# Мои ранние (дописательские) эпизоды с писателями [2023]

Владимир Цивунин

"В тот раз мы с Сергеем Жеребцовым спускались по лесной речке Лемъю..."

«Дневник воспоминаний» // 17.10.2023


Мои ранние (дописательские) эпизоды с писателями


17.10.2023


Отец мой всю свою трудовую жизнь работал в Коми книжном издательстве, поэтому был знаком и имел приятельские отношения почти со всеми нашими писателями. Один из них коми поэт Владимир Попов вообще был его самым близким другом, так что мы всю жизнь дружили семьями и было у нас в жизни много общего. С другими писателями мне лично доводилось видеться реже, но всё же какие-никакие эпизоды были, а некоторые из них почему-либо хорошо запомнились. Попробую о них написать.


Самое раннее из таких воспоминаний относится ко времени, когда мне было года три, не больше. Вообще, на работе у отца в издательстве коллектив, похоже, был дружный, так что почти все праздники они и справляли вместе, собираясь то у одного, то у другого вместе с жёнами и детьми. Хочу сразу же отметить одну деталь, которая мне хорошо запомнилась: все мужчины всегда были в белых рубашках. Обязательно. Если праздничная встреча обязательно все в белых рубашках. Ну почти всегда. Женские наряды я тогда глазами не отмечал, но могу ещё только добавить, что праздничные столы в ту пору всегда были очень нарядно сервированными и изысканными: например, обязательно была красная или чёрная икра (просто мне это запомнилось).


Тот самый ранний для меня из запомнившихся «эпизодов с писателями» (понятно, тогда я не думал, что кто-то там «писатель», а были просто люди, в разной степени знакомые мне), случился в квартире Голосовых. Она была на втором этаже двухэтажного деревянного дома, который стоял тогда недалеко от кинотеатра «Родина», через один дом (в котором сейчас находится Сыктывкарская епархия, а тогда было что-то вроде Училища искусств или что-то в этом роде) левее, сейчас на том месте правое крыло сыктывкарской городской администрации. Хочу добавить, что дом этот очень мне нравился, нравилось приходить к Голосовым, потому что в их доме лестница на второй этаж была не внутри дома, а снаружи, у правой стены. Другого такого дома, чтоб лестница была снаружи, я в городе никогда не видел, поэтому подниматься по ней для меня в детстве всегда было особенным удовольствием. Жили там коллега отца Алик Голосов (как полное имя я теперь и не знаю; всегда все называли Алик) и его жена Людмила Голосова (в которую у меня была сильная детская влюблённость; она эта влюблённость честно сказать, и уже в моём очень даже взрослом периоде так и не исчезла). Были у них и две дочери. Насчёт младшей ничего не помню сейчас, а со старшей, Мариной, примерно моей ровесницей или немного младше, я относительно дружил, впрочем, общаясь и играя с ней только при совместных праздниках, когда собирались несколько семей, в том числе иногда и у нас тоже. Но в период того совсем кратенького эпизода, который захотелось в этих воспоминаниях отметить, я никаких наших детских игр не помню, видимо, мы были ещё маленькие.


А сам этот секундный эпизод в квартире у Голосовых такой. Родители заводят меня в нарядную светлую комнату с празднично одетыми людьми, и я вдруг вижу невысокого круглолицего мужчину, причём довольно не то что толстого, а скорее пузатого (в те времена это ещё было редкостью). На нём белая рубашка с чёрно-зелёными вертикальными полосками. И я, увидев этот пузатый живот с вертикальными полосками, вдруг о, наивно детская непосредственность! показываю на него пальцем и говорю что-то вроде: «Ой, арбуз!» Вот, собственно, и весь эпизод.


Было мне тогда года три, повторяю. Думаю, что никак не больше, потому что уже годам к четырём эта моя детская непосредственность быстро улетучилась, а пришла почти постоянная зажатость (отпускавшая меня только в кругу своих же ровесников и самых близких друзей), и такое при всех произнести я бы уже не посмел (хотя думать, многое и многое мысленно оценивая, очень даже продолжал).


Ну вот. А «арбузом» этим оказался тогда коми писатель СТЕПАН РАЕВСКИЙ.


Кстати, тогда же он был, кажется, и директором издательства, то есть начальником отца да и всего их коллектива. Может, это немного объясняет его тогдашнюю реакцию на слова какого-то совсем ещё маленького мальчишки, по сути ещё карапуза. Тогда-то я об этом не знал и ни о чём не думал, а когда лет через пятьдесят как-то рассказал об этом эпизоде своему отцу, оказалось, что отец тоже его помнит. Да ещё и добавил, что Раевский тогда сильно обиделся. Не знаю, мне думается, что обижаться на несмышлёное существо он бы вряд ли стал (притом помню его уже по другим, более поздним эпизодам как человека очень доброго), но вот несколько расстроиться (ведь брякнул-то я при всех, а там были и женщины), наверное, действительно мог. Это мне жаль. (Поясню. Сейчас мужчины, даже совсем ещё молодые, своих выпирающих «пивных» животов нисколько не стесняются, а тогда взгляд на мужскую комплекцию был иной; да взять хоть бы сказку Юрия Олеши «Три толстяка» очень мне когда-то этот мультфильм нравился).


- - -


Ну в других эпизодах я уже был постарше и таких глупостей не делал. Точнее, ничего не делал просто какие-то детали помню да и всё. Они, как правило, такие же кратенькие.


- - -


Одна встреча, впрочем, была и не краткой. Я тогда учился в пятом классе. И вот как-то в школу был приглашён известный у нас в республике поэт, притом бывший участник войны, фронтовик. В нашей сыктывкарской школе номер 36 был огромный актовый зал (мне кажется, больше, чем в тогдашних кинотеатрах, которые тоже были большими), и вот в тот раз он был весь заполнен нами, школьниками. Приглашённый стоял на сцене и что-то рассказывал. Наверное, читал и стихотворения, но этого я сейчас не припоминаю, может, просто потому, что в ту пору никакой поэзией и близко не интересовался. Запомнилось же мне вот что очень уж смешной выглядела фигурка поэта: невысокая (то есть маленькая, когда смотришь издалека), с какой-то показавшейся мне совершенно круглой головой (наверное, мне тогда думалось: как у Гурвинека был такой персонаж в читаемых мной тогда сказках), а главное вся как на шарнирах. И голова, и руки его непрестанно двигались, но не «артистично», как это обычно бывает при публичных выступлениях, а как-то словно сами по себе, словно вихляясь. Но интересно, что, отмечая это, я над ним вовсе не смеялся. Наоборот, как раз это почему-то вызывало к нему ещё бóльшую симпатию. Может, потому, что своим вихлянием, своими непослушными руками и головой он был чем-то похож и на нас, мальчишек. Таким он потом мне и запомнился наверное, самый известный из коми поэтов СЕРАФИМ ПОПОВ.


- - -


Но вот ещё один совсем краткий эпизод.


В ту пору городские предприятия нередко помогали сёлам республики летом во время сенокоса (а студенты и учащиеся профтехучилищ и техникумов осенью в уборке картофеля). Также выезжали на сенокос и работники издательства, куда отец, успевавший при этом ещё и порыбачить в вечерние и утренние часы, часто брал и меня. Так однажды (не помню точно, сколько мне тогда было лет, думается, где-то в период между третьим и пятым классом) мы были на сенокосе у села Зеленец. Была небольшая группа человек шесть-восемь, наверное, всё издательские работники, мужчины и женщины. Луг находился на левом берегу Вычегды как раз перед селом совсем недалеко от корпуса высокой старой, тогда уже разрушенной, состоящей из одних стен и крыши, церкви (насколько знаю, она и до сих пор стоит всё в таком же состоянии видел её, проезжая на зеленецкое кладбище года три назад). Вот где-то между старым строением церкви и рекой и был отведённый группе издательских работников участок луга.


Кто и как там работал кто и чем косил и кто сгребал в копны или укладывал в стога, я совсем не помню. Скорее всего, я в те дни был полностью предоставлен самому себе и где-нибудь бродил (одно из моих любимых тогдашних занятий). Зато очень хорошо помню, как совсем рядом с нашим биваком паслась невысокая мирная лошадь, привязанная к колышку. А я никогда на лошадь не садился, тем более не ездил на ней (вообще лошадей обычно побаивался огромные ведь такие). Вот отец как-то и предложил подсадить меня на эту лошадь. Поехать я на ней, конечно, не мог она ведь была привязана, да и ни седла, ни уздечки на ней не было (а хоть бы и были я ведь лошадью всё равно управлять не умею). Но хотя бы и просто посидеть верхом было всё же интересно. Тем более что тот случай так и остался единственным в моей жизни, когда я сидел верхом на лошади. Оттого, наверно, и так хорошо запомнился. А заодно помог запомниться и ещё одному краткому эпизоду, связанным уже с одним из наших писателей.


Как-то вечером, когда, закончив на тот день работы и отужинав, все собрались у костра несколько мужчин и женщин, начались там всякие рассказы. Один из мужчин (я его тогда не знал), желая развлечь собравшихся, рассказал одну забавную историю, связанную с жизнью театра. Был этот театр где-то на гастролях, и для спектакля ему нужны были надувные шары. А шаров там в магазине не оказалось. Что делать? Тогда, рассказывал он посмеиваясь, они пошли в аптеку и понакупили там кучу презервативов, которые потом и надули вместо шаров и развесили на сцене. Уже позднее (хотя примерно в тот же период) я узнал, что это был коми писатель, драматург ВАСИЛИЙ ЛЕКАНОВ.


(От себя же не могу не добавить потому что так же всё время об этом вспоминал ещё одну вещь. Рассказывая ту историю, он не сказал «презервативы», у него было другое слово, на букву «г». И так хорошо помню, как меня, восьми или девятилетнего, это покоробило: что ж это он так такое словечко-то нехорошее, ругательное?! ведь при женщинах же рассказывал. Хотя те, помню, никак особо не смутились, а так же со всеми смеялись. Что меня тогда тоже удивило. Ну тáк вот я тогда наблюдал жизнь. Нет, не стоит думать, что был таким пуританином у самого-то язычок был куда как поганый, и всякой набранной откуда-то похабщины во мне было тоже через край мальчишка ведь! Но это было только среди своих, в кругу таких же мальчишек-ровесников. Но никогда при незнакомых людях. Поэтому я тогда и удивился).


- - -


Ещё серия небольших фотографического рода воспоминаний-кадриков. Примерно в период учёбы в шестом или седьмом классе. В ту пору мы постоянно, каждые выходные, ездили на рыбалку. Основная наша компания была такая: из взрослых мой отец и его друг, поэт Владимир Попов, и трое мальчишек-подростков сын Владимира Попова Витя, его одноклассник и наш общий друг Сергей Жеребцов и я. Иногда же к нам присоединялся и ещё кто-нибудь из отцовских (ну и, соответственно Владимира Попова, они ведь работали вместе) товарищей-коллег. Так, сколько-то раз ездил с нами на рыбалку и замкнутый, даже будто угрюмоватый дядька со смуглым, немного худощавым лицом. Он, в отличие от словоохотливого Владимира Попова, очень мало говорил, почти всегда молчал. Так он и запечатлелся в моей памяти: в тёмном плаще, сидит с удочкой в районе Трёхозёрки, смотрит на поплавок, по сторонам не зыркает, молчит, весь замкнут в себе. И главное постоянно курит, аж пальцы все жёлтые. И то ли эта видимая суровость, то ли ещё что, как-то вызывали в нас, мальчишках-подростках, какое-то дополнительное почтение к нему. Мы меж собой даже называли его как-то особенно уважительно Архипыч. Это был коми писатель ВЛАДИМИР ШИРЯЕВ.


- - -


Мне сложно выделить какой-либо отдельный эпизод с ещё одним писателем старшего поколения, самым близким другом моего отца, ведь наша жизнь буквально от моего рождения до его кончины шла параллельно и таких эпизодов было множество. Поэтому отмечу здесь только один, потому что это был именно эпизод. В тот раз мы вдвоём с Сергеем Жеребцовым (было нам тогда лет по шестнадцать или семнадцать) спускались по лесной речке Лемъю под Сыктывкаром. Может, на самодельном плоту, может, на резиновой лодке, я точно не помню случались у нас разные варианты. И вот плывём и вдруг видим впереди дымок от костра. Очень удивились: кто бы это там мог быть? Потому что за несколько лет нашей бродячей жизни в тех местах людей там не встречали вообще. Не скажу, что кроме нас там никто никогда и не хаживал, какие-то следы человеческого пребывания нам, конечно, встречались: зарубки, следы костра, даже избушки, сами тропинки в конце концов, но всё это было обычно давним, непосредственно же с человеком случалось столкнуться только один-единственный раз, так и тот встретившийся был егерь, то есть человек по сути в лесу и работающий. Мы тогда немножко и напряглись, потому что у Сергея было ружьё незарегистрированное, да и права на него никакого не было, как и права на саму охоту, да и не могло ещё быть просто по возрасту. Но егерь тот ничего тогда не спросил про ружьё, просто постоял немного с нами, вместе покурили, чуть поговорили, да и пошёл дальше.


Ну вот, а других людей непосредственно мы в тех местах до той поры никогда не видели, потому с Сергеем и удивились: кто это там мог оказаться да ещё костёр развести? Подплываем ближе, а это, оказывается, два друга мой отец, Иван Цивунин, и коми поэт ВЛАДИМИР ПОПОВ. Мы с Сергеем (не помню, почему в тот раз с нами не было Вити Попова; возможно, он нагнал нас позднее помнится, был и такой случай, когда ему приходилось потом подплывать к нашему с Сергеем костру уже почти в темноте) побыли с ними немножко, может, чай попили, да и поплыли дальше, а те остались рыбачить.


- - -


Другие эпизоды вспоминаются из периода, когда я уже стал более-менее взрослым. Их два, и оба они были в первый год после моего возвращения из армии.


Когда я учился уже в старших классах в девятом-десятом, и потом ещё год до армии, мы постоянно ездили в лес в сторону небольшой речки Лемъю втроём: я, Витя Попов и Сергей Жеребцов (впрочем, иногда беря с собой ещё кого-то из наших товарищей, в основном из Витиных и Серёгиных одноклассников). Обычно просто бродили по тамошней тайге, наблюдали за жизнью леса, ночевали то в каких-нибудь избушках, то в палатке, то у костра. Ездили без всякой цели не рыбу ловить, не грибы-ягоды собирать, не охотиться. Просто так, просто чтоб какое-то время побыть, пожить в лесу. Причём в любое время года (провести выходные в городе для нас означало потерять часть своей жизни). Ну вот, а когда я, отслужив два с лишним года, вернулся из армии, этой компании у меня уже не было. Сергей был призван на год позже меня (сначала не брали из-за судимости, но потом его отец, Василий Пантелеймонович, всё ходил в военкомат и уговаривал взять-таки парня в армию сейчас, думается, такое сложно и представить), так что и вернуться должен был на год позже меня. Витя, пока мы были в армии (сам он в армии не был из-за здоровья, после в детстве ещё перенесённых многих операций), успел жениться, у них родилась дочка Вера, так что ему на ту пору тоже стало не до леса. Оттого и моя жизнь в этом отношении стала намного скучнее.


Но однако же всё-таки нет-нет да случалось выбираться. Так однажды зимой собрались мы сходить на день в те же места на Лемъю втроём: я, мой отец и один из его товарищей-коллег. Надо было километров восемь-девять идти по лесу, причём, понятно, не по готовой лыжне, а постоянно по рыхлому снегу на широких охотничьих лыжах. Они, такие лыжи, хоть и проходят везде (на обычных беговых лыжах утопал бы по колено, если не глубже, много не пройдёшь), но всё же немного тоже утопают, так что брести бывает не всегда легко.


Ну вот, а мои спутники, понятно, были постарше, хотя тоже вполне молодые ещё всего сорок с чем-то, но всё же постарше. Так что я, лишь полгода назад вернувшийся армии, был всё равно много моложе, потому мне и приходилось идти по снежной целине первым, а они уж потом шли вслед за мной по моей уже готовой лыжне, так что особо и не уставали. А вот я в тот день, как-то даже неожиданно для себя (отвык было, что ли, много бродить по лесу?), совершенно вымотался. И когда мы дошли до запланированного места, оказалось, что силы у меня кончились совсем. То есть абсолютно совсем. Вот как сейчас помню: дошли мы до речки, а я как встал на обрывистом берегу, прислонясь к берёзе, так даже двинуться, чтоб хотя бы где-то просто присесть, и то не могу. Может, только рюкзак скинуть и смог, а так потом долго ещё просто стоял и стоял прислонясь к дереву.


Старшие тогда, видимо, заметили это моё состояние и, ни слова не говоря, стали сами вдвоём готовить костёр, поставили котелок для чая. И вот только когда дали мне кружку горячего чая, когда выпил его с чем-то, только тогда я и обрёл снова способность нормально двигаться. Потом уже сидели спокойно у костра, ели, разговаривали. И всю усталость у меня как рукой сняло. (Позднее я узнал, в чём была причина такой усталости. Оказывается, такое случается тогда, когда при интенсивной ходьбе вдруг кончается сахар в крови. Тогда словно полностью все силы уходят. И помогает от этого не отдых как таковой, а именно еда, а лучше всего что-то непременно сладкое, тогда силы восстанавливаются удивительно быстро. Уже в последние годы опыт показал мне, как, при иногда наступившем вдруг почти полном изнеможении, помогает восстановиться хотя бы обычная конфета).


Ну вот, сидели мы потом втроём у костра, чай пили, а отцовский товарищ угощал нас так называемой строганиной, я тогда первый раз её попробовал. Это такой способ приготовления оленины у ижемских коми мясо без какой-либо обработки просто замораживается, и всё. А потом его прямо сырым разве что замороженным и едят ещё мёрзлым, просто настругивая ножом тонкие слои-пластины, отчего такое замороженное мясо и стало называться строганиной. (Интересно, что я ведь и до сих пор куда больше люблю именно сырое мясо, нежели когда она пожарено или сварено. До сих пор покупаю какое-нибудь «филе» или ещё что-нибудь, да так сырым, просто с хлебом, и ем. А началось это у меня задолго до той строганины, а прямо с раннего детства, когда я так и норовил успеть побольше понараспробовать сырого фарша, когда мы всей семьёй делали пельмени, такая вкусность для меня была!) Когда же к вечеру возвращались обратной дорогой, я уже наевшись-напившись никакой такой особой усталости уже не чувствовал, да ведь и идти-то можно было уже не по пушистому рыхлому снегу, а по своей же, уже готовой, лыжне. Да, чуть не забыл написать, как же звали того товарища отца. Это был коми писатель, известный своими книгами об ижемских коми оленеводах, ЕГОР РОЧЕВ.


- - -


Одна из ранних встреч с писателями (из ранних то есть когда я сам не был ещё «писателем»), была и не очень хорошей. Это тоже было в первое лето после возвращения из армии. Однажды прихожу было домой не помню откуда, а отец с ещё каким-то мужчиной, довольно молодым (старше меня, но явно младше отца), сидят на кухне и, понемногу выпивая (стояла бутылка водки), разговаривают. Я там мельтешить не стал, ушёл в свою комнату. Потом через какое-то время слышу разговор становится всё более резким. Похоже, что гость чем-то явно недоволен и начинает как-то очень уж давить на отца сначала какими-то просьбами, потом и упрёками. Главное, всё это как-то очень уж напористо и как будто даже грубовато. Мне это стало очень уж не нравиться. В какой-то момент подумал: не пора ли этого гостя просто за дверь выставить? Зашёл к ним на кухню, неприветливо глядя на него. Но как-то то ли отец меня остановил, то ли что, но сильно вмешиваться мне не пришлось. Может, разговор к тому времени у них уже просто закончился. Видно было, что к согласию они не пришли, и гость в итоге так и ушёл очень недовольный.


Оказалось, это тоже был молодой коллега отца, тоже работник издательства, где отец на ту пору был секретарём их парторганизации. И вот он, этот гость, всё просил было у отца рекомендацию в партию (в КПСС, понятно, других партий у нас тогда не было), а тот почему-то эту рекомендацию давать не хотел, отказался. Обида же гостя была, наверное, в том, что вот-де я пришёл к тебе как друг, да ещё с бутылкой водки, которую с тобой же вместе и пьём, а ты мне рекомендацию не даёшь. Но рекомендацию отец так почему-то и не дал. (Видимо, он, как и я потом, тоже не жил по принципу: раз «свой» значит, непременно «самый лучший и достойный»). Потом я узнал от него, что это был коми поэт АЛЕКСАНДР НЕКРАСОВ (тогда ещё «молодой поэт», позднее ставший известным). И, чтоб не путать, уточню здесь: у нас два поэта с таким именем. Один Александр Некрасов, он много старше, живёт в селе Гам, а тот, про которого я здесь написал, из посёлка Позялом. Потом, через сколько-то лет он напишет книгу «Как стать великим».


Тут можно ещё рассказать вот о чём. Все мимолётные эпизоды и встречи с другими упомянутыми здесь писателями, так и остались по большей части эпизодами, не имеющими особого продолжения в виде какого-либо знакомства. Иначе было только с Александром Некрасовым. Поскольку он был много моложе других, то есть уже ближе ко мне по возрасту, какие-никакие встречи-контакты с ним случались уже и в ту пору, когда лет одиннадцать-двенадцать спустя я тоже оказался в числе писателей. Встреч, как правило всегда случайных, было не особенно много и регулярного общения не было, но отношения меж нами были вполне доброжелательными. Отношение же к самому творчеству (а иногда и к общественному поведению) было разным. С моей стороны, имею в виду. Так, например, я не понимал его, когда он выпустил уже упомянутую здесь толстенную книгу под названием «Как стать великим» (написанную не стихами, а обычной прозой, книгу-наставление, причём уже по-русски). Не понимал, когда он коми поэт вдруг выпустил небольшую книжку собственных стихотворений, написанных им на русском. Да ещё с таким же «шумным» названием «Себе и царь, и господин». Стихи оказались плохие. Помню наш разговор об этой книге с поэтом Дмитрием Фроловым, когда в 1995 году мы с ним параллельно готовили передачи на нашем радио. Диму эта книга Некрасова почему-то потешала: он приводил из неё те или другие неудачные строчки и весело смеялся. Мне же почему-то было совсем не до смеха. Меня это больше огорчало. «Что ж тут, говорю, смешного? Тут плакать надо».


Примерно тогда же (то есть в середине девяностых) в разговоре с отцом я как-то сказал ему, что стихи на русском языке у Некрасова получились очень слабыми, такие в них были иногда нелепости (очевидно, связанные с не очень хорошим чувствованием русского языка такое явление, хоть, может, и в меньшей степени, я и сейчас замечаю у некоторых коми поэтов). Даже пришлось специально спросить: а как же его стихи, написанные на коми, тоже такие? (Сам я тогда на коми читать не мог). Отец ответил: «Нет, на коми он пишет хорошо, стихи хорошие».


И уже последнее к сожалению, тоже связанное с тем же Александром Некрасовым. (К сожалению потому, что сам он уже совсем ни при чём, а вот отношение моего отца ко мне после одного разговора о Некрасове получило дополнительный заряд для всё новых вспышек совершенно необъяснимой злобной ненависти в мой адрес. Хотя сам Некрасов, которого к этому времени даже в живых уже несколько лет как не было, тут, повторяю, совсем ни при чём, совершенно ни при чём). Однажды, это было уже относительно недавно года три-четыре назад, отец рассказал об одном давнем, возмутившем его тогда эпизоде. Рассказал, как однажды он в их дружеском разговоре похвалил стихи Александра Некрасова. А тот, дескать, посмотрел на него (надо полагать высокомерно) и ответил: «А ты чтó, тоже в стихах понимаешь?» Отец, почувствовав себя слегка (а скорее и не слегка) уязвлённым, сказал ему: а ты, дескать, для кого пишешь? (Видимо, имея в виду: а от кого ты ждёшь понимания? разве не от всех, а лишь от кого-то особенного?)


Я в тот раз выслушал эту историю спокойно, но, спустя какое-то время слегка задумавшись, в каком-то спокойном же разговоре сказал отцу (чёрт меня дёрнул! знать бы мне тогда о последствиях!), что, вообще-то, Некрасов прав в том смысле, что поэт действительно пишет не для всех (иное дело, что сам его ответ не был исполнен такта, но особым тактом Александр никогда и не отличался). «Вот, говорю отцу, например, у меня есть сосед Илья, хороший человек, которого я очень уважаю. Но стихи пишу точно не для него. Потому что точно знаю: никаких стихов он никогда не читал и не читает».


Отец тогда смолчал. Его ярость стала проявляться уже позднее, когда в моменты вспышек ничем не сдерживаемой злобы, ко всем прочим моим отрицательным характеристикам с его стороны, он стал добавлять и новую «цитату из меня»: «Некрасов прав!», нарочно припоминая мне мои слова (как всегда в таких случаях, совершенно вырванные из контекста), на его взгляд специально обращённые против него и якобы пытающиеся его унизить.


Было очень печально, когда я перевёл поэму Владимира Попова «Сьылiсны бабаяс, сьылiсны...» (в моём переводе «Пели над Вычегдой женщины...») и, специально для отца (чтоб сделать ему приятное в память о его друге) распечатав этот перевод, принёс ему прочитать, тот злобно отпихнул: «Некрасов прав»! не буду читать». Такие вот у меня настали времена в отношениях с родным отцом (врагу такого не пожелаю). То есть уже само имя Александра Некрасова (как и ещё многое-многое другое) стало для него чем-то вроде красной тряпки для разъярённого быка. Притом он именно в последнее время стал почему-то припоминать и другой давнишний (очень давнишний) эпизод (причём свидетелем которому он сам не был, а лишь слышал о нём), связанный тоже с Александром Некрасовым, с его поведением в ресторане «Чикыш» в Выльгорте, но перенесённый теперь почему-то уже на меня, со злобной ненавистью напоминая мне якобы мои спесивые слова: «Я поэт!». И это при том, что как раз я так никогда никому не говорю (из-за чего уже мой сын слегка трунит над моей «чрезмерной скромностью», говоря мне, что, когда спрашивают: «А вы кто?», надо так и отвечать: «Поэт». А то я в таких случаях всегда говорю что-нибудь окольное: например, не «один из авторов», а просто «печатник», «верстальщик» или что-то вроде этого, то есть называю свою обычную «официальную» профессию). А теперь в яростной памяти отца я стал каким-то высокомерно-спесивым «Я поэт!»...


Ну ладно, это уже совсем другой разговор, очень трудный, очень тяжёлый, почти невыносимо тяжёлый. И, в отличие от многого другого в моей жизни, совсем ещё не ставший воспоминанием... Не буду здесь об этом. (Да и сил никаких уже нет).


17 октября 2023 г.