, глядя на свое лицо в зеркало.


Десять лет, подумала она, десять лет обмана. Обманывать других, а может, и себя. Ей было тридцать три года. Ни мужа, ни детей, ни страны. Нет будущего.


Вспомнив манильский конверт, она достала его из сумки и открыла. Внутри был единственный лист бумаги, а на нем сложная схема, окруженная заметками, написанными на ее и родном языке Фукса. В начале листа были два сильно подчеркнутых слова: « Die Atombombe ».


Зачатие


Один


Иосиф Сталин мрачно смотрел из окна лимузина на залитые дождем улицы Москвы. Было всего одиннадцать часов, но город, казалось, уже лег спать, и шуршание шин лимузина, казалось, эхом отдавалось в пустоте. Его взгляд снова вернулся к листу бумаги, лежавшему у него на коленях, этой диаграмме, нарисованной немецким ученым в далекой Америке. Всего один лист бумаги. Должен быть способ ускорить этот процесс.


Но в глубине души он боялся, что этого не произошло, что на этот раз шансы были против него. Десятью годами ранее он сообщил партии об опасности Германии, разъяснил, что необходимо сделать, чтобы предотвратить разгром Советского государства. Это было близко, ближе, чем думали даже немцы, но он сделал это. Но это было совсем другое. Некоторыми вещами нельзя было просто командовать, как бы велики ни были жертвы.


«Восемнадцать месяцев», - сказали ему в ГРУ. Американская бомба будет готова через восемнадцать месяцев, к «миру». У Советского Союза было бы меньше трех лет, чтобы соответствовать американским достижениям, пока усталость от войны и сентиментальная привязанность к «Великому Альянсу» безжалостно утихали. Был установлен встречный курс. У него не было иллюзий по поводу немцев, у него не было никаких иллюзий по поводу американцев. Всего двенадцать месяцев назад захват половины Европы обещал создать неприступный буфер, а теперь это казалось почти неуместным.


Он почувствовал прилив жалости к себе. Неужели все его достижения сведены на нет этим единственным листом бумаги? Прошло совсем немного времени с тех пор, как он сказал Берии, что ему почти жаль Черчилля и англичан, мир которых вытаскивают из-под них, которые скоро станут не более чем хранителями островного музея. Но был ли Черчилль с его жалкой верой в американскую щедрость единственным обманутым? Он сам разговаривал с американскими генералами в Тегеране, и это было похоже на разговор с немцами во времена Пакта. Запах грубого высокомерия. В тот момент, когда немцы и японцы будут разбиты, американцы будут повсюду, ослабляя британцев и французов, скупая самую большую империю, которую когда-либо видел мир, размахивая своей новой бомбой. Россия снова будет одна. И беззащитный. Он ударил кулаком по сиденью, заставив шофера подпрыгнуть. Там должен быть какой - то способ ускорения процесса.


Лимузин пронесся через Спасские ворота и въехал в Кремль, который загорелся огнями после отмены воздушных мер предосторожности. Он, как обычно, опоздал на заседание совета на час и почувствовал, что может потратить часть своего разочарования на бодрую прогулку в комнату с видом на Александровский сад. Возможно , подумал он про себя, поднимаясь по лестнице, но все давние надежды были разрушены двумя рядами мрачных лиц, выстроившихся вдоль стола. Он не стал терять время на предварительные испытания.


«Ну что, Андрей Андреевич?» - рявкнул он, усаживаясь в кресло.


Товарищ Жданов, начальник вновь образованного атомного дивизиона, перетасовал свои бумаги.


"Хорошо?" - повторил Сталин. «Расскажи мне о нашей атомной бомбе».


«Да, товарищ секретарь, - начал Жданов. «Я провел необходимые расследования, но с сожалением вынужден сообщить совету, что никаких существенных изменений в прогнозах нет. У нас просто нет материалов. Возможно, удастся завершить десятилетнюю программу развития за восемь лет, но последствия такой концентрации ресурсов создадут неизмеримую нагрузку на остальную экономику.


«И, - мрачно добавил он, - это также окажет серьезное влияние на разработку самолета, необходимого для доставки».


Как он и опасался.


«Другой вариант?» он спросил.


Жданов снова перетасовал свои бумаги. «Возможность хищения необходимых материалов тщательно расследована. Поезда, которые американцы используют для перевозки очищенного урана с завода в Ок-Ридже, штат Теннесси, в Лос-Аламос, не охраняются. Фактическое воровство, вероятно, могло быть совершено одним из наших партизанских отрядов без особых проблем. Вернуть их и их домой может быть сложно, а политические последствия разоблачения, несомненно, будут серьезными. Но эти проблемы преодолимы.


«К сожалению, - продолжил он, - есть другое, чего не может быть. Каждый поезд перевозит атомного материала только для изготовления двух бомб. Для нас меньше тридцати было бы хуже, чем бесполезно. Американцы не восприняли бы нас всерьез. Едва ли мы могли рассчитывать выдержать пятнадцать поездов ».


Жданов впервые повернулся, чтобы взглянуть на Сталина, но на лице генсека было странное выражение, почти насмешливая улыбка. На самом деле он вспоминал ограбление поезда, которое он организовал сорок лет назад, во времена грузинских вооруженных банд. Приз составлял сто тысяч рублей, но номинал банкнот был настолько большим, что любой, кто пытался обналичить одну, немедленно арестовывался. Это были более простые дни.


«Спасибо, Андрей Андреевич», - небрежно сказал он. "Есть ли что-нибудь положительное, чтобы предложить?"


Ему ответил каменное молчание.


«Значит, мы не можем этого сделать и не можем украсть», - мягко сказал Сталин. «Но не заблуждайтесь, мы должны это иметь. Альтернатива - по крайней мере пять лет, в течение которых капиталистический мир будет иметь над нами власть жизни и смерти. Я отказываюсь признать, что мы выиграем эту войну только для того, чтобы потерять мир. С этого момента атомная бомба становится первоочередной задачей.


«Вы, - он посмотрел прямо на Жданова, - решите неразрешимое».


* * *


Анатолий Шеслаков подумал, что все это было очень драматично, но не очень логично. Если это было неразрешимо, это не могло быть решено; если ее можно было решить, то она не была неразрешимой. Игра в слова не очень помогла. Но он осознал серьезность ситуации с двух часов утра, когда всех в атомной дивизии вызвал с постели и орал белолицый Жданов.


Шеслаков откинулся на спинку стула, закурил сигарету и стал наблюдать за людьми, проходящими мимо его двери. Он оставил его открытым, чтобы время от времени можно было мельком взглянуть на секретаршу Жданова, Танию, на удивительно прямую стойку и прекрасные лодыжки. У него не было амбиций в любви - на самом деле, ее личность его сильно раздражала, - но он любил наблюдать за ней; у нее было то физическое высокомерие юности, которое он, да и его любимая жена, давно утратили.


Ему было около пятидесяти, и большая часть его лица имела признаки его возраста. Однако глаза по-прежнему оставались яркими и острыми, что свидетельствовало о неослабевающем интеллекте, стоящем за ними. Люди часто говорили о нем, иногда доброжелательно, а иногда нет, что у него был идеальный мозг планировщика, способность жонглировать почти бесконечным множеством переменных в паттерны захватывающей дух простоты, которой соответствовало только его отсутствие воображения. Он всегда отвечал, что воображение - это всего лишь способность расширить логику за пределы того, что низшим смертным казалось логичным.


Во время революции ему было двадцать, и он вступил в Красную Армию в припадке энтузиазма, который ему все еще трудно было объяснить. Но это принесло дивиденды. Его талант перевесил его позднее прибытие в партию, и вскоре он стал комиссаром на подъеме. После революции он поднялся по служебной лестнице в органах государственного планирования, преуспев, как и они с переходом на полностью плановую экономику в конце двадцатых годов. Чистки следующего десятилетия уничтожили его коллег, но Шеслаков всегда выжил; у него был слишком хороший мозг, чтобы партия могла тратить его зря, слишком строгий мозг, чтобы партийное руководство чувствовало угрозу. Он был нейтральным политиком, решателем проблем, единственное требование власти которого состояло в том, чтобы предоставить ему бесконечный запас интересных проблем. Начало войны и его назначение в ГРУ и Атомную дивизию изменили характер проблем, но, к счастью, не изменили масштаб, который они открывали для его талантов.


Ясно, что «Первый приоритет» был тому примером. У Шеслакова была вся необходимая информация - военные отчеты, отчеты о шпионаже, промышленные отчеты, научные отчеты - разбросанная по всему его столу. Большая часть того, что они содержали, теперь хранилась в его мозгу. Он не видел причин оспаривать утверждение Сталина о том, что они не могут ни изготовить, ни украсть достаточно атомных бомб, но его интуиция настаивала на том, что это одна из загадок, у которой есть ответ. А интуиция, как он всегда думал, есть не что иное, как логика, использующая факты, хранящиеся в бессознательном.


Он закурил еще одну сигарету и закрыл глаза. Какие были аргументы против воровства? Он взял свежий лист бумаги и написал аккуратными заглавными буквами: «НЕ ДОСТАТОЧНО МОЖЕТ БЫТЬ УРАДЕН». Недостаточно для чего? За возможную войну против американцев? Нет, чтобы удержать американцев от развязывания такой войны. Американцы знали бы, сколько урана-235 было украдено, и, следовательно, сколько бомб можно было сделать. Тупик, должно быть. Так почему же это не было похоже? Он не видел никаких скрытых предположений. Должно быть что-то еще.


Остаток дня Шеслаков провел, исследуя проблему с другого конца, просматривая отчеты о возможном ускорении советской программы. Там он не мог найти никаких надежд. Чувствуя себя необычно расстроенным, он пообедал в столовой ГРУ и пошел прогуляться вдоль реки. Это был теплый вечер начала мая, небо было чистым после дневных весенних ливней, и он предался приятным мечтам, уверенный в том, что части его разума все еще тщательно анализируют проблему.


Было около восьми, когда, сидя на старом шпиле и глядя через воду на завод, разрушенный немецкой бомбой, он обнаружил скрытое предположение, которое искал. И в последующие секунды кусочки ответа словно соскользнули друг в друга, как части матрешки.


Он закурил и посидел еще несколько мгновений, наблюдая, как удлиняются вечерние тени. Затем он быстро вернулся на улицу Фрунзе, взял бутылку из своего кабинета и спустился на лифте на этаж, где находился Секретариат ГРУ. Как и ожидалось, он обнаружил, что Ольгарков все еще сидит за своим столом, это гора человека, окруженная грудой документов. Увидев бутылку, Ольгарков с фокусом фокусника достал из ящика два стакана.


Они выпили друг друга за здоровье, и Шеслаков опустился на диван под окном.


«Две вещи, Петр Алексеевич, - сказал он.


«Я полагаю, что первоочередность».


«Слово распространяется быстро».


«Такие слова подходят».


«Во-первых, я хочу получить отчет от Розы из Вашингтона как можно скорее». Он продиктовал вопросы, на которые хотел получить ответы. "Сколько?"


«Он должен будет выйти через Аляску», - ответил Ольгарков. «Неделя, может, десять дней».


«Это достаточно быстро. Другой половине будет не так-то просто. Мне нужен человек с опытом тайных операций и таким рейтингом лояльности, которому бы позавидовал бы товарищ Берия. К тому же он должен совершенно свободно говорить на американском английском ».


- И я полагаю, он понадобится тебе завтра.


"Конечно."


Ольгарков осмотрел дно своего стакана, затем поднял глаза. «НКВД сотрудничает?»


«Так мне сказали».


«Тогда я знаю одну возможность, - сказал он, протягивая стакан.


* * *


После приземления пилот на прощание взмахнул крыльями и скрылся за деревьями.


«Какого хрена они думают, что мы здесь делаем?» - сердито крикнул Кузнецкий, пиная полуоткрытый ящик. «Проведение безостановочных вечеринок?»


Яковенко застонал. «Не больше водки?»


«Хватит, чтобы всю бригаду выпить на неделю».


«Может, в другом ящике есть еда».


Двое мужчин обошли край поляны, на ходу потушив круг огня. Другой ящик также был разбит, и плитки шоколада рассыпались по влажной траве.


Яковенко снял упаковку с одной и прикусил ее. «Лучше, чем ничего», - сказал он. «На самом деле это вкусно».


«Шоколад и водка», - с отвращением сказал Кузнецкий. «Московское представление о сбалансированном питании».


«Причем импортный шоколад», - добавил Яковенко, передавая ему обертку. "Откуда это?"


«Сделано в США, - перевел Кузнецкий, - только для военнослужащих».


"Это мы. Должен заставить тебя снова почувствовать себя молодым ».


Кузнецкий хмыкнул. «Давай, давай загрузим это. Плюс несколько бутылок водки, скажем, пятьдесят. Остальное мы оставим здесь ». Они подняли ящик и отнесли его к своей машине, танку Т-34, который явно видел лучшие времена. Кузов был изрезан боевыми шрамами, а ствол орудия отсутствовал. Но он все еще двигался, пока в его баке был бензин.


«Как мы будем водку везти?» - спросил Яковенко, когда они привязывали ящик за башней.


Ответ Кузнецкого был заглушен звуком другого самолета, на этот раз явно немецкого, пролетавшего над головой на высоте около пятисот футов.


«Хорошо, что у нас пожар потушили», - спокойно сказал Яковенко, открывая еще одну плитку шоколада.


«Сегодня три часа ...»


«Это только второй».


«Я говорил о немецких самолетах. Скоро будет еще одна зачистка ». Он смотрел в небо. «Полнолуние наступит через пару дней… Забудьте о выпивке. Мы возвращаемся ».


Вождение Т-34 по лесу было медленным, нервным делом, но Яковенко наслаждался этой задачей, а Кузнецкий на краю башни был предоставлен самому себе. Он задавался вопросом, не лучше ли на этот раз вернуться в подполье, чем переместить всю бригаду на восток на несколько недель. Конечно, немцы не могли больше щадить так много людей, не говоря уже о наступлении, которое, как все знали, должно было начаться в июне. Да, они должны уйти в подполье и отсидеться. Через два месяца они снова окажутся в тылу. И ему придется найти новую работу. И принять решение по Надежде.


Первые лучи рассвета пробились сквозь деревья впереди; Птицы, казалось, прочищали горло для песни. Кузнецкий любил это время суток: его чувство обещания было несокрушимым, невосприимчивым к человеческим реалиям. Он будет скучать по лесу, очень скучать по нему. Придется примкнуть к воротам и обзавестись дачей в лесу, где-нибудь вроде Жуковки, но подальше.


Они были почти дома, хотя ни один посторонний не заметил бы признаков жилья. Бригада, насчитывающая около восьмидесяти человек, жила в соединительной серии замаскированных землянок под лесной подстилкой; костры зажигали только ночью, и то только под землей. Даже у Т-34 был подземный гараж. Наблюдатели, с удовлетворением отметил Кузнецкий, как всегда были настороже и сигнализировали им о том, что они садятся на насест на деревьях. Ему снова напомнили сказки о Робин Гуде, которые он читал в детстве.


Надежда еще спала, длинные черные волосы падали ей на лицо. Когда он лег рядом с ней, намереваясь поспать около часа, она нежно храпела и обвила рукой его грудь. Он улыбнулся и погладил ее по волосам.


Когда он был в ее возрасте, он из школы в Миннесоте баловался, ругал родителей, щупал Бетти Джейн Уэббер на сеновале, игнорировал глупые вопросы вроде «Что ты собираешься делать, когда вырастешь, Джек? ” Он ничего не знал, ничего не испытывал, ничего не делал.


Эта шестнадцатилетняя девушка, лежащая рядом с ним, видела, как ее родители и братья были повешены, убила по крайней мере трех немцев и имела перед собой по крайней мере одного любовника. Только во сне она все еще выглядела ребенком. Во сне у нее было почти достаточно невинности для них обоих.


Овчинникова разбудила его менее чем через час. «У нас посетитель», - сказала она.


Это была девочка семи или восьми лет из соседней деревни. Она сидела с Яковенко и ела плитку шоколада. «У них есть информатор, - пояснил Яковенко. «Его собирались сразу подвязать, но Михайлова - помните ее? - настаивал на соблюдении всех надлежащих процедур и проведении судебного разбирательства. Итак, Лилия была награждена за вас пятнадцатимильной прогулкой.


Кузнецкий застонал.


"Завтрак?" - спросил Яковенко, протягивая плитку шоколада.


* * *


Было прекрасное весеннее утро, яркое солнце согревало воздух и заливало глаза свежими красками. Повернув голову, Кузнецкий не нашел в небе ни единого облачка.


Он сидел на куске щебня и ждал начала суда. Он дал Морисову полчаса на сбор доказательств, и казалось, что это больше. Он открыл карманные часы и, как обычно, был пойман красотой лица, которое смотрело на фотографию под крышкой. Он называл ее Анной, но понятия не имел, как ее настоящее имя. Единственное, что он знал о ней, это то, что мужчина, несший ее фотографию, умер в канаве недалеко от Лепеля, тщетно пытаясь обеими руками заткнуть дыру, в которой находилось его горло.


Было почти одиннадцать. - Григорий, - крикнул он.


- Готово, - крикнул в ответ Морисов. «Выведите обвиняемых», - сказал он Михайловой, стоявшей с вилами.


Мужчину вывели. Ему было около тридцати, с широким лицом, которое казалось неприятным с его истощенным телом. Его лицо было покрыто красными рубцами; очевидно, что не все были готовы ждать соответствующих властей. Он был явно напуган.


«Та же старая сцена, - подумал Кузнецкий. Тот же круг коттеджей, тот же круг зевак, глаза светятся страхом и недостатком еды. Изменились преступления и имена преступников. Контрреволюционеры, саботажники, кулацкие спекулянты, нацистские информаторы. Его долг был таким же. Ликвидация. Он послушал Морисова.


«… Обвиняемые были замечены входящими и выходящими из фашистского административного штаба в Полоцке. В тот же день сюда прибыл нацистский отряд наказания, где они сразу же обнаружили поляну, засеянную и возделанную вопреки их приказу товарищем Позняковым. Засыпав поляну рыхлыми ветками и подожгли, они повесили тов. Познякова, его жену и двоих детей. Обвиняемый вернулся позже в тот же день, изобразив незнание… »


Почему он вернулся? - спросил себя Кузнецкий. Какая глупость.


Обвиняемый сидел на земле, склонив голову, а правая рука дергалась. Кузнецкий поинтересовался, какое это будет стандартное объяснение.


Морисов кончил и теперь шутил с одной из деревенских женщин. Остальные партизаны выглядели скучающими; они видели эту пьесу слишком много раз раньше. «Вы все еще отрицаете сотрудничество?» - спросил Кузнецкий.


Мужчина заговорил, не поднимая головы, потоком слов. "Я должен был сделать это. У них моя дочь живет в борделе в Полоцке. Ей всего одиннадцать, и ее обещали отпустить. Я сообщил только о Познякове, больше никого… »


Ажиотаж утих.


«Я считаю обвиняемых виновными по обвинению», - сказал Кузнецкий. «Соломинки натянуты?» - спросил он Морисова.


"Да."


Молодой Маслов подошел, поднял обвиняемого на ноги и наполовину утащил его между двумя коттеджами. Почему, недоумевал Кузнецкий, у нас до сих пор есть необходимость казнить наедине? Для кого было уединение - жертвы или палача?


Выстрел эхом разнесся по деревне, заставив птиц замолчать на несколько секунд. Кузнецкий подошел к группе жителей села.


«Вам будет лучше в Васеливичах», - сказал он им, но они знали лучше.


«Позняков был не единственным, кто засеял поляну», - сказали ему.


«Стенкин был неплохим человеком», - пробормотал один из них. "Он был прав; он мог бы сдать нас ».


* * *


Шеслаков рано прибыл в свой офис на улице Фрунзе и обнаружил, что курьер НКВД ждал у его двери с папкой в руке. Он расписался в трех экземплярах, заказал у секретарши свои обычные три чашки кофе и устроился за своим столом. Пока он ждал, он изучал фотографию, которая прилагалась к файлу. Сделал человек смотреть американскую или он думает , что только потому , что он знал , что он был американцем? Возможно, это было наполовину веселое выражение лица, не характерное для портретов НКВД. Он отложил его в сторону, когда подали кофе; Лица были делом Федоровой, а не его.


Настоящее имя этого человека было Джек Патрик Смит; Яков Кузнецкий был дословным переводом имени и фамилии. Он родился в Сент-Клауде, штат Миннесота, в 1900 году в семье англо-ирландских иммигрантов во втором поколении. Его отец был полицейским, а мать - швеей. Других детей не было.


Джек вступил в армию США в 1918 году - «чтобы увидеть мир», как он сказал своему первому советскому следователю, - и был отправлен в один из батальонов, использованных в американской интервенции. В августе того же года его батальон охранял шахты Сучан под Владивостоком, единственный источник угля для восточного участка Транссиба, как любезно указывается в сноске. В течение нескольких недель американцы и местное население хорошо ладили, но когда революция достигла этого района, американцы встали на сторону белых, а горняки - на сторону красных. Американцы заняли шахты. Однажды один из их офицеров был застрелен, и американцы вышли искать виновного. Смита и еще одного человека, О'Коннелла, отправили обыскивать дом шахтера, который жил недалеко от деревни.


Они не вернулись.


Американцы предположили, что их схватили красные партизаны, и предложили обменять двух арестованных шахтеров. Они не поверили, когда красные сказали им, что Смит не был пленником, поэтому между ним и американским командиром была устроена встреча на нейтральной территории. Смит сказал ему, что О'Коннелл напал на дочь русского шахтера и что он застрелил О'Коннелла. Смит сказал своему командиру, что присоединился к революции, и это все.


Шеслаков отложил папку, снял со второй чашки кофе справочник сибирской флоры и стал смотреть, как дым вырывается паром. С виду обычный американский мальчик, вот так вот, «присоединяющийся к революции». Это не сулило ничего хорошего. Монголы всегда убивали дезертиров на том основании, что они показали, что им нельзя доверять. Тем не менее, размышлял он, текущее состояние Монголии мало что говорит в их пользу.


Шеслаков вернулся к папке.


После революции Смит - теперь Кузнецкий - подвергся тщательному расследованию. Он вышел чистым, и, поскольку он уже проявил себя с партизанами, более года командуя собственной группой в районе Читы, его схватила ЧК в Иркутске. С тех пор прошли все повышения и особые назначения: начальник Читинского НКВД 1931–34, комиссар специальных антикулацких войск в Саратовской области, Западной Украине и Крыму, 1934–37, советник по административным вопросам в Испании, 1937 год. –39. Его отправили обратно на Дальний Восток в 1939 году на должность в комиссариате при Генштабе Жукова, он все еще находился там, когда дальневосточные дивизии были передислоцированы на Московский фронт в ноябре 1941 года. Наконец, он пошел добровольцем. партизан и был сброшен в Белоруссию в мае 1942 года в качестве сменного бригадного комиссара. Последние полгода он командовал бригадой, так как предыдущий командир был убит и не заменен.


Зачем, недоумевал Шеслаков, человек с блестящим послужным списком Кузнецкого стал добровольцем на партизанскую службу? Теория благородных жестов не соответствовала остальной части его карьеры. Пытался ли он воссоздать свою идеалистическую юность? И почему за двадцать лет продвижения по службе он так и не получил должности в Москве? Было бы не сложно, если бы он захотел. Но он этого не сделал, и это было необычно.


Шеслаков снял с третьей чашки справочник фауны и сделал глоток. Во всем остальном мужчина был идеален, и выбор более трудной жизни не был признаком нелояльности. Некоторые сказали бы, что это наоборот. Он закурил свою первую за день сигарету, посмотрел, как поднимается дым, затем потянулся к телефону.


Когда приехала Федорова, он был на своем третьем звонке. Он молча передал ей фотографию, и она поднесла ее к окну.


Федорова была его «помощницей по административным вопросам» с начала войны. Она была на десять лет старше Шеслакова, маленькой худенькой женщины, которая работала в ГРУ с момента его основания. Федорова много пила, не заботилась о власти и почти не работала. Ее единственная функция, которую и она, и Шеслаков сочли самооправданной, заключалась в том, чтобы быть его звуковой доской. Для этого она была прекрасно подготовлена. Ее интеллект был столь же чисто психологическим, как и его чисто логическим; у нее была мудрость, понимание людей, которое он считал столь же жизненно важным, сколь и раздражающим.


«Первая реакция?» - спросил он, кладя трубку.


«Дикая карта», - ответила она, прикрепляя фотографию к стене напротив своего стула.


«Попробуйте вот это», - сказал он, проходя мимо фотографии молодой темноволосой женщины.


Федорова некоторое время смотрела на него. «Этот мне ничего не говорит, - наконец сказала она, - и это необычно».


«Хорошее начало», - пробормотал Шеслаков. «Совместите это с другим, и я скажу вам, кто они и что я для них задумал».


Он прошелся по своему плану, прояснив в процессе его собственное понимание.


«Гениально», - сказала она, когда он закончил. «Но ты это знаешь».


Она снова посмотрела на два лица с полуулыбкой, как будто они смотрели на одно и то же. «Даже лучшая игра…»


«Зависит от хорошей игры», - сухо закончил он.


«И один из двух наших ведущих актеров был навязан нам обстоятельствами. Ее файл так же полезен, как и люди, которые его написали ».


«Николай пытается найти человека, который рекомендовал ее завербовать. Люерсен, Йозеф. Согласно ее досье, он в Москве, но его дело исчезло ».


Она все еще смотрела на фотографии. «Ни один из них не русский», - сказала она. «Жданову это не понравится».


«Альтернатива Жданову понравится еще меньше. Давайте сначала составим сценарий, а потом беспокоимся об актерах ».


Он снова снял трубку, и после игривого подшучивания над девушкой-коммутатором, имя которой он все время забывал, был передан Сергею Яновскому, старому другу и руководителю немецкого отдела ГРУ.


«Мне нужно с тобой поговорить, Сергей Иванович».


«Я не могу сделать это сегодня или завтра…»


"Высокий приоритет. Как насчет двадцати минут? "


"Я буду здесь."


«Я должна помнить об очереди за хлебом», - сказала Федорова. «Я полагаю, ты хочешь, чтобы я был здесь».


«Да, у нас впереди долгий день. Яновский только первый ». Он снова снял трубку и назначил еще три встречи, две в своем офисе и одну в исследовательском институте за городом. Он едва положил трубку, когда приехал Яновский. Двое мужчин обнялись.


- Верно, - сказал Шеслаков, садясь и крутя нефритовый нож для письма. «Все, что вы знаете о немецкой атомной программе».


Яновский на мгновение выглядел удивленным. «Сейчас не о чем говорить, хотя могло бы быть. Их технические знания в 1939 году были равны любым ». Он закурил сигарету, предложенную Шеслаковым. "Чай?" он спросил.


«Когда ты это заслужил».


"Хорошо. В 1939 году нацисты основали Урановое общество, Уранферайн, и всем выдающимся ученым, которых они оставили после эмиграции, были даны особые задания по решению основной проблемы создания бомбы. Прекращен экспорт урана из Чехословакии, запущена программа производства тяжелой воды. К 1941 году ученые сообщили, что они могут построить реактор, который будет производить U-235, который им нужен для бомбы. Проблема - тоже наша, насколько я понимаю - заключалась в сроках. Гитлера не интересовало ничто, на что уйдет несколько месяцев, не говоря уже о том, что потребовало бы нескольких лет, поэтому программе не было уделено никакого внимания. По нашим сведениям, немецкие ученые, во всяком случае большинство из них, обрадовались этому и были вполне счастливы работать над теорией, прекрасно зная, что их совесть никогда не потревожит практика.


«За последний год все изменилось, но не сильно. Нацисты впадают в отчаяние, и рассматриваются всевозможные отчаянные решения. Атомные бомбы по-прежнему считаются слишком долгосрочными для практического использования, но немецкий атомный шпионаж в Америке усилился. К счастью, большая часть их информации исходит от нашей Розы, и она была занята подтверждением их пессимизма. Вот об этом. У них есть программа развития атомной энергетики, которая может стать бомбой через десять лет. Поскольку их всех повесят за два, это не имеет никакого значения ».


Шеслаков выглядел довольным. «Но у них есть научные знания?»


"Да."


«Если бы у них был U-235, они могли бы сделать бомбу?»


«Гейзенберг действительно сказал Шпееру это. «Дайте нам U-235, и мы сделаем вам бомбу», - сказал он. Ты не собираешься им давать? »


«Когда состоялся этот разговор?»


«1942 год. Думаю, июнь. Я могу найти его ».


"Нет надобности." Шеслаков встал. «Спасибо, Сергей Иванович. Вы мне очень помогли. Но, - добавил он, увидев выражение лица другого, - я больше ничего не могу сказать. И, - он посмотрел на часы, - я боюсь, что сейчас некогда пить чай. Елена в порядке? »


"Отлично. Кроме беспокойства за нашего сына Михаила. Он печально улыбнулся. «Вы с Верой должны прийти. Я позвоню тебе.


Шеслаков закрыл за собой дверь, на секунду задумавшись о собственном сыне, убитом тремя годами ранее в первые дни войны.


«Что ж, здесь нет явной проблемы», - сказала Федорова. «Скажите, а зачем вы вообще к Капице едете? Нет никаких сомнений относительно научных фактов, не так ли? "


«Мне нравится все слышать из первых уст».


Стук в дверь возвестил об их следующем посетителе, дородном мужчине с кислым выражением лица. Он сел, даже не спросив. «Что ж, товарищ Шеслаков, я здесь по приказу. Я был бы признателен, если бы этот бизнес занял как можно меньше времени ».


Шеслаков мысленно вздохнул, внешне улыбнулся. «Я знаю, что ваше время ценно, товарищ Болецкий, но это дело первоочередной важности».


Почему, спрашивал он себя, во внешних отделах НКВД так много неприкрытых ублюдков?


«Товарищ, - сказал он, - расскажите мне о поездах U-235».


«У вас есть отчет».


«Все равно скажи мне», - холодно сказал Шеслаков, закрывая глаза, чтобы помочь ему сдержаться.


«Они покидают Ок-Ридж в первую пятницу каждого месяца около 18:00 и прибывают в Лос-Аламос утром следующего вторника. Каждый несет десять ящиков, весом около пятидесяти фунтов, в каждом по пять фунтов U-235. Поезд сопровождают двое военных полицейских, на каждой государственной границе подбираются и депонируются два полицейских штата ».


«Это кажется абсурдно низким уровнем защиты».


"Это."


«Почему так мало, товарищ Болецкий, почему?»


«Потому что американцы не учли возможность нападения. Я думаю, что двое полицейских здесь только из-за какого-то инстинктивного желания охранять что-то важное, а не потому, что они серьезно думают, что это нужно охранять ».


"Хороший. А теперь поезд - как он составлен? »


"Что ты имеешь в виду?"


"Из чего он состоит?"


«У меня нет этой информации».


«Получите, пожалуйста. Я хочу знать, сколько вагонов, паровой или дизельный двигатель, где и когда меняют инженеров, ведь они должны быть в таком долгом путешествии. Мне нужен состав поезда, порядок задействованных вагонов, все. Кто является источником информации? »


«ГРУ», - сказал Болецкий с плохо скрываемым отвращением. - Мелвилл, настоящее имя Аарон Мэтсон, заместитель начальника службы безопасности Ок-Риджа. Роза - его контакт ".


«Она? Какая у него мотивация? »


«Идеологический».


«Я тоже хочу получить на него полное досье. Согласуйте это с Барчуговым. Также полное расписание движения поезда, где он находится в любое время. И я хочу знать, почему он отправляется по пятницам в 18:00.


«Наконец, - сказал он, впервые сверяясь со своими записями, - я хочу получить все, что у вас есть, о ситуациях в Гранд-Фоллс и на Аляскинской ретрансляционной станции. Я особенно хочу знать текущую ситуацию в отношении американских процедур проверки грузов ».


Он встал. «Я понимаю, что большая часть этого должна поступить из Америки, но я был бы признателен за любую срочность, которую вы можете предпринять. Это первый приоритет ».


«Я не забыл», - сухо ответил Болецкий.


«Почему, - спросила Федорова после того, как он ушел, - все равно, какой паровоз тянет поезд?»


«Паровые двигатели должны останавливаться из-за воды», - ответил Шеслаков, ища конкретную папку в стопках на своем столе.


«Я иду к Петру Капице», - сказал он, передавая ей папку. «Это все, что у нас есть о Вальтере Шелленберге. Когда я вернусь, ты скажешь мне, может ли он соблазниться нашей наживкой.


* * *


Наполнившись бутылкой водки, которую Шеслаков хранил в картотеке, Ольга Федорова устроилась на старой койке под окном и открыла папку. Поднеся фотографию немки к свету, она несколько минут изучала ее, пытаясь представить себя за глазами, уставившимися на нее. «Это были глаза мальчика, - подумала она, - мало чем отличающиеся от глаз Шеслакова».


Хорошее начало.


Ее подход к такой операции полностью отличался от подхода Шеслакова. Он подходил к этому как к диаграмме, ей нравилось писать любовные истории, взвешивать взаимодействия на диаграмме, то, как заинтересованные люди будут реагировать на события и, самое главное, друг на друга. В развертывании плана будет не более десяти человек, и некоторые из них останутся для нее неизвестными. Тем важнее было, чтобы количество тех, кого она ввела в сюжет, было известно заранее, а их сильные и слабые стороны были записаны с самого начала.


Шелленберг был особым случаем. Ему нужно было принять только одно решение, и всем, что о нем было известно, нужно было манипулировать в желаемом направлении. Он происходил из обеспеченной семьи, получил образование в иезуитской гимназии , изучал медицину и право в Боннском университете. Вскоре после окончания учебы он был зачислен в СД, Службу безопасности СС. «Все плюсы», - подумала Федорова. Интеллектуалов всегда было легче предугадать, особенно тех, кто выбирал такие предметы, как медицина и право. Если бы он изучал историю или физику, она была бы гораздо менее оптимистичной.


Не менее показателен переход от иезуитов к СС. Для нее это означало необходимость в идеологической фигуре отца; сама идеология была бы продуктом обстоятельств, а не убеждений. Во Франции до первой войны она знала католиков, которые становились марксистами одним нажатием кнопки; почти тот же процесс, только, - подумала она с улыбкой, - в данном случае требовалась фигура матери. Как бы то ни было, идеология Шелленберга была достаточно расплывчатой и неопределенной, чтобы позволить свободную игру тому виду интеллекта, который предпочел изучать право и медицину. Ни то, ни другое не могло быть движущей силой, и, судя по его карьерному росту, у этого человека не было недостатка в амбициях. Его не могли двигать деньги, и у нее было скрытое подозрение, что власть сама по себе не привлекала его. Тогда власть для чего? Это должно быть для игры, чтобы иметь возможность играть в игры самого высокого уровня.


Это сделало бы его идеальным.


Она вернулась к файлу. Он координировал разведку из Австрии до аншлюса, а затем лично предпринял шпионскую миссию в Западную Африку зимой 1938–1939 годов, проверяя оборону гавани. И, теперь она вспомнила, что он был офицером в Венло в 1939 году, который заманил двух британских агентов в плен.


Игры.


С 1939 по 1941 год он работал под руководством Мюллера в гестапо и, как сообщается, был близок с Гейдрихом. Затем, в июне 1941 года, он был переведен в Amt VI, Службу внешней разведки СД, в качестве ее нового начальника. После ухода Гейдриха он тяготел к Гиммлеру и теперь считался главным политическим советником рейхсфюрера. В начале этого года его организация поглотила дискредитированный Абвер, чтобы сформировать недавно объединенную разведывательную службу. Он был мастером шпионажа Гитлера.


Вот вам и его карьера: он не упустил возможности. У него был дом на Курфюрстендамм в Берлине, загородный дом в Херцберге. Его офис был построен как роскошная крепость, с пулеметом, встроенным в его стол, и сиренами, активируемыми фотоэлементами. Путешествуя за границу, он «носил» искусственный зуб, содержащий яд, и носил капсулу с цианидом в перстне с печаткой.


Это, по мнению Федоровой, особенно интересно. Что за мужчина нес два устройства для самоубийства? Навязчивый. Фактически, вся эта история со столом пахла не паранойей - паранойи не отправлялись на шпионские миссии, - а извращенным перфекционизмом. Снова студент-медик / юрист. Это был человек, который страстно верил в детали и который, вероятно, обладал двумя типичными для таких людей слабостями - неспособностью видеть лес за деревьями и, что более ужасно для мастера шпионажа, принуждением выдавать эти детали из воображения. которые были недоступны.


Она встала, наполнила свой стакан, прикрепила фотографию к стене перед собой и легла на койку. « Укусишь , Вальтер товарич ?» она спросила картину.


«Я думаю, ты будешь».


* * *


Шеслаков застал профессора Петра Капицу за разгрузкой ящиков с лабораторным оборудованием. Институт был в последних муках возвращения в Москву, и царил хаос. Душевное состояние Капицы не улучшилось заметно от появления еще одного следователя из атомной дивизии.


«Насколько я понимаю,« Первый приоритет »должен спасти несколько лет работы от этих вандалов», - воскликнул он, взмахом руки взяв отряд удаления. «О чем ты говоришь?»


Шеслаков дал ему телефонный номер для звонка и терпеливо ждал в просторном вестибюле института, представляя себе шелест царских платьев в былые времена.


В конце концов ученый появился снова, жестом приказав Шеслакову выйти за ним. «Мы можем поговорить в саду, где мы, возможно, можем слышать друг друга».


Шеслаков взялся разоружать. «Профессор, я знаю, что ваше время ценно, и обещаю вам, что после этого разговора работа может продолжаться без помех. Я прочитал отчет о ваших беседах с генералом Костыловым, и мне нужно ответить на несколько дополнительных вопросов. Во-первых, если бы вам дали пятьдесят фунтов урана-235, смогли бы вы сделать атомную бомбу? »


Капица пристально посмотрел на него. «Это случайная цифра, которую вы только что придумали?»


"Нет."


«Я думал, что нет. Ответ - да, или, по крайней мере, вероятность очень высока. Я бы сказал, две бомбы.


"Как быстро?"


Ученый развел руками. «Трудно ответить».


«Месяц, год, десять лет?»


Капица взглянул на небо. «Думаю, два года. Но я бы не хотел ставить на это свою жизнь. Диаграмма Фукса не преподносит больших сюрпризов - основные принципы ясны. Но всегда возникают непредвиденные проблемы ». Он снова посмотрел на Шеслакова, на этот раз с чем-то похожим на улыбку. «Конечно, продолжение доступа к американскому процессу развития спасет нас от повторения их ошибок».


«Насколько мощной могла бы быть такая бомба?» У Шеслакова не было причин задавать этот вопрос, кроме любопытства.


«Опять же, трудно сказать».


"Догадка?"


«Я бы сказал, достаточно мощным, чтобы разрушить город размером с Новгород».


Настала очередь Шеслакова взглянуть на ученого. Капица не мог знать, что его допрашивающий приехал из этого города. По спине Шеслакова пробежал холодок. Он не смог удержаться от другого не относящегося к делу вопроса.


«Профессор, вы не сомневаетесь в изготовлении такой бомбы?»


Капица впервые засмеялась. «Клэмс? Конечно, нет. Qualms никогда не останавливал научное развитие. Как говорят американцы, мы находимся на американских горках, и взлеты и падения становятся все круче, и у нас нет выхода. Какая польза от угрызений совести? "


Холод все еще был, так что это было неуместно в прекрасное весеннее утро. Шеслаков перестроил свои мысли. «Уран-235 - насколько легко его транспортировать? Насколько опасно? »


«Он не взорвется, если вы его уроните. Но его нужно хранить в небольших количествах, иначе будет достигнута критическая масса. Если это произойдет, высвободится радиация, и радиация убьет ».


«Значит, идея перевозки пяти фунтов урана-235 в пятидесятифунтовых ящиках имеет смысл?»


«Вы хорошо осведомлены. Так делают американцы? Да, контейнер для U-235 - вероятно, стальная бутылка - можно было бы каким-то образом подвесить в середине ящика, удерживая его на достаточном расстоянии от других банок в других ящиках ».


«Значит, не будет никакой опасности при обращении с этими ящиками, без ограничений по времени, температуре, давлению и т. Д.?»


«Не то, чтобы я мог видеть. Когда мы можем ожидать прибытия этих ящиков? »


Шеслаков улыбнулся: « Если эти ящики прибудут, профессор, вы узнаете об этом первым».


* * *


«Да», - сказала ему Федорова, когда он вернулся в офис. «Или, по крайней мере, я не вижу причин, почему нет».


Шеслаков сел за свой стол. «Я думаю, что выпить надо. В твоем случае, - добавил он, осматривая бутылку, - еще выпить. Я начинаю не доверять этой операции. Люди продолжают говорить мне «да», как будто все предрешено ».


Федорова встала с койки и взяла предложенный стакан. «Если вам нужны трудности, не отчаивайтесь. Нашли Люерсена - на Лубянке. И они потеряли Кузнецкого ».


Два


Они пробыли под землей более восемнадцати часов, и напряжение заключения начинало сказываться. Шепот становился громче, случайные звуки участились, запах уборных ведер становился невыносимым. Кузнецкий задумался, не лучше ли было послать разведчиков и рискнуть, что собаки уловят их запах.


По перегородке послышался легкий стук. Он отложил книгу, погасил свечу и поднялся с кровати. «Эта девушка могла бы проспать все, что угодно», - подумал он про себя, застегивая пояс. Стук повторился.


«Идем», - прошептал он. Надежда перевернулась во сне, обнажив одно молочно-белое плечо.


Яковенко был снаружи. «Приходит сообщение», - сказал он.


Кузнецкий последовал за ним через лабиринт в радиорубку, наблюдал, как оператор расшифровывает сообщение с текущего кода. «Полковник Кузнецкий немедленно потребовал Москву. Пункты выдачи 12 14 15 вторник четверг суббота. Требуется сигнал. Запросить квитанцию. "


Вот и все. Какого хрена они хотели от него в Москве? «Скажите им, что немцы ползают повсюду, а мы все еще в спячке», - сказал он Беслову. «Дипломатически».


«Ситуация понятна», - последовал ответ. «Полковник Кузнецкий немедленно потребовал Москву. Запросить квитанцию. "


«Может, это медаль», - пробормотал Яковенко. «Хотя они могли бы уронить это с шоколадом».


Кузнецкий засмеялся. "Вот дерьмо. Скажи им… - Он замолчал, услышав топот ног.


Сидорова ворвалась в землянку, произнеся слово «немцы».


«Прервите связь», - шепнул Кузнецкий Беслову. «Убедись, что все готовы», - обратился к Яковенко. Он подошел к перископу, протиснувшись между корнями дерева, скрывавшего его. Трубка прошла прямо через центр ствола, а затем превратилась в искусственный саженец, который можно было перекрутить в месте разветвления ствола. Присмотревшись к зеркалу, он сразу же увидел единственного немецкого солдата, мальчика лет шестнадцати, который медленно шел к нему, старательно осматривая землю в поисках знака. Плавно поворачивая перископ, он мог выделить линию войск, рассредоточенных с интервалом примерно в двадцать ярдов, осторожно продвигающихся вперед. Только мальчик действительно мог пройти через лагерь. Кузнецкий молился о близорукости.


Казалось, он был. Он уже прошел половину пути, не останавливаясь в своей неторопливой походке. Кузнецкий повернулся, чтобы убедиться, что его группа и другие лидеры там все, мельком увидел на заднем плане зевающую Надежду.


Мальчик остановился и потянулся, чтобы поднять что-то, что-то маленькое и красное. Обертка от шоколада! Как колокол они его пропустили ?


«Представьте, что его там нет», - безмолвно умолял Кузнецкий. «Спасите свою жизнь и жизнь своих товарищей. Просто продолжай идти."


Немец лизнул бумагу, возможно, обнаружив последнюю крошку шоколада, а затем дал свисток. Кузнецкий не осмелился повернуть саженец, но он слышал звук бегущих ног, пробивающихся сквозь подлесок, и, что еще более зловеще, звук вращающихся моторов. В поле зрения появился лейтенант, осмотрел обертку, осторожно огляделся. Затем он зашагал налево, и Кузнецкий рискнул последовать за ним с перископом. Офицер деловито вытаскивал мертвые ветки из подземного гаража Т-34.


Кузнецкий вылез из корней, указал на часы и поднял палец вверх. Остальные лидеры группы поспешили прочь через соединяющиеся коридоры, считая секунды себе под нос. Он поднял заряженное противотанковое ружье, проверил, плотно ли затянут автоматический пистолет за пояс, и продолжил считать.


Тридцать пять, тридцать шесть. Все были готовы. Сорок, сорок один. И, по крайней мере, свет над землей быстро угас. Надежда ему улыбнулась. Пятьдесят пять, пятьдесят шесть.


Очень осторожно он отпустил смазанный жиром деревянный колышек, удерживавший люк, и позволил ему упасть. Появился сумеречный квадрат. Яковенко поместил пень под отверстие, и Кузнецкий использовал его как стартовую площадку, чтобы броситься через площадь на подстилку леса, крича «Сейчас» во весь голос.


Не обращая внимания на ближайшую группу ошеломленных немцев, он выбрал приближающийся полугусеничный ход и выстрелил из противотанковой ракеты. Раздался свист пламени, и машина рухнула вперед, как слон, упавший на колени. Пулемет Яковенко, казалось, выстрелил ему в ухо, но группа немцев упала или падала, и внезапно наступила почти тишина, только крики немцев вдалеке и грохот других машин вдали.


Партизаны выливались из потайных выходов, собирались в группы и уходили. Кузнецкий видел, как ближайшие немцы отступают, и знал почему, прочитав трофейное руководство Вермахта. Они должны были образовать круг радиусом триста ярдов.


Он проверил свою группу и побежал по их заранее установленному компасу - прямо на запад. В пятидесяти ярдах они обнаружили еще одну полугусеницу, извергающую солдат, и он рухнул на землю с ракетным орудием, почувствовал, как Яковенко зарядил его, когда он прицелился, выстрелил. Еще один ад, и они снова побежали, зигзагами между горящими немцами, через лес. Надежда шла теперь через небольшую поляну и спускалась в мелководное русло реки, когда автоматная очередь разорвала листья над их головами.


Кузнецкий подумал, что они, должно быть, уже прошли триста ярдов, но не так уж далеко впереди будет вторая линия. С невероятным усилием ему удалось вернуть фронт и остановить группу.


"Вниз! Тихий!" - приказал он, и это было как будто щелкнули выключателем. С севера велась сильная стрельба, и они видели, как пламя горящих полугусениц отражалось в крыше леса. Справа и слева слышен проезд автомобилей, но впереди - ничего.


Через час станет совсем темно. Должны ли они ждать второй линии и надеяться пройти через нее незамеченными? Кузнецкий был склонен так думать, пока не услышал собак.


«Расставляйся - не стреляй», - приказал он, и они снова двинулись в путь, мчась по лесной подстилке расширяющейся линией, наталкиваясь на врага, прежде чем обе стороны успели подумать. Автоматический пистолет Кузнецкого дважды кашлянул, когда перед ним вырисовался силуэт, и он пустил еще одну пулю между желтыми глазами собаки, когда она вырвалась из хватки мертвого хозяина. Справа и слева лес снова был полон выстрелов. Он продолжал бежать, звуки за его спиной стихли, сознавая, что по крайней мере некоторые из других шли параллельными дорожками через деревья.


* * *


Шеслаков не впервые навещал кого-то в недрах штаба НКВД, но фамильярность не принесла иммунитета. Серость места казалась всеобъемлющей, и это как-то подчеркивало резкость каждого человеческого прикосновения. Заключенные и их тюремщики - все они казались кусками сырого мяса на бесконечной однородной плите.


«Вначале», - подумал он, идя по другому аналогичному коридору, животность породила абстракцию, дикарь развил язык. Теперь абстракция порождает животность, исправляя некое космическое равновесие. «Наши правители управляют самой совершенной системой, как дикари, - думал он, - тогда как немцы, все еще животные, выбирают для своих лидеров анальные удерживающие средства». Он почувствовал прилив печали.


Сотрудник НКВД открыл дверь камеры Люерсена. «Я должен запереть его за тобой», - виновато сказал он.


«Слишком много массовых побегов, а?» - сказал Шеслаков, не в силах удержаться от насмешки.


Люерсен посмотрел на него с одним из самых мирных лиц, которые Шеслаков мог вспомнить. Похоже, что наверху никто не знал, за что его посадили, и Шеслакову потребовалось полчаса и несколько разъяренных телефонных звонков, чтобы освободить его дело. «Антигосударственная деятельность», в которой он был обвинен - но пока еще не осужден, - касалась замечаний, сделанных им в 1939 году, пятью годами ранее. Если быть точным, он назвал нацистско-советский пакт «ошибкой суждения, сравнимой только с ошибкой Иуды». Офицер НКВД, ответственный за записи, выразил удивление, что в мужчину не стреляли.


Шеслаков представился и сел на койку рядом с Луерсеном. «Я хочу задать вам несколько вопросов, - сказал он, - о ком-то, кого вы знали давно. Это не имеет отношения к вашему делу. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь вам в этом отношении », - добавил он, внезапно решив, что честность - лучшая политика в отношении этого человека. «Могу только сказать, что дело, которому вы служили тридцать лет, снова нуждается в вашей помощи. Нам необходимо оценить, как эта женщина отреагирует в определенных ситуациях, и вы единственный человек в Советском Союзе, который действительно встречался с ней ».


Люерсен безмятежно посмотрел на него, и на его губах появилась слабая улыбка. «Моя преданность пережила много лет в тюрьмах врага; они несомненно выживут еще несколько человек в тюрьме моих друзей. О какой женщине вы хотите знать? "


«Амелия Брандт, теперь Брэндон. Из того, что вы впервые представили ее имя как возможного завербованного ГРУ, мы понимаем, что вы знали ее в детстве и что вы снова встретились в Берлине в 1933 году ».


Люерсен улыбнулся. «Ее всегда звали Эми, а не Амелией. Наша встреча в Берлине была очень короткой, максимум два часа. Но да, она произвела на меня впечатление, в основном, я думаю, потому что увидеть ее тогда, в тех обстоятельствах, было все равно, что увидеть, как ее мать вернулась к жизни. Они были так похожи, но это было нечто большее ». Он внутренне улыбнулся, как будто захваченный воспоминаниями. «Трудно определить, - сказал он. "У вас не будет сигареты?"


Шеслаков протянул свой пакет и смотрел, как старик глубоко вздохнул. «Мне нужно как можно более полное ее изображение».


"Могу я узнать почему?"


«Она - ключевая фигура в операции, которую мы проводим в Америке. Я не могу сказать больше ».


Люерсен посмотрел на него, еще раз затянулся сигаретой. «Это меня радует».


«Расскажи мне, когда ты знал ее в детстве».


«Вы знаете, что мы с ее матерью были любовниками. Мы познакомились весной 1918 года. Ее муж был убит за несколько лет до этого, кажется, в Танненберге. Она была полностью привержена партии - Спартаковскому фонду, каким он был тогда. В то время это было то, что мы называли «товарищеским браком». Партийная работа, постель и больше ничего. Эми должно быть около семи ...


«Она родилась в августе 1911 года».


"Шесть семь. Прекрасный ребенок, хотя, боюсь, у нас не было много времени заниматься с ней чем-то. Вы можете себе представить, как это было в Берлине в 1918 году: собраний больше, чем часов в день, газет больше, чем туалетной бумаги, для чего большинство из них использовалось. Дом Элизабет Брандт был нашим центром деятельности; там всегда было полно людей. Другая женщина, Анна Кальц, также жила там, и у нее была дочь того же возраста, что и Эми - Эффи, поэтому две маленькие девочки заботились друг о друге. Один темный, один светлый. Они тоже помогали, готовили напитки, скатывали листовки с принтера. На самом деле казалось, что на их лицах всегда были чернила. Они оба поклонялись своим матерям, я это помню. Но то же самое сделали многие люди во Фридрихсхайне. Это были замечательные женщины ».


«Вы можете вспомнить какие-нибудь конкретные инциденты с Эми?» - спросил Шеслаков. На этом вопросе настаивала Федорова.


Люерсен нахмурился. "Не совсем. Я однажды перевязал ей колено, я это помню. Она сильно его порезала, ей следовало наложить швы, и, очевидно, было чертовски больно. Но она почти не прослезилась. Она была решительной малышкой. Как только она начинала что-то, она заканчивала это. Действительно упрямый. Я полагаю, что она все еще там. Люди не сильно меняются, не так ли? » Он вопросительно взглянул на Шеслакова, взял еще сигарету.


«Потом рухнула крыша. Январь 1919 года. Я был здесь, в Москве, на одной из тех нескончаемых конференций по учреждению Третьего Интернационала. Элизабет была одним из лидеров партии, убитых фашистами, тогда они себя так не называли. Их изнасиловала и забила ее до смерти банда в собственном доме, и пока все это происходило, маленькая Эми сидела в шкафу под лестницей, где ее спрятала мать. В конце концов она вышла и нашла тело своей матери, а затем пошла посреди ночи через Берлин к тете. Представить его! Была стрельба, банды головорезов бродили по улицам в поисках коммунистов, все крепко заткнулись в своих домах, не решаясь выйти на улицу, и вот эта маленькая девочка гуляет по городу много миль. Полгода она не говорила ни слова. Тетя вышла замуж за американца в 1921 году, и вскоре после этого все они переехали в Америку ».


«Откуда вы все это знаете? Вы говорите, что вас там не было ».


«От Анны Кальц. Она была в Киле и присматривала за своим больным отцом в течение недели, когда все развалилось, и она не смела вернуться в Берлин в течение нескольких месяцев. Она также является связующим звеном с 1933 годом, потому что они с Эми на протяжении многих лет поддерживали переписку ...


- Эми тоже не отставала от Эффи?


"Нет. Странный. Или, может быть, нет. Думаю, Анна была связующим звеном Эми с ее матерью.


«1933 год?»


«Ужасный год. Было лето, кажется, конец июля. Меня отправили обратно в Берлин, чтобы организовать перемещение Pas Apparat - подземной фабрики паспортов. Нацисты активно выступали против нас, и мы решили переместить все в Саар. Эффи Кальц была лучшим фальсификатором, который у нас был - потрясающим талантом. Так или иначе, мы были там, я думаю, пятеро, в этом доме во Фридрихсхайне, упаковывая все вещи, чернила, бумаги, резиновые штампы, все. И в дверь постучали, и там стояла красивая молодая женщина в американской одежде. Эми. Она приехала в Германию на праздник, на самом деле паломничество, пыталась найти Анну Кальц и узнала, что ее арестовали. Значит, она каким-то образом выследила Эффи.


«Мы не знали, что с ней делать. Мы ждали гестапо с минуты на минуту, и на этот раз мы не ошиблись… но я забегаю вперед. У нас была еще пара часов работы, и Эми сказала, что подождет, хотя она, должно быть, знала о риске, которому она подвергалась. Я закончил свои дела раньше других и поговорил с ней какое-то время - минут двадцать, что-то в этом роде. Это был странный разговор.


«Сначала я не могла понять, насколько она похожа на свою мать - это было жутко. Потом я начал замечать различия. В ней была сдержанность, которой никогда не было у Элизабет, чувство, что она держалась, держалась очень крепко. Может быть, это было просто снова в Берлине со всем, что должно было значить для нее. Но я думаю, что это было нечто большее ...


«Она была недовольна?»


«Нет, совсем нет. Напротив, она казалась очень счастливой. На ней было обручальное кольцо ...


«Вы уверены в этом?»


"Да."


«Но она так и не вышла замуж».


«Помолвки можно разорвать. Нет, это не было несчастьем. Я чувствовал разделение преданности и помню, что это было моей работой на протяжении многих лет. Вы чувствуете это, вы знаете, что где-то есть раскол, иногда даже до того, как это сделает заинтересованный человек. Эми была счастлива в одном мире, но по крайней мере половина ее сердца все еще оставалась в мире матери. И я не думаю, что ей когда-либо удалось бы свести их вместе. Ей пришлось выбирать ».


Люерсен замолчал, казалось, осматривая пол камеры. «Или сделай выбор за нее, что, вероятно, и произошло в тот вечер». Он снова остановился.


«Прибыло гестапо», - подсказал Шеслаков.


"Да. Грохот в дверь. Эти ублюдки любили даже ломать двери. Но мы были готовы. Из подвала был туннель, который проходил под домом сзади и через решетку на соседней улице. В Pas Аппарате в домах были восьмым чудом света , когда дело доходило до скрытых выходов. Мы спустились по туннелю, ввалились в машину, которая ждала нас, и наполовину протаранили машину гестапо, блокировавшую перекресток. Это было похоже на американский гангстерский фильм. А Эми ...


Он улыбнулся воспоминанию. «В машине я сказал ей что-то легкомысленное, вроде« Добро пожаловать домой », и ее лицо - молчание исчезло - в тот момент она была абсолютным образом своей матери. Именно этот взгляд заставил меня выдвинуть ее имя, потому что я знал, я знал , что немецкая часть ее жизни еще не закончена, и что рано или поздно она тоже это узнает, и что каким-то образом она… не отомстить за ее мать, но как-то оправдать смерть матери. Понимаешь?"


"Я так думаю. Что произошло дальше?"


«Я знаю только из третьих источников. В таких обстоятельствах у нас был свой распорядок. Пассажиры выходили один за другим, чтобы разделить погоню, и я был первым, кто покинул машину в ту ночь. Спустя несколько месяцев я услышал, что Эми и Эффи вышли вместе, сумели избавиться от последователей и обнаружили, что гестапо ждало их в номере Эми в отеле. Кажется вероятным, что они следили за ней весь день с тех пор, как она начала наводить справки об Анне Кальц.


«Их доставили в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, поместили в соседние камеры. Они могли разговаривать друг с другом, но не видеть друг друга. В какой-то момент ночью несколько человек спустились и раздавили тянущую руку Эффи в петлях двери камеры. Потом все ее изнасиловали. Эми они оставили одну, вероятно, потому что у нее был американский паспорт. Она пыталась утешить Эффи всю оставшуюся ночь, а утром они вывели ее и сказали, что ее депортируют. Они посадили ее на поезд до Бремерхафена и, должно быть, держали там до отплытия корабля. Эффи умерла в Ораниенбурге месяц спустя, убитая свинья охранника за то, что она говорила вне очереди. Все это мы узнали от одного из ее сокамерников ».


Некоторое время двое мужчин сидели молча.


«Я привожу вам факты, но кажется, что этого недостаточно», - сказал наконец Люерсен. «Трудно представить, как это было в те дни, даже для тех из нас, кто там был. Мы были коммунистами, дисциплинированными коммунистами, но это все равно было авантюрой. Звучит безумно? Но вот что я увидел в ее глазах в тот момент в машине - приключение. Это то, что вы ей предлагаете?


Шеслаков не использовал это слово, но с этим человеком оно не казалось неуместным.


«Можно и так сказать», - сказал он, вставая на ноги. «Спасибо, товарищ». Он колебался. «Мне очень жаль, что я ничего не могу для тебя сделать».


Люерсен пожал плечами. «Я ничего не хочу. Если вы на войне в течение тридцати лет, есть много чего сказать о мире в камере размером шесть на четыре. Нет, - сказал он, отказываясь от пачки сигарет Шеслакова, - я буду скучать по ним только тогда, когда они все уйдут ». Он снова улыбнулся своей безмятежной улыбкой. «Мы никогда не теряем дисциплины, не так ли?»


Выбравшись из лабиринта коридоров, Шеслаков отпустил своего водителя и пошел обратно на улицу Фрунзе. Приближался вечер, офисные работники хлынули в метро в конце улицы Горького. Он чувствовал себя глубоко подавленным, как из-за безмятежности Люерсена, так и из-за бодрого подчинения Каптизы американским горкам. Анатолий Григорович, вы стареете . Автомобильные погони в Берлине казались отголосками другой эпохи, романтические подпольщики Коминтерна, танцующие у ног зверя, словно… подходящая метафора его подвела.


«Мне ничего не нужно», - сказал Люерсен. Что ж, было то, чего хотел Шеслаков - проблема, которую нужно было решить. Винтики слишком плавно встали на место.


Федорова все еще сидела на койке со стаканом в руке и смотрела на фотографию Розы. Фотография Эми. Он начал пересказывать свой разговор с Люерсеном, но потом понял, что бутылка у кровати пуста. Это может подождать до утра. Он отправил ее домой.


Один в офисе, почти один в здании, судя по отсутствию шума, Шеслаков нашел свежую бутылку и поставил ноги на стол. Ему нужно было название для операции, что-то романтическое, как он решил, что-то для Люерсена и прошлого. Через три стакана он вдруг вспомнил любимую книгу своего детства - сказку о бандитах в горах Кавказа. Их лидером была женщина по имени «Армянская роза».


Три


В тот момент, когда он вошел в дверь и пронесся мимо нее, она поняла, что что-то не так. Ни привет, ни улыбки, ни поцелуя. На его лице было то выражение, которое она ненавидела, выражение праведного ребенка.


"Что случилось?" - спросила Эми резче, чем она намеревалась.


«Ничего», - сказал Ричард тем тоном, который кричал: «Что-то».


«Хорошо, - сказала Эми. Она уже проходила эту игру раньше.


Он сел в кресло и уставился в потолок. Она ждала.


«Эми, я видел тебя сегодня с мужчиной», - наконец выпалил Ричард. "Вниз по течению. Кто он был?"


«Ты за мной шпионил?» - сердито спросила она, часть ее разума заметила иронию вопроса.


"Конечно, нет. Я был в парке-"


«Он был иностранцем, чехом, и он спросил у меня дорогу. Его английский был не очень хорош, поэтому мы заговорили по-немецки. Он был хорошим человеком ... »


"О чем ты говорил?"


«Ой, то и это. Живу в Америке. Ревность американского мужчины ».


Он снова повернулся к потолку. Она могла сказать, что он ей верил и не знал, как изящно спуститься вниз. С этого момента ей придется быть более осторожной. Это могло быть серьезно. Что, если бы он подошел к ней и Фолкнеру и начал бы требовать объяснений?


Он все еще был погружен в раздумье. Они с Фолкнером превысили обычное время встречи, но обсудить было больше, чем обычно. Этот внезапный поток запросов из Москвы ...


"О чем ты думаешь?" - спросил Ричард.


"Ничего такого."


«Эми, мне очень жаль. Знаешь, я люблю тебя. Он протянул руки.


На этот раз она не могла солгать ему, во всяком случае, словами. Она расстегнула шнурок халата, позволила ему расстегнуться. Он снял его с ее плеч и поцеловал в грудь. Она не хотела, чтобы ее целовали, не в этот раз.


«Быстро», - прошептала она, и через несколько мгновений они оказались на ковре, и он вошел в нее, крепко обвив руками ее шею.


Он пришел почти сразу. «Он не делал этого целую вечность», - подумала она. Что-то внутри него знало, что она абсолютно ничего не чувствует? Она поцеловала его в щеку, приложила палец к его губам, чтобы успокоить извинение, которое, как она знала, собиралось. В некотором смысле он действительно был хорошим человеком.


«Моя собственная куча бобов», - подумала она.


«Я до сих пор не могу решить, голубые у тебя глаза или серые», - сказал он, глядя в них с расстояния примерно четырех дюймов.


Чувствуя внезапное раздражение, она перевернулась и села на диван. «Ричард, ты единственный мужчина в моей жизни. Если вы видите, как я разговариваю с мужчиной, это не потому, что я прошу лечь с ним в постель ».


«Эми, я извинилась. Знаю, тебе тяжело, но я пока не могу бросить жену. Я просто не могу так с ней поступить ».


"Я знаю. Я тебя не подталкиваю ». Она закуталась в халат, пересекла комнату и включила радио. "Кофе?"


Диктор сообщил о начале российской атаки на Севастополь в перерывах между продажами новых витаминных таблеток. Ричард откинулся на диван и оглядел комнату. С прошлой пятницы ничего не изменилось; она все еще была похожа на комнату другой женщины, которую он когда-либо знал. Не было ни картинок, ни безделушек, кроме тех, что он купил, никаких очевидных сувениров на память. Это его раздражало. Эми была такая… такая полная жизни, а ее квартира была такой же захватывающей, как приемная дантиста.


Она вошла с кофе, теперь уже в зеленой юбке и кремовой блузке. «Все еще делаете косметический ремонт в моей квартире?» - спросила она с усмешкой.


«Вы могли бы сделать его более живым», - неохотно сказал он. У них был этот разговор раньше.


«В нем обитают. Я живу в нем, на случай, если вы не заметили».


"Это не ты."


"Это. Сколько раз я должен тебе говорить? Мне нравятся вещи без украшений. Вы, коренные американцы, не можете этого понять ».


«Индейцы - коренные американцы. Ты такой же американец, как и я. Этот насмешливый антиамериканизм был той стороной ее характера, которая одновременно раздражала и сбивала его с толку. «И вообще, что плохого в хороших вещах?» - воинственно спросил он.


Она мило улыбнулась ему. «Ничего, если они тебе симпатичны. Американцы воспитаны заботиться о своих вещах . Я не был. Давай, мы пропустим начало фильма. И не смотри на меня так - будь я обычной американской девушкой, ты бы сочла меня скучной ».


Возможно, так, подумал Ричард позже, наблюдая, как Марлен Дитрих бросает стулья в Джеймса Стюарта. Он не мог обвинить Эми в том, что она скучная.


После фильма они выпили кофе в закусочной, затем прогулялись по Дюпон-Серкл, целуя друг друга на ночь под фонтаном. Затем Ричард пошел домой к своей жене Джин, раздраженный отказом Эми проявить ревность, злой на себя за то, что она этого хотела. Эми медленно шла домой, пытаясь привести свои мысли в порядок для поставленной задачи.


Вернувшись в свою квартиру, она заварила себе чашку черного кофе, снова переоделась в халат и достала инструкции Фолкнера из-за кирпича в камине. Они были достаточно ясны: Москва хотела отчета о Виме Дусбурге, обо всем, что она знала и догадывалась о нем, и ее мнении о «отношениях» между ними. Он должен быть кратким и исчерпывающим. Типичный.


Какие отношения? - спросила она себя, включая настольную лампу. И что же, черт возьми, могло быть за этой просьбой? Она откинулась на спинку стула, потягивая кофе, гадая, с чего начать. Она предположила, что первая встреча на пароме.


Она начала писать, описывая округлую внешность немца, его манеры, пересказывая суть их разговора. Это было почти год назад, холодным весенним днем. Вся встреча казалась довольно странной; несколько раз она чуть не рассмеялась. Он ничего не подозревал, считая ее просто еще одним патриотическим немцем. Впечатлила ли она его? Она скорее думала, что да, даже слишком. Она вела себя слишком профессионально, слишком круто, и это, как она знала, немного смущало его. Но он ответил тем же, и с тех пор так было. Она начала понимать, что Москва имела в виду под их «отношениями».


«Наши встречи, - писала она, - всегда проводились на высоком профессиональном уровне, практически без обсуждения посторонних вопросов. Он никогда не делал никаких сексуальных домогательств, хотя, кажется, знает об этом »- как бы она это выразилась? - «моя женственность». Соответственно нейтральный. «Он никогда не задавал вопросов о моей личной жизни».


«Забавно, - подумала она, - на бумаге он кажется более впечатляющим, чем во плоти». Возможно, она его недооценила. «Он никогда не казался обеспокоенным, - писала она, - возможностью разоблачения, и его уверенность, по моему мнению, вполне обоснована. Его интеллект сложно оценить. Он быстро усваивает информацию, но его чувство юмора в тех редких случаях, когда она отображается, проявляет грубость, не предполагающую какой-либо глубины интеллекта ».


Как и у Ричарда, подумала она недобро, быстро и поверхностно.


Что еще они хотели? Во время одного из посещений зоопарка Дусбург сказал ей, что жираф - его любимое животное, но она сомневалась, что это заинтересует Москву. Они хотели оценить его мотивацию. Ну а что делало шпионов шпионами? Опыт в ее деле, подкрепленный убеждением. Она понятия не имела, что Дусбург пережил за свои пятьдесят или около того лет, и она не могла поверить, что любой человек его интеллекта будет работать на Гитлера по идеологическим соображениям. Возможно, это слепое пятно, но Дусбург не казался идеологическим типом. Его даже не интересовала война. Во время их последней встречи она упомянула некую текущую битву, а он даже не слышал о ней. Так что для него это должны были быть деньги или волнение, или и то, и другое. Она попыталась представить его плоское лицо, выражение бледно-голубых глаз. Вероятно, и то, и другое.


«Я подозреваю, - писала она, - что его верность делу Германии - это вопрос обстоятельств, а не убеждений. Исходя из моих ограниченных знаний, я мог бы предположить, что для него важнее возможность материальной выгоды и удовольствие от интриги ».


Почему она так думала? Его одежда всегда была красиво выглажена; он казался как-то как дома в Нью-Йорке, привыкшим к его излишествам. Это было больше, чем она могла сказать о себе, особенно после того дня с Фуксом. Она невольно вздрогнула при воспоминании, заставила себя снова подумать о Дусбурге. «Буржуа» - вот слово, понятное Москве. И гордость тоже. Он гордился не тем, что делал, а своим умением это делать.


«Его манеры, - писала она, - безошибочно буржуазны. Учитывая характер его работы, это скорее помощь, чем помеха. Кажется, он необычайно гордится своей компетентностью. По крайней мере, два раза он рассказывал мне, как доволен «его» информацией Берлин. Поскольку, как мы знаем, информация, передаваемая в Берлин, неизменно оказывалась бесполезной для дела Германии, эти комментарии, казалось бы, говорят нам о нем больше, чем мнение Берлина о нем. Он явно придает большое значение последнему ».


Было ли это слишком психологическим? Если бы она знала, зачем Москве эта информация. Фолкнер сказал бы ей, если бы знал, она была уверена. Она заправила волосы за уши и оперлась локтями о стол, сложив ладони перед ртом. Почему?


Внезапно это дошло до нее. Москва планировала передать Берлину ложную информацию через нее и Дусбурга, и они хотели быть уверены, что он поверит ей, а Берлин поверит ему. Что бы это могло быть? На данный момент это не имело значения.


«Нет никаких оснований предполагать, - продолжила она, - что он считает меня ненадежным. Я постоянно снабжал его информацией, которую Берлин должен знать, как ценную с научной точки зрения, хотя и бесполезную для них в нынешних обстоятельствах. По всей видимости, Берлин ценит его по той же причине. У меня нет оснований полагать, что он будет подвергать сомнению любую информацию, которую я передаю, или что Берлин будет сомневаться в любой информации, которую он передает ».


Это подойдет. Она прочитала написанное, внося лишь несколько незначительных изменений, а затем следующие три часа потратила на то, чтобы усердно переводить это в предписанный для месяца код. Было уже пять часов утра, когда она закончила, и к тому времени ее усталость и чувство возбуждения прошли. То, что Москва хотела передать, не могло быть таким важным; немцы были уже почти разбиты. Это был всего лишь вопрос времени.


Время. Ее мысли обратились к предмету, который начинал ее преследовать, - к будущему. Что она будет делать, когда война закончится? Продолжить борьбу с более широким врагом, когда ее личный враг был уничтожен? Возможно, но ... если бы только они дали ей что-нибудь важное. Возможно, она оставит все это позади, поедет куда-нибудь вроде Африки, куда-нибудь в другое место ...


Небо снаружи стало светлее. Впервые за много месяцев она достала фотографию другого мужчины и села у окна, глядя ему в лицо. Три дня у них были однажды, три дня в плавучем дворце. «Я любила тебя», - мягко сказала она. И потеряла тебя, подумала она про себя. Одиннадцать лет, целую жизнь назад.


* * *


Кузнецкий переложил противотанковый гранатомет с плеча на плечо и вытянул скрюченную руку над головой. С момента их побега из-под немецкой зачистки прошло четыре дня, и восемь выживших членов группы были теперь более чем в тридцати милях от своего бывшего дома и в десяти милях от их пункта сбора в Лукомском. Оттуда он будет направляться в Москву, по той причине, что они хотели его. Ему было все равно, и это его немного удивило,


Надежда была расстроена больше, чем он ожидал, яростно цепляясь за него со слезами, текущими по ее щекам, когда он сообщил эту новость. Он никогда раньше не видел, чтобы она плакала. С тех пор она игнорировала его, и такая реакция только усилила первоначальное впечатление. Но он ничего не мог поделать. Приказы были приказами, партия знала лучше или партия ничего не знала. Сколько раз он говорил это людям? А в «Поликарпове» было всего одно пассажирское место.


Теперь он смотрел на нее, шагающую впереди него через залитый лунным светом лес, с высоко поднятой головой, ее черные волосы танцуют на ее плечах. «Все это того стоило, - думал он, - все годы смерти, если бы сотая часть нового поколения была ей равной». Это была утешительная мысль, и с годами утешительные мысли казались более важными. Было странно, как чем большее влияние оказывал мужчина на внешний мир, на жизни других людей, тем больше внутренний мир требовал внимания. Возможно, она напомнила ему его в двадцать лет, еще одного сироту, воюющего с миром, движимого идеалами, а не теорией, которому нечего терять, кроме самой жизни. Возможно, ее поколение найдет настоящий рассвет, а может, и нет. История никогда не была сентиментальной. И скольким людям он это сказал?


Он слышал, как Яковенко за спиной шумно жевал очередную плитку шоколада. Мужчина становился наркоманом. Пешка империалистических шоколадных компаний! Он громко рассмеялся, и Надежда повернулась и улыбнулась ему впервые с тех пор, как он сообщил эту новость.


Впереди Морисов жестом велел линии остановиться. Они были недалеко от реки Улла, и Лепельский мост должен был охраняться. При необходимости их можно было перебродить по веревке, но вода все равно была бы вздутой от весенней оттепели и очень холодной. Кузнецкий выбрал Толышкина для передовой разведки, посмотрел, как он исчезает в темноте, и сел, прислонившись спиной к дереву.


Яковенко опустился рядом с ним. «Ну что, Яков?» он спросил: «Как вы думаете, зачем вы нужны Москве?»


«Понятия не имею, - ответил Кузнецкий, не сводя глаз с Надежды. Она подошла и села с другой стороны от него.


«Я решила простить тебя», - сказала она полушутя.


Он улыбнулся и ничего не сказал, обнял ее за плечи и притянул ближе. Морисов пытался читать свою карту при лунном свете; остальные все подпирали деревья, выглядя измученными. Кузнецкий подумал, что одно ему будет не хватать, так это то, что его назовут по имени. В Москве это снова будет «полковник» с выражением уважения к форме и страха за репутацию.


Надежда со своей обычной замечательной легкостью уже заснула у него на плече, но голова Кузнецкого еще кружилась от мыслей, когда вернулся Толышкин. Он осторожно опустил ее голову на газон и присоединился к Морисову.


«Хорошо и плохо», - сказал Толышкин. «Мост охраняют только двое мужчин, но свет очень яркий, и есть как минимум сотня ярдов открытого грунта, который нужно покрыть».


«Звучит не так уж плохо, - сказал Морисов.


"Это были хорошие новости. Ярдах в пятидесяти по другую сторону дороги есть немецкий бивак. Около двадцати палаток, четыре гусеницы, один Panzer III. Все палатки темные, так что, я думаю, все спят, но они достаточно близко, чтобы их разбудили шаги, не говоря уже о стрельбе ".


Морисов прикусил зубы и посмотрел на лесную крышу.


«А как насчет моста, - спросил Кузнецкий, - вдоль балок?»


Толышкин задумался. «Не очень сложно - деревья спускаются прямо к берегу с обеих сторон».


"Как река?" - спросил Морисов.


«Полный и холодный».


«А как насчет дальней стороны?» - спросил Кузнецкий.


«Немцы не держатся за парапет. Я бы сказал, что между ними и любым укрытием не меньше двадцати ярдов открытого пространства.


«Их должно быть больше сотни», - пробормотал Морисов.


Кузнецкий посмотрел на часы. «Послушайте, через пару часов будет светать, но луна будет за час до этого. Немцы, вероятно, утром перейдут и разойдутся, так что мы не можем здесь оставаться. Либо мост, либо река, а река мне не нравится. Ни Анатолий, ни Надежда плавать не умеют. Помнишь последнюю переправу через реку?


Морисов и Толышкин крякнули в знак согласия. Тогда проиграли четверо.


«Итак, мы залезем под мост, дождемся перехода немцев, а затем разберемся с теми, кого они оставят после наступления темноты».


«А если они не перейдут?» - спросил Морисов.


«Тогда у нас будут проблемы, но мы не будем хуже, чем сейчас», - ответил Кузнецкий. Он встал, чтобы показать, что решение принято. Через полчаса он повел группу к реке. Они вышли из-за деревьев в сотне ярдов ниже по течению от моста, верхняя часть которого все еще отражала лунный свет. Через несколько минут этот свет исчез, мост превратился в серию треугольных теней на звездном небе. Группа продвигалась по берегу, их дыхание было едва слышно из-за течения.


* * *


Яковенко вытянул ноги и чуть не закричал от судороги. Они просидели в подвесных балках моста почти двенадцать часов, сгустилась тьма, а Кузнецкий по-прежнему не собирался пошевелиться. Он сидел там, в десяти ярдах от него, скрестив ноги, как Будда, и на коленях стояло стихотворение, которое венгерский дезертир написал для него годом ранее.


По словам Кузнецкого, ее написал коммунист, но Яковенко посчитал, что это слишком меланхолично для настоящего коммуниста. Поэта звали Аттила Юзеф. И стихотворение называлось «Сознание». Венгр сказал, что Аттила бросился под поезд за много лет до войны. Грязный способ умереть и не очень весело для железнодорожников, которым приходилось его забирать. Кузнецкий всегда ее читал; теперь надо было выучить это наизусть, подумал Яковенко.


Яковенко массировал икры, все еще думая о Кузнецком. Они были соратниками уже более двух лет, и за это время его мнение о комиссаре изменилось только в лучшую сторону. Качества этого человека как лидера становились все более очевидными, но дело не только в этом. Сам мужчина изменился, причем не обычным образом. Яковенко видел множество мужчин - и женщин - закаленных партизанской жизнью, но Кузнецкий был единственным человеком, которого он знал, который, казалось, смягчил, очеловечил ее. Один Бог знал, что он сделал до войны - он никогда не говорил об этом, никогда не намекал, игнорировал любые прямые вопросы - но что бы это ни было, это должно было иметь последствия.


Сам Яковенко был конторским служащим на железных дорогах, был призван, отправлен на фронт и обнаружил, что немецкое наступление оставило его высоко и сухо, и все это в течение нескольких дней. В течение шести месяцев он выжил в одиночестве на просторах Припятских болот, питаясь лишайником, птичьими яйцами и любыми объедками, которые он мог выпросить в уединенных деревнях. Его подобрала бригада в тот самый день, когда Кузнецкий был спущен с парашютом в качестве нового комиссара и, как и все остальные, ненавидел его. Он был не просто твердым - это было бы приемлемо, - но также был безжалостно прав. Если в книге сказано, что не проявлять милосердия, он не проявил никакого милосердия. Если в книге ничего не сказано, он все равно ничего не показывает. Яковенко знал, что не он единственный, кто думал о том, чтобы пустить пулю в спину новому комиссару.


Но медленно и верно две вещи изменились. Бригада превратилась в грозную боевую машину, а Кузнецкий превратился в человека. Даже симпатичный. Он все еще допускал небольшие ошибки, но сами правила изменились: теперь они принадлежали ему, а не Москве, и почти всегда имели смысл. Он все еще был тверд, но теперь он, казалось, осознавал свою твердость, и почему-то это имело все значение. Иногда за последние несколько месяцев Яковенко почти жалел его за ответственность, которая, казалось, с каждым днем ложилась все тяжелее. Надежда сделала его счастливее, но стала еще одной обязанностью.


Неделю назад он наблюдал за Кузнецким на суде над этим бедным крестьянским ублюдком. Вся старая самодовольная правота ушла. Возможно, мужчине нужно было вынести столько смертных приговоров, даже в такие времена. Если так, то он предположил, что Кузнецкий был на конце своей веревки.


* * *


Кузнецкий не медитировал; ему просто было скучно. Было слишком темно, чтобы продолжать его задачу по заучиванию стихотворения; он думал, что теперь у него все есть, но не видел, чтобы проверить. «Подобно груде обтесанных бревен , - беззвучно бормотал он, - мир лежит наваленным сам по себе, одно сжимает, сжимает и сцепляется с другим, поэтому каждый определен . «И вот мы сидим, - подумал он, - и ждем, чтобы встряхнуть кучу». Днем во мне восходит луна, а когда на улице ночь - здесь внутри светит солнце . Это было больше, чем стихотворение, больше похоже на стихотворение, полное стихов. Он никогда не читал ничего подобного, никогда ничего, что, казалось бы, обращалось к нему так прямо, как если бы он уже переживал его строки. Ваша рана - это мир - он горит и бушует, и вы чувствуете свою душу, лихорадку . Аминь.


Он сложил потрепанные простыни и положил их в карман туники, посмотрел на часы, но не смог разобрать стрелки. Это не имело значения; он всегда мог судить о течении времени. Он подсчитал, что без десяти восемь - десять минут до середины между закатом и восходом луны. Они понятия не имели, что они найдут наверху; все пять немецких машин проехали тем утром, заставив балки тревожно скрипнуть, но случайные шаги по доскам наверху говорили ему, что по крайней мере некоторые люди остались позади. Он думал, что узнал шесть разных голосов, но это мало что значило. Там могло быть пятьдесят человек.


Его голова показывала восемь часов. «Хорошо», - прошептал он. Партизаны вытянули конечности до пределов, позволяющих ограниченное пространство и ненадежные опоры для ног, затем спокойно поднялись по внутреннему краю боковых балок, по четыре с каждой стороны моста. По сигналу Кузнецкого он и Морисов в спешке повели остальных вверх по опорам, стреляя от бедра до того, как была видна какая-либо цель, и шум пулеметов нарушил тишину вечера.


Преодолев подъем, Кузнецкий увидел, как трое немцев уже падали под градом пуль. В пятидесяти ярдах от них остальные сидели у костра и ужинали. Он побежал к позиции, которую немцы устроили, чтобы прикрыть мост, но пушка не поворачивала достаточно далеко. Морисов зигзагами шел по дороге, продолжая стрелять, в то время как немцы карабкались за оружием. «Вниз», - закричал он, одновременно утаскивая Яковенко за собой за деревья. Двое мужчин слепо пробирались сквозь подлесок ярдов на сотню, слева от них не было видно дороги, их проход не слышно из-за непрерывной стрельбы.


Надежда последовала за ними, и Кузнецкий повел двух своих товарищей влево, теперь двигаясь тише. Доехали до дороги, укрытой от немцев деревьями на повороте. «Гранаты», - прошептал он, и они незаметно двинулись в тыл врага: Яковенко и Надежда по одну сторону дороги, Кузнецкий - по другую.


У немцев не хватило времени и рассудка, чтобы потушить огонь, и их спины горели пламенем. Гранаты были не очень хорошо нацелены. Два промаха и один взорвался в ведре с едой, но неожиданности было достаточно. Немцы вскочили на ноги, их руки кололи к небу в знак капитуляции.


Яковенко посмотрел на Кузнецкого, который кивнул и подавил побуждение отвернуться, когда их зарубил пулемет.


Всего их было девять, и только сержант выглядел на день старше семнадцати. Все были забрызганы кровью и чем-то похожим на овощное рагу. Дальше по дороге лежал мертвый Морисов в луже собственной крови. Единственным пострадавшим стал один из пальцев Сухановой.


«Жалко по поводу еды», - пробормотал Яковенко. «Я могу сменить диету».


Кузнецкий с нетерпением ждал, пока Толышкин наложил жгут на руку Сухановой, а затем повел группу в лес. Им предстояло пройти еще десять миль.


* * *


Луна стояла высоко в небе, когда гидросамолет скользил по вершинам деревьев и грациозно шлепнулся на поверхность озера. Надежда отпустила руку Кузнецкого, чтобы помочь погасить сигнальный огонь, когда пилот направил самолет к берегу. Он ожидал от нее еще больше слез, но их не было. Она просто спросила его: «Должен ли я искать тебя после окончания войны?» И он, внезапно решившийся, так же просто ответил: «Я буду искать тебя, любовь моя».


Теперь он стоял на скалах у берега озера, ожидая, когда подойдет самолет, группа собралась над ним на обнажении. Теперь командовал Яковенко, и, к удивлению Кузнецкого, он почувствовал слезы на собственных щеках, когда они обнимались на прощание. Это было похоже на уход из семьи, за исключением того, что он не чувствовал ничего подобного, когда уезжал из собственного дома в Миннесоте.


Он пробрался в озеро, чувствуя, как ледяная вода немеет ему по ногам, и забрался на борт двухместного автомобиля. Господи, он устал. Пилот приветливо крякнул, завел двигатель и повернул самолет обратно к середине озера. Кузнецкому показалось, что он в последний раз увидел группу, исчезающую в тени, когда корабль набирал скорость по воде и направлялся к Луне. Верхушки деревьев были на тридцать футов ниже. Он застегнул очки, почувствовал резкий ветер на щеках. Летчик что-то крикнул про немецкие рубежи - Кузнецкий предполагал, что они скоро их обгонят. Ему было все равно. Что он мог сделать с немцами на глубине четырехсот футов? Ссать на них, вот и все.


* * *


Эми сунула книгу обратно в сумку и поднялась. Она чувствовала себя слишком беспокойной, чтобы читать, слишком подавленной возбуждением. Поезд должен был быть через несколько минут, и она начала медленно подниматься по платформе, снова задаваясь вопросом, может ли быть какое-нибудь другое объяснение новым инструкциям.


Она не могла придумать ни одного. Москва собиралась приказать ей «продать» Виму Дусбургу то, что купит Берлин. Интерес Москвы к урановому поезду возродился с удвоенной силой. Соедините их вместе, и в сумме получится только одно. Она все еще не понимала, как это можно сделать, но сама идея была блестящей. И они не смогли бы этого сделать без нее, потому что она была единственным связующим звеном с немцами. Наконец-то это было реальным действием.


Поезд прибыл, его локомотив изрыгнул черный дым в чистое голубое небо. Она села в переднюю машину, прислушалась к возгласу кондуктора «Манассас», разносящемуся по платформе, и посмотрела на часы, когда они начали выходить из станции. Ровно через девять минут она встала со своего места и пошла назад к двум вагонам, остановилась на минуту, чтобы убедиться, что за ней не следят, а затем двинулась к задней части поезда. Еще две машины упали, они с Мэтсоном совершили свой двухнедельный ритуал, столкнувшись друг с другом и обмениваясь брошенными экземплярами The Saturday Evening Post . Она, как обычно, мельком увидела отполированные коричневые туфли, униформу, обветренное лицо, услышала протяжный голос Теннесси: «Извини, мэм», а собственный голос сказал: «Это ничего - правда».


В клубной машине она села в баре и заказала кока-колу. Нет проблем, никогда не было, но ее пульс все равно участвовал в учащении. Она заставила себя сидеть там, пока удары не утихли, затем заперлась в умывальной, чтобы изучить содержимое конверта, оставшегося внутри журнала.


Все было там. Полное расписание, явно скопированное из внутреннего документа железной дороги, с пометкой точек смены бригады и остановок для полива. Объяснение времени пятницы - «оптимизация четких путей», что бы это ни значило. Список озаглавлен «Локомотивы для выполнения этой обязанности». И четыре фотографии самого поезда, с разных расстояний и ракурсов, отмеченные на спине 5 мая. Это решило дело. Фолкнер не упомянул фотографии, но Москва, должно быть, их попросила, и причина могла быть только одна.


Она положила все обратно в конверт, конверт обратно в журнал и увидела себя в зеркале, когда повернулась, чтобы уйти. «Да», - сказала она своему отражению. "О, да!"


* * *


Через 30 часов после выхода из группы в Лукомском Кузнецкого увезли по проспекту Ленина в сторону московского узла. Это был его первый взгляд на Москву, на что-то большее, чем деревня, за более чем два года.


Он никогда не любил Москву и каким-то образом умудрился провести в столице лишь несколько месяцев из своих двадцати шести советских лет. Москвич, скучающий по дому, однажды в пьяном виде объяснил ему, что его город сочетает в себе лучшее на Западе, его приверженность разуму, с лучшим на Востоке, его духовность и, следовательно, квалифицируется как рай на земле. Кузнецкий всегда думал, что все наоборот: бездуховность Востока в сочетании с бездуховностью Запада - бездушный базар.


Он хорошо выспался в партизанском штабе на окраине города, когда отказался от кровати в пользу более знакомой текстуры пола. Удивительно, как быстро человек теряет способность к цивилизованной жизни; у него были проблемы со столовыми приборами за завтраком, а туалет казался почти непристойным.


Он также похудел больше, чем предполагал. Форма полковника НКВД, которую он оставил в 1942 году, была теперь на несколько размеров больше, и от нее пахло нафталином.


Кремль возвышался над рекой. Машина пронеслась по мостам, мимо Боровицкой башни и через проспект Маркса на улицу Фрунзе, подъехав к массивным воротам Минобороны. Водитель открыл дверь, и Кузнецкий вылез из машины. Охранник у двери проверил его пропуск и позвал, чтобы кто-нибудь проводил его до кабинета Шеслакова. По дороге сознательно взял себя в руки. Он не имел практики играть в политику, но никому об этом не нужно было знать.


Его проводник постучал в дверь, но Кузнецкий протиснулся мимо него и вошел, не дожидаясь ответа. «От старых привычек трудно избавиться, - подумал он. Никогда не отказывайтесь от инициативы.


Человек, сидящий за столом, казался невозмутимым. Вероятно, он прошел такое же обучение. Кузнецкий сел на место, предложенное мужчиной, размахивающим нефритовым ножом для писем, и несколько мгновений молчал.


Его хозяин, как заметил Кузнецкий, был мужчиной средних лет среднего телосложения с седеющими волосами. Он был одет в гражданскую одежду, хорошо скроенный темно-синий костюм, белую рубашку и темно-красный галстук. Что самое необычное, воротник рубашки и галстук были расстегнуты на шее, что придавало ему слегка распутный вид. У него были высокие скулы, глубоко посаженные темные глаза - вероятно, татарская кровь - и рот, который, казалось, был на грани иронической улыбки. В глазах было такое же удивленное снисхождение. Кем бы ни был этот человек, подумал Кузнецкий, он был уверен в себе.


Шеслаков так же внимательно осмотрел Кузнецкого. Он был высоким, выше шести футов, с густыми темными волосами и таким профилем, который можно увидеть на настенных плакатах героя революции. Он действительно выглядел американцем, но достаточно легко мог сойти за русского. Глаза - Федорова всегда говорила ему сначала смотреть в глаза - были совершенно необычными. Не из-за чего-то внутреннего - из-за полного контраста, который они предлагали остальному мужчине. Рот, поза, ощущение физической силы - все кричали «Боец»; глаза шептали «Спокойствие», спокойствие убийц и святых. Теперь он знал, что Федорова имела в виду под джокером.


«Полковник Кузнецкий, - сказал он, - вас временно выбрали для руководства операцией за пределами Советского Союза. Это не операция НКВД и не операция ГРУ. Оба аппарата работают вместе под прямым руководством Атомного отдела, который сам подотчетен только Секретариату ». Он сделал паузу. Кузнецкий ничего не сказал, только слегка кивнул. «Ваше участие будет добровольным; вы поймете почему, когда прочтете это ». Он прошел через тонкую папку со словами «Американская роза», нанесенными по трафарету красным цветом.


Кузнецкий уставился на слова. "Соединенные Штаты?" он спросил.


"Да."


Он читал в течение двадцати минут, все более поглощенный, остановившись только один раз, чтобы осмотреть старуху, которая вошла и легла на койку под окном. Кто она, черт возьми, такая? И почему она смотрела на него?


Наконец он закрыл папку и осторожно положил на край стола Шеслакова. «Когда будет предложена наживка?» он спросил.


«В момент максимального психологического воздействия. После вторжения союзников во Францию, которое мы ожидаем 6 июня, и перед нашим летним наступлением, которое назначено на 22 июня. Сочетание известной и неминуемой катастрофы обычно дает мощную смесь ».


Кузнецкий позабавился. Очень аккуратно, как сказали бы американцы. «А что, если немцы сбросят союзников обратно в Ла-Манш?»


"Что вряд ли."


«Я бы не знал. В этом заложено множество обнадеживающих предположений. Может, правильные. Но это похоже на тонкий лед ».


«Здесь очень мало права на ошибку», - признал Шеслаков. «Но это неизбежно, когда мы должны больше заботиться о предотвращении обнаружения и воздействия, чем о чем-либо еще… Вы согласны?»


«Я не сторонник волонтерства, товарищ, а верю в долги. Я пойду по этой причине ». И, признался он себе, из любопытства. Как будет выглядеть Америка через двадцать шесть лет? И каково было бы вернуться туда?


* * *


«Заходите, Анатолий Григорович, - гудел Жданов, - садитесь, скажите хорошие новости».


Шеслаков сел на предложенный стул. «Спасибо, товарищ секретарь. У меня есть хорошие новости - первый приоритет находится в пределах нашей досягаемости ».


У Жданова почти заметно насторожились уши. "Как?" - спросил он, предлагая Шеслакову первую гаванскую сигару, которую он видел с начала войны.


Шеслаков с любовью применил спичку, смакуя момент и почти садистски восхищаясь плохо скрываемым нетерпением соперника. «Вы помните свое представление Ставке, - сверился он со своими записями, - 28 апреля по поводу возможной кражи американского урана-235. Подводя итог - вы указали, что сумма, которую мы могли бы украсть, была бы бесполезной в военном отношении, даже если бы мы могли сдержать политический ущерб ».


"Я не забыл."


«Обе проблемы можно избежать». Он сделал еще одну затяжку сигарой. Если бы только Кубой управляли коммунисты! «Американцы, зная, сколько материалов было украдено, знали, сколько бомб мы можем сделать».


«Это кажется само собой разумеющимся».


«Ах, но есть скрытое предположение, что наше создание атомных бомб обязательно будет связано с нашей кражей материала».


«Но это было бы».


«Действительно, но американцы не должны этого знать. Если мы сможем и украсть материал, и убедить американцев, что мы его не крали, тогда проблема будет решена. В таком случае наше обладание атомными бомбами будет отнесено на счет нашей собственной программы внутреннего развития, и американцы не будут знать, сколько у нас на самом деле бомб ».


«У нас останется только два, что, по мнению военных, будет хуже, чем бесполезно».


«У нас будет только один. Мы должны взорваться первыми, чтобы показать американцам, что у нас действительно есть возможности. Боюсь, что военные, как всегда, отстают. Они просто не понимают, что эти атомные бомбы - не обычное оружие; простой угрозы их использования будет достаточно. Если они есть у обеих сторон, никто не посмеет их использовать, и важные расчеты снова коснутся людей, танков и кораблей. Важно не иметь атомную бомбу, а внушить этот страх американцам ».


Понимание появилось на лице Жданова, затем быстро появилось место для новых волн беспокойства. "Кто еще тогда украл бы это?" Это был такой глупый вопрос, что Шеслаков позволил Жданову ответить на него самому. « Уловка де герр . Советские солдаты в немецкой форме ».


«Нет, нет, ничего подобного», - он собирался сказать «грубо», но Жданов, как известно, очень болезненно относился к своему крестьянскому прошлому, - «ничего более прямого. Немцы сами украдут уран. И мы им поможем ».


Жданов посмотрел на него, как будто он сошел с ума. «Объясни», - мрачно сказал он.


Шеслаков так и сделал, перебирая каждый пункт своего плана, пока не решил, что Жданов понял его. Когда он закончил, начальник атомного отдела откинулся на спинку стула и посмотрел в космос. «Хорошо, - сказал он наконец, - я вижу возможность. Запишите это и найдите людей ».


Шеслаков вытащил папку из портфеля и протянул через стол. «У нас уже есть люди», - сказал он.


* * *


Сталин отодвинул отчет в сторону стола и закрыл глаза. Почему «Американская роза»? - подумал он. Только немцы и американцы приобрели привычку льстить природе и самим себе, применяя такие названия к человеческим предприятиям. Шеслаков был странным человеком, диковинкой. Но пока доступный.


Это сработает? - спросил он себя. Это было правильно. У американцев были ученые, деньги и страна, которая не была в руинах. И амбиции. Безграничные амбиции. Но это не было расчетливыми амбициями. Социализм мог быть сейчас слабым, но он видел путь вперед, он рассчитывал, он планировал. Капитал при всей своей мощи был слеп, как река. И что может быть легче обмануть, чем слепые амбиции?


Был только один недостаток - количество иностранцев, которые знали и могли разоблачить блеф. Женщина немецкого происхождения: мужчина американского происхождения, агенты в Америке, которых неизбежно смягчила бы капиталистическая жизнь. Но это был недостаток, который можно было исправить в конце игры.


Он позвал своего помощника. «Телефон Жданова. Скажи ему "да".


Четыре


«Схема была нарисована немецким ученым, который сейчас работает на Зоне Y в Нью-Мексико. Он, очевидно, пытался произвести впечатление на свою секретаршу, - сказала Эми Виму Дусбургу, когда они прогуливались по небольшой художественной галерее Манхэттена.


«Я думаю, это произведет впечатление на Берлин», - ответил он, остановившись перед холстом, изображающим темный, почти зловещий цветок. "Что вы думаете об этом?" он спросил.


Эми заставила себя посмотреть на картину. «Удручающе», - пробормотала она.


"Не так ли?" Дусбург весело согласился. «Но все равно красиво».


Они пошли дальше, продолжая беседу в помещениях, разрешенных другими посетителями галереи. Эми не могла припомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя так нервно. На встрече с Фолкнером накануне он был почти до неузнаваемости напряженным, и как только он поделился с ней тем, что знал, она не удивилась. Теперь напряжение слушать вежливую болтовню Дусбург, соблюдать обычные меры безопасности и следовать московскому сценарию напрягало ее до предела.


Дусбург была взволнована диаграммой - она это знала. Его лицо и постоянный поток разговора могли ничего не выдать, но за последние несколько минут его походка стала заметно веселой. Пришло время.


«Есть и другие нежелательные материалы», - небрежно сказала она при следующей возможности. «Имеет довольно сомнительную ценность», - добавила она. «Зигмунд настоял на том, чтобы объяснить мне все это, несмотря на угрозу безопасности, и он включил всю необходимую информацию. Вы поймете, что я имею в виду ». Она остановилась, чтобы пропустить молодую пару. «Он только что прочитал статью Picture Post о побеге Муссолини в Германию, и, по его словам, это дало ему идею. Он говорит, что сначала он подумал, что это смешно, но потом понял, что это возможно. Судя по всему, есть поезд, который доставит материал для бомбы, изготовленный в Теннесси, в Нью-Мексико для процесса производства бомбы, и Зигмунд видит, как Скорцени падает с неба и держит его ». Уловив удивленное недоверие на лице Дусбурга, она сказала: «Я думала то же самое, но он изучил все это очень тщательно, и в этой идее действительно есть какая-то сумасшедшая логика. Я не могу найти никаких недостатков в его плане, но у меня нет опыта планирования таких операций. Конечно, - добавила она почти с тоской, - это будет впечатляющий, грандиозный переворот ».


Дусбург какое-то время молчал, казалось, поглощенный похоронной картиной. «Я найду тебе недостатки, моя дорогая», - сказал он наконец. «Но мы должны доставить удовольствие Зигмунду, хотя бы для того, чтобы поток диаграмм продолжался».


* * *


Через час Дусбург вернулся в свой бруклинский дом и разложил содержимое конверта по кухонному столу. Схема очаровала его - столько научных достижений представлено на одном листе бумаги. Его жена Эльке посмотрела на него через плечо. "В том, что все?" - спросила она, бессознательно вторя его мыслям. «Одна страница для бомбы, способной разрушить целый город?»


И только после обеда он потрудился прочитать отчет Зигмунда о поезде с ураном. Он должен был признать, что идея была привлекательной, и читать дальше, ожидая найти точку, в которой фантазия возьмет верх над практичностью. Там было расписание, расписание бригады, карта с нанесенным путем эвакуации, даже фотографии поезда. Никакого упоминания о Скорцени не было; Зигмунд определил подводную лодку дальнего действия, даже требуемый точный класс.


Дусбург почесал в затылке, проигнорировал попытки Эльке заинтересовать его в последнем конкурсе «Сад Победы» и снова начал с самого начала. Высадка подводной лодки на побережье Грузии - достаточно просто. Двух англоговорящих немецких офицеров встретят американские оперативники и доставят к месту угона. Это была охотничья страна, поэтому незнакомцы, снимающие домик на неделю, не казались чем-то необычным. Сам по себе угон самолета, казалось, не представлял никаких трудностей, при условии, что вся информация была точной. Это, безусловно, было достаточно исчерпывающим. Затем двенадцать часов езды обратно на побережье за пикапом, предположительно преследуемого ФБР. «Но, вероятно, в полном замешательстве», - подумал Дусбург. Зигмунд указал, что путь эвакуации пересек границу штата на первых пятидесяти милях, что соответственно затруднило бы реакцию полиции.


Он вышел на крыльцо заднего двора и опустился в кресло-качалку. Был прекрасный вечер, далекие башни Манхэттена вырисовывались в лучах заходящего солнца, улица была заполнена детьми, играющими в стикбол. Трудно было поверить, что Америка находится в состоянии войны. В Теннесси и Алабаме это казалось бы еще более нереальным. Какой это был бы удар по гордости Америки! Переворот.


И что-то вроде возможности. Дусбург слишком хорошо знал, что когда союзники дойдут до Берлина, а это было очевидно, есть все шансы, что они найдут папку с его именем. Он ничего не сказал Эльке - не было смысла беспокоить ее заранее, - но в течение некоторого времени он мысленно готовился к их осторожному уходу с американской земли. Если бы абвер был заинтересован в этой операции, они бы заплатили, и заплатили бы очень много. Он знал по своему прошлому прибыльному опыту, что никто в Берлине не понимал, насколько дешевым является шпионаж. Он мог попросить 10 000 долларов, и 80 процентов этой суммы, плюс выручка от продажи их коричневого камня, позволили бы им очень хорошо разместиться в Бразилии или Аргентине.


Была даже слабая перспектива успешной операции, которая изменила ход войны и оставила его дело в надежных руках. Он не видел никакого риска; все будет проходить через Розу, а она не знала ни его настоящего имени, ни адреса.


Он вернулся в дом, адресовал конверт своему контакту в Рио и приложил диаграмму.


«Вы должны отправить письмо завтра утром, - сказал он Эльке, - где-нибудь на Пятой авеню. Я должен поехать к Крегеру в Сиракузы - я хочу немедленно передать кое-что по радио.


* * *


После встречи с Дусбургом Эми села на поезд обратно в Вашингтон и легла спать.


На следующее утро Ричард ждал в ее офисе и выглядел не лучше, чем в пятницу.


"Хорошие выходные?" - саркастически спросил он.


«Да, спасибо», - спокойно ответила она. "Ты?"


"Чудесно. В субботу вечером я слушал радио, а в воскресенье - весь день ...


«Послушай, Ричард, - сказала она, внезапно рассердившись, - я не обязана отказываться от своих планов только потому, что твоя жена вздумала уехать на выходные. Ты не владеешь мной ...


"Я собираюсь сказать ей".


Она уставилась на него. "Почему? Наказать меня? »


Он схватил ее за руку. «У нас был шанс провести вместе целые выходные. Семья твоего отца важнее этого? Вы видите их каждый месяц. Это даже не настоящие отношения ». Он остановился, выпустив ее руку. «Это то место, где вы действительно были?» он вытеснил.


«Нет, Эррол Флинн пригласил меня на свою яхту».


«Не шути!»


«Что вы ждете от меня? Как ты думаешь я? Ричард, если бы я хотел начать с кем-то еще один роман, я бы сделал это открыто и только после того, как закончил бы этот с тобой. Это ты любишь секретность, помнишь?


«Хорошо, хорошо, ты высказал свою точку зрения».


«Я просто хочу, чтобы мне не приходилось продолжать это делать. Ричард, я знаю, что было бы весело провести выходные вместе, но я не собираюсь тратить свою жизнь на ожидание, когда ты будешь доступен. Некоторые женщины могут смириться с этим, но я не из их числа. И я никогда не притворялся иначе, не так ли? "


«Нет», - устало сказал он. «Я знаю, что нет».


«Хорошо», - сказала она и поцеловала его в щеку. «А теперь оставь меня в покое. Увидимся в пятницу.


Он ушел, оставив ее неуверенной в том, что ей делать. Ричард был привычкой, которую она всегда считала отвлекающей и безобидной. Тот, который помог заполнить пробел, образовавшийся из-за невозможности настоящих отношений. Теперь она начинала понимать, насколько опасной он стал.


* * *


Спустя двенадцать дней после поездки Вима Дусбурга в Сиракузы обергруппенфюрер Вальтер Шелленберг, задумавшись, сидел на заднем сиденье лимузина, когда он катился по крутому повороту к горному убежищу фюрера. Его интервью с Гиммлером накануне оказалось менее чем удовлетворительным. Рейхсфюрер не только обрызгал его микробами, что вызвало у него настоящую боль в горле и насморк, но и снял с себя всякую ответственность за это.


«Отнесите это прямо к фюреру», - посоветовал Гиммлер, тон его голоса подразумевал, что ничто не может убедить его сделать это сам.


Гиммлер считал это слишком рискованным, потому что он нарушал печально известный закон Геринга - никогда не предлагайте фюреру то, чего у вас еще нет. Что ж, никто не мог обвинить Гиммлера в избытке воображения.


Но фюрер оценил бы план, Шелленберг был в этом уверен. Риска действительно не было; в это было трудно поверить, потому что это было просто чудовищностью приза. Если они потерпят неудачу, это будет стоить им всего двух солдат и подводной лодки. Если им это удастся, то по крайней мере можно было бы избежать поражения. С помощью атомной ракеты V они могли превратить Лондон в руины одним ударом или, что более конкретно, угрожать этим. Тогда западные союзники достаточно быстро сядут за стол переговоров, чтобы поговорить о настоящем враге, о спасении Европы от сталинских варварских орд. Несколько фотографий выпотрошенных немецких солдат могли разбудить Рузвельта, а Черчилль в душе всегда был антикоммунистом.


Казалось, что нет причин, по которым успех должен ускользать от них. Люди в Америке казались очень эффективными, Кригсмарине заявили, что с транспортировкой не возникло никаких трудностей, ученые подтвердили, что они могли бы сделать бомбу, если бы у них был уран-2.35. На выбор было девять англоговорящих офицеров с необходимым боевым опытом и не понаслышке знакомыми с Америкой. Один из них до войны был даже учителем физики. Предзнаменование, если он когда-либо видел такое. Гиммлер был дураком.


Автомобиль подъехал к Бергхофу. Шелленберга приветствовал адъютант Гитлера генерал Шмундт и сообщил, что фюрер все еще участвует в военном совещании во второй половине дня. В этом объяснении не было необходимости: как только он вошел в Большой зал, Шелленберг услышал повышенный голос Гитлера через открытую дверь конференц-зала. Он сел как можно дальше от пылающего камина и попытался не обращать внимания на удушающий аромат, исходящий от бесчисленных чашек свежих цветов.


Гитлер перестал кричать. Шелленберг слышал подобострастные тона Йодля и Кейтеля, которые по очереди что-то объясняли. Они явно не увенчались успехом, потому что внезапно резкий голос Гитлера снова эхом разнесся по дому.


«Роммель не видит всей картины. Остальные - трусы и дураки. Я стараюсь делать приказы настолько четкими, чтобы их мог понять даже ребенок, и что я получаю? Запросы на разрешение делать прямо противоположное! » Наступила тишина, затем снова голос фюрера, на этот раз мягкий и разумный, как если бы он разговаривал со своим любимым молодым племянником. «Я понимаю военные аргументы в пользу вывода, но война - это больше, чем чисто военное дело. Это о людях, отдельных солдатах, об их воле к победе. Отступление вызывает привыкание. Неважно, имеет ли это смысл в военном отношении . Это катастрофически психологически. Всегда. Всегда."


Кейтель и Йодль снова заговорили. Шелленберг мог визуализировать сцену из прошлого опыта: фюрер склонился над картой, его руки были напряжены по бокам, в то время как все подхалимы пробормотали «да» и пожали друг другу плечами за его спиной. Почему он возился с ними?


Дверь за ним открылась, впустив еще парфюм.


«Добрый день, герр обергруппенфюрер». - сказала женщина. «Или уже вечер? Я никогда не знаю, когда одно превратится в другое. Мы давно не получали удовольствия от вашей компании ».


Шелленберг поднялся со своего места и поклонился. «Добрый вечер, фройлен Браун. Боюсь, что требования войны оставляют мало времени для радостей жизни ».


Она надула губы. «Если кто-то знает это, то я знаю». Она огляделась, как будто, подумал Шелленберг, ей было интересно, где она. «Надеюсь, у вас для него хорошие новости», - рассеянно сказала она. «Последние несколько месяцев ему было так тяжело», - добавила она, понизив голос, как если бы она выдавала государственную тайну.


«Конечно», - сочувственно сказал Шелленберг, не зная, что еще сказать.


Его спасло повторное появление Шмундта. «Конференция скоро завершится, герр обергруппенфюрер. Фюрер предлагает вам подождать его в кабинете наверху ».


В кабинете было так же жарко, как и в холле, но, как и всем, кто вошел в эту комнату, Шелленберг заметил, что его внимание привлекло огромное панорамное окно и захватывающий вид на уходящие вдаль альпийские вершины.


Прошел час, и горы растворились в сгущающейся тьме, когда над ними засияли звезды. Он начал чувствовать себя загипнотизированным эффектом, когда дверь, наконец, открылась, чтобы впустить Гитлера и его любимца эльзасца.


«Прекрасный вид, не правда ли? Знаешь, я сам спроектировал дом.


«Да, мой фюрер».


Гитлер сел в одно из кожаных кресел. Он выглядел бледным, но не было той дрожи, о которой слышал Шелленберг. На его лице была полуулыбка, когда он погладил собаку по спине и уставился в ночь. «Когда нужно принять трудные решения, - сказал он, - я часто прихожу и сижу здесь один. Иногда мне кажется, что именно величие всего этого, - он указал на панораму внешнего мира взмахом руки, - действительно принимает решения. Я всего лишь его голос ».


Шелленберг ничего не сказал.


«Я внимательно изучил ваш план, Уолтер, и надеюсь, что он увенчается успехом. Конечно, - добавил он, повернувшись к Шелленбергу, - сомнительно, понадобятся ли нам атомные бомбы для этой войны, но лидер обязан думать наперед, а наука никогда не стоит на месте. Нет, что меня волнует в вашей операции, так это ее психологический аспект ».


Гитлер сделал паузу, чтобы налить себе стакан дистиллированной воды из графина на столе. «Народы удивительно самобытны, и все больше и больше я думал о сходстве каждого из них с определенным животным… да, животными. Это не совпадение, Уолтер, что на протяжении всей истории разные народы идентифицировали себя с помощью флагов, гербов, эмблем и т. Д. С определенными животными. Русский медведь, английский лев, немецкий орел - это лишь самые очевидные примеры. Обратите внимание на различия - хотя каждый из них хороший боец, медведь глуп, лев ленив, орел, возможно, склонен к полетам воображения. Но в этих странах преобладает одно правило. Самый сильный лев, самый сильный медведь, самый сильный орел - каждый берет на себя лидерство. Это закон истории ».


Шелленберг сдержался и просто кивнул.


«Возможно, вам интересно, какое отношение это имеет к плану», - спокойно заметил Гитлер. «Скажите, какое животное у вас ассоциируется с Америкой?»


Ум Шелленберга не создавал ассоциации.


"Понимаете? Вы сами это подтвердили », - сказал Гитлер. «Америка - не настоящая нация, вот в чем дело. Это стадо разрозненных животных, несколько орлов, несколько львов, несколько медведей и множество низших видов. Стада, Уолтер, стада всегда, всегда подчиняются инстинктам своих самых слабых членов. Немецкий скот, английский скот навсегда будут во власти евреев и негров, потому что таков закон стада. Он может быть более многочисленным и потенциально более могущественным, чем один хищник, но для этого требуется только один член стада, чтобы испугаться, и возникает общая паника. Неуверенность - самая сильная эмоция стада. Теперь вы видите актуальность? »


Шелленберг сделал. «Эта операция вызовет панику, которая намного превзойдет реальную важность цели».


"Точно. Точно. Вы прекрасно поняли. Мы поставим двух орлов среди стада, и паника распространится по всему миру ».


* * *


Солнце, долька за долькой апельсина, исчезло за далеким горизонтом, его лучи отражались в тысячах луж. Майор Герд Брайтнер сидел верхом на шатком деревянном заборе на окраине Березино и пил великолепие. Сначала он ненавидел русский пейзаж, считал его плоским и скучным, но через восемнадцать месяцев он полюбил его тонкости, его бесконечные вариации на одну и ту же тему. Возможно, небольшая компенсация, но лучше, чем совсем ничего.


Последний кусок ускользнул. Брайтнер закурил и еще раз взглянул на молиноухую фотографию своей жены. Прошло больше года, и боль потеряла свою остроту; как и все остальное, он был сглажен войной. Осталась только ирония: хотя он пережил бесчисленные столкновения со смертью во Франции, Африке и на Востоке, она была похоронена в развалинах их безопасного дома в Штутгарте во время бомбардировки союзников.


Он отложил фотографию и попытался представить ее лицо. С каждым месяцем становилось все труднее. Брайтнер почувствовал, как текут слезы, и спрыгнул с забора, злясь на себя.


Он повернулся и посмотрел на восток. Было тихо. Казалось, с каждым днем становилось все тише. Спустя четыре дня разведка начала атаку, и в наши дни они не часто ошибались. Еще четыре дня просидеть без дела, и снова начнется ад. Он не был уверен, что хуже. «Пошел ты, Адольф, - пробормотал он, - и все остальные ублюдки».


Он нашел своего друга Пола Рассмана сидящим на подножке заброшенной штабной машины вместе с Бурденски, практикующими свой ужасный трюк с сигаретами. Пол положил сигарету себе на ладонь, направил ее в сторону от своего тела, а другой рукой резко опустил на запястье. Тележка с сигаретами покатилась по воздуху, не попала в ожидающий рот, а попала ему в нос и упала в грязь.


Бурденски не впечатлился. «Откуда вы взяли эту дурацкую привычку?» он спросил.


«Африка», - ответил Пол, доставая намокшую сигарету. «Я наблюдал за английским заключенным, который часами тренировался на территории в Мерса-Брега. Он сказал, что это помогает скоротать время. Он был прав. И, конечно же, я не мог позволить англичанам доказать свое превосходство в таком решающем поле боя ».


«Я это вижу», - криво сказал Бурденски.


«Но это еще не все, - сказал Пол. «Англичанин пообещал мне, что война закончится до того, как я овладею этой техникой, поэтому я считаю, что овладение ею, вероятно, положит конец войне».


«Вот почему я призываю его заниматься», - сказал Брайтнер.


- Клоуны, - проворчал Бурденски.


Пол взглянул на Брайтнера. «У меня несколько тревожных новостей, Герд», - сказал он, закуривая сухую сигарету. «Вскоре в нашей летней резиденции нас ждет незваный гость - полковник СС».


«Солдат или полицейский?»


«Это тревожная часть».


Брайтнер почувствовал легкую панику. Абсурд. «Что им от нас нужно?» он спросил. «Мы только ведем войны».


«Возможно, дело в том, что мы теряем эту», - с невозмутимым видом предположил Пол.


«Пол, я надеюсь, вы не собираетесь так шутить в его возвышенном присутствии», - сказал Брайтнер. «Возможно, он не разделяет нашего чувства юмора».


«Он определенно не разделяет нашу войну», - заметил Пол.


* * *


Полковник СС прибыл в Березино посреди ночи и выглядел блестяще умным, как мог только полковник СС. Немного растрепанный Руссман и Брайтнер вышли, чтобы поприветствовать его, и, несмотря на поздний час, Пол так энергично устроил «Хайль Гитлер», что офицер в черной форме был отброшен ему на пятки. Брайтнер скрывал свой смех кашлем.


Штурмбаннфюрер Радемахер был немногословен. Он отказался от шнапса, кофе, еды и светской беседы из-за очевидного, но негласного отвращения его сопровождающего. Он просто вынул из блестящего портфеля два документа, передал их Брайтнеру и объявил, что они должны сесть в траурный поезд, покидающий Барановичи в десять утра. Затем полковник совершил свой более строгий салют и снова сел в коляску мотоцикла. Его водитель сочувственно пожал плечами двум офицерам и открыл дроссельную заслонку.


«Мы, должно быть, пренебрегаем личной гигиеной», - сказал Пол.


«Он чует русских», - пробормотал Брайтнер, просматривая документы. Один был релизом, подписанным Командованием Pan-zergruppe. Другой был вызов в Берлин, в кабинет обергруппенфюрера Шелленберга, главы Amt VI, отдела внешней безопасности Рейхской разведки.


Пол читал их через плечо. «Как такие хорошие девушки, как мы, смешались с таким мужчиной?» он спросил.


* * *


Брайтнер выбросил пустую бутылку из-под водки из окна поезда в польскую ночь. «Черт возьми, Пол, в Ваффен СС должны быть англоговорящие обезьяны».


Пол энергично покачал головой. Оба были пьяны, случайно наткнувшись на предприимчивого польского крестьянина, торгующего домашней водкой в глуши. По-видимому, крестьянин видел, как раньше на том же месте останавливались поезда, причем того же типа. Он был разочарован, но не удивлен, узнав, что все его потенциальные клиенты мертвы.


«В Ваффен СС нет обезьян, - осторожно провозгласил Пол. «У них неправильный цвет волос». Он вытащил пробку из другой бутылки. «Но чтобы ответить на ваш вопрос со всей серьезностью, которую он заслуживает, я могу только предложить нашу отличную репутацию на службе у фюрера. Что бы они ни хотели сделать, мы уже сделали это на том или ином континенте ».


Брайтнер печально улыбнулся. «Мы даже пережили поездку домой на похоронном поезде. К сожалению, - сказал он, делая еще один глоток из бутылки, - у нас достаточно интеллекта - не то чтобы для этого требовалось много - чтобы знать, что эта конкретная война проиграна. Смерть в русской канаве, возможно, не для всех является судьбой, но я почти полюбил ее. Умереть за чертов СС - совсем другое дело. Его-"


«Меня беспокоит не кто, а что. Насколько нам известно, они, возможно, решили похитить короля Англии ».


«Это приручено. Я думал о Сталине ».


"Легкий. А как насчет того, чтобы вернуть Марлен Дитрих?


"Я волонтер."


Поезд медленно останавливался, лязгая по точкам. Снаружи виднелись огни города. «Где мы, черт возьми?» - спросил Брайтнер.


- Думаю, Позен. Господи, посмотри на это ». Оба мужчины смотрели на панораму руин, каменные столбы, торчащие в ночное небо, пустые улицы, заваленные щебнем. Когда поезд медленно ехал вперед, они увидели тело пожилой женщины, лежащее у рельсов, с жестко вытянутой вверх рукой, свет ярких фонарей отражался от ее очков.


«Кто, черт возьми, будет бомбить Позен? Для американцев это слишком далеко на восток ».


«Где есть воля, там и выход», - пробормотал Пол, внезапно почувствовав себя трезвым. Он тяжело сел. «Знаете, иногда я не понимаю, чем закончится эта война. Просто он слишком глубоко укушен. Прощать нужно больше, чем прощение ».


«Они сказали это после последней войны», - сказал Брайтнер, отрываясь от окна. «Вероятно, они скажут это после следующего».


Пол засмеялся. «Ты оптимистичный ублюдок, не так ли?»


"Нет. Знаешь, что меня действительно угнетает? »


«Я не уверен, что хочу».


«Если бы мы выиграли, нам было бы все равно».


* * *


Шелленберг уставился в глазок на двух офицеров, ожидавших в прихожей. Майор Брайтнер, гауптман Русман. Они выглядели моложе, чем он ожидал; возможно, он слишком привык находиться рядом со стариками и ранеными, составлявшими его жезл. Он вернулся к их досье на своем столе. Брайтнеру было тридцать пять, Рассману - тридцать четыре. Что ж, возможно, волнение войны оставило их молодыми. Он посмотрел на свои часы. Пора было впустить двух его орлов.


«Джентльмены, - сказал он, все еще улыбаясь, когда они сели, - у Рейха появилась новая потребность в ваших талантах. Операция проводится внешней частью Reichssicherheitshauptampt по четкому указанию самого фюрера. У него самый высокий класс безопасности, какой только можно себе представить - только три человека в Рейхе знают о его существовании. Когда-"


«С большим уважением, обергруппенфюрер, - прервал ее Брайтнер, - но прежде чем мы ознакомимся с характером этой операции, я был бы признателен за некоторые разъяснения относительно нашей позиции. Находимся ли мы по-прежнему под юрисдикцией Вермахта или официально перешли в вашу власть? »


Улыбка Шелленберга чуть поблекла. «Официально такой операции не существует. Отвечу на ваш невысказанный вопрос - мне нужны добровольцы, а не призывники. Хотя, честно говоря, должен добавить, что если вы откажетесь от этого задания, вас, возможно, придется временно задержать. Конечно, из соображений безопасности. Никакого обвинения в нелояльности не будет: в прошлом вы оба достойно служили Рейху ».


Брайтнер кивнул и ничего не сказал. «Боже Всемогущий, - подумал он.


«Однако я надеюсь, - продолжил Шелленберг, - что эта операция понравится как вашему чувству долга, так и вашему духу приключений. Это необычная операция. Вряд ли будет преувеличением сказать, что судьба Рейха может зависеть от его успеха. Вас выбрали после тщательного расследования, потому что вы не обычные офицеры. Вы оба прекрасно говорите по-английски, хорошо работаете вместе, и вы, майор Брайтнер, имеете профессиональный научный опыт. Прежде всего, вы оба жили в Америке ».


Двое мужчин удивленно переглянулись. Наука? Америка? Что это за безумная схема?


«Как я уже сказал, - спокойно продолжил Шелленберг, - это необычная операция. Однако это относительно простой вопрос. Вас перевезут через Атлантику в штат Джорджия на подводной лодке. Затем вы проводите одну простую военную операцию, подобную той, которую вы проводили в прошлом. Затем вас отвезут обратно ».


"А цель?" - спросил Брайтнер.


«Ах, цель. Сначала я должен заполнить фон ". Шелленберг объяснил разработку новой бомбы, прогресс Германии в том же направлении, значение урана-235, самого поезда, путешествующего «тысячами миль по практически пустой сельской местности». Он описал «совершенно неадекватные» меры безопасности США. «Американцы, может быть, и не глупы, - заключил он, - но они самоуверенны до глупости. Для них война - это где-то еще. Им и в голову не могло прийти, что немецкие офицеры могут внезапно появиться в их собственной стране. Это было бы полной неожиданностью ».


«Да, - подумал Пол. Это, по крайней мере, звучало правдоподобно. Возможно, эта операция была менее безумной, чем казалось.


"Когда?" - спросил Брайтнер.


«Единственное, чего нам не хватает, - это времени. Подводная лодка должна отплыть из Франции, и, к сожалению, французские порты, возможно, придется пожертвовать в недалеком будущем. Таким образом, мы должны стремиться к поезду 4 августа, что означает отправление из Ла-Паллис в течение следующих трех дней. Это, конечно, предотвратит детальное предварительное планирование. Наши агенты в Америке должны будут вас полностью проинформировать, когда вы приедете ».


Наступила тишина. Брайтнер посмотрел на Поля, а затем снова повернулся к Шелленбергу. «Мы хотели бы несколько минут, чтобы обсудить этот вопрос, обергруппенфюрер».


«Вы можете воспользоваться моим офисом».


«Мы бы предпочли размять ноги», - сказал Брайтнер. «Мы ехали в поезде последние тридцать шесть часов, и эти сады выглядят очень привлекательно».


"Очень хорошо."


Выйдя наружу, двое мужчин молча прошли около пятидесяти ярдов. «Почему мы должны были сюда приехать?» - в конце концов спросил Пол. «Это был самый удобный стул, в котором я сидел за последние годы».


Брайтнер закурил. «Господи, ты иногда такой наивный. В этом офисе должно быть по колено микрофонов ».


"Вы думаете, что сад нет?"


Брайтнер рассмеялся. "Возможно ты прав. Хорошо, дай мне и микрофонам вескую причину сказать «да» этой безумной схеме ».


Пол закурил собственную сигарету. «Я дам тебе три. Во-первых, если мы скажем «нет», мы в лучшем случае вернемся на Восток ».


«Хорошо, но не очень позитивно».


«Во-вторых, как тебе кажется, что долг?»


«Как говорится в песне: Мои товарищи и мое чувство долга погибли вместе в снегу».


«В-третьих, это не такая уж безумная схема».


«Да, надо восхищаться нервозностью. Ограбления поездов в Америке! В 1944 году! »


«И я дам вам четвертый. Мы идем, что ни говори. Как сказал мужчина, подводная лодка уходит менее чем через три дня, поэтому они решили, что это мы. И у нас обоих остались живые родственники.


Пол пристально посмотрел на него. «Думаешь, они зашли так далеко?»


"Да."


Некоторое время они шли молча. Пол вспоминал еще одно пересечение Атлантики много лет назад, его первый взгляд на ее лицо через задымленную комнату, их первые объятия на прогулочной палубе, окруженной океаном и звездами. Брайтнер думал, что его жену и сына убили американские бомбы, и недоумевал, почему он не испытывает жажды мести.


Он покачал головой. «Я не думаю, что это будет сильно отличаться от остановки поездов где-либо еще».


«Герд, что это за штука? Уран-235? »


"Бог знает. В мое время атомная физика была табу. Они назвали это «еврейской физикой». Теперь есть ирония, которую можно смаковать ». Он затушил сигарету. «Я ожидаю, что они еще больше просветят нас, прежде чем мы уйдем».


- Значит, мы идем?


«Как ваш начальник, я настоятельно рекомендую это. Давайте побалуем наш дух приключений. На Востоке было так скучно ».


Пол вздрогнул.


* * *


Три дня спустя двое мужчин стояли на боевой рубке U-107, когда она выходила из доков Ла-Паллис мимо групп угрюмых французов. Экипаж, который казался двум солдатам необычайно молодым, только что был предупрежден о том, что это не будет боевой рейс, и старались не выражать свое облегчение слишком открыто.


Молодой баварский капитан приложил меньше усилий, чтобы скрыть свои чувства. «Добро пожаловать на самую длинную поездку на такси в истории», - поприветствовал он их. Пол пообещал ему хорошие чаевые, если они хорошо проведут время.


Исполнение


Пять


Эми медленно шла через Бэттери-парк, смакуя прохладный ветерок, дующий с гавани Нью-Йорка. Она пришла на встречу рано, а трава все еще была покрыта офисными работниками, которые переживали последние минуты солнечного света после обеденного перерыва. В кафе возле паромной пристани она купила чай со льдом и села в тени за один из внешних столиков. Через залив она видела, как переправляются два парома. Позади них военный корабль продвигался к Нарроусам и далее в Европу.


Когда часы показывали пять минут к двум, она прошла к терминалу, купила билет и присоединилась к толпе у дверей посадки. Оглядевшись, она не увидела ни Дусбурга, ни молодого человека из советского консульства.


Дусбург, прибывший через несколько минут, узнал темноволосую стройную фигуру в начале очереди. Он вытер лоб уже намокшим носовым платком, гадая, не является ли причиной пота только жар. Он не полностью оправился от драматического появления Крегера в прошлую пятницу вечером и явного пренебрежения к безопасности со стороны Берлина, которое это подразумевало. Возможно, это было необходимо, но ему все равно было трудно жить, зная, что в Америке есть кто-то, кто может позвонить в ФБР и сообщить свой адрес. Но были деньги. Даже 6000 долларов будут иметь большое значение.


Двери с лязгом распахнулись, и толпа хлынула на паром. Он нашел Эми на обычном месте на западной палубе, и несколько минут они стояли бок о бок, глядя на горизонт Нью-Джерси и ничего не говоря. Затем они выполнили предписанный распорядок, обмениваясь любезностями о погоде, о том, что она села, затем о нем, на весь мир, как пара незнакомцев, проводящих время в путешествии, которое обоим показалось скучным. Дусбург осторожно положил сложенную газету между ними на деревянное сиденье.


«Он включен», - сказал он, не меняя тона голоса. Ему хотелось, чтобы она сняла солнцезащитные очки; он находил ее смутно нервирующей в лучшие времена, и, когда ее глаза были закрыты, эффект был умножен.


Эми, с учащенным пульсом, сладко ему улыбнулась. "Когда?" - спросила она, малейшим кивком головы указав на то, что к ним кто-то приближается.


«Четвертого августа», - сказал Дусбург, сияя ей. «Наши родственники прибудут с опозданием на второй, так что у них будет два дня осмотра достопримечательностей, а потом они вернутся на следующий день. Это долгое путешествие ».


Когда они снова остались одни, Эми спросила: «Я веду операцию с этого конца?» Это был большой вопрос, от которого зависело все. Если бы Берлин или Дусбург избавили ее от плана, ей пришлось бы использовать свое единственное оружие - доступ к Матсону. Она могла бы попытаться скрыть угрозу с патриотическим рвением, но это все равно была бы угрозой, и она не думала, что Дусбург воспримет это по-доброму. Он не был из тех мужчин, которым хотелось бы, чтобы им диктовала женщина.


«Не один», - сказал он, слегка подняв руку, чтобы отвести ее протест. «Берлин настаивает на том, чтобы главный был мужчиной, но в пятницу ты будешь его девушкой. Вы двое будете достаточно заняты.


"Когда мы встретимся?"


«Я собирался тебе сказать», - сказал он с редкой ноткой раздражения. «Он будет на следующем пароме, и ты сможешь вернуться с ним. Он представится, спросив вас, знаете ли вы, сколько этажей у Эмпайр-стейт-билдинг. Прочтите инструкции перед встречей, исправьте свои приготовления, и Джо - это его рабочее имя - ответит мне. Любые вопросы?"


Она не могла ни о чем думать. «Джо» может быть проблемой, но он также может быть полезен для установления связи с Германией. Важно было то, что она была внутри. Все остальное решала Москва. «Нет», - холодно сказала она, взяв газету. «Надеюсь, твоей жене сегодня лучше», - сказала она громче, вставая на ноги. Паром подошел к причалу Статен-Айленда.


Эми направилась к месту высадки, миновав советского консульского работника, лишь утвердительно взглянув на него. На берегу она пошла прямо в туалет и разорвала конверт. Он содержал три страницы аккуратно напечатанных приказов под заголовком Fall Doppeladler . Она глубоко вздохнула и начала читать.


Чем дальше она забиралась, тем более воодушевлялась. Они просто отправили обратно план, который дал ей Фолкнер, и который она, приписав его Зигмунду, передала Дусбургу. Там будет два немецких солдата и только двое - Фолкнер опасался, что кто-то в Берлине решит послать взвод, несмотря на трудности, связанные с их сокрытием. Эти двое будут отправлены на берег у побережья Джорджии в четверть полуночи 2 августа. Местоположение будет заранее проверено «американскими оперативниками», и список возможных причин для его изменения был приложен. К ним относится станция береговой охраны на соответствующем пляже.


Перед американскими оперативниками были поставлены и другие задачи. Они должны были проверить место захвата - Берлин принял выбор Зигмунда, хотя на каком основании Эми не могла себе представить - и понаблюдать за поездом, курсирующим 7 июля. Это была приближающаяся пятница. Они должны были нанять «подходящее жилье и транспорт» и приобрести необходимое вооружение - другой список. «Джо разберется с этим», - нацарапал Дусбург на поле напротив последнего.


Больше ничего значимого не было. В общем, три страницы, на которые, должно быть, ушла целая ночь, чтобы отправить шифр, представляли собой немногим больше, чем объявление о времени прибытия и отхода солдат с добавлением нескольких советов. Они купили это крючком. , леска и грузило.


Эми вернулась к пристани, где следующий паром уже выгружал пассажиров. «Мы на полпути», - подумала она. Бумаги в конверте сами по себе обвинят немцев, и если человек из российского консульства выполнил свою работу, у них скоро будет адрес Дусбурга.


Она вошла на борт и наблюдала, как вода пузырится и трепещет, пока они тронулись.


«Вы знаете, сколько этажей в Эмпайр-стейт-билдинг?» - спросил ее голос.


«Сто два», - сказала она, оборачиваясь. «Привет, Джо».


- Полагаю, Роза, - сказал он, демонстрируя ей идеально ровные зубы.


Он был не тем, чего она ожидала. Во всяком случае, наоборот. Вероятно, он был моложе ее; его волосы были светло-каштановыми и волнистыми над дружелюбным лицом. В его голосе была мягкая растяжка Юга, и, хотя он не был крупным, она чувствовала, что он может позаботиться о себе. Или, по крайней мере, думал, что сможет.


Он не терял времени на шутки. «Нам нужно устроить пикник», - начал он и продолжил рассказывать ей об этом. У него была машина и талоны на бензин; он заберет ее в Вашингтоне напротив Библиотеки Конгресса в 19:00 в четверг. Она должна достать необходимые карты. Он любил ночную езду. А потом он ушел.


Она смотрела, как он спускается по палубе, на горизонт Манхэттена, вздымающийся над ним, и вспомнила свои чувства десятилетней девочки, увидевшей это впервые. Статуя Свободы, удивительные небоскребы, огромные лайнеры у причалов на пирсах Гудзона. Новый мир, который оказался всего лишь кусочком старого.


* * *


Джо подобрал ее на черном «бьюике» в назначенное время, и через полчаса они ехали на запад через страну лошадей Вирджинии, горы впереди темной линией на фоне заката. Он ехал быстро, но хорошо, что впечатлило Эми, которая никогда не любила машины и не находила удовольствия от вождения.


Он говорил почти непрерывно во время вождения. Его любимым предметом была война, настоящая и все те, что были раньше. Когда они пересекали подножие долины Шенандоа, он представил ей подробный отчет о марше Шермана, добавив, для хорошей меры, анализ его значения в развитии современной военной стратегии. Она издала, как она надеялась, подходящие звуки в тех редких случаях, когда он останавливался, чтобы перевести дух.


Он ничего не сказал о предстоящей работе, и пока он говорил, Эми занимала свои мысли написанием воображаемого отчета в Москву о его мотивах. Она как раз пришла к выводу, что его интересовала только игра, когда он сменил тему и начал говорить о политической философии. Она ошибалась. Он действительно верил в нацистское дело; это идеально соответствовало его взглядам на жизнь в Америке. Смешанные браки были великим злом, Рузвельт - обманщиком-коммунистом, а Гитлер - ярким примером для белой расы.


«Если Рузвельт выиграет войну, - серьезно сказал он, - вы знаете, что произойдет? Все проклятые либералы будут много шуметь о мировой демократии, расовом братстве и прочем дерьме. И будет около двух миллионов проклятых негров, которые вернутся с войны, которые научились обращаться с оружием, и их головы будут полны той же чуши. Клану будет трудно держать ситуацию под контролем ». Он мельком взглянул на нее взглядом мальчишеского напряжения, который почти лишил его слов язвительности.


«Он не выиграет войну», - сказала она. «Нет, если мы добьемся успеха, он этого не сделает». «Клан», - подумала она. Ей внезапно показалось, что они едут в чужую страну. Она всегда это знала, но ощущала это по-другому.


Несколько минут он молчал, ведя машину по центру Харрисонбурга. Была почти полночь, но на главной улице все еще было полно людей, большинство из которых плохо себя чувствовали.


«Может быть», - сказал он, когда они снова появились в стране. «Но время сейчас против нас. Я считаю, что это плохой век для жизни. Но мы вернемся. Технологии сделают это, вот увидите. Машины станут настолько хороши, что негры нам больше не понадобятся. Тогда мы сможем отправить их всех обратно в Африку, пусть они научатся заботиться о себе. Посмотрите, где их добиваются демократия и равенство ».


«Но дело не только в… неграх», - пробормотала Эми.


«Достаточно верно. Но я точно не знаю, куда мы можем отправить евреев ». Он посмеялся. «Может быть, в Новой Англии. И поставить вокруг него стену. Пусть поработают за пятничный хлеб ». Он снова посмотрел на нее, его лицо было настолько невинным, что она почувствовала дрожь.


«Ночью в горах холодно, - спокойно заметил он. «Сзади одеяло - почему бы тебе не попробовать поспать? Еще десять часов.


«Ты собираешься проехать прямо?»


"Может быть. Я спал весь день. Если я устану, я съезжу где-нибудь с дороги и вздремну ».


Она взяла одеяло и закрыла глаза, благодарная за тишину, хотя сон не приходил. Она задавалась вопросом, почему он ничего не сказал о ее роли. «Южное рыцарство», - подумала она. Мраморные колонны и кружева, и счастливые черные лица собирают хлопок ...


Когда она проснулась, было светло, и они были припаркованы на обочине шоссе в глубокой долине. Джо спал, тихонько посапывая, прислонившись головой к окну. Она как можно тише открыла дверь и вышла. Вдалеке она услышала реку и спустилась между деревьями навстречу звуку. Солнечный свет еще не достиг дна долины, но уже становилось жарко, и ночная роса поднималась, как пар, от земли, распространяя густой аромат свежей травы.


Эми облегчилась посреди зарослей, чувствуя себя глупо из-за того, что ей нужно укрыться в глуши, а затем умылась в быстрой реке. Оглянувшись, она не увидела ничего, кроме деревьев и над ними более высоких склонов долины. Шоссе было невидимым, и не было звука движения транспорта. Прошли годы с тех пор, как она была физически одна, и это было опьяняюще. Ее ступням хотелось танцевать, но и из-за этого порыва она без всякой на то причины почувствовала себя глупой. Она пошла обратно по склону, почти украдкой наслаждаясь упругостью дерна.


Когда она вернулась, Джо не спал и выглядел гораздо менее бодрым, чем она чувствовала. «Хорошо», - проворчал он и повернул машину обратно на шоссе. «Давай найдем завтрак».


Они поели на стоянке для грузовиков за Буллз-Гэпом и продолжили путь на юг через Ноксвилл, Афины, Кливленд, Чаттануга, а перед ними расширилась долина. Вскоре после одиннадцати они достигли Бриджпорта, штат Алабама, нашли железнодорожное депо и обошли окрестные улицы в поисках подходящей гостиницы.


«Это», - сказала Эми, указывая на трехэтажное белое здание.


Они припарковали «бьюик» и вошли внутрь. «Две комнаты сзади, на верхнем этаже», - сказал Джо владельцу. «У нас есть работа, - объяснил он, - и нам нужна тишина».


- Полагаю, ваша секретарша, - с ухмылкой сказал хозяин, глядя на Эми, которая изучала картину на стене.


«Если бы ее не было, мне бы не понадобились две комнаты», - холодно сказал Джо.


«Хорошо, без обид». Он повел их по покрытой ковром лестнице. «Это приличный дом. Никакой шум вас не побеспокоит ».


Комнаты выглядели на удивление удобными. Эми подошла к окну и осмотрела вид. «Хорошо», - сказала она Джо. Он спустился за их багажом, а через несколько минут вытащил из сумки два одинаковых кожаных чемодана. «Выпуск немецкого офицера, 1910 год», - сказал он, протягивая ей один и вытаскивая бинокль из другого. Через них он изучал железнодорожное депо. «Идеально», - пробормотал он. «Пока у Зигмунда правдивы факты», - сказал он, поворачиваясь к ней.


«Он еще не ошибся», - сказала она, присоединяясь к нему у окна. «А как насчет света?» спросила она.


«Повсюду есть дворовые фонари. Нет причин, по которым их не будет. Я собираюсь немного поспать.


«Я иду прогуляться», - крикнула она ему вслед.


Это был небольшой город с одной главной улицей и примерно десятью перпендикулярными дорогами с каждой стороны. Лица в основном были белыми; это все еще была холмистая местность. Она спустилась к реке Теннесси, которая выглядела уже, чем она ожидала, пока не поняла, что дальний берег - это остров посреди реки. В воде не было сине-зеленой чистоты гор; она была тускло-коричневой, скорее катящейся, чем бегущей.


Она услышала позади себя хихиканье и, обернувшись, увидела трех черных детей, уставившихся на нее поверх ствола упавшего дерева. Она улыбнулась и подошла к ним. Они убежали, смеясь.


Она внезапно почувствовала легкое головокружение и прокляла себя за то, что не надела шляпу. Жара была невыносимой. Вернувшись на Мэйн-стрит, она купила кока-колу в универсальном магазине, зная, что все смотрят на нее. «Откуда ты, милая?» - спросила ее служащая. «Если ты не возражаешь, я спрошу».


«Вашингтон», - сказала Эми, добавив, что они со своим боссом ехали в Бирмингем по делам.


«Дорога Гадсдена была бы быстрее», - заметил мужчина.


Эми не ответила. Что она делала, бродя по городу, в шляпе или без шляпы? Чем меньше людей видели ее, тем лучше. Она заплатила и вышла, чувствуя, как взгляд смотрит ей в спину.


* * *


С девяти часов они по очереди стояли у окна в комнате Эми. Пока она смотрела, он читал хорошо вывернутую копию истории гражданской войны; когда роли поменялись местами, она безуспешно пыталась начать роман Синклера Льюиса. По мере того, как стемнело, здания депо становились нечеткими, но не было никаких признаков включения света. Двор был лишен активности.


«Мне придется пойти туда», - сказал Джо, опуская бинокль.


«Подожди», - сказала она. «Еще не полночь». В двадцатый раз она посмотрела на расписание Зигмунда. «Бриджпорт прибывает в 12:15, вылетает в 12:25». Она уже собиралась согласиться с тем, что он упадет, когда во двор въехала машина, проехала за темной громадой складского сарая и остановилась, ее фары осветили боковую часть депо. Через очки они могли разглядеть фигуру, исчезающую за дверью. Внутри загорелся свет, и через несколько мгновений весь двор внезапно залил желтым светом дворовых фонарей. Автомобиль, как они теперь могли видеть, принадлежал полиции штата. Из офиса вышли двое мужчин и остановились у машины. Оба закурили сигареты. Один рассмеялся над чем-то, сказанным другим.


Вдали раздался свист, и оба мужчины посмотрели на восток, вниз по рельсам. Другой мужчина вышел из машины и пристегнул ремень. Он взял с заднего сиденья две винтовки, подошел к остальным и отдал одну своему напарнику. Теперь они могли слышать поезд.


Через пару минут он плавно въехал в депо и остановился, выпуская пар, как и предсказывал Джо, рядом с деревянной водонапорной башней. Поезд выглядел точно так же, как на фотографиях Мэтсона: черный паровоз и тендер, единственный длинный товарный вагон и камбуз. Тормозчик спрыгнул с камбуза и присоединился к солдатам, а инженер и пожарный втащили шланг в тендер. Еще четверо мужчин вышли из-за поезда, предположительно из товарного вагона. Инженер оставил пожарного выключить воду и присоединился к остальным. Теперь их было девять человек в круге, низкий шепот их разговора едва слышен над шипением локомотива.


Пожарный, выполнив свою задачу, скрылся из поля зрения остальных и помочился на стену депо. Затем он спустился, чтобы присоединиться к ним, и в течение нескольких минут они стояли вместе примерно в двадцати ярдах от задней части поезда. Потом собрание разошлось. Два государственных солдата присоединились к паре в товарном вагоне, команда вернулась к двигателю, тормозной мастер - к камбузу. Машину унесло со двора; поезд, выпустив дым, тронулся. Погас свет депо, затем свет в офисе. Эми и Джо посмотрели друг на друга.


«Лучше и быть не может», - сказал он.


* * *


На следующее утро Эми и Джо выехали из отеля и проехали еще тридцать миль по долине в более крупный город Скоттсборо. Офис риэлтора находился в центре города, и Эми оставалась в машине, пока Джо вел свои дела внутри. Она могла видеть, как он через окно разговаривает с седым мужчиной, который затем исчез и вернулся с связкой ключей. Двое мужчин пожали друг другу руки. Агент изобразил выстрел из винтовки и засмеялся. «Мальчики будут мальчиками», - подумала она.


«Нет проблем», - сказал Джо, забираясь обратно на свое место. «Они рады нам. Мы первые в этом году. Наверное, единственные в этом году. Война не помогает охотничьему бизнесу ».


«Это сейчас», - пробормотала она.


Он посмеялся.


Они пошли по дороге Гантерсвилля вдоль берегов недавно созданного озера, еще одно творение Нового курса, которое Джо счел неудачным в принципе, но, вероятно, полезным на практике. «Технологии нужна сила», - сказал он ей.


Примерно через десять миль они нашли свой поворот, грунтовую дорогу, ведущую вверх по крутому гребню. Они прошли через два трущобных городка, казавшихся пустыми, если не считать глядящих на них групп детей в рваной одежде. Скоттсборо отставал от них всего на час, но, похоже, он принадлежал другому веку.


Еще час, и они оставили позади все признаки цивилизации. Дорога вилась и пересекала самый высокий гребень, открывая панорамный вид на уходящие вдаль горы. На табличке, пьяно указывающей на землю, была надпись «Джефферсон Лодж».


«Красивое имя», - сказал Джо, врезаясь «бьюиком» в грунтовую дорогу, из-за чего оставленная ими дорога выглядела гладкой как Пенсильвания-авеню. Пройдя четверть мили, они достигли сторожки, обширной деревянной хижины, построенной на склоне хребта, в окружении огромных деревьев гикори. Над дверью кисло смотрел череп оленя.


«Он был построен какой-то большой шишкой из Бирмингема, которая обанкротилась в 29-м», - сказал ей Джо. «Он застрелился здесь. Вы поверите, с дерринджером?


Было шесть комнат и кухня. Мебель была минималистичной, но чистой, кухня оборудована надлежащим образом. У печки ждала большая куча поленьев.


«Подойдет», - сказала Эми, садясь на одну из двухъярусных кроватей. «Но эта грубая дорога меня беспокоит. У нас не будет времени на замену шин, если мы столкнемся с проблемой ».


«Мы мало что можем с этим поделать. У нас есть пара запчастей для машины, и я проверю дорогу на предмет острых камней ». Он подошел к окну, раздвинул ставни и выглянул. «Теперь это Америка, - сказал он.


Она присоединилась к нему. Далеко на западе виднелась нижняя часть долины Теннесси, желто-зеленая полоса, обрамленная темно-зелеными склонами поросших лесом холмов. К северу были только горы, гребень за гребнем, переходивший в голубую дымку горизонта. Перед кабиной покрытый пылью «Бьюик» выглядел, как потрепанный инопланетный космический корабль.


«Да», - пробормотала она, отворачиваясь. Это была одна Америка. Она его не понимала и не хотела. Хотя она ненавидела его мнение, было что-то в нем, что она находила в нем тревожно симпатичным, какая-то мальчишеская невинность, которая казалась далекой от зла, которое он олицетворял. Она взяла себя в руки сознательно. Они были врагами, врагами на войне, только это. Через несколько недель он будет мертв.


Он вышел проверить дорогу, и она еще раз осмотрела хижину, гадая, в какой комнате убился несчастный «большой стрелок».


«Хорошо», - крикнул он из двери. "Давай двигаться."


«Бьюик» отскочил назад к главной дороге, где они повернули на север, плавно спускаясь по плато. Перед ними вырисовывалась одинокая вершина - гора Маккой, как говорилось на карте, но по мере того, как они приближались к ее основанию, дорога уходила направо, и прежде, чем сосны поглотили их, Эми увидела дорогу, реку и железнодорожные пути, разделяющие узкие долина внизу.


Они достигли дна в небольшом городке Лим-Рок, еще одной группе лачуг, казалось бы, лишенных жителей, хотя и более современных, чем хижины на горе. Следуя по долине на запад, они достигли пункта назначения менее чем за милю. Здесь дорога и главная железнодорожная линия продвигались к провалу в гребне впереди, а ручей, отрог и еще одна грунтовая дорога поворачивали на север, вверх по узкой долине.


Джо остановил машину в точке, ближайшей к тому месту, где рельсы расходились, и они оба вышли. «Не спускай глаз», - сказал он ей, и она откинулась на капюшон, наблюдая за дорогой, а он вынул из багажника большой железный ключ и понес его по рельсам. Она услышала щелчок, ворчание и металлический удар. «Нет проблем», - крикнул он.


«Ничего не происходит», - крикнула она в ответ.


Шум повторился, и он вернулся, чтобы заменить ключ в багажнике.


«Грузовик», - сказала Эми, и они наблюдали, как он приближается и проносится мимо. Водитель принял радостный взмах Джо.


Он развернул машину и поехал по грунтовой дороге в узкую долину. Он шел прямо полмили, затем свернул на поворот, и они скрылись из виду с главной дороги. Джо медленно ехал вперед, пока они оба осматривали местность.


«Это подойдет», - сказал он.


«Мост подойдет в качестве маркера», - добавила она, указывая вперед на то место, где и дорога, и рельсы пересекали ручей на деревянной эстакаде.


Они продолжили движение вверх по долине к ее истокам, повернув машину в пространстве между какими-то старыми заброшенными шахтными постройками. На обратном пути снова остановились на выбранном месте. Видимость в каждом направлении составляла около четверти мили; склоны долины были покрыты густо заросшими соснами, и уже ближе к вечеру солнечные лучи ушли на дневной свет. Дно долины было не более пятнадцати ярдов в ширину, оставляя место только для ручья, рельсов и дороги. Легко было представить, насколько темно будет ночью даже при полумесяце.


Эми достала фотоаппарат и сделала несколько снимков, убедившись, что хотя бы на одном из них был Джо. Он подкатил машину вперед, чтобы забрать ее, и они поехали обратно на главную дорогу.


«Нет проблем, вообще никаких проблем», - удовлетворенно сказал он.


Ни один из них больше не разговаривал, пока не доехал до Скоттсборо, где поселились в другом отеле, на этот раз как брат и сестра.


* * *


Долгая поездка обратно в Вашингтон заняла большую часть воскресенья, и к тому времени, когда Эми добралась до своей квартиры, ей не хотелось ничего, кроме ранней ночи. Она вышла из лифта и обнаружила Ричарда, сидящего у стены у ее двери, явно пьяного.


«Дама больше не исчезает», - торжественно сказал он, поднимаясь на ноги.


«Дама устала», - сказала она мягче, чем чувствовала.


«Тогда пойдем спать», - сказал он, следуя за ней в квартиру и почти рухнув в кресло.


Она посмотрела на него. Он не был склонен к выпивке, по крайней мере, не до такой степени.


"Что случилось?" - спросила она, садясь на другой стул. Она знала, что он хотел, чтобы она сделала какой-нибудь физический жест, но по какой-то причине мысль о прикосновении к нему вызывала у нее отвращение.


«Ничего страшного. Я праздновал. Почему ты ничего не держишь для питья? » - спросил он, дико озираясь.


«Перестань притворяться пьяницей, - едко сказала она, - это не в твоем стиле. Я сделаю кофе.


Он последовал за ней на кухню. «Я сказал, что праздновал », - сказал он. «Разве ты не хочешь знать, что я отмечаю?»


"Просветите меня." Она мысленно вздохнула. Все ли мужчины в возрасте от тридцати до пятидесяти лет были просто взрослыми подростками? «Жан выгнал тебя?» она догадалась.


Он посмеялся. «О нет, все намного хуже. Она беременна . Она заперла меня, - сказал он, как будто был шокирован открытием.


Эми с трудом сдерживала порыв бросить в него кофе. «Я полагаю, ты не имел к этому никакого отношения», - сказала она, проходя мимо него, когда несла чашки в гостиную.


Он чуть не побежал за ней, и на секунду она подумала, что он собирается ее ударить. Но его лицо расслабилось, и он откинулся на спинку стула. «Бедный Ричард, - подумала она, - ты даже не сможешь стать полноценным ублюдком».


Несколько минут они сидели молча. Было время, подумала она, когда это имело для нее значение, время, когда она даже флиртовала с идеей отказаться от всего ради него. Прошло совсем немного времени, всего через пару недель после того, как они собрались вместе, когда его доброта - и, должна признать, его воображение в постели - скрыли его отсутствие характера. Но романтическое сияние вскоре исчезло, как будто его никогда не было, и она остановилась на сексе, зная, что Ричарду больше нечего предложить. Теперь она просто хотела от него избавиться.


«Могу я остаться сегодня вечером?» - спросил он, не поднимая глаз.


"Нет."


"Почему нет?" - сердито спросил он.


«Потому что я не хочу, чтобы ты это делал».


«Эми, я люблю тебя. Я-"


«Нет, не знаешь. Вы не знаете значения этого слова ». Она злилась, злилась сильнее, чем хотела. Она должна показать ему, что ей наплевать на беременность Джин.


Было слишком поздно. «Мне очень жаль, - сказал он. «Я не хотел делать тебе больно. Слушай, я разберусь. Я люблю тебя. Я ее не люблю. Это как ...


«Нет-нет-нет!» - крикнула она. Он посмотрел на нее с удивлением. «Ричард, - сказала она, закрыв глаза и сжав кулаки на бедрах, - ты пойдешь?»


Он не двинулся с места. «Послушайте, я сказал, что мне очень жаль, - тихо сказал он.


"Просто иди."


«Есть еще кто-нибудь?»


"Какие?" Она не могла в это поверить.


"Ты слышал."


Она смеялась. «Вы приходите сюда, говорите, что ваша жена забеременела, а затем спрашиваете меня, есть ли еще кто-нибудь?»


"Здесь? Мне нужно знать." Он смотрел прямо на нее совершенно спокойным голосом. Возможно, он спрашивал у кого-то время. Она вдруг поняла, что он держится только на волоске.


«Нет», - мягко ответила она. "Доволен?"


Он улыбнулся совершенно бессмысленной улыбкой. "Конечно." Он посмотрел на свои часы. «Пора возвращаться», - сказал он и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры Эми.


Шесть


Кузнецкий спустился через люк и проворно спрыгнул на американскую территорию. После почти четырех дней в воздухе, часто прерываемых остановками на богом забытых взлетно-посадочных полосах посреди сибирской пустыни, его разум чувствовал себя как бег на сто ярдов, а его тело словно рушилось в изнуренной куче. Он пошел на компромисс, прислонившись к крылу «Антонова» и изучая ландшафт Аляски.


На минуту он подумал, что они приземлились не в том месте, а затем вспомнил, что ему рассказывали о Лэдд Филд, что он был построен под землей. Над землей были только тощие ангары и несколько офисов, и именно к одному из них пилот привел его. Внутри лестница вела в ярко освещенный туннель. «Это пять миль в длину по кругу, - сказал ему Бреликов. Он попытался выглядеть впечатленным.


«Добро пожаловать домой, Джек», - пробормотал он про себя, пока Бреликов вел его по туннелю к столовой советских летчиков.


Трудно было поверить, что они в Америке; единственные не говорящие по-русски говорили на узбекском языке. В столовой было около пятидесяти советских пилотов, большинство из которых запивали гамбургеры бутылками кока-колы. Кузнецкий спросил у офицера, как пройти в кабинет Анисимова, и был холодно указал дальше по туннелю. Местный босс явно не пользовался популярностью в массах.


Кузнецкому не потребовалось много времени, чтобы понять почему. Алексей Анисимов, советский глава комиссии по закупкам по ленд-лизу, был ярким примером определенного стереотипа НКВД - слегка сложенный, элегантный, с высокомерным видом и аскетическим лицом. Вероятно, он был моложе Кузнецкого, но то, как он сказал: «Добро пожаловать, полковник», было хорошо оценено, чтобы подчеркнуть его более высокое звание. Кузнецкий ответил тем же, передав свои полномочия Первого приоритета снисходительной улыбкой и устроившись поудобнее на месте, которое ему еще не предложили.


«Да, полковник», - сказал Анисимов, предлагая ему американскую сигарету и прикуривая ее приспособлением с портретом Микки Мауса. «Я не вижу никаких трудностей. Меня, конечно, заранее предупредили о ваших требованиях, но на самом деле в этом нет ничего особенного. Мы без проблем отправляем людей в Соединенные Штаты вот уже три года. Они просто выходят из самолета на аэродроме по ленд-лизу в Грейт-Фоллс, штат Монтана, и садятся на такси до железнодорожного вокзала. Никого никогда не останавливали ». Он презрительно улыбнулся и осторожно соскреб пепел от сигареты о край пепельницы. «Иногда мне кажется, что мы могли бы высадить взвод Т-34, и они окажутся на полпути к Вашингтону, прежде чем американцы выступят с умеренным протестом».


«Тогда любой дурак сможет делать твою работу», - подумал Кузнецкий. Но враждовать с Анисимовым не было никакого смысла, вообще никакого смысла. «А что насчет обратного пути?» он спросил. «До сих пор нет проверки вылетающих самолетов?»


"Никак нет. Ну, в январе был один инцидент. Американцу, ответственному за Грейт-Фоллс, майору Джордану, однажды ночью пришло в голову осмотреть один груз, и он обнаружил довольно много… ну, назвать это дипломатическим багажом - значит растянуть обычное значение этого термина. Джордан был очень расстроен. Он помчался в Вашингтон и поднял шум. Никто не обратил на него внимания. Фактически, мы получили извинения от Государственного департамента, вот… - Он указал на письмо в рамке на стене позади него. «С тех пор никаких проверок. Возможно, мы могли бы достать Статую Свободы ».


Кузнецкий был рад, что уже слышал то же самое в Москве; Само по себе самодовольство Анисимова было бы не очень убедительным. Тем не менее, вроде все было хорошо.


«Это первоочередное дело, - сердечно сказал Анисимов, - оно должно иметь исключительную важность».


"Это. Сожалею, что больше ничего не могу вам сказать. Теперь я хочу немного поспать ... »


Анисимов хорошо скрывал свое разочарование. "Конечно. Вы будете в самолете в десять утра, если вас устраивает?


Кузнецкий кивнул.


* * *


Кузнецкий мог быть и устал, но сон не шел. Ему было нелегко заснуть с тех пор, как он покинул лес. И Надежда. Он понятия не имел, как сильно по ней будет скучать; он все еще не понимал этого. Мелочи, вроде того, как она положила руку ему на плечо и прислонилась к нему ...


В Москве не было времени думать. На две недели он был погружен в дела своей родной страны, запоминал политические события, читал газеты, смотрел голливудские фильмы, читал радиосценарии и комиксы. «Smooching» была новой игрой для свиданий. «Ну, отрежь мне ноги и назови меня Коротышкой», - вот что «слюни» говорили «фрикаделькам». Во Флориде только что построили подъездную церковь; прихожане слушали через огромные громкоговорители и гудели в машинах, один раз для «аминь» и дважды для «аллилуйя». Все беспокоились о здоровье Рузвельта, и вся страна сошла с ума от витаминов. Большинство лучших звезд бейсбола были призваны в армию, и баскетбол внезапно стал популярным. Стало нехваткой заколок для волос по всей стране!


Если бы у Надежды была заколка для бобби, она бы наверняка воткнула ее в немца. Но после войны ... он получит ей тот, в дефиците или без недостатка, кусок Америки для своей девушки ...


Его разбудила рука, мягко трясящая его за плечо. «Ты нужен товарищу Анисимову», - сказал чей-то голос. Он открыл глаза и увидел человека, который показал ему его комнату. «Скажи ему, что я буду там через несколько минут».


«Я считаю, что это срочно, товарищ полковник».


«Вот почему я сказал минуты».


Посланник отступил. Кузнецкий посмотрел на себя в крохотное зеркало над умывальником. Он побреется первым, лишь бы Анисимов ждал. Нет, он того не стоил. Почему он чувствовал себя таким мелочным?


В кабинете Анисимова был еще один полковник, которого Кузнецкий знал по имени, но не в лицо. Полковник Котиков номинально руководил советской операцией на Грейт-Фоллс, хотя настоящая власть принадлежала суррогату Анисимова из НКВД, сержанту Виноградскому. Котиков внешне был почти полной противоположностью Анисимова - крупный, дородный мужчина с широкой улыбкой; в былые годы он был бы зажиточным украинским кулаком. Кузнецкий видел, что он ладит с американцами, которые влюбятся в душевную внешность и принижают сторону издевательств к языковым трудностям. Они подумали бы, что настоящий русский. Наши доблестные союзники! Анисимов же, куда бы вы его ни поставили, казался бы породистой змеей. Эти туннели казались идеальными.


Однако он не выглядел так отвратительно самоуверенным, как прошлой ночью. «У нас проблема, полковник», - объяснил он в перерывах между затяжками сигареты. «Полковник Котиков объяснит», - добавил он тоном, подразумевающим его собственную безупречность.


Котиков пожал руку Кузнецкому и устало откинулся на спинку стула. «Я покинул Грейт-Фолс в пятницу вечером», - сказал он. «Боюсь, у американцев был очередной мозговой штурм. Товарищ Анисимов говорит мне, что вы уже были проинформированы о несуществующей безопасности ... Ну, три дня назад в Вашингтоне была встреча в Госдепартаменте. ФБР, военная разведка, таможня, все. Они намерены созвать встречу с сотрудниками нашего посольства и сообщить им, что в будущем пограничные и таможенные правила в отношении нас будут строго соблюдаться ».


Кузнецкий посмотрел на Анисимова, который смотрел в потолок. «Конечно, это могут быть только слова», - сухо сказал он. Он, очевидно, находил весь этот бизнес совершенно неловким.


«Может быть, - невозмутимо продолжил Котиков, - и то, что американцы знают о безопасности, можно было бы написать на грани копейки ... но я ожидал этого в течение некоторого времени. Еще со времен январского эпизода. А после ухода Джордана атмосфера значительно изменилась. В пятницу новый сотрудник по связям с общественностью показал мне комнаты, отведенные для нового инспекционного подразделения. Рано или поздно ублюдки начнут проверять все и вся. Это может быть позже, но я не думаю, что мы можем на это рассчитывать ».


«Нет», - задумчиво сказал Кузнецкий. «Как насчет входа? У меня будут проблемы с входом? »


«Нет ничего определенного, но я буду очень удивлен, если американцы будут действовать так быстро».


"Очень хорошо." Он обратился к Анисимову. «Полагаю, вы уже написали полный отчет по Москве. Он должен идти прямо к товарищу Шеслакову на улице Фрунзе, Первый приоритет, и как можно быстрее. Я войду, как и планировал.


* * *


Полет к Грейт-Фоллс занял большую часть двух дней, каждый отрезок гор или тундры завершался часом, потраченным на растяжку конечностей на взлетно-посадочной полосе небольшого поселения. Американский пилот кормил стражей этих одиноких форпостов беседой, а Кузнецкий ходил вокруг, рассматривая фотографии Бетти Грейбл и прислушиваясь к обширной канадской тишине. Насколько было известно пилоту, он не говорил по-английски, и поэтому с ним обращались не более чем как с мобильным грузом, которого необходимо было кормить, но не признавать за человека.


В среду утром вскоре после девяти был замечен Грейт-Фолс, небольшой, но обширный городок, где сходились реки и железные дороги. Взлетно-посадочная полоса Гор Филд находилась высоко над городом на плато. Рядом с одной длинной взлетно-посадочной полосой Кузнецкий мог видеть множество истребителей, ожидающих доставки в Советский Союз, каждый из которых уже был украшен сверкающими красными звездами.


Его встретила жена полковника Котикова, миниатюрная нервная женщина лет тридцати пяти, которую Кузнецкий счел бы более подходящей для Анисимова. Она отвела его в жилое помещение над офисом ее мужа, приготовила приветственный завтрак и оставила его есть в мире. Он еще не видел американца, не говоря уже о том, чтобы тот бросил ему вызов.


Она вернулась, когда он допивал кофе, налила ему еще чашку и села. «Я предлагаю переключиться между этим местом и станцией», - сказала она. «У меня есть чемодан, полный американской одежды, - указала она на него, - а сегодня в пять часов поезд идет на восток. Придется менять несколько раз, но здесь все прописано. На английском."


Он изучил бумагу. Майнот, Фарго, Миннеаполис. Знакомые имена.


«Здесь есть несколько газет, - сказала она. «Конечно, устарело. А есть радио. Джек Бенни в одиннадцать. Он зарабатывает 17 000 долларов на программу, - с тоской сказала она. «Конечно, - быстро добавила она, - после войны наше радио будет не хуже».


«Сомневаюсь, - спокойно сказал Кузнецкий. «Есть некоторые вещи, в которых американцы хорошо справляются. К счастью, это в основном вещи, которые не имеют большого значения ».


«Тогда я оставлю тебя отдыхать», - сказала она, возвращаясь к своему нервному выражению лица. Она не знала, как вести себя с этим мужчиной. Она даже не знала, какой он национальности на самом деле.


«Спасибо», - крикнул он ей вслед.


* * *


В четыре они выехали с аэродрома в сторону города. Американские охранники у ворот просто отсалютовали и на полпути вниз с горы остановились, чтобы Кузнецкий переоделся. Жена Котикова оставила его ждать на вокзале, сидя на чемодане, прислонившись к стене депо. Поезд опаздывал, всего на час, как сказал служащий, но Кузнецкий в этом сомневался. Он достал найденный им экземпляр «Гроздей гнева» и положил в карман в самолете из Фэрбенкса. Он никогда не слышал о писателе, но он только что посмотрел фильм в Москве и был очень впечатлен.


На вокзал свернула машина, из нее вышли двое мужчин. Один указал в его направлении, и они медленно пошли по нему, пока не остановились и смотрели на него сверху вниз. "Как твое имя?" один рявкнул по-русски.


"Эм-м-м?" - сказал Кузнецкий, прикрывая глаза от солнца, глядя на них. «Я не понимаю твоего намерения, приятель».


Они посмотрели друг на друга. Щеголеватый улыбнулся ему. - Значит, ты не русский? - невинно спросил он.


«Вы coupla умные ребята? Что за игра? »


Вмешался громоздкий. «Может, мы ошиблись, мистер. У вас есть какие-нибудь средства идентификации? »


"Нет. да. Водительское удостоверение." Он вытащил карточку из внутреннего кармана.


«Джек Тиллотсон. Сент-Клауд, Миннесота. Ты туда идешь? "


Кузнецкий показал ему билет. "Кто ты?" он спросил. «Копы?»


"Что-то подобное."


Он выхватил билет обратно. «Эй, это свободная страна. Кто ты, черт возьми?


Крупный показал ему карточку. Военная разведка.


"Хорошо. Зачем придираться ко мне? "


Щеголеватый снова улыбнулся. «Потому что вы покинули Гор Филд с женой русского вождя, вот почему, мистер Тиллотсон. Или это Тиллоцкий? »


"Ты спятил. Я такой же американец, как и ты ».


«Так почему же тебе так уютно с русскими?»


«Она подвезла меня, вот и все. Я не знал, что она русская, пока не сел в машину. Они наши союзники , не так ли? »


"Конечно. Как ты оказался там наверху? »


«Меня доставили из Эдмонтона на самолете. Один из пилотов - мой друг ».


"Имя?"


«Боб Симпсон». Кузнецкий надеялся, что Симпсон к этому времени уже возвращался в Фэрбенкс. «Проверь на аэродроме».


«Что вы делали в Эдмонтоне?»


«В гостях у сестры. Она вышла замуж за нефтяника - там ведутся разведки ».


«Близкая семья, а».


"Что-то не так?"


"Нет. Вы не возражаете, если мы проверим ваш чемодан? "


"Будет ли какая-нибудь разница, если я это сделаю?"


"Неа."


Они порылись в одежде, ничего не нашли и попросили его вывернуть карманы. Кузнецкий благословил вдохновение, посоветовавшее ему уничтожить записку Коликовой.


Крупный выглядел облегченным, а щеголеватый - огорченным. «Хорошо, мистер Тиллотсон, извините за беспокойство. Многие россияне перебрались в США из-за А. с мыслями о проблемах. Мы должны быть осторожны ».


«Ладно, - сказал Кузнецкий, - извини, я немного помешался».


Они начали уходить, затем щеголеватый мужчина сказал «до свидания» через плечо по-русски. Хорошая попытка, подумал про себя Кузнецкий. Очевидно, они видели один и тот же фильм.


* * *


Когда Кузнецкий проснулся на следующее утро, гор уже не было, солнце поднималось, и поезд с лязгом шел на Майнот, Северная Дакота. Он должен был соединиться здесь с Фарго и Сент-Клаудом, но после вчерашней деловой встречи с агентами американской контрразведки он решил дождаться проездного поезда из Мус-Джо в Миннеаполис. Если бы Симпсон не ушел, его могли бы поджидать в Сент-Клауде.


Это был более медленный поезд, и большую часть дня он ехал по равнине, не проходя через города любого размера. По обе стороны от путей желто-зеленая безлесная местность тянулась к плоскому горизонту, и примерно каждые двадцать миль дорога пересекала пути и стрела вдаль. Случайные фермы и случайные станции, затмеваемые зерновыми силосами, были всем, что нарушало однообразие.


Это было снотворное и нечто большее. Кузнецкий впервые понял, почему так много россиян предпочли трудовые лагеря ссылке. Дом был подобен магниту: чем ближе вы подходили, тем сильнее он. Но вы могли выйти за пределы магнитного поля, как он, и освободиться. Не то чтобы они скучали по России; чего они боялись, так это того, что они этого не сделают, и что в каком-то смысле они тогда навсегда останутся бездомными. Храбрость и трусость рука об руку. Они знали, что никогда не смогут вернуться, и Кузнецкий знал, даже когда он смотрел на равнины Миннесоты, когда он находился в магнитном поле, что и он не может. Ему очень хотелось сойти, поехать в Сент-Клауд, увидеться с отцом и матерью, если они еще живы, но он знал, что этого не произойдет. Это не было просто обязанностью; так было, как раздали карты. Сожаления были ценой любого выбора. Их нельзя было обналичить.


Он снова переоделся в Миннеаполисе, вспомнив день на этой станции двадцать шесть лет назад. Они поехали поездом на запад, сорок человек, мальчишки, полные нервной бравады и любопытства. Перейдем к свежей униформе и винтовкам, которые в их руках казались бы странными.


Теперь он сел на поезд на восток, в Чикаго, сорокатрехлетний полковник НКВД, невосприимчивый к нервам, невосприимчивый к браваде, но еще не защищенный от любопытства. Он откинулся на спинку сиденья, дрейфуя взад и вперед между сном и бодрствованием, между темнотой и образами молодой девушки, идущей перед ним через залитый лунным светом лес.


* * *


«Эми выглядит так, будто у нее что-то на уме», - прошептал Гарри Брэндон жене.


Берта Брэндон посмотрела через комнату на свою племянницу. «Она всегда была такой», - ответила она. «Это просто одно из ее настроений. Она могла бы приложить больше усилий ради Джеймса.


Ее муж засмеялся. «Джеймса здесь нет».


«Нет, но это не его вина, и мы празднуем его двадцать первый день рождения».


«Джеймс всегда обожал Эми, когда был ребенком».


«Какой ты романтик!» Она нежно похлопала его по колену. «Эми, дорогая, - крикнула она через комнату, - ты что-нибудь слышал от Джеймса в последнее время?»


«С тех пор, как он перебрался во Францию, тетя Берта, - автоматически ответила она. Казалось, она не могла выбросить Ричарда из головы, хотя не было никаких серьезных причин для беспокойства. Она не видела его с прошлого воскресенья, хотя на следующий день он прислал ей огромный букет цветов с сообщением «Извините за прошлую ночь». Теперь он был на полпути в Нью-Гэмпшир, чтобы принять участие в конференции в Бреттон-Вудсе. Его не было всю неделю.


Возможно, она просто нервничала из-за операции и использовала его как источник своего беспокойства. Русский - нет, американец из России - приедет в любой день, может быть, уже в Вашингтоне. Он, вероятно, беспокоился о ней так же, как и она о нем. Но он должен был быть хорошим, иначе они не пошли бы его.


Ее тетя и дядя сейчас обсуждали, среди прочего, недавнюю волну судебных процессов над шпионами, которые только что закончились в Нью-Йорке, и ее дядя, заметив, что она слушает, спросил ее: «Что ты думаешь, Эми?»


«О, я не знаю», - сказала она. «Я полагаю, что имеет значение мотив. Если кто-то продает секреты за деньги, он заслуживает все, что получает. Но тот, кто делает это, потому что верит в это… Я думаю, что это другое ».


«Как можно было поверить в нацистов?» - резко спросила тетя.


«Ах, но дело не в этом», - сказал ее муж. «Мы говорим о морали. Если шпионить неправильно, то зачем мы это делаем? Вы бы осудили немца, который шпионил за нас против нацистов? »


«Это другое, дорогая. Это демократия ».


«Страна свободных», - пробормотала Эми.


«Да, да, это так», - настаивала ее тетя. «Мы должны быть благодарны. Меня не волнует, что они говорят. Тот, кто помогает немцам, должен сесть на электрический стул ».


«Но это то, что говорит Эми. Мы сражаемся с немцами, потому что они неправы, а не потому, что они немцы. Важна мораль в целом, а не нация, которая ее представляет ».


«Если бы ты только знал», - подумала Эми. Она любила, очень любила своего дядю Гарри, с тех пор, как она вернулась из Германии в 1933 году, когда он был с ней так терпелив, так понимающ, хотя она почти ничего ему не рассказывала из того, что произошло. Их сблизил тот факт, что она пережила много боли, чтобы стать второй матерью его сыну Джеймсу. Если она почувствует какие-либо сожаления, они будут на его счету. Она знала, как все это ему навредит.


Ее тетя Берта не имела значения. Они никогда не любили друг друга, никогда не притворялись. Эми подумала, что это ревность не к ней, а к ее матери, сестре Берты. Элизабет умерла молодой, для некоторых героиня, оставив свою память непоколебимой пеленой нависать над более приземленным существованием Берты, а Эми - постоянным напоминанием. Теперь она могла бы дожить до того, чтобы увидеть свою племянницу, привязанную к электрическому стулу. Холодная мысль не могла полностью стереть почти приятное чувство иронии.


Эми не часто думала о таких последствиях, но знала, что такая возможность таится в глубине ее разума. Каждый раз, когда немецкого шпиона ловили и выставляли напоказ в газетах и кинохрониках, она представляла себе собственное лицо на его или ее месте. Люди плевали на ее фотографию, прижимали уши к радио, чтобы узнать подробности ее казни.


Она знала, что это было на самом деле, но на самом деле это не так. Страх, да, скрытый страх, подземная тьма. Но она могла с этим справиться, она это знала; она будет держаться до конца. Она обещала своей матери, пообещала Эффи. Она только отдавала свою жизнь, как многие миллионы солдат, как Джеймс во Франции. Способ смерти не был ни здесь, ни там. Важно было то, что было правдой.


* * *


«Еще раз, - спросила Федорова, - что не так с Владивостоком?»


«Я не уверен, что это лучшее решение нашей проблемы», - пробормотал Шеслаков, проводя пальцем по Тихому океану на настенной карте.


«Но это простой ответ».


«Да, это так, - признал он.


«И поэтому тебе это не нравится».


"Нет. Это больше, чем это ». Он наполнил оба стакана водкой и подошел к окну. Улицы были пусты, но ему показалось, что он может разглядеть сияние неба над куполами Кремля. Всю ночь они ходили кругами. Решение нужно было принять, но он чувствовал себя слишком усталым, чтобы его принять.


Федорова свесила ноги с дивана и наклонилась вперед. "Верно. Позвольте мне принять вашу обычную роль. Факт первый - самое раннее, что мы можем доставить корабль в Сиэтл или Портленд, - 12 августа. Факт второй - самое раннее, что мы сможем добраться туда по безопасному маршруту, - 20 августа. Факт третий - если американцы найдут один из наших кораблей посреди ... Тихий океан… »


«Это большой океан».


«Это все еще возможно и было бы очень подозрительно. Факт четвертый - прибытие 20 августа оставит наших людей и материалы в Америке почти на три недели… »


«А потом найди корабль, окруженный американской таможней. Если они сжимаются в Грейт-Фоллс, нет причин полагать, что они сжимаются не везде… »


«Вот почему мы исключили атлантические конвои».


"Да."


«Что ж, нам еще нужно пересечь океан».


"Видимо." Шеслаков потер глаза. «Итак, короткий путь или безопасный путь?»


«Короткий путь», - сказала она.


«Жданов захочет перестраховаться», - угрюмо сказал он.


«Жданов ...» Глаза Федоровой внезапно загорелись. "О да да!" она сказала.


"Какие?" - раздраженно спросил он.


«Я разговаривал с одним из секретарей в Trade около года назад. Вы знаете, как Жданов получает свои гаванские сигары? »


* * *


На следующее утро поезд Кузнецкого из Чикаго прибыл на станцию Юнион-Стейшн. Он поселился в невзрачном отеле на Массачусетс-авеню, побрился и вышел, чтобы избавиться от долгой поездки на поезде. В молодости он никогда не был в Вашингтоне; на самом деле он никогда не был дальше на восток, чем Чикаго, и достопримечательности, знакомые по школьным учебникам, казались почти искусственными, как копии фотографий в натуральную величину. В полдень он позвонил по заранее условленному номеру и сообщил неизвестным отвечающим голосом, что брат Розы находится в городе. «Пять часов», - сказал голос, и связь прервалась.


Затем он прошел к Капитолию, мимо Белого дома и к мемориалу Линкольна. Солнце с каждой минутой становилось все жарче, и он сидел в тени, слушая, как туристы говорят о Линкольне. Он мог сказать, что большинство из них, похоже, прибыли с Юга, и немногие из них могли сказать что-то похвальное.


Яковлев прибыл точно вовремя и выглядел таким же горячим, как чувствовал себя Кузнецкий. Он был одет в американском стиле: свободные брюки, рубашка расстегнута у воротника, куртка перекинута через плечо, на голове веселая шляпа. «Ну, товарищ, - сказал он по-английски с сильным акцентом, - как Москва?»


«Как всегда, - ответил Кузнецкий. «Не так жарко, как это».


«А, знаете ли, Вашингтон был построен на болоте».


"Да."


Яковлев понял намек. «Лучше мы закончим это быстро», - сказал он. «Больше я вас не увижу - никаких проблем, телефон у вас есть. Звоните в любой час, днем или ночью ».


«У нас уже есть проблемы, - сказал Кузнецкий. Он объяснил ситуацию в Грейт-Фоллс.


Яковлев выругался по-русски, немного подумал, а потом пожал плечами. «Это дело Москвы», - сказал он. «Сегодня 16 июля - минимум неделю не будет ни слова. Звоните двадцать четвертого. Что касается этого конца, все идет по плану. Немцы прибывают в ночь на 2 августа, и вся передовая работа сделана. Июльский поезд ехал по расписанию, и этот план проверили Роза и ее подруга из абвера. Во вторник вечером они забирают оружие. Вы встретитесь с ней завтра, в Приливном бассейне, к западу от Мемориала Джефферсона, в шесть часов. На ней будет белая блузка, бордовый костюм и апельсин в руках.


«Я видел ее фотографию».


"Конечно. Привлекательно, тебе не кажется? "


«И Ингрид Бергман тоже», - сухо сказал Кузнецкий.


«Не думаю, что у Розы есть другие качества, - сказал Яковлев с легким раздражением. «Что вам нужно?»


"Пистолет. Желательно автомат Walther. Надежная машина и достаточно талонов на бензин для ее эксплуатации ».


«Здесь нет никаких трудностей. Машина готова. Его наняли на имя агента абвера на прошлой неделе. Завтра в девять утра его оставят за пределами Юнион-Стейшн. Номер, ключ и купоны будут доставлены в ваш отель сегодня вечером. С пистолетом.


Кузнецкий назвал ему адрес и встал, чтобы уйти.


«Удачи», - сказал Яковлев.


* * *


Кузнецкий съел на ужин огромный бифштекс, а затем отправился в первый фильм, который смог найти. Он вернулся в свой отель около одиннадцати, ночной клерк вручил ему пакет и уговорил человека выкопать ему бутылку эрзац-виски. Оказавшись в своей комнате, он осмотрел пистолет, снял одежду и лег на кровать со стаканом янтарной жидкости. У него был ужасный вкус, но он полагал, что это в конечном итоге его расслабит.


Он подумал о фильме и должен был признать, что это была достаточно приятная пропаганда. Герой не только открыл в себе чувство долга, но и покорил прекрасную героиню. «Вы ведь умеете свистеть, не так ли?» она спросила его. Кузнецкий засмеялся. Партизан, не умеющий свистеть, долго не протянет. Он вспомнил Богданова, который утверждал, что может имитировать тридцать семь различных видов птиц. Сейчас мертв.


Амелия Брандт, она же Роза. Он прочитал досье в Москве, выслушал рассказ Шеслакова о его разговоре с Люерсеном и по какой-то причине его охватило глубокое предчувствие дурного предчувствия. Он не мог понять это. Возможно, дело в том, что ее жизнь так отличалась от его собственной, фактически наоборот. Возможно, она была немкой, а может быть, женщиной. «Что он хотел знать, - сказал он себе, чувствуя, как алкоголь начинает ослаблять его тело, - так это то, готова ли она к смерти. Как Надежда. Как она могла быть?


Да, она знала трагедию, она встречалась с врагом лицом к лицу, но лишь мимолетно - остальная часть ее жизни была, нет, нелегкой, но… удаленной. Шпионаж был фантастическим миром, игрой, разыгрываемой на полях войны. Как она могла, как мог кто-нибудь в Америке знать, действительно знать, что тридцать лет войны сделали с Европой, насколько тонкой стала цивилизованная корка, насколько дешевым стала казаться простая жизнь?


Он осушил стакан по-русски, чувствуя, как оно жгло ему горло. Нет, он больше не думал, что умеет свистеть.


* * *


Эми сидела на краю таза, свесив ноги, и смотрела, как он идет к ней по краю. Он выглядел американцем, одетым в брюки чинос и клетчатую рубашку, но она знала, что это был он. Она вынула апельсин из сумки и рассеянно перебросила его из одной руки в другую, как нетерпеливый бейсбольный питчер, ожидающий облегчения.


Он купил кока-колу и сел примерно в пятнадцати футах от него, разделенный толстым мужчиной, и смотрел, как она знала, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Они хорошо поработали в Москве. Стрижка была идеальной, армейские ботинки выглядели так, как будто видели несколько островов Тихого океана. Она задавалась вопросом, насколько хорошо будет его английский - двадцать шесть лет - это долгий срок.


Минут через десять толстяк собрался уходить, а Кузнецкий вынул сигарету, похлопал по карманам рубашки и обнаружил, что у него нет спичек. «Хотите прикурить?» - спросила она, понимая ее реплику. «Спасибо», - сказал он ровным тоном Среднего Запада. Он подошел ближе, небрежно взял спички и предложил ей сигарету. Когда он зажег ее, их глаза встретились.


Последнее, что он ожидал увидеть, было ее полуприкрытое веселье. Нервозность да, возможно, холодная работоспособность. Она была либо очень права, либо очень неправильна для такого рода работы, и он не был настроен оптимистично. Она тоже выглядела такой молодой. Можно было переехать из одного конца Советского Союза в другой и не найти тридцатитрехлетнего парня, к которому годы так хорошо относились.


«Мне очень жаль», - сказала она мягким, почти безакцентным английским. Она взяла апельсин. «Абсурдность подобных вещей…» Он был замечательно выглядел человеком. Не в чисто физическом смысле, но он, казалось, излучал… силу, это было единственное слово для этого. Его глаза, казалось, смотрели прямо сквозь нее, совершенно клинически. И все же, когда он ходил вокруг бассейна, даже когда он сидел не далее пяти ярдов от него, у нее возникло почти противоположное впечатление, что-то вроде медвежьего шарканья ...


Казалось, он расслабился. Глаза переключились на нейтральный, тупо глядя на воду. Он думал о том, что сказала женщина с Шеслаковым. «Она будет вести себя, она будет вести себя сама…» Это действительно звучало абсурдно в такой день, в таком месте, как это.


Он рассказал ей, медленно, но точно, то, что он сказал Яковлеву об их проблеме с маршрутом побега. Она не перебивала, просто спросила, горит ли он еще.


«Пока мы не услышим иное, и я сомневаюсь, что мы это сделаем. Партия предпочла бы, чтобы мы пересекли Тихий океан на плоту, чем упустили этот шанс ».


Она была довольна, он это видел. Это было что-то. «Все, что мне сейчас нужно, - сказал он, - это хорошенько взглянуть на вашего немецкого друга».


«Он американец. Он заберет меня у здания Библиотеки Конгресса в шесть вечера во вторник и доставит на том же месте позже, я не знаю, сколько позже. Она полезла в сумку и вытащила его фотографию, которую сделала в их поездке. "Это он. Он использует имя Джо Маркхэм ».


"Нет проблем с ним?"


"Еще нет. Он не из тех, кто сомневается, но и не дурак. И он отличный стрелок, по крайней мере, он мне так сказал.


«Я буду иметь это в виду».


Она встала, оставив пачку сигарет. «Вы можете оставить их себе», - сказала она.


Он смотрел, как она проходит мимо мемориала, тихонько выругался по-английски и затем двинулся в противоположном направлении.


Вернувшись в свой гостиничный номер, он достал плотно сложенную рисовую бумагу из пачки сигарет, запомнил адрес и номер телефона, который там содержался, и смыл бумагу в унитаз в конце коридора.


Семь


Шеслаков смотрел, как улицы Гетеборга катятся мимо открытого окна его лимузина. Поездка из Стокгольма заняла большую часть дня, но большую часть времени он провел во сне, восстанавливаясь после ночного перелета через Балтийское море. Возможно, ему и не нужно было иметь дело с Лоренссоном лично, но он знал, что не мог бы доверить такую задачу своему подчиненному.


Теперь они проезжали центр города, старые здания и молодые блондинки, столько блондинок, нация не совсем Гарбо. Шеслаков вспомнил фильм, который он смотрел с Кузнецким несколько недель назад - « Ниночка», и улыбнулся этому воспоминанию. Гарбо была такой красивой, и молодые сообразительные люди из НКВД были слишком заняты, выражая свое идеологическое возмущение, чтобы это заметить. Чего они ждали от Голливуда - Александра Невского ?


«Мы почти у цели», - сказал ему водитель.


Они оставили город позади, были близко к морю, и время от времени из брешей в деревьях открывались воды Каттегата, залитые золотом заходящего солнца. Домов было немного, но они компенсировали недостаток числа. Это было подходящее место для морского магната, чтобы поселиться в нем.


Особняк Лоренссона был построен как замок, с каменными стенами и зубцами, возвышающийся над скалистым берегом. Дворецкий впустил Шеслакова в приемную, которая от чувственной глубины ковра до изысканной работы люстр пахла богатством. Несомненно, капитализм работал на этого капиталиста.


Там он был предоставлен самому себе более чем на полчаса - небольшой урок, сказал он себе, что шведам не нравится мысль о давлении. В молодые годы Шеслаков, вероятно, был бы раздражен. Теперь он находил такие уловки забавными.


Дворецкий вернулся и провел его через дом в кабинет с видом на море. Лоренссон сидел за полированным столом из красного дерева, крупный мужчина со светлыми волосами и бородой, пятидесяти пяти лет, согласно досье НКВД в кармане Шеслакова. Судоходный магнат не встал, чтобы поприветствовать посетителя, а просто жестом указал ему на стул. Еще один небольшой сигнал.


Шеслаков сел, смаковал удобство кресла и улыбнулся шведу. «Мы можем говорить по-английски, да?»


Лоренссон кивнул.


«Вам было разъяснено, что я представляю Советское правительство, и, несомненно, вы убедились, что это так…»


Лоренссон снова молча кивнул.


«Хорошо, я сразу перейду к делу. Мы понимаем, что в соответствии с соглашением между британцами, немцами и вашим собственным правительством четырем шведским кораблям разрешено беспрепятственно путешествовать между Гётеборгом и трансатлантическими пунктами назначения. Это верно?"


Лоренссон снова кивнул, выглядя немного более настороженным.


«И это соглашение до сих пор соблюдается? Мы понимаем, что в январе были некоторые проблемы, но с тех пор все в порядке ».


«Вы хорошо осведомлены…»


«Нет причин ожидать проблем в ближайшие месяцы?»


"Не то, что я знаю из. Куда все это ведет, господин Шеслаков? »


«Я подхожу к этому. Насколько мы понимаем, вы являетесь владельцем двух судов, участвующих в этой договоренности, и что одно из них, « Бальбоа» , должно прибыть в док в Маракайбо, Венесуэла, в ближайшие несколько дней… »


"Смысл?"


Шеслаков улыбнулся. «Советское правительство желает дать вам кое-какие дела, господин Лоренссон. Мы хотим, чтобы этот корабль зашел в Гавану, Куба, 12 августа и собрал что-нибудь для нас ».


«Какой груз?»


«К вашему сведению, это будут два натуралиста, два немецких натуралиста и их ящики с образцами. Наши эксперты по судоходству заверяют меня, что такое отклонение от маршрута не увеличит длительность пути домой ни по времени, ни по расстоянию. И вам, конечно, будут щедро платить ».


Выражение лица шведа исполнилось удивление, веселье и гнев. «Чем могут быть полезны два немецких натуралиста для Советского Союза?» он спросил.


«Мы заплатим миллион шведских крон при доставке в Гётеборг», - сухо сказал Шеслаков. «Что касается вашей компании - и капитана вашего корабля, мистера Торстенсона, я полагаю, - это просьба правительства Германии, просьба гуманитарного характера».


Лоренссон встал. «Мне очень жаль, господин Шеслаков, но Швеция - нейтральная страна».


Шеслаков не двинулся с места. «Я знаю об этом. Могу заверить вас, что эта сделка не имеет никакого отношения к текущей войне и, следовательно, никоим образом не может поставить под угрозу нейтралитет вашей страны ».


«Вам придется сделать лучше, чем это», - сказал Лоренссон. «Кто на самом деле эти« натуралисты »? Что это за «образцы»? »


«Я также обязан сообщить вам, - тихо сказал Шеслаков, - что отказ принять этот контракт будет считаться самым недружественным актом со стороны Советского правительства».


Лоренссон уставился на него и впервые казался неуверенным в себе. «Мне угрожают?» - недоверчиво спросил он.


Шеслаков вспомнил, как Федорова говорила, что шведы не знали террора со времен средневековья. "Мистер. Лоренссон, я буду с вами совершенно честен, - сказал он, глядя собеседнику прямо в глаза. «Я не знаю, кто такие эти« натуралисты », и какова природа их« образцов ». Тот факт, что половина членов Политбюро курит гаванские сигары, может иметь некоторое значение. Мне не нужно знать, и вам тоже. Мое правительство готово хорошо, очень хорошо заплатить вам за их сбор. В чем проблема?"


Судоходный магнат смотрел в окно, казалось, поглощенный тлеющими углями заката. «Что, если я откажусь?» - спросил он, не поворачивая головы.


«Зачем вообще это рассматривать?»


"Я хотел бы знать."


Шеслаков вздохнул. «Ты умрешь в течение месяца».


Лоренссон резко обернулся, казалось, на грани вспышки гнева. «За несколько ящиков сигар?» - крикнул он.


«Я понимаю, - сухо сказал Шеслаков, - что шведы гордятся своей практичностью и неидеологичностью. Вам нечего было выиграть и много потерять от вступления в войну, поэтому вы остались в стороне. Вы ничего не выиграете и много потеряете, отказавшись от этого контракта, так почему бы не принять его? Ни одна страна, ни один человек не свободны от давления ».


Лоренссон по-прежнему ничего не сказал, но Шеслаков знал, что его избили, знал по мигающим глазам, опущенному рту, слегка опущенным плечам.


«У вас нет выбора, - мягко сказал он, - потому что, как и большинство людей, вы хотите жить».


Шеслаков встал, достал из кармана конверт и положил на стол. «Это все записано. Когда мы узнаем от наших людей в Венесуэле, что ваш груз прибыл, вы получите половину оплаты ».


«И твоя смерть будет приказана», - думал Шеслаков, спускаясь по лестнице. Снаружи в восточном небе низко висела красная луна, окаймляя деревья кровью. Когда они ехали обратно в Гетеборг, он ощутил глубокое чувство безысходности. Его часть была окончена. Оставалось только ждать и надеяться.


* * *


Кузнецкий в сотый раз вытер лоб за день. Его использовали для обогрева, но сухого сорта. Эта проклятая влажность была чем-то совершенно другим; это было похоже на плавание в паровой бане. Его рубашка и брюки прилипли к нему, его ноги корчились в ботинках. Кончик его сигареты был пропитан потом.


Он выбросил его из окна машины и откинулся на спинку кресла, наблюдая, как жители Вашингтона идут домой к ужину. Он все еще не привык к новой моде, особенно к женской. Все эти юбки обтягивают бедра и широкие ремни с пряжками. Все ноги выставлены на обозрение! Он улыбнулся, представив реакцию партийных боссов на родине - сборище лицемерных ханжей. В годы революции все было иначе; возможно, эта война будет иметь такой же эффект. Нет ничего лучше смерти в разрушении мистики человеческого тела.


Ему было трудно судить об атмосфере в Вашингтоне. Он знал, что Америка была далеко от войны, но она была в состоянии войны, и да, были некоторые нехватки, списки потерь, кинохроника и радиопрограммы, полные писем от солдат с фронта. Но это не чувствовать себя как нации на войне. Это было больше похоже на нацию, увлеченную просмотром фильма о войне. Проходящие мимо лица были свободны от напряжения, красиво одеты и накрашены, беззаботны ...


Его сограждане-американцы. Чужой вид, но каким-то до боли знакомый. Это были физические жесты, то, как они двигали руками, наклоняли голову - это были его жесты, американские жесты.


Он посмотрел на свои часы. Осталась минута, и, конечно же, она шла к месту сбора. Он изучал походку Эми, задаваясь вопросом, есть ли что-нибудь особенно германское в изящной, прямой походке. Все остальные, все американцы, по сравнению с ними казались сутулыми.


Она как раз подошла к лестнице библиотеки, когда к тротуару подъехал черный «бьюик». Он наблюдал, как Эми изобразила удивление, сказала что-то с улыбкой и села в машину. Она была как минимум хорошей актрисой. Лицо водителя было в тени; как и ожидалось, ему придется дождаться их возвращения, а затем последовать за этим человеком до дома.


«Бьюик» развернулся и направился на запад на следующем перекрестке вдоль проспекта Независимости. Кузнецкий вынул сигарету и заметил, что красная машина «Понтиак» отъехала от обочины и попала в поток «бьюика». Может быть, это совпадение, возможно, так оно и было, но в его голове прозвенел тревожный звоночек. Убедиться в этом не повредит.


* * *


"Кто эти люди?" - спросила Эми у Джо, когда они въехали на «бьюик» глубже в сельскую местность Мэриленда.


Джо задумался на мгновение с озорным выражением лица. «Давайте называть их нашими партнерами по оси», - ответил он.


Значит, это была мафия. Фолкнер думал, что так и будет. «Что они знают?» спросила она.


"Ничего такого. Только то, что мы хотим оружие и деньги. Простая деловая сделка ».


"Какая связь?"


Он проигнорировал вопрос. «Вы когда-нибудь замечали, - сказал он, - сходство между мафией и федеральным правительством? Они оба так сильно любят соревнования, что тратят все свое время, пытаясь его убить ».


Она невольно ухмыльнулась. "А связь?"


«Тебе незачем знать», - категорично сказал он.


"Хорошо. Но поскольку я здесь в этой машине, я хотел бы знать, почему вы так уверены, что мы можем им доверять.


Он протянул правую руку перед ней и распахнул бардачок. Устрашающий на вид револьвер Кольта был прикреплен к внутренней части. «Ты останешься с этим в машине», - сказал он. «Но я не жду неприятностей. У них есть своего рода кодекс. Им нравится вести бизнес правильно - они заставляют чувствовать себя честными американскими гражданами ».


«Надеюсь, что да», - сказала она, вытаскивая пистолет из обоймы и чувствуя его вес.


«Я полагаю, вы знаете, как это работает», - спросил он.


«Первородство американца», - ответила она тем же тоном. «Он тяжелый, - добавила она. Тренировки ГРУ не включали Кольтов. Она смотрела в окно на окружающую их равнину. Солнце за ними все еще было ярким, но его тени удлинялись, а поля, покрытые зерном, казалось, источали золотую дымку.


«Мы почти закончили», - сказал Джо.


Впереди она увидела стоянку для грузовиков, большую закусочную, окруженную парковочными местами. Он повернул машину и направился к дальнему углу стоянки, где под деревьями ждал длинный серый седан.


* * *


Кузнецкий увидел, как «Бьюик» повернул и проследовал за «Понтиаком». Четверть мили дальше, и его последние сомнения развеялись. Красная машина въехала на траву, и Кузнецкий, проехав на большой скорости, наблюдал, как она разворачивается в зеркало заднего вида. Он продолжил движение по повороту и сделал его сам. Снова проезжая остановку для грузовиков, он увидел вдалеке «бьюик» и «Понтиак», стоявший у закусочной в сотне ярдов от него.


Он поехал дальше, не зная, что делать. Они вернутся в Вашингтон, как только сделка будет заключена, и ему не было никакого смысла вмешиваться. Он проехал еще полмили, съехал на обочину, развернул машину и устроился ждать еще раз.


* * *


Их было двое. Джо пожал руку младшему, худощавому смуглому мужчине в элегантном синем костюме. Мужчина постарше, одетый в слишком обтягивающий светло-серый костюм, казалось, смотрел прямо на Эми, хотя через солнцезащитные очки в этом было трудно быть уверенным.


«Ваш партнер не ходит?» - спросил он Джо.


Джо ухмыльнулся ему. «Она нервничает. Все нормально." Он поднял руку, показывая на бумажный пакет в руке. «Вот деньги».


Молодой взял его и скрылся в машине. Джо и старший стояли там, улыбаясь друг другу. «Готов поспорить, у нее есть пистолет, твой напарник», - разговорно сказал итальянец. «Разве вы не доверяете нам?»


«Как я уже сказал, она нервный тип».


Итальянец снова посмотрел на Эми. «Скорее ты, чем я», - сказал он Джо. «Я люблю слабонервных женщин, если вы понимаете, о чем я».


«Мне нравятся те, кто может попасть в то, во что они целятся».


Младший закончил считать деньги. «Хорошо, Паоло», - крикнул он в окно.


Паоло открыл багажник седана и достал длинный холщовый мешок. Джо поставил его на землю рядом с «бьюиком» и осмотрел содержимое - три блестящих черных автомата. Он вынул один, проверил действие и заглянул в дуло. «Требуется смазка», - пробормотал он про себя.


"Хорошо?" - равнодушно спросил Паоло.


"Отлично. Было приятно иметь с вами дело ».


«Вы планируете войну?» - саркастически спросил молодой итальянец.


«Один уже есть», - сказал Джо, бросая сумку на заднее сиденье. «Мы просто собираем оружие, вот и все».


Паоло пожал плечами, еще раз посмотрел на Эми и сел в седан. Его напарник с визгом отодвинулся.


- Мама миа , - пробормотала Эми.


* * *


Кузнецкий смотрел, как проносится черный «бьюик», а мгновение спустя - красный «понтиак». Он съехал с обочины и сосредоточился на том, чтобы не упустить вторую машину. Когда они вошли в пригород Вашингтона, он сократил расстояние между ними, предпочитая открытие, а не потерю своей добычи.


«Бьюик» остановился у библиотеки Конгресса, выпустил женщину и продолжил свой путь. «Понтиак» не двигался. Кузнецкий проклял; кем бы это ни был, он следил за Эми, а не за немецким агентом.


Ей удалось поймать такси, и процессия возобновилась, на этот раз направляясь на запад. Предположительно она собиралась домой. Кузнецкий рискнул и позволил дистанции между собой и «Понтиаком» увеличиться, когда они свернули на Коннектикут-авеню. Он был прав. Подойдя к дому Эми, недалеко от зоопарка, он увидел парк Понтиак напротив ее многоквартирного дома, его обитатель вышел на тротуар и закурил. Кузнецкий остановился и посмотрел. Мужчина поднял глаза, посмотрел на часы и снова поднял глаза. Когда он это сделал, в квартире Эми загорелся свет. Мужчина бросил сигарету, вызвав каскад искр, и вернулся в свою машину.


Он поехал прямо в Джорджтаун, вниз по Висконсину, и остановился перед захудалым зданием недалеко от Потомака. Обменявшись парой слов и посмеявшись с охранником здания, он исчез внутри. Кузнецкий смотрел, пока не загорелся свет в окне шестого этажа.


Он вышел из машины, перешел улицу и выскользнул в переулок, который бежал за зданием. Сзади он нашел пожарную лестницу, поднятую, чтобы избежать опасности, но сумел без особого труда подняться по водосточной трубе на первый этаж, а затем поднялся по пожарной лестнице. На шестом этаже он взломал створку окна, выходящего на пожарный выход, и залез внутрь. Здание казалось пустым; вообще не было ни звука, и единственный видимый свет выходил из-под двери в конце коридора. Панель на двери гласила, что офис принадлежит Джеймсу Данкарри, «Конфиденциальные расследования».


Кузнецкий слушал, но ничего не слышал. Насколько он мог судить, она не заперта - почему она должна быть? Вытащив вальтер из наплечной кобуры, он открыл дверь, вошел внутрь и закрыл ее за собой одним плавным движением. Дункерри сидел за столом с ручкой в руке и держал под рукой стакан виски.


"Что за черт…"


«Заткнись», - мягко сказал Кузнецкий. «Позвольте мне кое-что прояснить для вас. Если вы сделаете ненужный шум или движение, я убью вас. Понимать?"


Мужчина пытался выглядеть вызывающе, но безуспешно. Он кивнул.


«Диван», - сказал Кузнецкий, показывая пистолетом. Он пересек комнату и увидел как мужскую сторону стола, так и дверь.


«Что ж, мистер Данкарри, скажите мне, почему вы весь вечер преследовали эту женщину».


Лицо детектива заметно расслабилось. «Вот дерьмо, - сказал он, - вот о чем все это?»


Кузнецкий обыскал ящики стола. «Я жду», - сказал он.


«Я не могу назвать вам имя моего клиента. Его-"


«Не могли бы вы назвать мне имя вашего гробовщика?»


Голос был настолько сухим, что Дункерри задрожал. «Этот парень приходил на прошлой неделе ...»


"Имя?"


«Ли. Ричард Ли. Он хотел, чтобы я последовал за этой женщиной - его подругой, я думаю, он мне не сказал, - пока его не было в городе. Я думаю, выяснить, не спала ли она с каким-нибудь другим парнем. Это все."


«А что случилось сегодня вечером?»


«Она хорошо познакомилась с парнем, и они покатались. Встретил другую машину на стоянке для грузовиков на дороге в Аннаполис - я думаю, он заключал какую-то сделку - а затем они поехали обратно. Он даже не забрал ее домой. Это все." К нему вернулась уверенность. «И что, черт возьми, он должен с тобой делать? Она твоя сестра или что-то в этом роде? Размахивая ружьями… »


«Если вам нужно чушь, делайте это тихо», - сказал Кузнецкий. Вечерние события могли ничего не значить для Дункерри, но они, вероятно, что-то значили для Ли, кем бы он ни был. Поэтому Данкарри не должен передавать эту информацию. Казалось, что нет никакого способа обойти это. Зачем он его искал? «Где записи вашего дела?» он спросил.


«Они все на столе».


"Нет файла?"


«Не для такой работы». Тон был презрительным.


Кузнецкий сунул блокнот детектива в карман, быстро просмотрел другие бумаги. За блокнотом последовали еще три листа. «Мы уезжаем, - сказал он.


"Какие? Куда?" - спросил Дункерри, его голос снова дрожал.


«Вы можете передать даме то, что вы мне сказали».


"Ладно ладно."


Они пошли по коридору к лифту, и когда они подошли к пожарной двери, Кузнецкий опустил «вальтер» на затылок детектива. Он открыл дверь и заглянул в переулок шестью этажами ниже. Не было ни освещенных окон, ни признаков жизни. Он вытащил Данкарри и перебросил его через перила в темноту. Раздался отдаленный глухой удар, когда тело ударилось о землю.


Закрыв за собой дверь, он спустился по ступенькам. Внизу он убедился, что детектив мертв, затем вернулся к своей машине. Он закурил и посмотрел сквозь лобовое стекло. Мир лежит наваленным самим собой . Он запустил двигатель и направился обратно в центр города.


* * *


Было уже далеко за полночь, когда он добрался до квартиры Эми. Света не было. Прошло несколько минут, прежде чем она отреагировала на его мягкий стук в дверь, и когда она это сделала, он вошел прямо внутрь, прижав палец ко рту, чтобы сигнализировать о необходимости тишины.


Она закрыла дверь и встала спиной к ней, скрестив руки на груди, с полувопросом, полуобвинительным выражением лица. Одна часть разума Кузнецкого обратила внимание на то, насколько привлекательной она выглядела, с сонными глазами, с темными волосами, падающими ей на лицо. Другая часть взяла на себя ответственность.


«Все в порядке, я здесь не ради твоего тела», - сказал он с тонкой улыбкой.


"Что тогда?" - спросила она, нечаянно признав свои подозрения.


"Вы знаете Ричарда Ли?"


Ей казалось, что она только что улетела на скоростном лифте, оставив живот позади. "Что насчет него?"


"Кто он?"


Она пожала плечами. - Полагаю, мой парень. Или я его любовница. Называйте это как хотите. Он ничего не знает ...


«Я бы назвал это некомпетентностью», - категорично сказал он, садясь на диван.


Ее глаза вспыхнули. «Я работаю в этом городе десять лет. Вы здесь меньше недели. Как, черт возьми-"


«За тобой следили сегодня вечером», - прервал он, не повышая голоса.


«Я думал, что это была идея».


«Кто-то другой, кроме меня».


"Какие?" Она была поражена. «Но Ричард в Нью-Гэмпшире…»


«Он нанял частного детектива, чтобы убедиться, что вы ему не изменяете».


«О господи», - пробормотала она, садясь и натягивая халат на ноги.


Кузнецкий предложил ей сигарету и сам закурил. Примет ли она очевидное? Почему-то он захотел поделиться этим решением. Она молча посмотрела на него с мрачным выражением лица.


«Когда он вернется из Нью-Гэмпшира?» он спросил.


«В пятницу, наверное. Он звонит мне почти каждый вечер. Полагаю, чтобы проверить меня, - с горечью добавила она. «Но детектив может вызвать его туда».


«Он не будет».


Она снова посмотрела на него с выражением на лице, которое он не мог прочесть. «Фолкнер сказал, что вы будете внимательны».


«Я делаю то, что должно быть сделано», - спокойно сказал он. «В этом нет никакой гордости. И не стыдно. Мысленным взором он увидел, как тело Данкарри рухнуло в темноту.


Похоже, она не слышала. «Итак, Ричард вернется, пойдет, чтобы забрать свой отчет, и узнает, что детектив убит».


«Есть шанс, что полиция сочтет это самоубийством. Тонкий шанс.


"Это шанс, которым мы можем воспользоваться?" - спросила она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был жестким, а глаза растерянными.


«Нет», - мягко сказал он, отвечая скорее в глаза, чем в голос. «Как долго ты и он ...?»


«Два года, больше…»


"Долгое время." Он знал Надежду вдвое меньше.


"Он женат. Мы встречались только раз в неделю. Он не…"


"Ах." Он закурил еще одну сигарету, желая, чтобы она была русской. Эти американские были как дымящийся воздух.


«Он может не пойти в полицию», - сказала она. «Я не думаю, что его гордость позволила бы ему признать, что за ним следили за женщиной. А еще есть его жена - она может узнать.


«Может ли он рискнуть не пойти? Он не узнает, что полиция нашла в офисе детектива.


«И Ричард подозрительный», - сказала она, как если бы разговаривала сама с собой. «В последнее время я так часто бывал в отъезде. Он продолжал думать, что это был другой мужчина, но это заставило его задуматься о других вещах. Он не дурак ». Она посмотрела на свои босые ноги. «Нет альтернативы, не так ли?» прошептала она.


«Если его устранят» - слово здесь показалось странно неуместным, - «к вам приедет полиция? Насколько секрет твой…? »


«Наверное, - сказала она. Теперь она казалась более спокойной, когда вопрос был открыт. «На самом деле никто не знает, но люди на работе, как они уже догадались». Она холодно улыбнулась ему. «Это тот момент в фильме, где кто-то говорит, что все должно быть похоже на несчастный случай», - сказала она, доставая еще одну сигарету из его пачки, ее рука заметно дрожала. «Мне очень жаль, - сказала она между затяжками, - но я никогда никого не убивала. Думаю, я должен тебе это сказать.


"Я сделаю это. Вы согласны с тем, что это нужно делать? »


"Да." Она сделала. Ее удивило, насколько это было легко.


«Мне понадобится его адрес. Фотография, если она у вас есть. И вам предстоит узнать подробности его обратного пути. Полагаю, он будет летать?


«Нет, он ненавидит летать. Он едет на поезде. Он собирался позвонить мне из Union Station. Она порылась в стопке книг. «Вот фотография. Это он, - сказала она, указывая на высокого мужчину лет тридцати пяти, стоящего позади группы.


«Кто остальные?»


"Коллеги по работе. Прошлым летом это был пикник Госдепартамента. Он дал мне фотографию ». Теперь она была деловой, ее руки были твердыми, а глаза лишены выражения.


Он встал, жалея ее, гадая, почему. Она стояла у двери, крепко обнимая себя, пока он выходил.


* * *


Рафаэль Сото бросил остатки своего обеда в воду и направился по причалу к пустой причале. Последний час он провел, наблюдая за шведским грузовым судном, медленно продвигающимся через узкую полосу Сан-Карлоса к Маракайбо; теперь это было так близко, что он мог различить лицо капитана на мостике. Густав Торстенссон. Товарищ Сото на почте показал ему кабель, и Торстенссон скоро узнает, что у него есть дополнительная неделя, чтобы погрузить горы кофейных зерен. Несомненно, шведская команда будет рада узнать, что свежая партия девственниц из внутренних районов только что была доставлена в публичные дома на Рамблас.


Сото занял позицию примерно в пятидесяти ярдах от трапа и стал ждать свою жертву. Ему дали описание Шоберга, но, похоже, оно подходило каждому моряку, которого он видел. Но это не имело значения. В Маракайбо не было таможенника, который не хотел бы помогать за лишние песо или два.


Прошло несколько часов, прежде чем команда сошла на берег, и, когда они проходили через таможенный пост, Сото получил необходимый кивок. Его товарищ-швед был в группе из четырех человек, и он последовал за ними в город, в ресторан на Соборной площади. После часа выпивки начались посещения туалета, и Сото представился Сьобергу, когда они стояли бок о бок над стоячей корыто. На следующий день была назначена настоящая встреча.


* * *


Кузнецкий посмотрел, как пассажиры бостонского поезда устремились в вестибюль Пенсильванского вокзала, узнал Ричарда Ли и последовал за ним в один из баров. Ричард заказал виски, и по его жестам и легкой невнятности в голосе Кузнецкий понял, что это был не первый его глоток за вечер. Он сам заказал одну, но не стал ее трогать, курил сигарету и время от времени поглядывал в зеркало бара на свою предполагаемую жертву. Он еще не представлял, как собирается это сделать, но это его не беспокоило. Зря я ищу чего-то более надежного, чем бросок кости . Это было единственное, чему ему не нужно было учить Юзефа.


Ричард заказал еще один, посмотрел на часы и залпом проглотил их. Хорошо, это был поезд в Вашингтон в 9:30. Кузнецкий последовал за ним через зал и на платформу. Как и ожидалось, Ричард направился прямо к клубной машине. Он заказал еще виски, сел и взял подержанный номер «Вашингтон пост» . Это была копия, выпущенная накануне, с кратким отчетом о кончине Данкарри. «Детективы, расследующие дело, не подтвердят и не опровергнут нечестную игру». «Как сознательно с их стороны», - подумал Кузнецкий, наблюдая, как Ли переворачивает страницы.


Ли нашел статью о Данкарри, когда поезд начал выходить со станции. Его руки схватили газету, смяв края; его глаза расширились от шока. «Ну, отрежь мне ноги и назови меня Коротышкой», - подумал Кузнецкий.


Ричард быстро заказал еще выпить, и, когда он вернулся на свое место, казалось, тупо уставился в окно, возможно, на свое собственное отражение. Судя по словам женщины, Кузнецкий догадывался, что творится в голове у мужчины. Детективы «занимались недавними делами погибшего следователя». Должно быть, это его встряхнуло.


Поезд вышел из туннеля под Гудзоном в ночь Нью-Джерси и набрал скорость. Ричард все еще сидел неподвижно с полупустым стаканом в руке, газета расстилалась у него на коленях. Поезд с пронзительным свистом мчался через Ньюарк в Филадельфию, а затем выехал на равнину.


На полпути между Филадельфией и Балтимором Кузнецкий сам пошел в бар, не чтобы выпить, а посмотреть в лицо Ричарду. Глаза мужчины были закрыты, но он не спал, потому что одной рукой бил невидимую татуировку на подлокотнике. Кузнецкому было интересно, что Эми в нем нашла. Он был достаточно красив, но рот был слабым, а в аккуратно подстриженных усах было что-то напрасное. Он выглядел моложе своего возраста, но не в хорошем смысле.


Звон бокала Кузнецкого о стойку, казалось, вывел Ричарда из транса. Он допил остаток своего напитка, поднялся со своего места и пошел по машине к туалету. Кузнецкий последовал за ним, стоял за дверью, прислушиваясь к исходящим звукам и следя за дверями на предмет других пассажиров. Он услышал, как сливается вода, увидел, как защелка начала двигаться, и всем своим весом ударился о дверь с «вальтером» в руке.


В этом не было необходимости. Удар отбросил Ричарда назад, ударившись головой о что-то, вероятно, об умывальник. Он был вне дома.


Кузнецкий осмотрел окно. Она была достаточно большой, но он не мог ее открыть. Это должна быть дверь снаружи. Он приоткрыл дверь туалета, обнаружил, что вестибюль пуст, и вытащил Ричарда наружу и принял вертикальное положение. Как раз вовремя. Кто-то прошел мимо по пути к клубной машине, лишь бегло взглянув на двух мужчин, явно беседовавших у двери.


Кузнецкий позволил Ричарду соскользнуть на пол и рывком распахнул внешнюю дверь. Сила проезда поезда отбросила его назад, но ему удалось отодвинуть складывающиеся ступеньки и опустить, открыв их, а затем обеими руками и ногой вытащить Ричарда. На несколько мгновений ноги Ричарда застряли в ступеньках, его голова подпрыгивала на мчащихся рельсах, но затем тело исчезло, погруженное в темноту. Кузнецкий отодвинул лестницу, позволил ветру закрыть дверь, и стоял там, его пульс учащался, а его разум представлял собой беспорядочную смесь смертей.


Восемь


Церковь опустошила свою паству, когда Джо и Эми въехали в Скоттсборо, мужчины в своих лучших завязках, женщины в своих пастельных платьях. Если бы фалды и линия подола были длиннее, это могла бы быть сцена из « Унесенных ветром» . Было даже несколько запряженных лошадьми багги, которые смешивались с фермерскими пикапами и ржавыми кадиллаками.


Джо остановил машину у дома риэлтора, вылез из машины и подошел к двери. Пожилая чернокожая женщина ввела его внутрь. Эми изучила свое лицо в зеркало заднего вида; она выглядела такой же усталой, как и чувствовала себя. На этот раз поездка казалась более продолжительной и ощущалась по-другому; на этот раз она уезжала из Вашингтона, из своей семьи, из тех немногих друзей, которые у нее были навсегда. Вскоре она покинет Америку, ее приемный дом более двадцати лет. Она будет скучать по дяде. И Джеймс тоже, если он выживет.


Она задавалась вопросом, есть ли у Кузнецкого - она должна не забыть называть его Смитом - такие чувства. Она не могла его разобрать. Он казался отражением мира, а не одним из его обитателей, как сила природы - нет, как сила противоположности, человеческого порядка ...


Однажды она прочитала роман, ужасный роман под названием « Сироты бури» , и, будучи в то время четырнадцатилетней сиротой, романтически отождествила себя с его названием. Но Кузнецкий, похоже, действительно подходил под слова, он словно носил в себе бурю, жил в ней, раздавал ее управляемыми очередями. И вот почему, как она поняла, она не боялась его. В его действиях не было ничего иррационального, вообще ничего. Он преуспеет в этой операции или умрет, пытаясь, убьет или умрет без колебаний.


Через окно она увидела, как Джо разговаривает с агентом по продаже недвижимости. Почему он так долго? Он почти не разговаривал во время долгого путешествия и, казалось, потерял свою дерзость. Она догадалась, что он внезапно понял, что это не игра, что генеральный план может пойти не так, что федералы, которых он так презирал, могут пристегнуть его к электрическому стулу. Но он выдержит, она была уверена. Его гордость не позволяла ему отступить. Жалко, что такая решимость тратится на такую извращенную мораль.


А вы? - спросила она зеркало. Куда ты направляешься? Каким был бы Советский Союз? Когда-то ей хотелось увидеть Москву, Ленинград, другую сторону, свою сторону, но теперь она чувствовала себя почти равнодушной. Мысль о новой жизни казалась нереальной, антиклиматической, не столько началом, сколько концом.


Джо вышел из дома с ключами в руке и снова сел за руль.


"Почему так долго?" спросила она.


«Он не переставал говорить. Ничего важного."


Через час они достигли сторожки, и, пока он разгружал припасы, привезенные из Вашингтона, она зажгла дровяную печь и приготовила кофе. Но когда все было готово, она застала его крепким сном на одной из койки. Она выпила свою чашку, выкурила сигарету и уставилась на три блестящих автомата автоматов, прислоненных к стене. Она чувствовала себя скорее усталой, чем сонной, и, спрятав пистолеты под койкой, вышла на улицу.


Под деревьями было не так жарко, и она обнаружила, что идет все дальше и дальше по склону хребта, получая чувственное удовольствие от игры цветов, панорамных видов и ощущения лесной подстилки. Примерно через полмили она заметила в дупле внизу чистый зеленый бассейн и спустилась к нему через сосны. Глядя на воду, она почувствовала себя вдвое более липкой. "Почему нет?" - пробормотала она про себя, оглядываясь, чтобы убедиться, что безмолвные сосны были единственными свидетелями. Она сняла одежду, сложила ее на камне и вошла в воду. В центре бассейна было всего несколько футов глубиной, и несколько минут она плыла на спине, купаясь в восхитительной прохладе.


Лежа на камне, чтобы обсохнуть, она почувствовала сексуальную дрожь, пробегавшую по ее телу. Она прикоснулась к себе сначала осторожно, затем с удовольствием, которого не знала годами. Его лицо было ясным в ее сознании, свет слоновой кости сиял в иллюминаторе, ощущение незнания, где кончается одно и начинается другое.


Она открыла глаза. Физически удовлетворенная, она никогда не чувствовала себя такой одинокой. Деревья возвышались над ней, одновременно изящные и угрожающие. Она села, ей внезапно стало холодно, и слезы собрались в уголках ее глаз.


* * *


Джо проснулся, когда она вернулась в домик, больше походивший на него самого. Возможно, он просто устал.


«Где пушки?» он спросил. - Ясно, нашел бассейн, - добавил он, заметив ее мокрые волосы.


«Под кроватью в средней комнате, и да», - сказала она, проходя мимо него. «Я собираюсь сейчас поспать».


«Если вы услышите выстрелы, я буду их проверять», - крикнул он ей вслед.


Она заняла самую дальнюю от него комнату и легла, чувствуя себя усталой и растерянной. Усталость восторжествовала, и когда он разбудил ее, свет погас, и домик наполнился запахом готовки. «Просто консервы», - сказал он, когда она вошла на кухню. «Я не нашел, что стрелять».


«Оружие в порядке?»


"Ага."


Они ели молча и запили еду крепким кофе. «Вы играете в шашки?» он спросил. Она кивнула и встала, чтобы мыть посуду, пока он устанавливал доску. Они сыграли несколько игр, и он выиграл все, кроме последней. Она была убеждена, что он потерял ее нарочно, и эта мысль почти вернула слезы. Что с ней случилось? Внезапно у нее возникла картина тюремщиков, играющих в такую игру с человеком в камере смертников, мужчине, которому жалко тюремщиков. Это было слишком. Она должна была быть одна, физически одна.


Он смотрел, как она выходит из комнаты, и немного забеспокоился. Очевидно, все дело в ее руках. Он с самого начала ненавидел идею работать с женщиной, но неохотно признал себе, что в ее случае он был неправ. Она знала, что делает, и до сих пор совсем не показывала нервов. Возможно, ей нужно было какое-то утешение, физическое утешение. Она была не в его вкусе - он предпочитал женщин с большей плотью - но ...


Он тихонько постучал в ее дверь и обнял ее. «Неужели вам не нужна компания?» - мягко спросил он.


«Нет», - холодно ответила она. «Спасибо, - добавила она мягче, - но нет».


«Просто подумал, что спрошу», - весело сказал он. "Спокойной ночи."


Он закурил и вышел на улицу. В любом случае ее роль почти закончилась. Он и немцы сделают все остальное - встряхнут всех этих долбаных либералов-янки, которых они никогда не забудут. Еще два дня.


* * *


А потом, когда я встаю, звезды и Большая Медведица мерцают там, как решетки над безмолвной клеткой . Стихотворение начало преследовать его, следовать за ним, как беглый комментарий к его жизни. Во дворе товарной станции я прижался к подножию дерева, как кусок тишины … Ну, это был двор венгерской товарной станции, а не этот. Здесь не было ни деревьев, ни серых сорняков … блестящих, пропитанных росой кусков угля .


Кузнецкий заселился в отель в Бриджпорте поздно вечером и получил, не зная об этом, ту же комнату, в которой Джо и Эми использовали для своего предыдущего бдения. Он спустился на станцию, разбудил спящего клерка, чтобы узнать о поездах следующего дня, и ознакомился с планировкой двора. Дерево было бы полезно, но ветхий товарный вагон в подъездной дороге, примыкающей к главной дороге, послужил той же цели. Все выглядело так, как сообщила Эми.


Теперь, вернувшись в свою комнату, он сидел у окна, глядя на темный двор, желая, чтобы у него была русская сигарета. Он думал, что может уловить первый намек на лунный свет; через пять дней это будет раньше, что усложнит этот конец операции, но другой конец будет легче. Кошка не может ловить мышей внутри и снаружи одновременно . Правда. И несколько поверхностно в этом контексте. Пора ему поспать.


На следующее утро он взял свою машину на последний осмотр, договорился забрать ее вечером и пошел на вокзал. В ожидании поезда он снова проверил планировку двора, мысленно измеряя расстояния, вычисляя наиболее безопасный угол подхода.


Поезд шел вовремя, хорошее предзнаменование, и почти пуст. Группа мальчиков в форме, предположительно находившихся в последнем отпуске перед отъездом за границу, добродушно приставала к одинокой молодой женщине. Казалось, она наслаждалась вниманием. Кузнецкий сел у окна и принялся запоминать маршрут. В течение получаса они шли по долине, горы справа, река иногда виднелась в нескольких милях слева. Поезд останавливался на каждом перекрестке, хотя, казалось, никто не садился и не выходил. Кондуктор осмотрел свой билет, тщетно пытался завести разговор о каком-то цирковом пожаре в Коннектикуте и выразил свое раздражение на одном из молодых солдат, которые имели наглость испачкать обивку грязным ботинком.


После остановки в Скоттсборо поезд ушел от основной долины в холмы. Он остановился в Ларкинсвилле, но не в Лим-Роке, который выглядел как город-призрак. Через несколько минут он миновал точку, где расходился старый горный отрог, и Кузнецкому удалось мельком увидеть узкую долину Кун-Крик, тянущуюся на север к высокому гребню.


Тридцать пять минут спустя поезд прибыл в Хантсвилл. Кузнецкий вышел, пообедал и несколько часов просидел на скамейке в парке, ничего, кроме своих мыслей. Он вспомнил, как, когда он впервые жил с русскими, их медлительность, их способность часами сидеть, ничего не делая, приводили его в ярость, отчасти потому, что они могли, отчасти потому, что он не мог. С тех пор, как он вернулся в Америку, у него возникло противоположное ощущение: все казались такими нетерпеливыми, такими полными решимости что-то делать, такими неспособными просто быть. Было грустно. Тоже забавно.


Он вернулся к станции и уже собирался перейти дорогу, когда мимо проехал знакомый черный «бьюик». Он и Эми обменялись равнодушными взглядами.


* * *


Эми почувствовала облегчение, увидев Кузнецкого. Она не сомневалась в его эффективности, но все же было хорошо быть уверенным, что он рядом. В то утро она внезапно представила, что его убивают в какой-то нелепой аварии, а Джо возвращается в сторожку с немцами. Что бы она тогда сделала?


Она посмотрела в зеркало, чтобы убедиться, что турист, который ехал Джо, все еще преследовал ее, когда она ехала по дороге Скоттсборо. Все шло так гладко, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они с Джо весь день ехали в Бирмингем и обратно, где забрали кемпер, укомплектованный удочками, охотничьими ружьями и достаточным количеством еды для спортивного отдыха бизнесменов. Джо не знал, что Эми также проверяла их возможный путь побега, чтобы убедиться, что их бегству не будет препятствий. По радио, некоторые мосты на маршруте обрушились во время летних штормов, но дорога на Бирмингем была свободна.


Они вернулись в домик, когда последние лучи солнца осветили гребень, и Джо начал готовить ужин. Он явно любил готовить, хотя бы из консервных банок. Эми набрала воды из колодца и умылась. Через тридцать шесть часов немцы будут здесь.


«Куда вы направитесь, когда все закончится?» - спросил Джо.


«Назад в Вашингтон».


«После этого будет немного покорно, не так ли?»


«Джо, зачем ты здесь?» Она не хотела спрашивать, не хотела знать, но вопрос все равно возник.


Он задумчиво помешал солонину. «Забавно, что ты спросил об этом», - наконец сказал он. «Не поймите меня неправильно - я верю в дело Германии, но не нужно быть гением, чтобы понять, что они проиграли эту войну. Может быть, то, что мы делаем, изменит ситуацию, но, честно говоря, я в этом сомневаюсь. Думаю, это смесь. Идеализм, приключения, возвращение… »


"Что принадлежит?"


«Моя семья раньше владела фермой в долине, недалеко от Лаудена. Он был невелик, но красив. Мои люди просто жили своей жизнью, черт возьми, мой папа хорошо относился даже к неграм, и ему это помогало. И вот однажды, вот так, человек из Вашингтона постучал в дверь. Это был 1935 год. Нам сказали, что через пару лет наша земля окажется на дне озера. Мы ничего не могли с этим поделать. Па просто сдался, скорее умер, чем увидел, что земля утонула. И Ма умерла, потому что не могла жить без него. Правительство убило их обоих, людей в Вашингтоне, которым наплевать на людей ».


Эми не могла придумать, что сказать.


"А вы?" он спросил.


«Я немец».


«Да, но много немцев воюют за США А.»


«Не настоящие немцы».


"Может быть."


«А мой отец погиб на первой войне».


"Где?"


«Танненберг».


«Должно быть, хуже умереть в битве, которую выиграла твоя сторона».


«Я сомневаюсь, что он знал».


«Нет, я имел в виду родственников. В какой-то степени это кажется более бесполезным. Безумно, я знаю. Танненберг был увлекательной битвой ... »Он продолжил обсуждать достоинства стратегии Людендорфа, помешивая хэш, совершенно не обращая внимания на то, что Эми может расстроить эту тему.


Она даже не слушала. Он скорее умер, чем увидел бы утонувшую землю. Она не могла понять человека, который так себя чувствует. Всю свою жизнь она жила в больших городах. Она посмотрела на Джо, внезапно увидев в нем мальчика с фермы в городской одежде. Они разделяли жажду мести, как минимум.


После ужина они снова сыграли в шашки, но на этот раз она не выиграла ни одной партии, и в дверь ее спальни не было стука. Она лежала в постели и пыталась сознательно пережить прошлое, те ужасные ночи в Берлине, которые теперь казались такими давними. Но гнев, который так долго лежал так близко к поверхности, либо зародился глубже, либо был разрушен временем; она не знала, какой именно. Образы Эффи продолжали прерывать ее мысли, образы ее семилетней, счастливой, смеющейся, бегущей по Тиргартену с носками вокруг щиколоток и одной косичкой, наполовину распущенной.


* * *


В сорока милях вверх по долине, ровно в полночь, Кузнецкий позвонил в Вашингтон.


"Да?" - спросил голос.


«Американская роза».


«Мелвилл говорит, что поезд подойдет».


Он положил трубку и пошел по коридору, чтобы сказать ночному дежурному, что хочет позвонить раньше. Завтра - нет, сегодня - он убьет Джо Маркхэма. Будет только цветок, рассыпающийся на куски .


* * *


К середине утра Джо ехал на «бьюике» на юг, в сторону Атланты. Он хорошо знал дорогу, так как провел два отпуска, посещая старые поля сражений, где Джонстон провел блестящую арьергардную кампанию против мясника Шермана. Кеннесо-Маунтин, Мариетта, Пич-Три-Крик - рулоны славы, отраженные в дорожных знаках. Флаги Конфедерации все еще развевались на флагштоках в садах пригорода Атланты.


Он не чувствовал ни малейшего нервозности или напряжения, что его удивило. Это была, безусловно, самая опасная часть операции; для того, чтобы заметить всплывшую на поверхность подводную лодку, понадобилась всего одна пара нежелательных глаз, и ФБР хлынуло в Джорджию, как армия Шермана. Но Роза сказала, что место было выбрано удачно, и еще не ошиблась. Она была потрясающей, хотя и человечной, как кусок льда. Он задавался вопросом, как мужчина из Нью-Йорка нашел ее. Или она его нашла? Не то чтобы это имело значение.


За Атлантой он проследовал по маршруту Шермана к морю. Он представил тлеющие сараи, пылающие поля, женщин, насилованных в особняках на плантациях, пока зажигали факелы. Но он должен был признать, что в военном отношении это был блестящий ход. Если бы Ли проявил такую безжалостность, все было бы иначе. Во всяком случае, могло быть.


«Бьюик» мурлыкал. Любил водить, гордился своим мастерством за рулем. В подростковом возрасте он участвовал в гонках на бездорожье даже в Мемфисе, и выиграл немало из них. Проблема была в том, что было слишком много детей, которым было все равно, выживут они или умрут, и хотя их можно было пережить, их было трудно победить. Он никогда не мог понять таких детей, детей, которые просто игнорировали шансы.


Саванна подняла ему настроение своими красивыми зданиями. Так должен выглядеть город. Он остановился у старой гавани, проверил часы и одометр. Чуть более четырехсот миль менее чем за девять часов, и Роза волновалась, что он опоздает! Он выпил пончик и кофе в пустой закусочной и снова отправился в путь. Еще шестьдесят миль.


В Ричмонд-Хилле он достал карту, которую она отметила, и повесил ее на приборную панель. Свернув с главной дороги, он пошел по дороге к побережью, пересек длинный эстакадный мост, соединявший материк с островом Оссабо. На дороге почти ничего не было, а в единственном городе острова было мало машин и людей. Последний отрезок дороги к морю вообще не был дорогой. Береговая линия представляла собой нетронутую дикую природу с невысокими скалами с густой растительностью и каменистым пляжем, омываемым атлантическими волнами.


Он припарковал «бьюик» под деревьями и вынул из багажника сигнальную лампу. Солнце почти село; ждать оставалось четыре часа. Он спустился со скалы и устроился в удобной нише между двумя большими камнями. Вспомнив лишний пончик в кармане, он с удовольствием проглотил его, желе сочилось по его пальцам. Все еще чувствуя себя окоченевшим после дневной езды, он вылез из ниши и пошел мыть руки в приливном бассейне. Наклонившись вперед, чтобы забрызгать лицо, он на мгновение увидел тень, пересекающую небо, прежде чем пуля прошла через его мозг, отбросив его тело в отражение.


* * *


Кузнецкий вытащил тело Джо из пруда, по камням и на утес. Маркхэм был не тяжелым, но все же тяжелой работой. На вершине он остановился, чтобы перевести дыхание, затем потащил тело через деревья, мимо машины Маркхэма и вглубь леса. Затем он вернулся за машиной и привез ее на то же место. Он сел на заднее сиденье и произвел единственный выстрел через лобовое стекло над рулем, поднял тело Маркхэма на переднее сиденье, прижав голову к рулю, сопротивляясь искушению закрыть пристальные глаза. Проверив видимость машины с расстояния двадцати ярдов, он слегка замаскировал хромированный бампер растительностью. Он посмотрел еще раз и остался доволен. Любой, кто его ищет, найдет его, но вряд ли найдут его случайно.


Было уже совсем темно, и ему было нелегко выбрать место, где он спрятал свою машину. Он переместил его из-за деревьев на ровную площадку, где дорога доходила до скалы. Судя по разбросанным по периметру пустым бутылкам, он использовался как площадка для пикника.


Затем он снял ящик с заднего сиденья и отнес его к машине Маркхэма. Там он открыл ее и, используя свой вес, сломал одну из сторон пополам. Это выглядело достаточно убедительно - при условии, что описание урановых ящиков Мэтсоном было точным.


Спустившись обратно на пляж, он занял позицию в нише, которую нашел Маркхэм. Было четверть девятого - еще три с половиной часа. Он зажег Лаки Страйк, прислонился спиной к камню и глубоко вдохнул. Он убил троих мужчин в Америке, двоих с которыми даже не разговаривал, но его совесть оставалась спокойной. Он предполагал, что большинство людей сочтут Данкарри и Ли невиновными жертвами, но, по его мнению, невиновность исчезла вместе с массовыми газетами и радио. Никто больше не мог заявлять о своей невиновности. За исключением, пожалуй, детей и животных. Все остальные были свободны выбирать сторону, сознательно или нет.


Вечерняя звезда спускалась к океану. Он догадывался, что в русском лесу будет рассвет, гадал, верна ли ему Надежда. Эта мысль не беспокоила его; в противном случае это ничего бы не изменило.


Он внезапно сел, прислушиваясь к звуку приближающейся машины, затем проворно побежал по камням к основанию невысокого утеса, наблюдая, как свет фар машины освещает воздух над ободом, и прижался к выступу.


Он услышал, как открылась дверь, последние невнятные слова разговора. Шаги, идущие к краю утеса, вырисовывающаяся над ним фигура появляется и исчезает.


«Кто это, черт возьми?» Это был молодой голос, мальчик пятнадцати, шестнадцати лет.


«Ни одного местного. Там номера постоянного тока. Молодая девушка с грузинским персиком с акцентом.


"Дерьмо."


«Давай, Джефф, нет смысла заводиться. Пойдем куда-нибудь еще ».


"Как где?"


Хихиканье. «Что ж, мы не можем сделать это здесь, не так ли?»


«Я разгромлю ублюдка. Это наше место ».


«Их может быть несколько».


"Умм."


«Да ладно, я должен быть дома к десяти».


"Ладно ладно."


Шаги стихли, двери машины захлопнулись, мотор заработал. Фары обратили круг света, когда машина повернула и направилась обратно вглубь суши. Кузнецкий сунул пистолет в наплечную кобуру. Что он думал о детях и животных? Если бы они нашли другую машину… Он надеялся, что они единственная молодая пара, которая думала, что это место для свиданий им принадлежит.


Но больше никто не отвлекался, поскольку часовая стрелка на его часах медленно продвигалась вперед. В 11:30 он начал мигать сигнальной лампой с пятиминутным интервалом, напрягая глаза, чтобы увидеть подводную лодку. Несколько раз ему казалось, что он увидел перископ чуть севернее, но это должно было быть что-то еще, потому что ровно в четверть полуночи и прямо впереди U-107 всплыла на поверхность с обескураживающей внезапностью. Он снова включил свет, и ему показалось, что он видит фигуры, спускающиеся с боевой рубки на корпус.


* * *


Брайтнер и Руссман обменялись рукопожатием с капитаном и спустили надувной плот. Пол расслабился и крепко держал его, чтобы Брайтнер последовал за ним. Зная, что за ними спускается подводная лодка, они поплыли к берегу, темной стене, которая постепенно превратилась в засаженную деревьями линию скал. Свет снова мигнул, и они сменили направление на него.


«Немногие смогут сказать, что участвовали во вторжении Вермахта в Америку», - прошептал Герд.


«Или стратегический отход».


«Оптимист».


Когда они были почти там, они увидели человека, ждущего на камнях. Он пробрался в прибой, чтобы помочь им причалить к лодке, и дал понять, что они должны следовать за ним. Он вырыл яму для своей лодки, и все трое снова засыпали ее песком.


«Одежда подойдет», - сказал он, осмотрев ее. «Я Джек Смит. Зовите меня Джек, - сказал Кузнецкий по-английски.


«Герд Брайтнер, а это Пауль Рассман», - сказал Герд, протягивая руку. Хватка незнакомца была короткой, но сильной.


«Я не очень хорошо говорю по-немецки, - сказал Кузнецкий, - но в любом случае мы говорим по-английски только с этого момента».


"Понял."


Кузнецкий подвел их по обрыву к машине. Герд сел рядом с ним, Пол - сзади. Пока они ехали вглубь страны, Пол наблюдал, как на фоне неба вырисовывались силуэты странных деревьев. Вот они, подумал он, небрежно едут по американской ночи, два офицера в армии, которая проигрывает сражения почти повсюду. Все это было абсурдно. Возможно, это было дерзко, но если фюрер и его друзья еще не поняли, что у смелости есть свои пределы, то они были еще более безумными, чем он думал.


Пол посмотрел на затылок незнакомца. Кто он, черт возьми, такой? Очевидно, агент абвера, но он не был немцем. Какие причины могли иметь не-немцы для поддержки нацистского дела? Немцев с сомнениями хватило. Он не думал, что это имело значение - мужчина, казалось, знал, что делал. В нем чувствовалась власть, почти пугающая. И самое неамериканское. Пол закрыл глаза и прислушался к мурлыканью машины.


Его разбудил толчок от Герда. Они остановились возле гостиницы. Кузнецкий передал ему комплект документов: водительские права, военкомат, их было около десяти. «Запомни их», - сказал он.


"Где мы?" - спросил Пол.


«Саванна», - ответил Герд.


«Мы остаемся здесь на ночь», - сказал Кузнецкий.


Он привел их в гостиницу, где уже были забронированы номера. К ним явился сонный клерк, объяснив, что он получил чаевые за то, чтобы нести багаж, даже если его нет. «Это принцип», - сказал он. Кузнецкий дал ему одну, направил двух немцев в одну комнату и скрылся в другой.


Они не удосужились раздеться. «Очень странно», - пробормотал Пол, глядя из окна на пустую улицу.


« Джа . Ага."


"Очень хороший." Пол указал на следующую комнату. «Он не такой, как я ожидал. Он не любитель ». Он снова лег на кровать. «Интересно, как он избегал армии».


«Слишком стар», - ответил Герд. «У американцев еще есть лишние молодые люди».


«Странно носить эту одежду. Вы знаете, сколько времени прошло с тех пор, как мы были без формы? "


«Слишком долго, Пол. Идти спать."


* * *


Было жаркое утро, жаркая Африка, завернутая в липкое грузинское одеяло. Пол был рад видеть, что их водитель так же сильно вспотел, как и он сам, и что у него хватило ума поставить ящик пива на заднее сиденье.


Однако Смит мало что сказал. Они узнали, что у него был военный опыт в Южной Америке и Испании, но, кроме таких голых фактов, он ничего не предлагал. Он отказывался обсуждать операцию, пока не появился четвертый член отряда - странное название для него, подумал Пол.


«Мы должны знать все, что знают друг друга», - сказал Кузнецкий.


Они спросили его о четвертом участнике. Он был она. Немецкая женщина, прожившая двадцать лет в Америке. Именно в этот момент Пол задумался, возможно ли это, но отверг эту идею как нелепую. Она никогда не будет сражаться за гитлеровскую Германию. "Сколько ей лет?" он спросил.


«Около тридцати пяти».


Это подходит. Но этого не могло быть. "Как ее зовут?" он спросил.


«Роза, насколько нам известно».


Роза. У нее была кукла по имени Роза. "Она привлекательна?"


«Я так полагаю. Почему вы спрашиваете?"


Казалось, нет причин не объяснять. «Я знал немецкую девушку, которая жила в Америке. Сейчас ей было примерно столько же лет. Просто любопытство. Это не могла быть одна и та же женщина ».


"Почему нет?"


Ему это показалось, или в голосе Смита была нотка резкости? «У нее не было причин помогать Германии, скорее наоборот».


"Как она выглядит?"


«Стройное, темноволосое, красивое лицо. Полон жизни." Это было забавно, он мог так ясно ее видеть, даже после стольких лет. - Эми, - пробормотал он.


* * *


Кузнецкий не верил своим ушам. Его мысли метались. Как такое могло случиться, как могло быть проигнорировано что-то столь важное? Вопрос последовал за вопросом. Когда они знали друг друга? Что он знает о ней - было ли раскрыто ее прикрытие? Немец может говорить о случайной встрече на вечеринке, когда они оба были в Америке. Он может говорить о многомесячной любви. Он знал, что у нее «нет причин помогать Германии». Что он знал? Господи, какой бардак.


Что он мог сделать? Предупредить ее было невозможно - они просто встретились лицом к лицу в сторожке. Ему придется сыграть это без промедления. Но могли ли он и она сделать это самостоятельно? Он бессознательно сжал руль.


«Она стройная и темноволосая», - сказал он, оценивая свои слова. «Я бы не сказал, что она была… что ты сказал? - полон жизни. Но люди меняются. Это могла быть та же женщина. Но в этой стране много немцев, которые поддерживают Германию, но не любят фюрера. Насколько хорошо вы ее знали?


«О, я не знаю. Мы знали каждого всего несколько дней. Давным давно. 1933 г. »


«Незабываемый год», - иронично сказал другой немец.


Кузнецкий вздохнул с облегчением. Это было до ее приема на работу; Немец ничего конкретного знать не мог. Но… если и было одно осложнение, в котором они не нуждались, то это было что-то вроде этого. Он задавался вопросом, как она отреагирует. «Холодно», - подумал он. Смерть нынешнего любовника, похоже, не очень ее расстроила, и одиннадцати лет было достаточно, чтобы убить любые эмоции, конечно, все, что порождено несколькими днями романа. Если бы это было то, что было. А что еще могло быть? Он съехал с шоссе и остановился возле закусочной.


«Обед», - спокойно сказал он.


Девять


Эми провела утро, пытаясь читать, и постоянно обнаруживала, что ее мысли блуждают в других направлениях. Напряжение в ее теле, казалось, росло с каждой минутой, и она сомневалась, помогают ли ей бесконечные чашки кофе. Она чувствовала себя настоящей выпивкой, но Джо решил не приносить ее.


Она затушила сигарету, достала из укрытия один из автоматов и пошла на запад по подветренной стороне гребня. Под деревьями было прохладно, и даже на открытых участках земли ветерок делал жару терпимой, даже приятной. Она прошла над прудом, не чувствуя общения с женщиной, которая лежала там два дня назад. Сегодня ее тело ощущалось как инопланетная привязанность, просто средство передвижения для ее разума.


Пройдя милю от дороги, она сняла пистолет с плеча, прицелилась в гирлянду гикори и выстрелила короткой очередью. Пистолет был хороший; Действие было плавным, отдача минимальна, и это было не так громко, как она ожидала. У нее была хорошая меткость; она всегда была отличным стрелком. Три дерева были подбиты, и они находились на одинаковой высоте. Если окажется, что ей нужно использовать пистолет, проблем не будет.


Она медленно вернулась в хижину, чувствуя себя более расслабленной, чем раньше. Еще несколько часов, и они будут здесь. Два немецких офицера, двое ее земляков. Она надеялась, что это будут эсэсовцы, настоящие нацисты.


Полдень затянулся. Она зажгла плиту, приготовила тушеное мясо из разных банок и оставила кипеть. Затем она села у окна, глядя на уходящие в дымку лесные хребты. Вот и настал момент, сказала она себе. С сегодняшнего дня не будет пути назад и выбора. Эта мысль утешила ее. Выбора больше нет. И никакого обмана. Долг будет выплачен полностью.


Свет начал тускнеть, когда она услышала приближающуюся машину. Она вышла вперед, прикрывая глаза от яркого заходящего солнца. В первую очередь ее беспокоил водитель, и она сразу же почувствовала облегчение, увидев за рулем профиль Кузнецкого. Немец впереди вылез, потом сзади, и ее сердце перевернулось. Восемьдесят миллионов немцев на выбор, и они его прислали .


Ее сердце колотилось, ее разум кружился. У нее было всего несколько секунд, чтобы изменить свою историю - он никогда бы не поверил, что она была простым немецким патриотом. С огромным усилием она выставила ноги вперед из тени, чтобы поприветствовать их.


«Привет, Пол, - тихо сказала она.


«Это есть ты,» сказал он. "Это было долго."


«Одиннадцать лет», - автоматически произнесла она, внезапно осознав выражение лица Кузнецкого. Он знал, держался в стороне, ожидая ее сигнала. О Боже. «Пойдем внутрь», - весело сказала она, снова поворачиваясь к двери. «Еда почти готова», - ответила она, исчезая на кухне и молясь, чтобы он не последовал за ней. Он этого не сделал. Она слышала, как Кузнецкий показывает им их комнаты.


Шок проходил медленно, очень медленно. В конце концов, количество немцев его возраста с необходимым опытом Америки должно было быть ограниченным - это не должно было быть таким сюрпризом. И она была антиамериканской, даже когда знала его. Это должно было сделать: патриотизм и антиамериканизм перевесили ее ненависть к нацистам. Он был тонким, но какие у него основания сомневаться в этом? Она была здесь. Одиннадцать лет - большой срок; она могла измениться. Она изменилась, если не в том направлении.


О чем подумал бы Кузнецкий? Сначала Ричард, теперь это. Услышав шаги, она повернулась, думая, что это он, но это был другой немец. «Герд Брайтнер», - сказал он, протягивая руку. «Нас не представили». Они пожали друг другу руки, и он подошел к нему, чтобы осмотреть тушеное мясо на плите. «Приятно пахнет, - сказал он. «Все будет хорошо пахнуть после четырех недель в подводной лодке. Скорее сюрприз, да? добавил он.


Она знала, что он имел в виду. "Да, это так."


Он посмотрел на нее твердым, но не недружелюбным взглядом. «На мгновение мне показалось, что Пол увидел привидение».


Она ответила ему взглядом. «Однажды мы были близки. Вещи мешали. Я никогда не думала, что увижу его снова, и, полагаю, он думал так же. Но, - продолжила она, отворачиваясь, чтобы помешивать кастрюлю, - это не повлияет на операцию. Все это было очень давно ».


«Одиннадцать лет», - пробормотал он.


Все четверо ели за козленком. Два немца непрерывно разговаривали друг с другом, Кузнецкий ничего не сказал, а Эми сосредоточилась на том, чтобы утолить несуществующий аппетит. Как только они закончили, она вымыла посуду и исчезла на кухне, отказавшись от любой помощи.


Она вернулась и обнаружила, что Кузнецкий кладет на стол большую карту. Он прошелся по плану, сначала пройдя по намеченной цепочке событий, а затем по действиям в чрезвычайных ситуациях, разработанных для устранения возможных сбоев. Он показал немцам фотографии поезда и долины Кун-Крик, нарисовал нарисованную им схему самой атаки. Завтра они сами увидят долину.


«Выживших быть не может», - бесстрастно сказал он. «Поезд будет пропущен в Хантсвилле, это один час. Они не смогут связаться со Скоттсборо или Бриджпортом, это другое. Если они начнут искать немедленно, они могут найти это еще в одном. Это три часа. К тому времени мы не пройдем и трети пути к побережью, и если кто-то еще жив, чтобы опознать нас или машины, мы никогда не доберемся до них ». Он посмотрел на двух немцев.


- Согласен, - мрачно сказал Герд.


Пол ничего не сказал, но бесконечно кивнул.


«Доставка», - продолжил Кузнецкий. «Роза - Эми - и я возьмем ящики в автофургоне. Женщина вызовет меньше подозрений, а я, как американец, лучше всех подготовлен, чтобы справиться с любыми непредвиденными неприятностями. Вы двое возьмете машину. Мы пойдем разными маршрутами, - он указал их на карте, - и встретимся на острове Оссабо на следующий вечер ».


«Так что мы здесь только для стрельбы», - сказал Герд.


«Вы здесь как солдаты. Какие-либо предложения?"


«Нет, кажется, достаточно тугой».


«Ты вернешься с нами?» - спросил Пол, не глядя на Эми. «Нам не сказали, как и капитан подводной лодки».


«Нет, если что-то пойдет не так. Мы планируем вернуться сюда на следующее утро, чтобы продолжить отпуск », - сказал Кузнецкий, одарив их редкой улыбкой.


Пол повернулся и увидел, что Эми смотрит на него. Он задержал ее взгляд на секунду. Она прервала контакт, сказав, что сделает еще кофе. Он смотрел, как она несет ведро к колодцу, подумал о том, чтобы последовать за ним, но решил не делать этого. С тех пор, как он увидел ее и услышал в машине, что это могла быть она, он испытал, по-видимому, неиссякаемое множество эмоций. «Она была так же прекрасна, как всегда, - подумал он, - но тяжелее, намного сложнее, по крайней мере, на первый взгляд». И все же она не хотела смотреть ему в глаза.


Он хотел рассказать ей о письмах, но, очевидно, сейчас не время. Наверное, никогда не будет хорошего времени. Прошлое лучше оставить как есть. Они оба изменились, и хотя он знал, что это неоправданно, он не мог избавиться от чувства глубокого негодования. Он пожалел, что она была кем-то еще, оставив его воспоминания нетронутыми, незапятнанными.


* * *


Эми и Кузнецкий сели на единственные стулья; Герд нашел шахматную доску и поиграл с Полом, они оба сидели у стены, а доска между ними лежала на полу. Горели две масляные лампы, но свет все еще был тусклым, и комната казалась полной движущихся теней.


Эми снова пыталась написать свой роман, но то и дело поглядывала на Пола, который, как она предположила, намеренно сидел, отвернувшись от нее лицом. В некотором смысле он казался таким неизменным: все еще сохранялась физическая сдержанность, дополнявшая отведенные глаза, ощущение, что он наблюдает за миром, а не участвует в нем. Были вспышки старого чувства юмора, нить иронии, которая, казалось, проходила через большинство его высказываний. Его спутник тоже. Мальчик все еще был в мужчине.


Но было одно изменение, тонкое и всеобъемлющее. Каждая из характеристик казалась преувеличенной: глаза были более замкнутыми, юмор более безумно маниакальным, как если бы части его существа напрягались друг на друга, как будто мальчику и мужчине становилось все труднее ладить с ним. друг с другом.


Его партнер был тише, внимательнее. Он казался таким же застенчивым, как Пол, но она знала, что он все принимает. Герд заметил ее взгляды на Пола. Физически он был тяжелее, но чем-то напомнил ей большую кошку; там была та же смесь уверенности в себе и постоянной настороженности. И она почти чувствовала защитную мантию, которую он накинул на Пола. На самом деле отношения между ними казались почти симбиотическими. Она почувствовала укол ревности, затем засмеялась над собой за то, что она была нелепой.


Кузнецкий ничего не делал, просто сидел, курил сигареты и смотрел в пространство. «Я иду спать», - объявила она, вставая. «Спи спокойно», - сказал Герд. Кузнецкий и Павел ничего не сказали.


«Где ты видел бой?» - спросил Кузнецкий, когда она ушла.


«Почти везде», - сказал Пол, передвигая одну из черных фигур.


«Франция, Восток, Африка», - ответил Герд.


«Где на Востоке? Я проявлял особый интерес к российской кампании ».


- Мы тоже, - пробормотал Пол.


«Марш на Москву. Почти до Москвы. Харьков, Курск, Витебск ».


"Какое подразделение?"


«Седьмая танковая дивизия».


«Подразделение призраков».


Пол поднял глаза. «Да», - иронически сказал он. «Теперь ничего, кроме призраков».


«Невероятно», - подумал Кузнецкий. Четыре человека в этой ложе, словно переплетающиеся нити двадцатого века. Сначала она и немец, теперь это. Они сражались в той самой дивизии, с которой его сибиряки столкнулись на северных окраинах Москвы в последние дни 1941 года. Прекрасные, ужасные дни, когда каждая восстановленная миля содержала тысячу замороженных немецких трупов, когда все знали, что Гитлера остановили. в его следах. Это было похоже на весну, замороженный источник, пропитанный кровью. Каждое утро объявлялось о падении температуры, и его сибирские войска ликовали, зная, что каждый градус холода убьет еще одну дивизию нацистов.


И все же немцы продолжали сражаться, большинство из них все еще были одеты в джинсовую одежду, многие из них были наполовину искалечены от обморожений. Это было жалко, чудесно, за гранью человеческого разума. И эти двое прошли через это. Он знал, прежде чем они ответили. Это отражалось на их лицах, просачивалось сквозь их юмор. Я слышал плач железа . В те дни больше не о чем было слышать.


* * *


«Прекрасный день», - сказал Герд, останавливаясь у окна, чтобы осмотреть вид. Снаружи он увидел, как Смит последний раз проверяет машины.


«Будет намного жарче», - сказала Эми. Она повернулась к Полу со списком в руке. "Хорошо, как тебя зовут?"


«Пол Яблонски».


"Дата рождения?"


«5 августа 1908 года. Милуоки, Висконсин».


«Армейский рекорд?»


«Сто тридцать четвертая дивизия. Пурпурное сердце и медицинская выписка после битвы при Кассерине ».


"Текущий работодатель?"


"Дженерал Моторс. Консультант по военному производству ».


"Это сработает."


"Я замужем?"


"Нет."


"Интересно, почему."


- Возможно, ты так и не нашел девушку своей мечты.


«Или нашел ее и потерял».


Кузнецкий вошел в подходящий момент. «Все готово».


Он вел машину, Пол рядом, Герд и Эми сзади. На дороге вниз с горы ничего не было; между Лим Рок и долиной проехали только два грузовика. Пол забыл, насколько огромна Америка, вспомнил замечание Шелленберга о пустой территории, которое уже не казалось таким абсурдным.


Они проехали по узкой клаустрофобной долине, остановившись у эстакады. «Будет очень темно», - не сказал Пол ни к кому конкретно.


«Наши глаза привыкнут, - сказал Герд.


"Ага." Пол подошел к отведенному для него месту, представил, как поезд останавливается, двери открываются… Еще одно кладбище. Это место напомнило ему одну из тех узких долин на Украине - где она была…?


«За пределами Ржавца», - сказал Герд, читая его мысли.


«В тот день, когда я проехал на Т-34», - сказал Пол, улыбаясь.


«В тот день, когда ты пытался водить Т-34», - поправил его Герд.


Пол не ответил. Он смотрел на Эми, сидящую на корточках у ручья, и отмечал яркий контраст между волосами цвета воронова крыла и кремовой блузкой.


- Воспоминания, - пробормотал Герд.


Пол не был уверен, имел ли он в виду Т-34 или ее. «Это сработает», - задумчиво сказал он.


Герд хмыкнул. «Кажется, это слишком просто. Кто-то в Вашингтоне пострадает », - добавил он. «И заслуживает».


«Нам еще нужно ехать домой, и проблемы не закончатся, когда мы доберемся до подводной лодки. Если мы доберемся до него. Они будут рыскать по Атлантике неделями ».


«Большой океан».


«Подходы к портам не такие уж большие».


«Ну, шаг за шагом».


Они пошли обратно к машине, где уже ждал Кузнецкий. Эми последовала за ней, неся в руке букет маленьких белых цветов. «Цветы с кладбища», - подумал Пол с содроганием.


* * *


В конце дороги к домику двое немцев вышли, и Смит пожелал им удачи одной из своих редких улыбок и поехал вместе с Эми по направлению к Скоттсборо. Пол и Герд бродили по тропе, первый был поглощен собственными мыслями, а второй гадал, как поднять эту тему. Он решил прямо.


«Каково это снова увидеть ее?»


Пол хмыкнул. "Как в самом деле?"


«Почему ты никогда не упоминал о ней? Вы достаточно рассказали о других женщинах ».


"Хороший вопрос." Он пнул камень в подлесок. «То, о чем я в некотором роде спрашивал себя. Что сделало ее такой особенной? Герд, это звучит безумно, но, может быть, первая любовь действительно не умирает. А может, просто время было. Это был 1933 год, я возвращался в Германию, другую Германию, и мой отец умирал - это было похоже на момент между двумя жизнями. Мы встретились на корабле, провели вместе три замечательных дня, а потом больше никогда не виделись… »


"Почему нет?"


«О, на самом деле серия несчастных случаев. Неважно. Я пытаюсь сказать, что мы, двое из нас, те несколько дней, они казались - не в то время, а потом - как будто они существовали вне обычного времени, как будто они не имели ничего общего с этим миром. . Опять же, это звучит безумно, но это был момент невинности - взрослой невинности - и все, что с тех пор казалось коррумпированным по сравнению с этим… »


«Не только в сравнении».


"Правда. И мы с ней были вне всего этого ».


«Но больше нет. Прости, друг мой.


«Я тоже. Может, она тоже».


* * *


«И вы больше никогда не виделись», - повторил Кузнецкий. "Сожаления?"


"В то время."


"Теперь?"


"Нет." Она не хотела говорить об этом с ним, потому что все, что его волновало, было то, повлияет ли это на операцию. И этого не произошло. Немцы останутся на попечении ФБР, чтобы забрать их, как и планировалось, вот и все. Ее чувства не имели значения. Но… это было жестоко. Ей казалось, что ее испытывают, почти искушают, как будто какая-то злая судьба решила найти единственного человека, которым она меньше всего хотела бы пожертвовать ...


Они ехали через Скоттсборо. Она посмотрела на букет белых цветов на приборной панели, который уже начал увядать от жары. "Ты женат?" - спросила она Кузнецкого.


«В каком-то смысле», - сказал он. «Что за старое слово? «Обрученная». Он улыбнулся какой-то невысказанной мысли, выглядя на мгновение почти уязвимым. «Какую жизнь он, должно быть, прожил», - подумала она. Или она просто романтизировала?


«Расскажите мне о Советском Союзе».


Некоторое время он молчал. «Это место, где почти не существует настоящего», - сказал он наконец. «Прошлое и будущее вполне реальны, но настоящее - вы должны украсть его по частям».


Этого она не ожидала. «Где ты живешь, я имею в виду до войны?»


«Во многих отношениях мы почти не заметили войну. Не было ни одного момента, когда мир превратился бы в войну. С тех пор, как десять лет назад был расстрелян Киров, не было настоящего мира. Я жила везде, где бы ни была моя работа ».


«Не думаю, что вы могли быть пропагандистом».


Он улыбнулся. «Вы не слышите, как люди говорят, какое чудесное дыхание. Это зависит от того, что вас вдохновляет. Мы втиснули двести лет развития в двадцать, и большую часть этого придется делать заново, когда война закончится. У всех детей есть школы, голода нет, у всех есть работа и цель, иногда слишком много работы. Тебе пора в Сибирь. Там самое слабое прошлое, сильнейшее будущее. И это красиво, невероятно красиво ».


"Москва?"


«Просто еще один город».


Еще один деревенский мальчик. Но с этим мужчиной она чувствовала себя ребенком. Он не мог быть более чем на десять лет старше ее, но это было похоже на то, что она всегда представляла, как будет разговаривать с отцом. Суровый, отстраненный, мудрый, уверенный в себе, прежде всего, уверенный в себе. Такими, какими должны были быть взрослые, какими были немногие.


Они шли в Бриджпорт. Он остановился в квартале от отеля и вышел. «Осторожнее, возвращаясь», - сказал он, когда она поскользнулась за рулем. "Я увижу тебя позже."


«Удачи», - сказала она, не уверенная, что он сочтет удачу важной.


Он уже уходил, снова превращаясь в неуклюжего медведя. Она развернула машину и поехала обратно за город. Было четыре часа - девять часов до поездки. Она часто задавалась вопросом, что чувствуют солдаты, ожидая нападения, и теперь она знала - смесь нетерпения, ужаса и любопытства.


И через девять часов она снова попрощается с Полом. Сибирь, она поедет в Сибирь, где прошлое было слабее.


* * *


В десять часов Кузнецкий перезвонил в гостиницу в Ноксвилле. Телефон зазвонил только один раз. «Как дядя Розы?» он спросил.


"Отлично. Этим вечером она села на поезд.


"А ее кузен?"


«Я увижу его сегодня вечером».


"Хороший."


Он вернулся в знакомую комнату, в последний раз осмотрел двор в бинокль Маркхэма, а затем спрятал их под матрацем, стараясь оставить шнур на виду. Он вышел по пожарной лестнице и пошел по заранее спланированному маршруту через затемненные закоулки и переулки к периметру грузового двора. Никаких признаков жизни. Он перелез через ограждение, под парой пульмановских вагонов, и оказался в сорока ярдах от одинокого товарного вагона. Еще ничего. Он метнулся через открытое пространство и занял позицию под ним. Было 10:20. Если все пойдет хорошо, они будут в море чуть больше суток.


Кузнецкий почувствовал сильное облегчение при этой мысли. Неужели всего две недели назад он рассматривал шпионаж как одну из меньших форм деятельности? Что ж, он был бы рад вернуться туда, где противник был в другой форме и открыто бросил вам вызов. Обман был утомительным делом, и, подумал он, вероятно, столь же разрушительным, как и все, что он когда-либо делал. Он не знал, как Эми держалась все эти годы. Он предположил, что с такими людьми, как Ричард Ли. И способность к самообману.


Шум города медленно утих, и наконец на Мэйн-стрит погас свет. Наверное, это война - пятничные вечера в Сент-Клауде еще никогда не были такими тихими. У него был мимолетный образ Надежды на хороводе, улыбавшейся про себя в полумраке. Америка! Так много энергии так плохо направлено. Он был рад, что вернулся, рад, что снова увидел равнины Миннесоты. Это было похоже на конец, долгожданный конец. Война скоро закончится, и они смогут начать строить снова, на этот раз с народом как единым целым. Укрощение пустынь, внешних и внутренних.


Он услышал звук приближающейся машины. Он мысленно пробежался по последовательности событий, которые Эми записала, наблюдая, как государственные солдаты, на этот раз оба, шли к складу. Он слышал стук в дверь, приветствия, смех. Загорелся свет, ярче, чем он ожидал. Трое мужчин вышли, закурили сигареты и с надеждой посмотрели на дорогу. Поезд опаздывал. Они сели на край погрузочной платформы, их голоса были неестественно громкими в общей тишине.


Затем гудок свистка, далекое гудение двигателя. Кузнецкий наблюдал, как он свернул на станцию и остановился в предсказанном месте. Блин . Он неправильно рассчитал длину поезда: камбуз не отрезал ему дорогу от группы мужчин. Ему придется пересечь первые десять ярдов в пределах прямой видимости.


Пожарный стоял на тендере, держа шланг, пока вода просачивалась. Когда он исчез за другой стороной, собрание начало заканчиваться. Сейчас или никогда. Он выполз через перила, вылез из-под прикрытия товарного вагона и пробирался через первые десять ярдов. Криков не было. Он поднялся на ноги и побежал вперед, вытаскивая «вальтер». Поднявшись по ступенькам такси, он оказался лицом к лицу с пожарным, который только что поднес ко рту бутерброд.


«Тишина или ты мертв», - резко прошептал он. Сэндвич упал, когда мужчина поднял руки, шок сменился негодованием на его лице.


Шел инженер и что-то кричал в ответ людям, которых он оставил. «Я серьезно», - сказал Кузнецкий, маневрируя на позицию для появления водителя. По крайней мере, двигатель издавал достаточно шума, чтобы наполовину заглушить выстрел. Но лицо пожарного расслабилось; момент непосредственной опасности для него прошел.


«Продолжайте идти», - сказал Кузнецкий, держа автомат на расстоянии фута от лица инженера, когда тот забирался в кабину. «А теперь пошли», - сказал он, возвращаясь туда, где он мог бы прикрыть их обоих.


"Привет…!"


"Сделай это. Ваша жизнь висит на волоске, мистер. Поверьте мне."


Двое мужчин уставились на него, но в его глазах не было ничего, чтобы сомневаться. Инженер открыл регулятор, и двигатель двинулся вперед. «Есть более простые способы прокатиться, приятель», - пробормотал он.


«Просто веди поезд. Нормальная скорость, все нормально ».


"Мы можем поговорить?"


«Просто веди поезд». Кузнецкий изменил положение, чтобы позволить пожарному перелопатить уголь, наблюдая за действиями инженера. «А теперь немного притормози», - приказал он. Мужчина так и сделал. «Хорошо, вернемся к обычной скорости».


«В какую игру ты играешь, дружище?» Он казался скорее любопытным, чем воинственным.


"Нет игр. Я хотел знать, как замедлить это, если вы двое случайно попадете в аварию.


Двое мужчин обменялись взглядами. Поезд грохотал по мосту. Кузнецкий закурил сигарету, которую хотел два часа.


«Куда ты идешь, приятель?»


"По линии. Замолчи."


Позади него, словно в погоне, восходил полумесяц.


* * *


В пятидесяти футах дальше и значительно ближе к проносящейся мимо земле Боб Кросби затягивал ремень, который крепил его к балкам под товарным вагоном. В тот вечер он сбежал из дома и уже начинал сожалеть об этом. Шум был невыносимым, его рот, казалось, был забит пылью, и ему казалось, что все его кости выдергиваются из орбит.


Он сел на поезд в Чаттануге скорее из отчаяния, чем из выбора. Он ожидал увидеть длинный поезд товарных вагонов с соломенным салоном и раздвижными дверями, а не этот странный короткий поезд с одним вагоном и грузом, который, казалось, состоял исключительно из полицейских. Но ему пришлось уйти, прежде чем его отец предупредил местных полицейских, и, по крайней мере, он это сделал.


Наверное, были места для путешествий получше; Он полагал, что он будет учиться по ходу дела. Бог знает, где остановился этот парень на последней остановке. Он наблюдал, как он ползет, а затем бежит к локомотиву. Там тоже должны быть места, где можно спрятаться. Он должен узнать. Времени было много: ему было всего четырнадцать. Он вернется домой через несколько лет, когда станет достаточно большим, и покажет отцу, что такое избиение на самом деле. Ублюдок. Он не мог понять, почему его мать осталась с ним.


* * *


Поезд подошел к Скоттсборо. «Мы останавливаемся здесь», - крикнул инженер через плечо.


«Нет, согласно информации Мелвилла, - подумал Кузнецкий, - и другого способа проверить не было». Если водитель сказал правду, и они проехали прямо, то провода начали бы гудеть, по крайней мере, на севере. Если они остановятся, а водитель блефует, охранник и солдаты заподозрят подозрения. Он должен доверять Мелвиллу.


«Мы идем прямо», - крикнул он, перекрикивая шум двигателя.


Инженер повернулся к протесту, но Кузнецкий увидел в его глазах обрыв. «Прямо насквозь», - повторил он. Решение было правильным: на вокзале Скоттсборо было темно и безлюдно.


Водитель сплюнул через борт - пустой жест неповиновения. - Тогда Хантсвилл, - крикнул он.


"Хорошо. Хантсвилл. Поезд отъезжал от дна долины, ревя дымом над звездами. Еще десять миль. Дорога слева от них была без движения, в домах было темно. Кузнецкий почувствовал нарастающее возбуждение, покачивавшееся по мере прохождения поезда, чувствуя теплые порывы воздуха из топки, проносящиеся мимо его лица.


* * *


На подъездном повороте Эми стояла у машины, напрягая уши, чтобы не услышать звук приближающегося поезда. Ее глаза привыкли к темноте с момента их прибытия час назад, но даже в этом случае она едва могла различить линию главной дороги в двухстах ярдах от нее. Пол и Герд взяли кемпер вверх по долине. Выключатель был нажат.


Она сжимала автомат в одной руке, надеясь, что ей не придется им пользоваться. Если Кузнецкая потерпела неудачу, если поезд не замедлился, были все шансы, что он соскользнет с рельсов на повороте, и ей одной придется бороться с пассажирами, по крайней мере, до прибытия Пола и Герда. И все это будет на виду у главной дороги. За последний час проехала только одна машина, но не вовремя. Эта машина проехала всего через несколько секунд после того, как Пол закончил перерезать провода над дорогой.


Вдали виднелось оранжевое сияние, поднимавшееся к ней по долине. На мгновение он исчез, скрытый от глаз невидимыми зданиями Лим-Рока, и вот он снова стал больше и ярче. Теперь она могла видеть длинную движущуюся тень, которая была поездом, теперь она могла слышать ее сквозь естественные звуки ночи.


* * *


«Помедленнее, - сказал Кузнецкий.


«На этой отметке - ты сумасшедший!»


Кузнецкий двинулся вперед, сразу за инженером, вонзив «вальтер» ему в затылок. «Мы берем на себя инициативу. Замедлять."


«Придется переключить переключатель».


«Он уже брошен».


По крайней мере, он на это надеялся. Позади него произошло внезапное движение; он инстинктивно пригнулся, заметил вспышку лопаты у него над головой. Выпрямившись, он всадил пулю в лицо пожарного, слишком поздно протянул руку, чтобы поймать его тело, когда оно вылетело из кабины, и повернул пистолет достаточно быстро, чтобы остановить инженера.


«Притормози!» - крикнул он, и водитель с открытым ртом повернулся, чтобы повиноваться.


Было почти слишком поздно. Колеса локомотива визжали при попадании в точки, и весь поезд тревожно раскачивался. Под ними скрипели и трещали эстакады речного моста, но они были уже поперек и продвигались вверх по узкой долине.


* * *


Эми смотрела, как поезд прокладывает путь через опоры и мост, видела, как из освещенного святилища вышел охранник и энергично нажал на ручной тормоз на задней платформе. Сине-белые искры вспыхивали над долиной, когда тормозные колеса касались рельсов, но поезд продолжал уезжать, поскольку инженер отключил ручной тормоз. Шум казался оглушительным. Она посмотрела вверх и вниз по дороге - ничего.


* * *


В полумиле впереди Пол и Герд услышали поезд, затушили сигареты, обменялись мрачными улыбками и двинулись на свои места. Вскоре они увидели, как он огибает поворот долины, сначала свет от локомотива, затем искры от колес сзади. Форма поезда медленно поплыла в фокус, и в отсеке инженера были видны две фигуры. И еще один на крыше товарного вагона! Кто-то собирался посмотреть, что пошло не так.


Внезапно дверь товарного вагона распахнулась, осветив дорогу и долину. Поезд остановился, и когда двигатель стих в относительной тишине, шум человека, бегущего по крыше вагона, смешался с криками людей, высовывающихся из двери товарного вагона.


Первый грохот автомата Пола снес человека с крыши и скрылся из виду; одновременно Герд опрыскал открытую дверь, отбросив как минимум двух солдат назад через машину.


Краем глаза он увидел, как инженер стоит на коленях, как в молитве, а Кузнецкий стоит над ним, приставляя ружье к голове и нажимая на курок.


Пол и Герд заняли свои позиции по обе стороны от открытой двери. Они могли слышать внутренний разговор, испуганный, сбитый с толку разговор, а затем скрип открывающейся двери. По сигналу Герда они дружно двинулись вперед, стреляя на ходу. Два тела вылетели через дальнюю дверь, ударившись о гравий. Кузнецкий прошел мимо них, сел в машину. Внутри один мужчина был мертв, другой хныкал от ран на бедре и груди. Кузнецкий подошел к нему сзади, приставил пистолет к затылку и выстрелил. Мужчина рухнул на импровизированный стол с ящиками, разбросанными картами и четвертями.


Кузнецкий с пустым лицом повернулся к немцам. «Проверьте остальных», - сказал он.


Пол обошел поезд, бормоча себе под нос « Ja, mein führer ». Двое других солдат были мертвы, как и стражник, лежавший лицом вниз в ручье, волнистая вода трепала ему волосы над головой. Убийство или военный акт? Будь проклят, если бы он знал.


Эми подъехала к автофургону и подошла к месту кровавой бойни. Кузнецкий и Герд уже подносили ящики к двери, опуская их на землю.


"Бросил выключатель?" - спросил ее Кузнецкий.


«Конечно», - холодно ответила она.


«Откройте двери кемпинга», - приказал он.


Она прошла мимо Пола, который горько ей улыбнулся. Она распахнула двери, звук эхом разнесся со стороны долины. Герд, пошатываясь, подошел к первому из ящиков, и она помогла ему загрузить его.


* * *


В темноте под товарным вагоном Боб Кросби наблюдал за разгрузкой. Кто были эти люди? Они звучали как американцы, но худой что-то пробормотал по-немецки. И они убили всех, всех, кроме него.


Не далее чем в трех футах от его укрытия, в пределах досягаемости выпада, один из них поставил пугающий пулемет, прислоненный к перилам под дверью. Блестящий металл лежал там, просто лежал там, почти гипнотически, но он молча боролся с желанием сделать этот выпад. Какое его дело? Но ему нравились пистолеты, он всегда был им очарован ...


Нет, они скоро уйдут… Кто-то только что сказал: «Еще один». Тогда он тоже уйдет, подальше от всего этого. Он мог видеть перевернутое лицо одного из солдат, лежащих у рельсов, дыру там, где должен был быть его левый глаз.


Теперь они стояли кучкой возле кемпинга и разговаривали. Всего восемь ног. Возможно, они забыли о пистолете, оставят его, и он может попробовать его один раз перед взлетом. Он мог даже продать его - нет, это было глупо. Теперь было движение: одна пара ног исчезла. Он повернулся, чтобы лучше видеть, и его нога соскользнула с балки. На секунду он качнулся, думая, что вот-вот упадет, но с огромным усилием сумел спуститься на землю, вызвав лишь мягкий стук, когда его ноги упали на балласт между гусеницами.


Они перестали разговаривать. Они что-нибудь слышали? Его дыхание было слишком громким. Дерьмо! Одна пара ног вернулась к поезду; он должен был сделать что-то быстро. Он перебрался через перила и взял пистолет в руки. Ноги остановили их приближение; в тишине журчал ручей. Он поднялся на ноги, прислонился к борту товарного вагона, гадая, как это сделать. Он вспомнил учебный фильм морских пехотинцев - беги, катись и стреляй. Сюрприз был всем. Он мог это сделать.


Глубоко вздохнув, он взлетел и помчался позади поезда, чувствуя крики и другие шаги, бегущие за ним. Ворвавшись в поле света сзади, он бросился в идеальный бросок, точно так, как он тренировался в саду дома, и нажал на спусковой крючок. У него был проблеск падающих людей, он мог бы вскрикнуть от восторга. Беги, катись и стреляй. Казалось, его грудь разорвалась от горящей гордости.


* * *


Герд подошел к телу и перевернул свою жертву ногой лицом вверх. Мимо него смотрело веснушчатое юношеское лицо, на его губах появилась непристойная улыбка. «Иисус, - пробормотал он, - Иисус Христос».


«Герд». Это был голос Эми, мягкий, дрожащий. Он подбежал к тому месту, где она и Пол рухнули друг на друга. Она держалась за правый бок, чуть ниже груди, между пальцами текла кровь. Пол был без сознания, и на секунду Герд опасался худшего, но не смог найти никаких пулевых ранений. Герд потянул его вперед и обнаружил, что на его затылке все еще растет шишка. Что-то ударило его, но хорошее.


"Он умер?" прошептала она.


«Нет, просто без сознания». Он перешел к Кузнецкому, который лежал в нескольких футах от него. Пуля проткнула борозду на его голове, чуть выше левого уха. Вероятно, это отбросило его к двери кемпинга, и именно дверь, как предположил Герд, ударила Пола. Немного удачи, но могло быть и хуже. Никто из них не умер - пока.


Он достал из машины фонарик и вернулся к Эми. - Ему тоже холодно. Давай посмотрим на тебя. Он осторожно убрал ее руку и приподнял блузку. Это была неприятная рана, но несерьезная.


«Спереди аптечка, - сказала она.


Он нашел его, пропитал ватный диск дезинфицирующим средством и приложил его к ее ране, а затем к ране Кузнецкого. Затем Герд намотал повязку на голову и нижнюю часть груди. «Пора ехать, - сказал он себе, - и, похоже, я поеду за рулем».


Она стояла на ногах, несколько шатаясь; кровь уже просачивалась через повязку. «Иди вперед», - сказал он.


"Но…"


«Встань впереди. Я не хочу нести три тела ».


Казалось, она улыбнулась какой-то частной шутке, потом сделала, как ей сказали.


Он уложил Пола на спину и положил рядом с ящиками. Затем он поднял Кузнецкого с другой стороны, сложил ступеньки и закрыл двери. - Господи, - снова пробормотал он. Теперь по машине. Он снял аварийный тормоз, повернул руль и толкнул. Он прижался к ближайшему рельсу; ему придется использовать мотор. Он забрался в машину, включил зажигание и заставил машину вернуться по рельсам, почти слишком далеко - задние колеса остались крутиться в пространстве над ручьем. Но теперь дорога была свободна.


Он забрался на борт автофургона. Эми выглядела неплохо; ее лицо было чисто-белым, но в ее глазах была жизнь. Он двинулся вниз по долине, пытаясь вспомнить маршрут. Осталось в конце.


«В конце поверните направо», - сказала она.


«Нет, оставил».


«Просто сделай это, - сказала она с усилием, - я объясню по ходу дела».


Он взглянул на нее, знал, что она не болтает, что здесь было что-то, о чем он не знал. Он свернул прямо на главную дорогу, ожидая объяснений.


Эми пыталась привести свои мысли в порядок, чтобы подавить боль в боку. В один ужасный момент она подумала, что Пол мертв, сама хотела умереть, но он не умер, и она не могла, и это должно было продолжаться. С тех пор, как она забралась на свое место, она думала быстрее, чем могла вспомнить, и это казалось надежным. Если бы только она могла быть уверена, что думает правильно.


«Вам с Полом не сказали правды», - сказала она.


"Продолжать."


«Ящики никогда не предназначались для возврата на подводную лодку. Берлин хотел, чтобы подводная лодка, а также вы и Пол были невольными приманками. Тебя должны были поймать, а подводная лодка затонула. Понимаете, в ящиках материала хватает максимум на две атомные бомбы, что почти бесполезно для военных. Нам понадобятся десятки бомб, чтобы отбросить союзников. Таким образом, должно было выглядеть так, как будто этот уран никогда не достигал Германии, что возможные немецкие бомбы были сделаны из материала, произведенного в Германии… »


«Но они никогда не найдут ящики».


«Они найдут один такой же пустой ящик на пляже острова Оссабо. Смит оставил его там, когда забирал тебя.


«Замечательно», - сказал он с горечью. «А подводная лодка?»


«Телефонный звонок в местное ФБР. Военно-морской флот США потопит его, и они решат, что вместе с ним утонули и остальные ящики. Даже если он сбежит, нас никто не будет искать ».


Он вздохнул. «Имеет смысл, как сказал бы Пол. Куда мы идем? »


"Юг. Мобильнее, чем на лодке до Кубы, потом на шведском грузовом судне до Гетеборга ».


«Мы едем в город», - сказал он, в голове у него вертелось то, что сказала ему Эми.


«Хантсвилл. Идите налево на… Фарли-роуд, я скажу вам когда.


Улицы были пусты. Когда они проезжали станцию, Эми увидела огни, но никаких признаков активности. Поезд опоздал на полчаса; скоро кто-нибудь возьмет трубку и узнает, что линии на восток не работают. Затем будет вызвана полиция, затем начнется обыск, затем ...


«Повернись сюда», - сказала она. Они миновали пустую полицейскую машину, припаркованную у дома, огни которого все еще светили в окнах наверху. Вскоре они вернулись на открытую местность: большое озеро справа, полоса невысоких холмов слева, дорога указывала прямо на юг.


«Как далеко до берега?» он спросил.


«Около четырехсот миль, но мы не планировали сделать это за один раз. Идея заключалась в том, чтобы провести световой день в лесу Талладега, что примерно на полпути. Мы должны быть там к рассвету ».


«И к тому времени, когда мы отправимся на Кубу, ваш сознательный гражданин увидит подводную лодку».


"Верно."


Он восхищался ее отсутствием раскаяния. "Как твоя сторона?" он спросил.


- Думаю, кровотечение остановлено.


«Дай мне карту, - сказал он, - и попробуй немного поспать».


Она передала его и откинулась на сиденье с легкой улыбкой на губах.


10


Дорога развернулась перед Гердом Брайтнером, бесконечная лужа освещенного асфальта скользила под колесами кемпинга. Это был первый раз за много недель, когда он почувствовал себя одиноким, впервые с того дня, когда он провел траур - да, это было слово - оплакивал Джоанну на заборе возле Березино. И почему-то он чувствовал себя странно в мире с миром. Возможно, счастлив просто быть живым, но он думал, что это нечто большее. Лицо мальчика, предсмертная ухмылка. Он понял, что в этот момент все закончилось. Война для него закончилась.


Ему было тридцать пять, и он видел, как многие мужчины умирают моложе. Его любили и любили, у него всегда были друзья. Он видел четыре континента. И вот он, ехал по чужой дороге в лунную ночь, рядом с ним спала прелестная женщина, сзади два раненых товарища. Кто мог просить больше?


Он усмехнулся и закурил еще одну сигарету. Пол просил бы большего. В чем-то они были так похожи, но в глубине души были такими разными. Инь и янь, как называли это буддисты. Пол всегда оглядывался назад, сожалея или, по крайней мере, пересматривая свой выбор, воображая, что все могло быть иначе. Это могло быть иллюзией, но это придало ему силы, этот безумный отказ преклониться перед тем, что другие считали неизбежным. Пол не верил в судьбу, все было так просто. Для Пола всегда был выбор, и поэтому не могло быть полного удовлетворения - будущее всегда было открытым, неопределенным.


Герд ни о чем не жалеет. Печаль, да, но хорошее ушло вместе с плохим. Йоханна и маленький Пол были мертвы, как и те русские в маленькой деревушке под Витебском. Забавно, что эти двое всегда были вместе в его сознании, как будто одно было наказанием для другого. Возможно, так оно и было. В тот день они сошли с ума от кровожадности - три года назад, хотя иногда это казалось столетием, иногда - вчера. Война уничтожила связное время, разбила его и свела воедино. Все это было частью одного и того же безумия.


Он вспомнил разговор с арабом в той комнате в Тобруке. Суфий, это то, чем он себя назвал, какой-то святой человек. Они часами разговаривали на ломаном английском, но все, что он мог вспомнить, было одной пословицей: люди влюбляются друг в друга из-за того, что время сделало из них обоих; племена впадают в безумие в мгновение ока, из-за того, что сделало из них время . Он и Джоанна. Германия и ХХ век.


Герд подумал о том, что сказала ему женщина. Им следовало ожидать обмана или чего-то подобного. Это имело смысл, при условии, что вы не против пожертвовать подводной лодкой, полной мальчиков и пары солдат. А кто бы? Русские, британцы, все они приняли бы ту же логику, не моргнув глазом. Если бы вы были готовы убить тридцать миллионов человек, какая разница?


Кемпер катился, взбираясь и спускаясь по гребню за гребнем, проносясь по быстротечным ручьям, блестящим в лунном свете, прокладывая туннели через сосновые леса, несясь по городкам с одной улицей, где не светили огни. Именно в одном из них спустилось переднее колесо, вырвав Герда из задумчивости и повернув автомобиль на другую сторону улицы.


Эми, вздрогнув, проснулась и осторожно вылезла из кабины. Герд уже откручивал запаску от шасси, выпуская длинную и творческую вереницу немецких ругательств. Она оглядела улицу, освещенную только заходящей луной, отбрасывающей тени на серебристо-серую поверхность. В домах не горел свет.


"Сколько?" спросила она.


«Около двадцати минут».


Когда он ответил, они оба услышали шаги, далеко по улице, но идущие в их направлении. «Два человека, - подумала она. Он приложил палец к губам и жестом пригласил ее обратно в кемпер, но не успела она отойти более чем на несколько шагов, как шаги прекратились. Они услышали, как закрылась дверь, далекие голоса, увидели слабое свечение, которое указывало на то, что свет был включен.


«Могу я как-нибудь помочь ускорить это?» спросила она.


"Нет."


Она прислонилась к капоту, прислушиваясь к дальнейшим действиям, пока он закончил снимать проколотую шину. Свет на улице, казалось, становился ярче, когда лунные тени удлинялись, затем внезапно вспыхнуло, хлопнула дверь, и раздался смех. Еще двери, на этот раз автомобильные двери, а затем две фары светили прямо на них, освещая всю улицу. Автомобиль с откидным верхом покатился к ним и остановился рядом с кемпером, его фары теперь были направлены в сторону, вниз по улице.


«Проблемы, ребята?» - спросил человек, сидящий рядом с водителем.


«Просто квартира», - ответил Герд.


"Вы, ребята с севера?"


"Ага. Просто гастроли. Накопили наши купоны на год на эту поездку ».


В этот момент из заднего сиденья кабриолета вырвался луч фонарика, залив светом Герда и кабину кемпера.


«Выключи это, Джесси», - сказал мужчина. «Извини…» - начал он, но водитель что-то шепнул ему, и внезапно он вышел из машины с винтовкой в руке, на рубашке блеснул значок.


«Поднимите руки вверх, мистер», - сказал он Герду. «И вы тоже, мэм».


Тот, кого звали Джесси, и водитель оба вышли из машины, и у них обоих тоже были винтовки. «Прикрой их, Джейк», - сказал человек со значком, залезая в кабину и снимая автомат с места на спинке водительского сиденья.


«Дуэйн, у женщины кровотечение», - сказал Джейк с волнением в голосе.


«Убедитесь, что вы ничего на вас не поймаете», - сказал шериф, подходя к задней части кемпинга. Они слышали, как он открыл двери. «Здесь есть мертвец. Нет, он дышит. Сукин сын.


Эми и Герд обменялись взглядами. Где был другой мужчина?


Шериф вернулся. «Джесси, приведи того парня в тюрьму. Будь с ним осторожнее ». Джесси хихикнул и пошел делать это. «Хорошо, вы двое, - сказал шериф, - идите».


Они прошли около сотни ярдов вниз к тому месту, где впервые увидели сияние света. «Офис шерифа округа Блаунт, Саранча», - говорилось над дверью. Человек по имени Джейк открыл дверь, снял табличку с надписью «Ушли на рыбалку» и вошел впереди них. Шериф подошел к ним сзади и, все еще прижимая к ним пистолет, достал из ящика стола две пары наручников. Он бросил их Джейку.


«За спиной», - сказал он, наблюдая, как застегиваются наручники. Он закурил и сел за стол. «Так что у нас здесь?» - сухо спросил он. "Бонни и Клайд?"


Эми осмотрела двух мужчин; это был первый шанс, что ей довелось увидеть их лица. Шериф был мужчина лет сорока, коренастый, с круглой головой и коротко остриженными светлыми волосами. Джейк был его противоположностью, жилистый и смуглый, с мрачным лицом.


«Как вас зовут, леди?» - спросил ее шериф.


«Бонни», - сказала она.


Он не улыбался. «Бонни», - мягко повторил он. "Ага."


Тот, кого звали Джесси, перетащил Кузнецкого через порог и с удивительной мягкостью спустил его на деревянный пол. «Дуэйн, сзади еще два пулемета и несколько больших ящиков со странными маркировками».


«Есть сейчас? Отведи его в камеры, а затем иди за оружием ».


Джесси повернулся, чтобы повиноваться, как послушная собака. Эми заметила, что его лицо было слишком молодым для его тела, слишком молодым. С ним что-то не так.


«Может, мне лучше взглянуть на эти ящики», - задумался шериф. «Смотри на них, Джейк».


«Я бы не стал их открывать», - сказала Эми, когда он направился к двери.


Он повернулся. "А почему это, леди?"


«Это опасно».


"Что такое?"


«Это… взрывчатка нового типа».


Он вернулся к своему столу. "Отсюда?"


«Рай», - сказал Герд.


«Заткнись, Клайд». Он посмотрел на них обоих, затем затушил сигарету в медной пепельнице и снял трубку. «Давай, давай», - пробормотал он. «Мэри Бет, - сказал он наконец, - да, я знаю, который час. Бизнес. Найдите мне полицию штата в Хантсвилле.


Он ждал, глядя на Эми. Она смотрела в ответ.


Говорил оператор. «Он мертв? Тогда попробуйте Бирмингем, - сказал он. Сжав трубку на плече, он закурил еще одну сигарету. «Звонит», - сказал он Джейку. «Что за… здесь нет линий? Эй, Мэри Бет, что происходит?


Он положил трубку и подошел к Эми. «Там кто-то там с нами возится, Бонни. Разве там нет?


Она посмотрела в пол.


Он схватил ее за переднюю часть блузки и одним резким рывком поднял ее на ноги. На мгновение она почувствовала разрывающую нервы боль, а затем теплую влажность крови, текущей из вновь открывшейся раны.


"Как много?" он спрашивал.


Герд вскочил на ноги, но Джейк сильно ударил его стволом винтовки в живот, и он растянулся на скамейке.


«Два», - сказала она.


«Лживая сука», - сказал он, толкая ее обратно на скамейку. «Джейк, отведи его в камеру и оставайся с ним. Джесси, отведи ее наверх.


«Она истекает кровью, Джейк».


"И что?"


«Могу я вычистить ее?»


«Вы ведете себя прилично. Только убедитесь, что она никуда не уйдет ».


«Где ты будешь, Дуэйн?» - спросил Джейк.


«Прямо здесь, с винтовкой, направленной на дверь. Через пару часов будет светло, а потом мы выйдем и возьмем кого бы то ни было ».


* * *


Последние несколько футов Пол упал с телефонного столба на траву, затем несколько мгновений просидел на корточках, тень среди теней, пытаясь не обращать внимания на раскалывающую боль в затылке. На другой стороне дороги ветерок шелестел по соснам, но в ночи не было слышно никаких других звуков.


Ему повезло два раза: он вернулся в сознание и кусачки все еще были в его кармане. И, возможно, место тоже. Саранча - население 896 человек, согласно городскому знаку - составляло всего около полумили от края до края и значительно меньше ширины, чем длина. Он не нашел дороги, ведущей в город с востока, и холм, который он теперь огибал, казалось, исключали доступ с запада. Но он должен был убедиться.


Он спустился с берега, перебрался в застоявшуюся канаву и поднялся на другую сторону, наткнувшись на забор из колючей проволоки наверху. Он вырезал себе дыру, чтобы пройти, и на всякий случай удалил четырехфутовую длину.


Луна почти зашла, стала оранжевой и залила здания справа от него призрачным светом. Он побежал по полю, поскользнулся и упал сломя голову, зацепившись колючей проволокой за бедро и уткнувшись лицом во что-то, пахнущее гнилой капустой. Некоторое время он лежал, тихо смеясь над собой. «Два орла» назвал их Шелленберг, и вот один из них споткнулся о овощи в темноте.


Он двинулся дальше, пересек еще два поля и пробил еще два забора, прежде чем достиг своей исходной точки на северной окраине города. Значит, только одна дорога. И они бы не разговаривали по телефону. Но осталось не так уж много ночи, их было как минимум трое, и у них были пистолеты.


Он присел на корточки и отрезал зазубрины на последнем футе каждого конца проволоки, затем скрутил эти концы в петли. Это было не очень гибко, но должно было хватить. Он начал пробираться по улице, держась за более темные тени западного тротуара.


* * *


Джесси уложил Эми на кровать шерифа и исчез. Она услышала, как из соседней двери течет вода; предположительно, это была кухня шерифа. Было очень жарко или от раны лихорадило? Она чувствовала, как по ее лицу струится пот.


Он вернулся с тазом с горячей водой и чем-то вроде простыни, осторожно расстегнул ее блузку и осторожно вытер кровь вокруг раны от пули. Затем он просто сидел с окровавленной простыней в руке и смотрел на пространство обнаженной кожи между ее поясом и бюстгальтером.


«Спасибо», - сказала она, пытаясь приподняться, стараясь не позволить страху проникнуть в ее голос.


Он помог ей продвинуться вперед, и на секунду она подумала, что недооценила его, но его руки боролись с крючком на ее бюстгальтере. Успешно, он толкнул ее обратно и, как маленький мальчик, заглядывающий под камень, ладонями ладонями снял чашки с ее груди. Посмотрев ему в глаза, она обнаружила невинное зло, которое пугало ее гораздо больше, чем любые признаки похоти.


Он долго не прикасался к ней, просто смотрел, как будто завороженный ее обнаженными грудями, между которыми катились капли пота. Затем он протянул руку и погладил сосок кончиком большого пальца. Он ни разу не взглянул на ее лицо. Наклонившись вперед, он обнял другой сосок, нежно посасывая, закрыв глаза.


Она яростно заерзала, снова почувствовав прилив крови.


Он отпустил с испуганным видом, держал пленку, чтобы остановить возобновившийся поток, и издал кудахтанье в горле.


* * *


Пол стоял на обочине улицы напротив тюрьмы, осматривая освещенный офис шерифа. Свет, казалось, был включен в каждой комнате, вверх и вниз, но за десять минут он заметил только один намек на движение: кто-то наверху нес миску. Это выглядело не очень привлекательно. Кто-то, должно быть, взял трубку и сложил два и два. Его ждали.


Он пересек улицу широким полукругом, избегая бликов, падающих из окон и открытой двери, и направился к задней части здания. Там тоже горел свет, отбрасывая тени от оконных решеток на остатки старого трактора. Задняя дверь была заперта.


Он пошел обратно вниз по стене, но остановился, когда услышал, как Герд насвистывает первые ноты «Лили Марлен», которые, казалось, исходили из точки, находящейся всего в футах от стены, обшитой вагонкой. За свистом быстро последовало ворчание «Заткнись» и звук шагов.


«Держи этого ублюдка втихомолку, Джейк», - сказал другой голос, на этот раз справа, в сторону улицы.


Это означало, что третий парень, вероятно, был наверху и, вероятно, с Эми. «Глупо, - подумал Пол. Они не должны были расставаться. Он поднял глаза и вспомнил бочку от дождя и трубку сзади.


* * *


Эми никогда не хотелось кричать так сильно. Если бы он сказал что-нибудь, всего одно слово, это могло бы быть терпимо, но молчание, выражение школьного любопытства на лице среднего возраста, даже его беспокойство по поводу ее раны…


Он расстегнул ее ремень, тяжело дыша, в уголке его рта образовался небольшой след слюны.


«Если ты снимешь наручники, я могу помочь», - сказала она, пытаясь сохранить спокойный голос.


Казалось, он даже не слышал. Она почувствовала, как он дернул ее за юбку, натянул ее ниже колен, почувствовала, как капля влаги упала на ее голое бедро. Он бесконтрольно капал, на глазах блестели слезы.


Она закрыла свой, услышала нечеловеческое бульканье и чуть не упала в обморок. Но внезапно руки исчезли, его голова резко дернулась назад, хлынула кровь, когда Пол натянул колючую проволоку на своем горле. Казалось, это продолжалось беззвучно вечно, затем он опустил тело на кровать и поднял ее, и она зарыдала ему в плечо. «Пол, Пол…»


«Шшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшшш», - пробормотал он ей на ухо, и на мгновение они посидели в тишине, ее тело дрожало, когда напряжение исчезло. Потом он поднял ее, задрал юбку и застегнул пояс, надел ей бюстгальтер и застегнул блузку с отрядом врача. Он пошарил по карманам мертвеца, но ключей от ее наручников не оказалось.


Он жестом велел ей оставаться на месте и прошел на кухню шерифа. На стене висел острый охотничий нож, но не для метательного оружия.


Он прошел мимо нее к верху лестницы, пополз вперед, чтобы расширить обзор офиса внизу, но все, что он мог видеть, это угол стола, нижняя часть открытой уличной двери и половицы. Он лежал и думал. Он мог бы пойти вниз с винтовкой мертвеца, вероятно, схватить шерифа, и, если Герд все еще был в сознании, они справились бы с другим человеком, находящимся между ними. Но весь город проснется, шина кемпинга еще не починена, а ящики все еще в автофургоне. Он не мог стрелять из пистолета.


Однако шериф этого не знал.


Он почувствовал, как его дернули за лодыжку, повернулся и обнаружил, что Эми сидит позади него. Она указала ему головой, чтобы он последовал за ней обратно в комнату, затем прошептала ему на ухо. «Шериф велел этому вести себя прилично. Если я буду шуметь, как будто его нет, может, он подойдет ».


«Может, он вызовет своего человека», - прошептал Пол в ответ.


Она пожала плечами. «А когда он не придет?»


"Хорошо."


Она снова легла на кровать. «Пожалуйста, нет», - сказала она дрожащим голосом. «Пожалуйста, не надо» - на этот раз громче.


«Джесси, что бы ты ни делал, не надо», - крикнул мужчина внизу.


Эми застонала длинным дрожащим стоном, который, казалось, продолжался и продолжался.


"Джесси!"


«Ой, позволь ему повеселиться», - крикнул Джейк.


- Ага, и, полагаю, вы все объясните федералам. Джесси, ответь мне! »


«Подойди и сними с меня свинью», - рыдала она.


«Джейк, - услышали они слова шерифа, - поднимись и приведи их сюда».


Пол занял позицию за дверью, сжимая в руке охотничий нож, как кисть, как будто он собирался провести линию на стене. Они слышали, как Джейк топает по лестнице, и Эми снова начала стонать, когда он открыл дверь. «Джесси…» - начал он, затем нож перерезал ему горло от уха до уха, заливая кровью его обнаженную грудь.


Пол бесшумно опустил его на пол, поднял винтовку и дал знак Эми идти впереди него. Когда они начали спуск, шериф взглянул на нее, все еще в наручниках, а затем снова стал смотреть на дверь.


- Положите винтовку, шериф, - мягко сказал Пол, и мужчина резко дернул головой, его рот приоткрылся от недоверия. Он положил винтовку на стол перед собой.


«Бросьте там ключи от наручников на пол».


"Ты…"


"Замолчи. Я не хочу использовать этот пистолет - он разбудит весь город - но если вы все равно собираетесь это сделать, то это не будет иметь большого значения ... Ключи ».


Он полез в карман рубашки и бросил их туда, где ему сказали. Пол одной рукой снял наручники Эми, а другой держал винтовку, нацеленную на шерифа.


«Пойдем за нашим другом», - сказал он, указывая шерифу на дверь, ведущую в камеры.


Герд их ждал. «Вы не торопились, - сказал он.


Пол отпер дверь и втолкнул шерифа внутрь. «Я думал, к этому времени вы уже проложите туннель».


«Где мои братья?» - спросил шериф.


«Они мертвы».


Шериф сел на койку, обхватив голову руками.


«Мы должны поговорить», - сказала Эми из соседней камеры. Она осматривала Кузнецкого, который все еще был без сознания, но, казалось, дышал регулярно. «Но не перед ним», - сказала она, снова появившись и кивнув в сторону шерифа. «И нам лучше погасить свет».


Не дожидаясь ответа, она прошла в офис и поднялась по лестнице. Ее ноги дрогнули наверху, но она вошла, не обращая внимания на два трупа. Когда она спустилась вниз, Герд вешал табличку «Ушел на рыбалку» на дверное окно. Пол вышел из камер, выключив свет в офисе.


«Есть кое-что, чего ты не знаешь, Пол», - сказала Эми, благодарная за то, что не видела его лица в темноте. Она рассказала ему то, что рассказала Герду по дороге.


«И это был план Берлина с самого начала?» - с горечью спросил он.


"Да."


«А шестьдесят человек на подводной лодке?»


Она ничего не сказала.


«Ублюдки».


«Мы никогда не думали, что они святые, - сказал Герд. «Или даже нормальные люди, если подумать. В любом случае, мы придерживаемся плана. И что бы мы ни думали о ублюдках, нам все равно нужно выбраться из этой страны ».


«Как долго менять шину?» - спросила Эми Герда.


«Еще десять минут. Я продолжу с этим ». Он открыл дверь, посмотрел направо и налево, затем вернулся. «Мы забыли их машину».


«Когда мы уедем, я поеду на нем», - сказал Пол. «Мы можем сбросить его через несколько миль по дороге… Нет, почему бы нам не взять его, не использовать в качестве разведывательной машины? Я могу держаться на полмили впереди и опасаться неприятностей ».


"Верно." Герд исчез.


Эми и Пол сидели молча, поглощенные друг другом. Ему было интересно, куда делась женщина, которая рыдала у него на плече минут десять назад; она вспомнила выражение его лица, когда он затянул колючую проволоку вокруг шеи Джесси. «Это было к лучшему, - подумала она. по крайней мере, теперь она знала, что ни один из них не был теми людьми, которые влюбились все эти годы назад. Или она просто хотела, чтобы они были другими? «Прекрати, - сказала она себе. Герд был прав: все, что сейчас имело значение, - это выбраться из Америки, иначе все четверо будут болтаться на петлях, или что-то еще, что случилось с убийцами в этом штате.


А потом она вспомнила шерифа, открыла рот, чтобы что-то сказать, но снова закрыла. На этот раз все зависело от нее. Она не знала почему, но это было так.


Кемпер подъехал к двери. «Вы с Гердом выводите Смита», - сказала она Полу и пошла искать свою сумку на переднем сиденье. Свернув вместе револьвер и глушитель, она подождала, пока они выйдут, и, маневрируя Кузнецкому в спину, снова прошла через офис, пытаясь вызвать гнев на этого человека, который позволил своему идиоту брату слюнявить. повсюду в ней. Это не сработало. В тот момент, когда она увидела его окаменевшее выражение, гнев улетучился, оставив ей только логику. Быстро, сказала себе Эми. Она прицелилась и выстрелила прежде, чем он успел заговорить или крикнуть, одна пуля прошла сквозь грудь, другая - в голову.


Приглушенный хлопок, казалось, эхом разнесся по камерам, и она повернулась и обнаружила, что Пол смотрит на нее так, будто никогда не видел ее раньше.


«Мы не можем оставить свидетелей», - сказала она, почти сумев сдержать дрожь в голосе.


«Имеет смысл», - сказал он автоматически.


Она прошла прямо мимо него и вышла к автофургону. Герд уже был за рулем. Она села рядом с ним, услышала, как Пол запустил мотор кабриолета, и они снова двинулись в путь. Когда они покинули укрытие зданий, она увидела первые лучи рассвета в восточном небе.


Одиннадцать


Лейтенант Джеремайя Оллман осмотрел свои часы при свете фар своей машины. Было 4 часа утра, еще два часа до рассвета, может быть, полтора часа. Не то чтобы ему особенно хотелось увидеть эту сцену при холодном свете дня. Семь трупов, один из них всего лишь ребенок. А пожарного так и не нашли. Конечно, он мог быть одним из членов банды. Если бы это была банда.


Это не было похоже на обычное ограбление: двое из жертв имели следы казни, а не простого убийства. Было бы неплохо, если бы он знал, что везет поезд; возможно, Уолш просветит его, когда он приедет из Бриджпорта.


«В машине ничего нет», - крикнул один из его подчиненных.


«Просто запишите номерной знак - мы проверим его, когда вернемся. Нет, ты можешь вернуться сейчас ». Когда у него появятся радиоприемники в машинах? «Нет, подожди», - сказал он. Господи, он ненавидел, когда его вызывали посреди ночи. Его мозг отказывался функционировать. "Дай мне подумать. Проверьте табличку, это первое. Затем проверьте район на наличие посторонних - отели, риэлторы, все остальное. Сначала Хантсвилл и Скоттсборо, а потом рассредоточились ».


Было что-нибудь еще? Нет. Кем бы они ни были, они первоклассно заметили свои следы. Никаких свидетелей не осталось в живых, телефонные провода из, так же как военная операция. Но почему они оставили машину? Пытался включить его и перекус, предположил он. И они не сняли номерные знаки. Неуклюжий. Это не соответствовало остальным.


Он понял, что сержант все еще ждет. «Ладно, вот и все… Ой, подожди». Еще одна машина приближалась по долине. «Кавалерия», - пробормотал он про себя. Как, черт возьми, сержант собирался вытащить свою машину? Какой проклятый беспорядок. Он протер глаза и ждал.


Это был Джордж Уолш, который был вполне человеком для ФРС. Несколько лет назад они вместе работали против самогонщиков при небольшом препятствии со стороны казначейства.


Они обменялись приветствиями, и Оллман показал Уолшу экспонаты. Сотрудник ФБР присвистнул себе под нос, пожевал жевательную резинку и почесал ухо. «Ну, - сказал наконец Оллман, - что было в проклятом поезде?»


Уолш выглядел, если возможно, еще менее желающим говорить. «Ящики», - наконец сказал он, максимально используя согласные слова.


"Ящики, в которых что?"


«Армейцы мне не говорили. Я указал, что иногда полезно знать, что вы ищете, и они дали мне это ». Он показал Олману диаграмму. «Это маркировка на них. Это должно быть какая-то военная тайна - вероятно, поставки криптона. Сейчас из Вашингтона летят двое мужчин. Я здесь, чтобы составить тебе компанию, пока они не приедут.


"Спасибо. Сколько ящиков? Насколько велик?"


"10. Три фута на два фута на два ".


- Тогда наверняка грузовик.


«Должно быть. Полагаю, следов нет?


«Земля слишком сухая. Мы можем найти что-нибудь, когда будет светло, но я бы не стал ставить на это свою пенсию. Это была настоящая профессиональная работа ».


* * *


Улицы Бирмингема были залиты полурассветным светом и практически пусты. Несколько грузовиков с доставкой, случайный разносчик газет на велосипеде и одна полицейская машина, припаркованная возле мэрии. Его пассажиры, когда Герд проезжал мимо в автофургоне, были глубоко вовлечены в разговор с Полом, все трое склонились над картой, разложенной на капоте машины. Десять минут спустя Пол снова догнал их и вернулся на свою позицию в четверти мили впереди.


Теперь они ехали на юго-запад, через центр промышленной зоны, которая казалась Герду больше похожей на участок Рура, чем на Алабаму. На улицах было больше людей, в основном в синих комбинезонах. Дорога проходила под рядом железнодорожных мостов, затем резко поднималась, показывая ряд огромных доменных печей, вырисовывающихся на фоне восходящего солнца.


«Я никогда не думал, что это место», - сказал себе Герд.


"Где?" - спросила Эми, зевая.


«Бессемер. Мы только что прошли знак. Это процесс производства стали, но я никогда не знал, что это место, где производят сталь ».


"Ой."


Он посмеялся. «Когда-то я был учителем».


"Чему учить?"


"Наука."


Она выпрямилась на сиденье и посмотрела на другие фабрики, их высокие кирпичные трубы выделялись на фоне синей линии далеких холмов. "Тебе нравилось преподавать?" спросила она.


"Некоторое время." Он закурил еще одну сигарету. «Но, в конце концов, наука учит вас только одному - что все истины относительны».


Она искоса взглянула на него. «И разве это не полезно для изучения?»


«Не в мире, которым управляют верующие».


* * *


В Хантсвилле Джереми Оллман положил трубку, когда Уолш вернулся из аэропорта с двумя мужчинами из Вашингтона.


«Сэм Бентон», - представился более высокий. «А это Дон Митчелл. Какие-нибудь события? »


«Вы не хотите сначала заполнить меня?» - спросил Оллман.


Ответил Митчелл. «Вполне вероятно, что в этом замешаны иностранные граждане. Другими словами, действия противника, япошек или немцев ».


«Япошки здесь были бы довольно заметны».


«Ага, наверное, немцы».


«И нам скажут, что в ящиках?» - спросил Оллман.


«Мне очень жаль, но нет. Во всяком случае, не без такового Рузвельта. Но было бы трудно переоценить важность того, чтобы мы их вернули ».


«Достаточно честно, - сказал Оллман. «Вот где мы собираемся. Охотничий домик на горе Маккой - это примерно в десяти милях от того места, где остановился поезд - был сдан в аренду в прошлую субботу парню по имени Джо Маркхэм. Риэлтор в Скоттсборо сказал, что с ним была женщина, когда он брал ключ, и она также была там раньше, когда они впервые его осмотрели. Позже к ним собирались присоединиться некоторые деловые партнеры. У Маркхэма был акцент Теннесси, рост примерно пять футов девять дюймов, сто пятьдесят фунтов, темные волосы, карие глаза - ты хочешь всего этого сейчас? »


«Нет, просто убери это», - сказал Бентон. "Женщина?"


«Он тоже не видел ее ясно; она осталась в машине. Между прочим, черный бьюик. У нее были темные волосы, солнечные очки - это все, что он видел. Мог бы быть просто проституткой для друзей Маркхэма ».


«Они сейчас проверяют домик?»


«Да, и мы все еще ждем, когда Вашингтон покажет номер машины».


Прибыл сержант с кофе и листом бумаги. «Хижина пуста, - зачитал Оллман. «Чисто, как свисток».


Телефон зазвонил. Уолш слушал, делал записи и с мрачным видом положил трубку. «Тебе лучше доставить бригаду судебно-медицинских экспертов в приют», - сказал он Олману. «Они выследили машину», - объяснил он остальным. «Его нанял человек в Вашингтоне две недели назад. Он не подходит под описание Маркхэма - он был крупным мужчиной с акцентом Среднего Запада. Но он все же дал немецкое имя - Дусбург. Адрес в Нью-Йорке ».


«Дай сюда», - сказал Митчелл. Он уже спрашивал оператора центрального офиса ФБР в Нью-Йорке.


Уолш и Оллман посмотрели друг на друга. «Теперь, если бы вы были немецкой командой коммандос, которая толкала грузовик ящиков с криптоном, куда бы вы направились?» - спросил Уолш.


"Германия."


"Верно. Самый быстрый путь домой - через Джорджию или Южную Каролину ».


"Сколько времени это займет?" - спросил Бентон, вставая, чтобы изучить карту за столом Олмана.


«Минимум двенадцать часов».


«Значит, они еще не добрались до места, и они не собираются рисковать пикапом при дневном свете…»


«Они могут отправиться на юг, к заливу», - сказал Митчелл, присоединяясь к нему.


"Почему они это сделали? Это добавило бы к морскому путешествию около тысячи миль ».


«Да, но они бы знали, что мы узнаем ...»


«Да, да, этому нет конца».


«Я не думаю, что мы имеем дело с людьми, которые надеются на удачу, чтобы сбежать», - настаивал Митчелл.


«Господи, немецкие коммандос в округе Джексон», - пробормотал Оллман про себя.


«Это не для публикации, лейтенант, - сказал ему Бентон. «Хорошо, Дон, они могли поехать на юг. Уолш, подумайте, как далеко они могли бы уйти к полудню в любом направлении в сторону моря, а затем начните обзванивать вас. Заставьте Бирмингем, Атланту и Колумбию заблокировать все основные дороги. Скажите им, что мы ищем, а не что в ящиках ».


«Я не знаю, что в ящиках».


"Верно-верно." Он снова посмотрел на карту, затем на часы. «У нас есть около двенадцати часов, чтобы поймать этих ублюдков».


* * *


Вим Дусбург был в ванной, когда они стучали в его входную дверь. Он услышал, как Эльке крикнула, что она идет, вышел и закутал его в халат. Это было невозможно. Даже если бы что-то пошло не так, они не могли быть здесь так скоро.


Он шагнул в холл, и его чуть не сбил высокий молодой человек в штатском. У дверей стояли двое полицейских в форме с оружием в руках. "Что такое…?"


"Вим Доцбург?" - сказал мужчина, показывая ему карточку.


"Да, но…"


"ФБР. У нас есть ордер на обыск этого дома.


Дусбург взял себя в руки. Пусть ищут! Им потребуется целая вечность, чтобы найти что-нибудь компрометирующее.


Сотрудник ФБР заглянул в каждую комнату. «Иди сюда», - сказал он, входя на кухню. «У нас есть несколько вопросов».


Дусбург последовал за ним. «Должна быть какая-то ошибка», - сказал он, осознавая, что пародирует тысячу голливудских злодеев. "Как твое имя?" - воинственно спросил он.


«Ковальский. Это написано на карте. Хорошо, можете начинать, - сказал он другим людям в штатском, только что появившимся в холле. Дусбург услышал, как один из них поднимается по лестнице. «О боже, - подумал он внезапно. Деньги.


"Мистер. Десбург, вы арендовали машину за последний месяц?


"Нет."


«В Вашингтоне. Черный бьюик ».


"Я сказал нет. Я не вожу. Я никогда в жизни не водил машину ». Что происходило? Это было что-то совсем другое? «Спросите кого-нибудь здесь, видели ли они когда-нибудь, как я водил машину», - добавил он с надеждой.


«Вы знаете, - заглянул Ковальски в свой блокнот, - что это Аарон Матсон с Маунтин-Бульвара, 221, Ноксвилл?»


Ноксвилл. Может быть, это Зигмунд? «Нет», - спокойно сказал он. "Кто он?"


"Было. Сегодня утром он был застрелен в Ноксвилле.


«Меня это вряд ли беспокоит. Или вы предлагаете, чтобы я мог быть в двух местах одновременно? "


«Вы знаете Джо Маркхэма?»


"Нет."


Кто-то спускался по лестнице. «Нашел это, Чарли, - сказал он, кладя стопку заметок на стол. «Я бы сказал, около четырех тысяч долларов».


Ковальский посмотрел на Дусбурга, приподнял брови.


«Мои сбережения», - возмущенно сказал он.


«Одевайся, - сказал Ковальски, - мы едем в центр».


"Но…"


"Теперь."


На заднем сиденье машины Дусбург держал жену за руку, пытаясь внушить ей необходимость тишины. В ее глазах стояли слезы, и он с некоторым шоком понял, что понятия не имеет, как она отреагирует под давлением. Она не знала всего, но знала достаточно.


В момент прибытия их разлучили, и Дусбурга провели в небольшую комнату для допросов без окон. Он был оставлен один на несколько минут, затем вошел Ковальски с пожилым седым мужчиной, который не удосужился представиться.


«Я бы хотел увидеться с моим адвокатом», - немедленно сказал Дусбург.


- Чушь собачья, - сказал мужчина тихим голосом, который почему-то казался полным угрозы. «Я не собираюсь играть с вами в игры, герр Дусбург. Вы знаете, о чем это, и я знаю, о чем идет речь. Вы думаете, что у нас нет доказательств, и совершенно правы. Но мы их найдем, начиная со следа на этих деньгах и заканчивая разборкой вашего дома по кирпичику. Возможно, мы обнаружим это слишком поздно, но не для вас. Для вас есть простой выбор. Вы говорите сейчас и получаете пятнадцать лет. Вы не говорите сейчас и подходите к стулу. Что это должно быть? "


Могут ли они отследить деньги? Возможно. Он не хотел бы рисковать своей жизнью. И если у них был Маркхэм, он все равно был готов. Но это, как он понял со вспышкой озарения, не имеет значения. Единственный, кто знал его адрес, был Крегер, и если Крегер говорил, то он должен был тоже. Он вздохнул и посмотрел в голубые глаза мужчины.


"Что ты хочешь узнать?" он спросил.


* * *


В течение нескольких секунд Эми чувствовала, что она прыгает вверх и вниз, но в конце концов ее разбудило прекращение движения. Казалось, что они находятся посреди леса, и солнце, сияющее сквозь желто-зеленую листву, озаряло все янтарным светом.


«Мы проезжали через это около десяти миль, - сказал Герд, - поэтому я подумал, что пора съехать с дороги». Он зевнул, вытянув руки над головой. «И мне было трудно держать глаза открытыми», - добавил он.


"Где Пол?" - спросила она, заметив пустой кабриолет в зеркале бокового обзора.


«Зов природы, я полагаю», - пробормотал он, его глаза были уже закрыты. «Разбуди меня, когда закончится война».


Она была очень голодна. В задней части кемпинга Кузнецкий выглядел почти так же, хотя, возможно, его лицо было более красным. Она вынула из ящика с припасами консервный нож и банку персиков и открыла их на капоте кемпинга.


Пол появился снова, его лицо и волосы блестели от воды. «Ручей вон там», - объяснил он, перегнувшись через нее и зарываясь рукой в консервную банку.


Сознание его тела заставило ее отодвинуться. «Ты тоже можешь поспать», - сказала она.


«Кому-то придется бодрствовать».


«Я не за рулем», - спокойно сказала она.


Но в ее голосе должно было быть что-то еще. "Ты в порядке?" - спросил он, слегка коснувшись ее плеча.


«Хорошо», - сказала она. "Я в порядке." Она пошла к ручью.


* * *


Бентон и Митчелл прибыли в Саванну днем. Не было свежих новостей из Хантсвилла или Нью-Йорка. Бентон позвонил в Нью-Йорк, и ему сказали, что сейчас везут Дусбурга. «Полчаса», - пообещал голос.


До звонка оставался час. Бентон прислушался, провел пальцем по береговой линии на карте перед ним. «Понятно», - сказал он в трубку. "Что-нибудь более точное?"


«Там, где дорога впадает в море», - сказал ему Нью-Йорк. «По словам нашего немецкого друга, здесь только один».


"Мы в пути." Он положил трубку и показал на карте остров Митчелла Оссабо. "Все готово?" он спросил.


«Войска выстроились в очередь для проверки снаружи».


Телефон зазвонил снова, на этот раз в Вашингтоне. "Наклонился на? Чарльстон только что позвонил нам. Сообщается, что они видели подводную лодку. Кто-то позвонил из Фолли-Бич - места недалеко от города - сказал, что он направляется на юг примерно в полумиле отсюда ».


"Что-нибудь еще?"


«Нет, звонивший после этого впал в истерику, начал кричать о немецком вторжении, а затем повесил трубку».


«Я так понимаю, флот уже в пути».


"И как."


"Верно." Он повесил трубку, похлопал Митчелла по плечу. «Пойдем за ними».


Десять минут спустя они сидели в кабине армейского транспорта, первого в колонне из десяти человек, несущихся на юг по Джэксонвилл-роуд.


* * *


Кузнецкий очнулся, казалось, через большое окно без стекла он смотрел на угловатые лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь странные высокие деревья. Был ли это лес, мечта о лесу… возможно, рай, рай старого отца Макилроя, расположенный где-то высоко в небе над Сент-Клаудом…?


Фигура заблокировала окно. Неужели оно висит в воздухе?


«Джек… Яков», - прошептал он. Да, это был он. Как у него могло быть два имени? «Не жадничай, Джек». «Но…» Деревья были такими красивыми - почему этот человек загораживает их, подходит ближе, пощупывает лоб, прохладную руку, запах чистых волос. Надежда? Нет, это был кто-то другой, он это знал. Надежда была далеко. Кто это был тогда? Было важно, чтобы он знал, но у него болела голова, он казался холодным огнем.


"Попытайся уснуть. Все в порядке." Он послушно закрыл глаза. «История должна быть закончена, - подумал он. Спокойной ночи, мама.


Эми подтянула одеяло к его подбородку и пошла обратно к остальным, чувствуя рану на своем боку. Пол сидел у дерева, пытаясь засунуть сигарету в рот. «Снова как маленький мальчик», - подумала она. Маленький мальчик, перерезавший горло.


«Как ты думаешь, как поживает Смит?» - спросила она Герда. "Он пройдет?"


«Нет никакого способа узнать. Он сильный человек, но раны в голове… - Он пожал плечами. «Я лучше посмотрю на тебя», - сказал он, вставая на ноги. Она прижала блузку к груди, пока он внимательно осматривал рану. Кровь свернулась в ране, коричневой бороздке на клочке синей плоти. "Как это?" он спросил.


"Жесткий. И чешется ».


«Хорошие знаки». Он подошел к кемперу, взял бинт и заменил повязку, которую она потеряла в Вилках Саранчи. «С тобой все будет в порядке через несколько дней». Он улыбнулся ей.


«Спасибо», - сказала она. Его доброта была почти невыносимой. «Я собираюсь умыться».


Она пошла к ручью, чувствуя себя близкой к отчаянию. Если Кузнецкий умрет, что ей делать? Даже с ним они никогда бы не зашли так далеко без двух немцев. И что бы она с ними сделала? С Полом? Они могут достичь побережья, они могут добраться до Кубы, они могут даже добраться до Швеции. А потом? В какой-то момент Пола и Герда пришлось заставить замолчать, иначе все было напрасно. И она не знала, сможет ли убить их.


«Куда именно мы направляемся?» - спросил Пол, когда она вернулась, не отрывая взгляда от карты, которую он разложил на капоте кабриолета. «Мон Луи», - сказала она, показывая на него и уходя. «Это небольшой рыбацкий порт. Говорящий по-французки. Корабль с креветками ждет нас, чтобы отвезти нас на Кубу ».


"Наемный?"


"Да. Без вопросов, неплохой большой гонорар ».


"Когда?"


«Мы должны отплыть в полночь». Она посмотрела на часы. «Мы должны скоро уехать».


«Подводную лодку уже заметили, не так ли?» - спросил Пол.


«Да», - холодно ответила она. «Я полагаю, что да».


* * *


Сэм Бентон стоял наверху тропинки, ведущей к каменистому пляжу. В некотором смысле это было чертовски стыдно, чертовски стыдно. Они пришли на битву и не нашли ничего, кроме пустого разбитого ящика и трупа в машине. Всю славу получил флот. Ну, почти все - Бюро захватило большое колесо в Нью-Йорке.


«Это Маркхэм, - сказал Митчелл, присоединяясь к нему. «Нашел книгу под передним сиденьем - поля сражений Гражданской войны, что-то в этом роде - на лицевой стороне написано его имя».


«Вот и все».


"Хорошо…"


Бентон посмотрел на своего партнера. "Хорошо что?" - раздраженно спросил он.


«Я не понимаю, - сказал Митчелл. «Это не складывается».


«Ничего подобного, - саркастически повторил Бентон. «У нас есть этот пустой ящик, у нас есть тело Маркхэма, мы сравнили машину, оставленную поездом, с той, которую эти дети видели здесь в среду вечером. Маркхэм нанял домик. Немец в Нью-Йорке, парень, который устроил всю эту чертову вечеринку - он сказал нам, что это был пункт отправления… »


«Он сказал, что пикап должен был быть в десять вечера».


«Значит, они приехали рано».


«Почему он путешествовал по поверхности? В этом нет смысла. Это были бы дохлые утки ».


"Откуда вы знаете, что это было?"


«Прицел».


«Черт, я не знаю».


«И почему он двигался на юг, когда они его получили?» Митчелл упорно продолжал.


«О боже, это ничего не значит. Он видел наши лодки и бежал к ним ».


Митчелл вздохнул. «Да, наверное, ты прав. Но почему они стреляли в Маркхема? »


«Вероятно» еще больше разозлило Бентона. "Как я должен знать? Они, должно быть, поссорились между собой ... »


"В тот момент, когда они прибыли?"


- Тогда приказ из Берлина. Он слишком много знал. Господи, какое это теперь имеет значение? »


"Ага. Хорошо." Должна быть причина. «Нам лучше разблокировать шоссе», - сказал он. «И я голоден».


* * *


Пол увидел блокпост, когда находился еще в полумиле от него, но избежать его было невозможно. В зеркало он увидел, как турист подъезжает к двум машинам позади него.


Военные закончили с грузовиком впереди, и один из них махнул ему вперед со скучающим выражением лица. Когда грузовик набирал скорость, Пол ускорял кабриолет через пространство между ним и машиной солдат. Было бы неплохо, если бы он выстрелил, но у него было только две руки, и он хотел остаться на дороге.


Оглядываясь назад, он увидел, что в стрельбе не было необходимости; Солдаты уже разворачивали машину и бросались в погоню, сирена начала завывать. Он ударил ногой, чувствуя возбуждение, когда ветер пронесся мимо него.


Первым делом нужно было съехать с шоссе и расчистить его для остальных, но в данный момент у него была река с одной стороны, железнодорожные пути и лес с другой. И солдаты медленно сокращали дистанцию между ними.


Он был на повороте почти прежде, чем осознал это, и колеса визжали и визжали, когда он выезжал на проселочную дорогу, подпрыгивая по выложенным дорожкам и резко взбираясь вверх сквозь деревья. На несколько секунд погоня исчезла, затем снова появилась в его зеркале примерно в ста ярдах позади, когда дорога распрямилась. Он видел, как офицер на пассажирском сиденье разговаривает по рации. Это были плохие новости.


На милю впереди дорога была прямой и пустой. Пол отстегнул дверь рядом с собой, так что только движение машины удерживало ее закрытой, проверил положение автомата на сиденье, затем, занес автомобиль, остановился, повернув дверь в сторону преследования. Ногой открыв дверь и подняв пистолет, он разгребал приближающуюся машину до того, как пыль, поднятая его заносом, начала оседать. Через него он увидел, как лобовое стекло разлетелось на осколки, две головы были откинуты назад, машина покатилась в сторону от дороги, чтобы бросить взгляд с одного дерева на другое.


Он подошел к обломку с автоматом наготове и стоял там, слушая голос, кричащий: «Хэл, что за хрень происходит, входи…» Оба мужчины были мертвы. «Хэл погиб на войне», - пробормотал Пол про себя и деревья.


Он вернулся за руль, наклонился и изучил карту, которую дала ему Эми. Дорога, по которой он ехал, не была обозначена, но, если повезет, она должна соединиться с той, которая была обозначена.


Примерно через десять минут он выехал на шоссе с востока на запад и повернул на запад. Почти сразу он миновал остановку для грузовиков, длинное одноэтажное кафе с десятком машин, припаркованных на стоянке. Он ехал, пока не скрылся из виду, затем съехал с шоссе и въехал глубоко в деревья. Там он снова изучил карту, измеряя расстояния по шкале стволом «Вальтера». Он находился примерно в 120 милях от Мон-Луи, что, казалось, было недалеко. Но тогда они были всего в десяти милях от Кремля.


Было почти семь часов, и солнце быстро садилось. «Стоит дождаться темноты», - решил он. Пол просидел так полчаса и дал своему разуму отдохнуть.


Когда последний отблеск оранжевого света исчез с неба, он сунул карту в рубашку, «вальтер» - в карман куртки, и, перекинув пулемет через плечо, пошел обратно на шоссе. За деревьями было светлее, и он подождал еще десять минут, прежде чем направиться к остановке грузовиков.


Внутри было человек двадцать, и от запаха жареного мяса у него потекли слюнки. Все те годы назад в Америке он любил гамбургеры. Он прижался к боковой стене и, поднявшись на цыпочках, перерезал телефонную линию на том месте, где он входил в кафе, затем украдкой прошел через заднюю часть к стоянке на дальней стороне. Ближайшей к шоссе машиной был другой кабриолет, поэтому он остановился на припаркованном рядом с ним - черном «Понтиаке». Дверь не заперта. Он снял тормоз и толкнул его плечом, так как на спуске ему стало легче. Он прыгнул внутрь, выпустив сцепление в сотне ярдов или около того по шоссе.


Он двинулся на восток, в сторону Сельмы, и через несколько миль увидел приближающуюся к нему полицейскую машину с завыванием сирены. Автомат был готов, но крейсер просто проплыл мимо, не обращая на него внимания. Все идет нормально. Но через пятнадцать минут они были бы на остановке для грузовиков, и исчезновение машины могло быть замечено. Солдаты свяжутся по рации с Сельмой, и… с такой скоростью ему придется менять машины каждые десять миль до Мон-Луи и оставлять след, по которому любой дурак сможет проследить в процессе. Ему нужна была машина, угон которой не будет замечен в течение нескольких часов.


Он сильнее нажал на педаль газа и через десять минут въехал в город рядом с железнодорожным полотном. Он ехал параллельно поезду. Теперь , если он собирается на юг ... Он остановился , чтобы посмотреть на карту, и обнаружили , что он должен иметь прийти с юга. Жаль, но станция была бы хорошим местом, чтобы бросить машину, в которой он находился. Полиция не знала, в каком направлении он движется.


Он последовал за поездом в город, следя за оранжевым сиянием локомотива между зданиями, и добрался до станции всего через минуту или около того. Припарковав машину подальше от единственного фонаря, он сидел и размышлял, что делать. Казалось, ему придется оставить автомат. Он сунул ее под переднее сиденье и открыл дверь, чтобы выйти, когда другая машина чуть не врезалась во двор. Мужчина выскочил и помчался к платформе поезда как раз в тот момент, когда она выезжала.


Пол блаженно улыбнулся. Третья удача за сутки; кому-то они где-то нравились. Он смотрел, как поезд с лязгом выезжает со станции, подождал, чтобы убедиться, что нет прибывающих пассажиров, затем вытащил автомат из тайника и спокойно прошел к машине этого человека. Ключ все еще был в замке зажигания.


* * *


Они ехали на юг через хлопковые поля, через ветхие поселения, заполненные чернокожими детьми, и маленькие городки, которые все выглядели одинаково, через Мегаргель, Урию, Бей-Минетт, странные названия странной страны ярких цветов и увядающих усилий. Когда солнце садилось, Эми казалось, будто золотой свет превращает каждую перспективу в фотографию цвета сепии, отбрасывая время назад на столетие и более. А затем, с наступлением темноты, киноэкраны, расположенные высоко в полях, с их мерцающими изображениями, отражающимися от крыш их собраний на колесах, казалось, только подчеркивали суть, предлагая подарок, который был слишком нереальным, чтобы сдерживать прошлое. .


Был одиннадцатый час, когда они пересекли мосты через залив и въехали в Мобил, увеличенную версию того же пикета и неонового меланжа. Эми купила газету, когда их остановили на перекрестке с городом. Не было ни слова об задержаниях поездов, ни о подводных лодках. «Ничего», - сказала она Герду. «Но я бы ничего не ожидал, кроме нашего груза».


«Возможно, мы все это вообразили», - сказал он, уклоняясь от наехавшего на него такси. «Господи, разве они не учат американцев водить машину?»


«Вы ошиблись», - ласково сказала она ему.


«А что будет, когда мы туда доберемся?»


«Лодка должна ждать. Lafayette . Капитана зовут Уоррен. Он живет на лодке ».


«Я думал, вы сказали, что он франкоязычный».


"Не полностью."


"Что он знает?"


"Ничего такого. По его словам, мы просто хотим поехать на Кубу - без таможенного досмотра. Но он ожидает только двух человек ».


"Хм. По-видимому, люди, которых не расстреливали.


«Я думал, мы все это вообразили».


* * *


Мон Луи выглядел французом. Это была небольшая рыбацкая община, построенная на узком полуострове между заливом и заливом, с деревянными домами и длинной защищенной якорной стоянкой, забитой лодками для креветок. Первые два человека, которых они остановили, говорили на французском, которого никто не мог понять. Третий, услышав имя Лафайет , выплюнул длинную струю табачного сока себе под ноги и указал им на конец пристани. Там они нашли лодку, одну из наименее привлекательных на вид: поблекшая краска от палубы вниз, ржавчина от палубы вверх. Но он плыл.


На борту никого не было. «Я начну погрузку», - сказал Герд. «Сначала инвалид». Он оглядел набережную, но никого не было видно; казалось, весь шум исходит из бара, ярдов в двухстах от него.


Когда подъехала машина, Герд спустил Кузнецкого на причал. Это был Пол. Его глаза утратили горькое выражение, которое она видела в лесу, но он избегал смотреть на Эми. «Лягушка среди принцев», - пробормотал он, глядя на « Лафайет» . «Для нас, орлов, нет ничего слишком хорошего, а?»


Они с Гердом отнесли Кузнецкого к лодке, затем подняли его на палубу. Герд заметил, что наступил прилив - либо хорошее планирование, либо удача. «Наверное, первое», - подумал он. Если бы не ребенок, все бы пошло как по маслу.


«Тебе лучше сесть», - сказал он Эми, заметив, как она выглядела неуверенно. «Я сказал, что тебе будет лучше через пару дней, а не часов».


Она наблюдала, как они вытащили десять ящиков из кемпинга на причал и переправились на лодку. «Вы всегда жаловались на отсутствие физических упражнений на подводной лодке», - сказал Пол, когда Герд, закончив работу, сел и вытер лоб.


«Вы можете выгрузить их все на другом конце, - сказал Герд. «Нам лучше найти владельца этого прогулочного крейсера до того, как ситуация изменится. Нет, оставайтесь на месте, - сказал он двум другим. «Мне нужно попрактиковаться в французском».


«Я посмотрю на Смита», - сказала она, не желая оставаться с Полом наедине.


Герд нашел Уоррена, невысокого жилистого мужчину с копной черных волос над переполненным лицом, играющим в домино в баре. Ему было около пятидесяти, и, судя по коже на его лице, он всю жизнь провел на солнце. Герд представился как Джек Смит.


«Вы рано», - отрывисто сказал Уоррен, сосредоточившись на игре.


«А что насчет прилива?»


«Авторитет на море, а? А что насчет прилива? "


«Это поворачивается».


"Много времени. Выпить." Он протянул бутылку бурбона, крикнул через плечо, чтобы попросил еще стакан.


Это было восхитительно, но, как нехотя решил Герд, не идеальная подкладка на пустой желудок. Игра продолжалась, и он боролся, чтобы сдержать нетерпение. Наконец Уоррен поднялся, подозвал молодого человека, который оказался его сыном и командой, и проводил Герда обратно на лодку. Оба рыбака были слегка пьяны.


Пол вышел из каюты и прислонился к ней. "Хорошо?" - спросил он Герда.


"Что с ним произошло?" - спросил Уоррен, глядя мимо Пола на неподвижного Кузнецкого. «Эй, мне сказали два, а не три пассажира…»


«Составьте для вас еще одну компанию», - легкомысленно сказал Пол.


«А сейчас четыре», - сказала Эми, выходя из тени в луке, заложив руки за спину. «Вам заплатили за поездку, а не по цифрам».


«Кто вы, черт возьми, такие люди?» - воскликнул сын Уоррена, пятясь в сторону.


«Туристы», - лаконично сказал Пол, готовясь к выпаду. Почему, черт возьми, он не подумал, что приставит к нему пистолет?


«Подожди», - спокойно сказал Уоррен. «Я уверен, что мы можем здесь о чем-то договориться».


«Мы добавим кемпер в качестве дополнительной платы», - холодно сказала Эми.


«Хорошо, мне придется убрать его с дока».


"Нет." Ее голос был резче, чем когда-либо слышал Пол.


«Послушайте, леди…»


Она вышла в свет, в результате чего вальтер из нее за спиной, как она сделала это. «Отбрось», - сказала она Герду.


Уоррен нервно засмеялся, толкнул сына. «Возьмите колесо. Мадам хочет уйти.


Через несколько минут они плыли по заливу к открытому морю. «Мы пробыли недолго», - пробормотал Пол, наблюдая с Гердом, как последние огни ускользают от берега.


"Довольно долго. Теперь нам придется наблюдать за ними днем и ночью, - добавил он, указывая на каюту, где два Уоррена тихонько разговаривали друг с другом.


«Сколько времени займет эта поездка?»


«Два дня», - сказала Эми, присоединяясь к ним. «Это более шестисот миль. Я не думаю, что они доставят нам какие-либо проблемы, но было бы неплохо выбросить автоматические пистолеты за борт, а не таскать их с собой ».


«Хорошая идея, - сказал Герд. "Давай сделаем это сейчас." Он скрылся в каюте экипажа, быстро взглянул на Кузнецкого и вернулся с тремя орудиями. Люди в рулевой рубке перестали разговаривать, с открытыми ртами наблюдали, как он и Пол отправили их по дуге за борт.


«Я возьму первую вахту», - сказал Пол. «Я разбужу кого-нибудь, если захочу рухнуть».


Остальные разложили одеяла по обе стороны от носовой части, и Пол сел, прислонившись спиной к перилам носа, с револьвером на коленях. Эми услышала, как он и Герд говорили о ком-то по имени Бурденски, и заснула, гадая, когда они впервые встретились.


Двенадцать


Пол переставил ноги, чтобы поудобнее, попытался вспомнить, какая из звезд была какой. Небо должно быть очень разными далеко на юг, подумал он, потому что он не мог сделать головы, ни хвоста его. Уоррен стоял в рулевой рубке в нескольких ярдах от него, держась обеими руками за руль, с трубкой во рту. Его сын улеглись где-то в корме.


Он посмотрел на перевернутое, спящее лицо Эми, увидел, как ее рука убрала что-то со щеки, почувствовал комок в его горле.


Он заставил свой взор снова взглянуть на небо, разглядел завесу Млечного Пути, накинутую на небеса. Что, черт возьми, случилось в поезде? Герд все еще не рассказал ему всю историю. Образ Смита, стреляющего раненому в затылок, постоянно вспыхивал в его голове, и чувство отвращения, которое это сопровождало. Почему? - подумал он. Почему это хуже, чтобы убивать людей в холодной крови, чем убить, как животное? Мужчина ничего не знал; это было почти милосердно. «Потому что мы животные, - ответил он себе, - и мы боимся машин».


Он поймал себя на том, что снова смотрит на Эми, вспоминая, как целовал эти серые глаза, чувствуя, как те ноги, которые то двигались под одеялом, то то касались его собственных ... Черт возьми , это был кто-то другой, а не эта женщина с пистолетом и голосом, который мог повернуть вас в камень. Но во сне она казалась…


Он читал газету, пока Герд искал Уоррена в Мон-Луи. Русские за пределами Варшавы, американцы по всей Нормандии. Он не будет долго. Он еще может пережить войну. И что потом? Ферма? Было бы, как Россия, опять же, жизнь продиктована сезонами. Он никогда больше не хотел видеть снег; он все еще видел снежный сон, как и Герд, и, вероятно, тысячи других: красивое белое одеяло, белый бархат, расшитый серебряными блестками, такой прекрасный ... внезапно тающий в грязь и плоть, как будто лицо было оторвано, чтобы обнажить пульсирующие мышцы и качающаяся кровь ...


Прекрати, сказал он себе, ты сейчас не спишь. Он не вернется на ферму, в деревню. Тогда город, полный новых зданий, живых людей, бесконечной активности.


«Жизнь в деревне такая же, как и в городе - сто лет назад». Он все еще мог слышать дядя Берндт сказать, в интонацию, забавный злонамеренный огонек в его глазах. Что ж, его дядя умер в своем любимом Бремене, упрямо сидел в своем кабинете на четвертом этаже, вероятно, с сигарой в руке, в то время как все остальные притаились в убежищах, а британские ВВС открыли двери бомбоотсеков.


Он был бы не против потерять последние сто лет. Что же происходило в 1844 году? Они строили железные дороги, исследовали Африку, смотрели на сталелитейные заводы как на волшебные создания. Люди были оптимистичны то, так или иначе. Разве в этом году Маркс не написал «Манифест Коммунистической партии»? Теперь там был оптимизм для вас. А Германии тогда даже не было, как единого государства. Возможно, что так будет после войны: сто маленьких государств в пределах цивилизации, просто ладить с существованием, что делает часы и игрушки , как швейцарцы.


Был час ночи, пора что-нибудь поесть. Он осторожно поднялся на ноги и пошел обратно в хижину.


* * *


Первое, что заметил Кузнецкий, - это движение пола, легкое покачивание буя на воде. Либо его переправляли через Гесперус, либо они добрались до залива. Последний, догадался он, вздрогнув, когда мускулы улыбки пробежали по его лицу. Он осторожно нащупал рану, обнаружил, что его голова обмотана бинтами.


Кто-то вошел, человек, чтобы судить с проходимостью. Он закрыл глаза и играл без сознания, пока посетитель порылся в дальнем конце хижины, а затем взглянул на спину человека сквозь щелочки глаза. Это был младший немец Пол. Он снова закрыл глаза, как человек шел обратно мимо него.


Снова оставшись один, он попытался вспомнить, что случилось. Поезд, топот ног в темноте, удар по голове. Как давно это было? По крайней мере, двадцать четыре часа, если бы они были сейчас в море, а они были - он чувствовал запах соли.


Так что же немец делает здесь? Должно быть, она их принесла - больше никто не знал. Но почему? Это не могло быть предательством, иначе он не был бы жив. И если это не было предательством, то что она им сказала? Боже, у него болит голова. Ей придется подумать еще немного. Он снова погрузился в сон, пульсация в его черепе не отставала от работы двигателей.


* * *


Когда Эми проснулась, было светло, первая вспышка солнца блеснула на восточном горизонте. Лодка с пыхтением неслась через пустое море, темно-синее и спокойное, под пустым небом, которое, казалось, светлело, пока она смотрела. Она встала и потянулась, на мгновение забыв о ране на боку. Острая боль заставила ее остановиться, но ткань струпа оставалась закрытой.


Герд забился в рулевой рубке с Уорреном, который, похоже, объяснял управление. Она присоединилась к ним. Уоррен, казалось, почти спал на ногах, но по крайней мере дневного света придавали его лицу основным дружелюбие, что она не подозревала ночью. Возможно, она слишком остро отреагировала, наставив на него пистолет, возможно, он действительно хотел только переместить кемпер. Теперь он смотрел на нее с некоторым благоговением. Он закончил с Гердой и пошел лечь в корме рядом с его храпом сына.


Герд выглядел не намного оживленнее. Она сварила себе кофе и попросила его пройти через то, что показал ему Уоррен. В этом не было ничего.


«Иди спать, - сказала она, - со мной все будет в порядке».


«Смиту лучше, - сказал он ей, - теперь он спит».


- Хорошо, - машинально сказала она и смотрела, как он устало рухнул на палубу рядом со спящим Полом. Она думала, что рада, но никогда не сомневалась, что он выживет. Его род всегда.


Она знала, какое отношение они имели к Полю и Герду. Было очевидно - оставят на Кубе. У них не было причин возвращаться в Европу, и после того, как она выдумала, что они были жертвенными агнцами Берлина, они, конечно, не чувствовали бы себя обязанными продолжать сражаться с фюрером. Все было просто. Кузнецкому незачем их убивать. Ей не о чем беспокоиться. Пол скоро снова уйдет, его благополучно вернут в прошлое.


Она взялась за штурвал, проверила направление по компасу, убрала волосы с глаз. Еще тридцать шесть часов. Она не хотела думать ни о чем другом, просто чтобы это закончить, перейти на другую сторону. Должны быть другие вещи, которыми она могла бы занять свой ум ... Но этого не было - все в ее жизни, казалось, возвращалось в то же место, те же чувства, тот же узел переживаний, который она не могла развязать ...


Скрежет спички в дверь рулевой рубки вскружил ей голову. Это был Пол.


«Извини», - сказал он, закуривая сигарету. «Я не хотел вас напугать».


Она повернулась лицом к морю. «Это просто усталость», - сказала она. На его лице не было враждебности, что почему-то только ухудшало положение. «Уходи , - закричал голос в ее голове.


«Эми, - сказал он тихо, почти мягко, - мне нужно тебе кое-что сказать. Сейчас это не имеет значения, но я все равно хочу вам сказать.


"Да?" - сказала она тихим голосом, но ее глаза все еще не встречались с ним.


«Я никогда не получал твоих писем. Я бы ответил на них, как тогда чувствовал ».


"Тогда как-"


«Они пришли на ферму своей семьи. Моя мама прочитала их и уничтожила. Она боялась, что я оставить, вернуться в Америку. Я бы. Но… мой отец только что умер, и я не думаю, что она еще не вышла из шока. Во всяком случае, я их никогда не видел. Она рассказала мне о ваших писем лет спустя, в 1939 году, что она умирала, хотела признаться в своих грехах. Конечно, она не умерла. Она все еще жив сейчас, насколько я знаю «. Он остановился, и она почувствовала его взгляд на своем лице. «Я просто хотел, чтобы вы знали», - сказал он.


«Как вы сказали, сейчас это не имеет никакого значения». Ее голос казался чужим. «Но спасибо, что сказали мне».


«Что ж, жизнь полна того, что могло быть». Его жизнерадостность казалась натянутой. Она повернулась к нему лицом и впервые увидела напряжение в его глазах, потери, понесенные за последние одиннадцать лет. Ей было интересно, видел ли он в ней то же самое.


«Ты почти не изменился», - ответил он на невысказанный вопрос.


«Возможно, не снаружи». Она хотела, чтобы этот разговор закончился, чтобы его никогда не было. «Смиту лучше», - в отчаянии сказала она.


«Замечательно», - сказал он со всей старой иронией. «Он встанет и будет казнить людей раньше, чем мы узнаем об этом».


«Это было необходимо, - яростно сказала она, - ты знаешь, что это было».


«Всегда так», - холодно ответил он.


«В любом случае, его компания у тебя будет еще тридцать шесть часов».


"Почему?"


«Вам с Гердом не нужно возвращаться домой, на войну. Особенно после того, как к тебе относились в Берлине. И они ждут только двух пассажиров на грузовом судне ».


Он переваривал эту информацию минуту или больше, закуривая еще одну сигарету. «Вы и Смит… больше чем партнеры?» он спросил.


"Нет." Вопрос задевал. Она задавалась вопросом, должно ли это было так.


«А что нам делать на Кубе - просить?»


Ей хотелось кричать. «От расходов осталось более полутора тысяч долларов», - сказала она со спокойствием, которое, казалось, напрягало каждый нерв в ее теле. «Война закончится через шесть месяцев».


Тишина.


"Эми…"


"Какие?" - резко спросила она.


Он вздохнул, затушил сигарету. "Ничего такого. Я поговорю с Гердом. Дай мне повернуть за руль ». Он чуть не оттолкнул ее, сел за руль и посмотрел прямо перед собой.


«Юго-юго-восток», - сказала она, уходя к корме.


«Да, Пол, - пробормотал он себе под нос после того, как она ушла, - стоит знать, в какую сторону ты идешь».


* * *


Она прислонилась к кормовому поручню на несколько минут, а за ней двое храпящих Уорренов, затем нырнула в каюту. Кузнецкий не спал, наполовину вылез из койки. Она оттолкнула его и села рядом с ним. «Все под контролем», - шепотом сказала она ему. «Немцы по-прежнему думают, что мы все на ту же сторону, и мы уезжаем их на Кубе.»


«Молодец», - пробормотал он. «А теперь скажи мне, как».


Она объяснила, что произошло, что рассказала им, а затем предложила ему чего-нибудь выпить. «Они хорошие солдаты», - сказал он, очевидно, самому себе. Но прежде чем она успела спросить его, что он имел в виду, он снова погрузился в сон.


Остаток дня тянулся незаметно, каждый из них по очереди сидел за рулем, пока « Лафайет» прокладывал себе путь через сине-зеленое море. К полудню жара становилась невыносимой, и с помощью Уоррена Пол и Герд соорудили на носу самодельный навес. Эми часами сидела со спящим Кузнецким или разговаривала с Уорреном в рулевой рубке; даже его неиссякаемый поток неиссякаемых историй был предпочтительнее очередного разговора с Полом.


Он и Герд нашли колоду карт и играли под навесом, хотя ни один из них не выглядел так, как будто его сердце было в игре. Она изучила профиль Пола, вспомнив, как впервые увидела его за игрой в шахматы в холле на Бремене . Она любила его - не было ничего плохого в том, чтобы признаться в этом самой себе. Теперь это не имело никакого значения. Были вещи поважнее любви.


Солнце зашло золотой вспышкой, сумерки казались оконченными, как только они пришли, звезды стали резкими на небе. Эми вернулась к Кузнецкому и обнаружила, что он сидит на корме, «Вальтер» рядом с ним и смотрит в пространство. Он улыбнулся ей далекой улыбкой, но ничего не сказал. У нее было мимолетное впечатление, что он поглощал энергию моря, как некий мифический монстр, каким-то образом одновременно добрый и ужасный, и в этот момент почувствовала почти обиду на то, как легко это казалось ему, как тяжело для простых смертных, подобных ей.


* * *


Следующий день, казалось, прошел быстрее. « Лафайет» , становившийся легче по мере того, как его двигатели расходовали бочки с горючим, казалось, набирал скорость и почти скользил по воде. Эми казалась более расслабленной после их объявления, и Пол подумал, не вызвало ли их воссоединение столько же волнений в ее сердце, сколько в его. Он скоро узнает.


К полудню на горизонте был виден кубинский берег, а через два часа они уже проходили под угрюмыми останками замка Морро и прокладывали себе путь в гавань. В пределах досягаемости стоял на якоре корабль MV Balboa под шведским флагом - приземистое грузовое судно с тремя мачтами и несообразно маленькой воронкой. Герд приветствовал дозорного, который исчез, чтобы найти капитана. Они привязаны к борту корабля.


«Что ж, до свидания», - сказала Эми Герду.


Он посмотрел через плечо на Пола, который стоял, засунув руки в карманы на корме, и получил кивок. Кузнецкий сидел на ступеньках рулевой рубки и смотрел в пространство.


«Мы идем с тобой», - сказал Герд достаточно громко, чтобы все услышали.


Он увидел вспышку паники на ее лице. "Почему?" - спросила она с намеком на мольбу в голосе. Он посмотрел на нее, но не смог поймать ее взгляда. Неужели она так отчаянно пыталась оставить Пола? Это казалось смешным.


«Мы идем домой», - хрипло сказал он, наблюдая, как Кузнецкий, который теперь был полностью настороже, взглянул сначала на него, а затем на Пола. «Здесь много места», - продолжил он, кивая на возвышающийся над ними грузовой корабль.


Кузнецкий расслабился, оперся на локти. «Выбор за вами», - небрежно сказал он. «Жизнь или смерть, - подумал он про себя. Ему было жаль Эми.


«Эй, привет», - крикнул сверху голос. «Я брошу лестницу».


«Я пойду», - сказал Кузнецкий, когда веревочная лестница спускалась с неба. «Развяжи ящики», - сказал он через плечо, когда начал подниматься.


* * *


Эми смотрела, как спускается праща, смотрела, как Герд втягивает в нее первый ящик и машет им обратно. Почему, почему, почему? Слово продолжало эхом звучать в ее мозгу.


«С таким же успехом ты можешь дать Уоррену полторы тысячи долларов», - сказал Пол, внезапно появившись рядом с ней.


«Да, с таким же успехом я могла бы», - сказала она и пошла делать это, чувствуя себя совершенно оцепеневшим.


* * *


« Бальбоа» плывет во время вечернего прилива, и едва он покинул гавань, как к Кузнецкому, сидящему в одиночестве на носу, подошел один из шведских экипажей.


«Бьорн Сьоберг, товарищ, - тихо сказал мужчина. «У вас есть какие-нибудь инструкции для меня?»


«На данный момент нет».


«Кто другие двое мужчин?»


Кузнецкий ухмыльнулся. «Два немецких офицера».


Шоберг показал свое изумление. "Как-"


«Не волнуйся, я разберусь с ними, когда придет время». Он посмотрел на море. «Как ваш капитан отреагирует, если они внезапно исчезнут, как вы думаете?»


«Трудно сказать». Шоберг быстро восстановил равновесие, что воодушевило Кузнецкого. «Он не станет разворачивать корабль и искать их в Атлантике, но может задавать неудобные вопросы. И он может устроить встречу в полиции в Гетеборге.


«Это не имеет значения. Вы связались с Родригесом?


«Да, он бы смотрел погрузку».


"Хороший. Москва предпримет все необходимые шаги ».


13


«Полагаю, вы не сказали Жданову», - сказала Федорова со злой ухмылкой. «Кажется, я помню, вы сказали ему, что у Германии нет шансов на создание атомной бомбы».


«По-прежнему нет», - отрезал Шеслаков. «И нет, я не сказал ему,» добавил он более вдумчиво.


«Хотя интригует, не правда ли?» - сказала она тем же тоном. «Трудно найти какое-либо разумное объяснение присутствию двух немцев».


«Должен быть один. Вопрос в том, что мы будем с этим делать? »


"Ничего такого."


- Знаешь, у нас есть подводная лодка. Он был поставлен на мель в Финском заливе в 1942 году. Он отремонтирован и готов к эксплуатации ».


«Какая услуга?» спросила она.


«Что ж ... Я подумываю отправить эскорт на шведскую лодку, возможно, даже перебросить уран на подводную лодку в море».


Знакомым движением она опустила ноги на пол. «Нет», - серьезно сказала она. Он ждал объяснений, пока она проходила обычный процесс упорядочивания своих мыслей. «Во-первых, - сказала она, - это слишком сложно. Вы снова соблазняете себя собственными уловками. Во-вторых, что гораздо важнее, представьте реакцию Кузнецкого на внезапное появление подводной лодки. Он выбросит все за борт ».


Шеслаков одобрительно посмотрел на нее. «Почему я не подумал об этом?»


«Потому что вам не терпится вмешаться. Послушайте, немцы все еще должны думать, что это немецкая операция, поэтому у них нет причин что-либо делать до того, как корабль достигнет Гетеборга. И даже если они что-то обнаружат раньше, что они могут сделать? Они не могут захватить шведский корабль с командой и нашими людьми против них. Гораздо более вероятно, что Кузнецкий избавится от них до того, как корабль достигнет Швеции ».


- Тогда ничего, - пробормотал он.


«Просто убедитесь, что Гетеборг кишит нашими людьми, когда заходит корабль, включая нескольких говорящих по-немецки на случай, если возникнет необходимость».


"Верно. И при необходимости мы можем избавиться от них, когда избавимся от двух других ».


"Какие?"


"Я забыл сказать тебе." Он протянул лист бумаги с подписью Генерального секретаря.


«По соображениям государственной безопасности», - бесстрастно сказала она. "И нас?" - спросила она его.


Он пожал плечами. «Хороший вопрос. Сомневаюсь, что нам пришлют предварительное уведомление ».


* * *


Проходили дни, голубое море уступало место зеленым спокойным водам катящимся океанским волнам. В ясные дни тонкая линия американского побережья была видна на западном горизонте, подчеркивая расстояние, которое еще предстоит пройти.


Из них четверых только Пол проявил склонность к общению со шведской командой, и это, как показалось Герду, было больше связано с тем, чтобы избегать троих из них, чем с каким-либо искренним желанием играть в покер без остановок на камбузе. Он понимал нужду своего друга, но чувствовал себя неспособным поделиться своими средствами ее утоления.


В течение многих дней его преследовало выражение лица Эми в тот полдень в гаванской гавани. По сравнению с тем, что он знал о ней и Поле, это казалось непропорциональным. Он чувствовал, что она что-то скрывает, но понятия не имел, что это могло быть.


Когда « Бальбоа» двинулся на север, это поглощение исчезло, уступив место другому. Сидеть в офисе Шелленберга все эти недели до начала всего этого бизнеса - Америки, атомных бомб, поездов и подводных лодок - все это казалось совершенно фантастическим, безумной игрой, в которую решили сыграть безумные хозяева его страны.


Теперь, когда ящики стояли на палубе, самое большее в нескольких неделях от Германии, он испытывал растущее чувство отвращения при мысли о том, чтобы их доставить. Хотел ли он быть одним из тех, кто принес Гитлеру такое оружие? «Поражение будет иметь свою компенсацию», - сказал он капитану подводной лодки, и это было преуменьшением. Оставить подводную лодку той ночью было все равно что выйти из войны, дав ему первый за многие годы шанс взглянуть на весь этот ужасный беспорядок со стороны. И теперь он знал, так ясно, как он когда-либо знал, что поражение Германии будет лучшим исходом для всех, включая немецкий народ. К тому же быстрое поражение, пока страна была еще цела.


И здесь он помогал продлить войну, возможно, даже изменить ее исход. Он не хотел этого. На борту подводной лодки они слышали рассказ Гитлера о заговоре против него, леденящий кровь голос объявлял о грядущей мести. И хотя часть его по-прежнему, почти рефлекторно, осуждала заговорщиков за нарушение солдатской клятвы, остальная часть его, большая часть его, никогда не чувствовала себя более гордой быть офицером вермахта.


Видит Бог, им следовало действовать раньше. Они были слепыми, совершенно слепыми, и как только война началась, их глаза смотрели вовне, их умы были полны позорного опьянения победой, на самом деле одним движением, вплоть до того ужасного месяца под Москвой.


Но это был Восток, а не середина Атлантического океана. Неужели уже поздно для измены? Если бы он и Пол выбросили ящики за борт, это не сделало бы его очень популярным среди Смита, Эми или приемной, ожидавшей их в Швеции - на самом деле, это могло оказаться их последним значимым актом на земле. Но с течением времени вид этих ящиков, тонущих в волнах Атлантики, все больше и больше походил на единственную подходящую лебединую песню для его войны.


* * *


Кузнецкий целыми днями сидел на носу, часами почти не двигался, разве что закурил сигареты, глядя вперед на океан, который еще предстоит пересечь. Он решил убить немцев в предпоследнюю ночь плавания. К тому времени, рассуждал он, он снова будет в хорошей форме, и у Торстенссона будет всего около тридцати шести часов, чтобы обнаружить, что двое из его пассажиров перебрались через борт. Двенадцать часов было бы лучше, но он не полностью доверял Эми и сказал ей, что это будет последняя ночь. Если бы по какой-то случайности ее чувства взяли верх, было бы слишком поздно.


Не то чтобы она проявила какие-либо подобные наклонности, когда он ей сказал. «Вы знаете, что они должны умереть», - сказал он по случаю их единственного разговора с тех пор, как покинул Гавану.


«Нет другого выхода, правда?» - просто сказала она, даже не избегая его взгляда.


«Никогда не было. С того момента, как Шеслаков составил план, эти двое так или иначе были мертвы ».


Она достаточно быстро вспомнила это имя. «Я поскользнулся, - сказал Кузнецкий, - никому не следовало знать это имя».


«Мне тоже теперь нужно умереть?» - спросила она с той же, почти нереальной отстраненностью.


«Есть хороший шанс, что нас обоих сочтут ненужным риском. Вы знали это, не так ли? " И она… он мог сказать это по выражению ее глаз.


«Это безумие, - тихо сказала она, - но в этом есть смысл».


* * *


Вернувшись в свою каюту, стены которой, казалось, издевались над ужасной открытостью ее разума, Эми сидела на полу, прислонившись спиной к койке, ее ноги были раскинуты и прямые, как у маленькой девочки.


В этом был смысл: вот что казалось таким ужасным. Было логично, что Пол должен умереть, быть убитым, если не ею, то, по крайней мере, при ее активном попустительстве. Это имело смысл. Ричард умер по той же причине, и Джо, и охранники, и мальчик, появившийся из ниоткуда. И Пол умрет. Чтобы все заработало. Если бы он этого не сделал, ничего бы не вышло. Ее чувства не могли изменить логику этого.


Она хотела Пола, но только для себя. Она хотела, чтобы все работало, возможно, для нее самой, но и для других тоже, и в этом была разница. Временами в дни на море различие ускользало от нее, ее мотивацию было невозможно описать словами, и она задавалась вопросом, не провела ли она десять лет в ловушке иллюзий. Но она этого не сделала.


Различие было реальным, борьба была реальной, существующей как снаружи, так и внутри нее. Она не могла освободиться от этого, даже если бы захотела. Если смерть Пола была требуемой ценой, то она заплатила бы. Важно не то, что вы чувствовали, а то, что вы сделали.


Она могла вспомнить тот самый день, когда тетя Роза сказала это своей матери. Две женщины спорили, как они часто делали, но на этот раз с большим гневом, чем обычно, и в конце ссоры они обняли друг друга. Она наблюдала с лестницы, поспешила присоединиться к объятиям, не зная, для чего это было, но зная, что это важно.


Тетя Роза. У нее была фотография, на которой они с Эффи сидят на той же кухне и слушают один из «уроков истории» тети Розы, готовя ужин. Человек на фабрике работает весь день и практически не получает денег, хозяин в своем большом доме сидит и ничего не делает, становясь все богаче и богаче. И как им даже жалеть богача, ведь все его богатство было вещами, холодными и пустыми.


Это должно было быть через месяц после освобождения тети Розы из тюрьмы; она была слабее, худее, чем раньше, но лицо ее тогда казалось почти люминесцентным, как изображения Девы Марии в витражах. И они с Эффи сидели там, иногда не понимая, что говорила эта чудесная женщина, но очарованные лицом, добротой и простой силой веры. Мир мог быть лучше, справедливее, человечнее.


Басни для детей наверное. Но они несли истину, которую она никогда не могла отрицать, потому что все люди, которых она когда-либо любила, - все, кроме Пола, - пережили это, работали, боролись и умерли за что-то помимо них самих. И их смерть не была иллюзией.


Советский Союз мог бы быть; она не знала. Но альтернативы не было: американский мир, в котором никто не заботился ни о чем, кроме них самих и холодных и пустых вещей тети Розы. Если материал в ящиках мог предотвратить это, они стоили любых затрат.


Всего несколько дней. Кузнецкий убьет Пола, а потом он и она умрут. Это было честно и справедливо.


Другого пути не было.


* * *


Кузнецкий посмотрел на часы, затягивая сигарету. Было почти два часа ночи. Он еще раз проверил «вальтер» и просидел еще десять минут, приспосабливая глаза к темноте.


«Твое царство пришло, воля партии исполнится», - пробормотал он про себя, вставая. «На земле, как на море».


Двое немцев заняли отдельные каюты. Возможно, Пол надеялся возобновить роман с Эми, возможно, им надоел храп друг друга. В любом случае это упростило дело.


Он вышел на палубу и обнаружил, что свет ярче, чем он ожидал. Небо было затянуто облаками, но время от времени луна находила более тонкий слой облаков, чтобы просвечивать сквозь них, заливая грузовое судно и море серебристым сиянием. В нескольких милях к югу темная ухабистая линия Шетландских островов отделяла океан от неба.


Море было скорее неспокойным, чем бурным, и не таким шумным, как он надеялся. Тем не менее Шоберг договорился, что в ту ночь рулевой оказался сторонником партии, а сам взял на себя суровую вахту. Никто ничего не услышит. Он вынул из кармана удавку, остановился у двери Герда и прислушался. Ничего такого. Он приоткрыл дверь и бесшумно проскользнул внутрь, закрыв ее за собой. На койке никого не было.


Он пошел в соседнюю хижину, но она тоже была пуста. В полумраке сиял белый квадрат, к зеркалу была прикреплена записка. Он зажег спичку и прочитал: «Эми, Бремерхафен-Банхоф, 14 июля». На мгновение Кузнецкий увидел выражение удивления на собственном лице в зеркале, выражение, которое он забыл.


Он вернулся на палубу и целенаправленно пошел обратно к корме. Помимо звука проходящего корабля, он услышал царапающий звук, узнал его по погрузке в Гаване. Они переносили ящики. Он выглянул из-за угла надстройки корабля, увидел силуэты двух немцев, толкающих ящик к правому борту, и когда небо на мгновение осветилось, он увидел тело Шоберга, неподвижно лежавшее на кормовой палубе.


Каким-то образом они его обнаружили и решили самостоятельно вывезти уран в Германию. Он почти гордился ими.


Он прокладывал себе путь ближе, бесшумно уворачиваясь от ящиков с обычными товарами, сложенными на миде корабля, пока не оказался на расстоянии не более десяти ярдов. Подняв «вальтер», вытянув обе руки, его ноги были расставлены, чтобы компенсировать движение корабля, он прицелился Герду в затылок.


Он не мог этого сделать. Не хотел этого делать. Они заслужили увидеть его лицо, когда он нажал на курок. Частные казни были достаточно плохи, и даже тогда жертва могла видеть своего палача.


Когда он шагнул вперед, лунный свет внезапно стал ярче, придав его появлению почти театральность. Двое немцев напряглись, затем расслабились, увидев ружье, расслабились, как он когда-то видел расслабляющегося сибирского тигра, с небрежностью, которая скрывала их бдительность. Они не ожидали шанса, но были готовы к нему, если он выпадет.


«Куда вы собираетесь пойти, господа?» - мягко спросил он.


«Мы лунатики», - сказал Пол, отодвигаясь от Герда. Кузнецкий остановил его движением руки.


«Мы решили, что гению фюрера не требовалось никакой помощи», - саркастически сказал Герд.


Кузнецкий улыбнулся собственному недоразумению и восхитился им еще больше. «Они не предназначены для вашего фюрера», - сказал он. «Или нацистской Германии».


Крошечный голос внутри него сказал: «Отпустите их», но был немедленно заглушен знакомым голосом долга.


«Почему-то, - сказал Герд, - это не кажется таким удивительным, как должно быть».


* * *


Эми лежала без сна на койке, наблюдая за игрой света на стенах своей каюты. Еще двадцать четыре часа. Что может быть плохого в том, чтобы провести последнюю ночь с Полом? Это ничего не изменит. В темноте не было бы обмана, в темноте их любовь была бы настоящей. И мысль об этом, об еще одной встрече, об одном последнем погружении в тот иной мир, держала ее вместе в течение нескольких недель в море.


Она вылезла из койки, накинула на плечи одеяло и вышла из каюты. Железная пластина под ее ногами казалась холодной. Она хотела постучать в дверь Пола, но та была приоткрыта, каюта пуста, а записка сияла в зеркале.


* * *


"Почему?" - почти бескорыстно спросил Герд. Его пистолет лежал на ящике, скрытый от Кузнецкого мешком с едой, который они привезли в дорогу. Если бы только он не лежал задницей дальше всего от него.


"Почему?" Кузнецкому этот вопрос показался смешным. «Я служу делу, в которое верю. Не могли бы вы сказать то же самое?»


"Нет."


«Вы не американец», - категорично сказал Пол.


"Я был. Я выбрал другую страну ». Он все еще не мог нажать на курок. Это не было закончено. «Я был в Химках», - сказал он. «И Поворово, и Лялово».


Они посмотрели на него. Они поняли? А он?


«Мои товарищи и мое чувство долга погибли вместе в снегу», - медленно произнес Герд. «Но они этого не сделали, не так ли? Должны были, но не сделали. Погибли только товарищи. И, - сказал он, глядя прямо на Кузнецкого, - долг остается.


«Мне очень жаль», - услышал он себя.


«Эми знает?» - резко спросил Пол.


«Нет», - соврал Кузнецкий.


Герд бросился за ружьем, но ему удалось только отбросить его через ящик на палубу. Вальтер кашлянул, выпустив пулю сбоку в голову, и развернулся в поисках другой цели. Пол кинулся к упавшему ружью, понял, что не доберется до него, и посмотрел вверх вовремя, чтобы увидеть, как Кузнецкий рухнул вперед, когда пуля Эми пробила заднюю часть его правого колена.


Пол рванул вперед, но его остановил нацеленный в сердце пистолет. «Нет, - сказала она, - нет».


Он взглянул на нее, босую женщину в ночной рубашке, с одного плеча свисало одеяло, в обеих руках твердо держал пистолет, по ее щекам текли слезы.


"Что теперь?" - спросил Пол.


Она оторвалась от его лица, от вопроса, взяла пистолет Кузнецкого, затем Герда и бросила их за борт. Внизу она увидела, как на волнах покачивается спасательная шлюпка.


Она повернулась к Полу, вытирая слезы с глаз. Она должна знать. "Ты любишь меня?" - спросила она с ужасающей простотой.


Он изучал ее лицо, на мгновение подумал, что она сошла с ума, но ее глаза светились каким-то другим огнем. Это было похоже на радость, а может, это и было безумием. Он улыбнулся ей старой самоуничижительной улыбкой. «Вы всегда наводите оружие на мужчин, когда спрашиваете их об этом?»


«Я никогда не просил об этом ни одного человека, Пол».


Он наклонился и закрыл глаза своему мертвому другу, посмотрел на палубу. «Да», - сказал он.


«Садись в спасательную шлюпку», - тихо сказала она, опуская пистолет.


"Я иду одна?"


«Вы знаете, что это не так». Она повернулась к Кузнецкому, который улыбался, улыбка, которую она не могла понять. «Я тебе больше не нужен», - сказала она.


«Они будут преследовать вас до края земли», - без злобы сказал он. «Но ты это знаешь».


У Эми на мгновение возникло желание обнять его, пожелать ему всего наилучшего, но она повернулась спиной и последовала за Полом в сторону.


Эпилог


Вашингтон, округ Колумбия, 1945 год.


Агент Дон Митчелл сидел в приемной директора, наклонившись вперед, положив локти на колени и крутя шляпу в руках. Он пробыл там больше часа, и даже секретари в другом конце комнаты начали обращаться с ним как с частью мебели.


Он знал, зачем его вызвали, хотя не ожидал, что это будет Гувер лично, и не ожидал, что это произойдет так скоро. Его отчет поступил только накануне.


Он вспомнил момент своего вдохновения и засмеялся. Он был в кино с Фэй; он даже не мог вспомнить главную особенность. «Би» была паршивой двухцилиндровой повязкой про романтических самогонщиков и скучных G-мужчин. А прямо посередине мальчики сидели в закусочной и обсуждали тактические тонкости смены блокпостов: «Фрэнк пройдет и проложит брешь», - сказал один из них. И он вспомнил парня, который той ночью убил тех двух полицейских возле Сельмы. Он хотел знать.


Он послал Сельме за отчетом в полицию, в Бирмингем за отчетом о Саранче, вынул файл с угоном из своего шкафа и сложил их все вместе. Все было там, было все время. Автомобиль, который прорвался через блокпост, был угнан в Саранче; отпечатки, найденные на решетках в тюрьме Саранчи, совпадают с отпечатками, найденными в поезде.


Он послал к Сельме за пулями, убившими двух полицейских. В них стреляли из того же пистолета, которым был убит охранник в поезде. Это убедило даже Сэма Бентона.


Но он все еще хотел чего-то большего. Прошел почти год, так что спешить было некуда. У него были длинные выходные, и он поехал на поезде в Бирмингем, где он нанял машину и поехал на юг через лес Талладега в Сельму. Если они прошли через блокпост около 19:00, они, должно быть, укрылись где-нибудь в течение дня, и это выглядело как идеальное место. На один нелепый момент он подумал о том, чтобы остановиться и поискать улики.


В Сельме он узнал имена свидетелей происшествия, и от одной из них, женщины средних лет с южным акцентом, который можно было намазать на хлебе, он нашел то, что хотел. Их машина стояла в очереди, а позади них был кемпер. Она вспомнила, потому что ее поразило лицо женщины, сидящей на пассажирском сиденье.


Митчелл показал ей фотографию Эми Брэндон.


«Да, сэр, это она».


Этого было достаточно. Он поехал обратно в Бирмингем и сел на поезд домой, гадая, что с ними случилось, почти восхищаясь ими, несмотря на себя. Какая безжалостность - сознательно пожертвовать одной подводной лодкой и освободить путь для другой. И это сработало.


Он написал отчет в тот момент, когда вернулся, но Бентон отговаривал его сдавать его в течение недели. "Какой процент?" - спросил его напарник и, сидя в приемной Гувера, начал удивляться. Но долг был долгом, и он не считал это старомодным, как Бентон.


Ждать оставалось всего несколько минут. Директор Гувер тепло поприветствовал его и усадил в плюшевое кресло, прежде чем сам сел.


«Митчелл, - сказал он, - мне нужно сказать тебе две вещи, и я сам хотел сказать их обе, мужчина к мужчине».


"Да сэр."


«Во-первых, вы проделали очень хорошую детективную работу, и она попадет в ваше дело».


"Спасибо, сэр."


«Но суть этого не будет, потому что я должен вам сказать второе. Дело закрыто, Митчелл. И я имею в виду закрытый.


"Сэр…"


"Позвольте мне закончить. Митчелл, я уверен, что ты понимаешь, что обнародование этого вопроса не принесет никакой пользы. Война с Германией окончена, и были ли те коммандос, агенты или кто-то еще, были ли они возвращены в Германию с украденными материалами… ну, очевидно, из этого ничего не вышло ».


«Да, сэр, но ...»


«Что может быть не так очевидно для вас, так это опасность, которую любая публикация этой истории может сделать для Соединенных Штатов Америки». Гувер встал и подошел к окну, засунув руки в карманы жилета. «Перед Рождеством Япония будет побеждена, и солдаты вернутся домой. Но ФБР, Митчелл, ведет бесконечную войну. Мы первая линия обороны Америки. Враг меняется, а мы - нет, и американский народ имеет право, право иметь Бюро, которое он может уважать и которому он может доверять ».


«Я понимаю, сэр». И он это сделал. Они выставили ФБР дураками, и никто не узнает.


Гувер впервые улыбнулся, оскалив зубы, что не имело никакого отношения к веселью. «Я уверен, что да, Митчелл. Используйте свои таланты на сегодняшних врагов, а не на вчерашних ».


Новая Зеландия, 1947 год.


Пол загрузил последний мешок с удобрениями на заднюю часть пикапа, закрыл дверь багажника и свистнул собаке. Она вылетела из грузового офиса и послушно вскочила на переднее сиденье. Пол протянул руку клерку и вытащил пикап со двора станции. Он ехал по главной улице города, когда один из двух местных полицейских, новый, которого он не встречал, остановил его.


"Пол Брент, не так ли?" - спросил офицер, наклоняясь к кабине и гладя Рози за уши.


"Верно. Вы Пит Акерман, верно? Он протянул руку.


«Думал, что скажу тебе. Ваш шурин приехал из Америки - я только что видел его в отеле и спрашивал ваш адрес.


«Спасибо», - автоматически сказал Пол, глядя в космос.


"Конечно."


Пол вышел из транса. «Еще раз спасибо, - сказал он, - я увижу тебя».


Он припарковал пикап возле отеля, нашел Бетти за столом. Он и Эми остались там, пока восстанавливали дом; там родилась их дочь Элизабет. Бетти и ее муж Джим были первыми настоящими друзьями, которых они нашли в Новой Зеландии.


«Привет, Пол…»


«Брат Эми здесь?»


«Нет ... в чем дело?»


"Куда он делся?"


- Он уехал к вам минут пятнадцать назад…


Он ушел, мчась по улице, молясь, чтобы не опоздал.


* * *


Кузнецкий медленно ехал вверх по долине, любуясь сельской местностью. Ему нравился Южный остров Новой Зеландии, в нем была нотка дикой сибирской пустоты, место для начала, а не конца. И в это время дня, когда падающее солнце освещало вершины деревьев, долины казались затемненными тропинками в бесконечном лесу.


Он свернул на проселочную дорогу, которая вела вверх вдоль узкого стремительного ручья. Через полмили долина внезапно расширилась, и в самом дальнем ее конце он увидел дом, окруженный высокими деревьями и защищенный крутым склоном холма. Он рассказал ей о концах земли, и вот они.


Он остановил машину, закурил сигарету и стал смотреть. В доме горел свет, дым вился из трубы в сумеречное небо. Это был не тот дом, в котором поселился домовладелец . Он чувствовал себя довольным за них, абсурдно довольным.


Он потратил почти год на поиски Надежды, приставал к каждому комитету, о котором только мог подумать, обналичивая все услуги, которые когда-либо заработал. Она исчезла с лица земли. И вот однажды он покупал билет на Белорусском вокзале и узнал Яковенко в группе мужчин, пьющих чай в соседнем офисе. Яковенко сказал ему, что она была убита, была мертва еще до того, как он уехал в Америку, зарезанная группой отступающих немцев, которые по ошибке прятались в своем лесном убежище.


Новости ошеломили его; теперь он знал это. Тело все еще работало, даже его колено, мозг все еще работал, но все остальное в нем было мертво. Было поколение Надежд, и он был ему благодарен - его жизнь не пропала зря. Но они были не для него; новый мир имел право быть свободным от террора, который сделал его возможным.


Он вышел из машины с пистолетом в руке, вспомнив печальное выражение лица Шеслакова при их последней встрече. Ему пришла в голову старая пословица: можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить. Он мрачно улыбнулся и пошел к дому.


* * *


Эми увидела, как машина подъехала к деревьям, внезапная искра, когда водитель закурил сигарету, и она знала, кто это был. Она знала, что он придет однажды, знала это до мозга костей.


Она вытащила Элизабет из койки, молясь, чтобы она не просыпалась, и отнесла в их спальню. «Шшш», - сказала она спящему ребенку, как мать говорила ей много лет назад.


Вернувшись в гостиную, она выключила свет и выглянула через щель между занавеской и рамой. Он шел, хромая, по грунтовой дороге к дому. Она откинулась на спинку стула и ждала, слушая, как его ноги пересекают двор и поднимаются по ступеням на крыльцо. Там он остановился, и в тишине она услышала, как пикап Пола мчится вверх по долине.


Он тоже это слышал. Он знал, что она за дверью в углу - вот где он будет. Он улыбнулся про себя и медленно, неторопливо переступил порог, направив пистолет в пол. Он никогда не видел Эми, сидящую в тени, или дробовика, разбросавшего всю его жизнь, - только мелькающее видение леса, разделенного солнечными лучами, устремляющегося в ночь.


Благодарим Вас за то, что воспользовались проектом read2read.net - приходите ещё!


Ссылка на Автора этой книги


Ссылка на эту книгу