# Полное собрание стихотворений

Генрих Гейне

-- ГЕНРИХ ГЕЙНЕ


--

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ

I

1812-1819


-- ПОЭТИЧЕСКАЯ КАРТИНКА


Дюссельдорф 1812

Друг, здесь сидит и считает

Папа приданое дочки своей.

Весело брось то, что терзает

Из души и сердца скорей.

Краса её услаждать должна:

Она так прекрасна и так честна!

Прелесть её приданого лучше,

Поэтому, папа себя не мучай.


-- (КЛАМЕРУ ШМИДТУ.)


На несчастье и счастье есть у Вас власть,

Ваш Бог отдаёт Вам счастья приказы.

И мать и отец, благородные души,

Радуются Вашему прекрасному дню.

Дюссельдорф, 6 февраля 1813.


ВЮННЕРБЕГИАДА В ДВУХ ПЕСНЯХ

1813


Дай, мне знать, благая Муза,

Как воспеть мне здесь придётся

Круглого, как шар, свинёнка,

Виннебергом он зовётся.


На Изерлонские луга

Брошен он пастись привольно,

В той кормушке многих можно

Прокормить вполне свободно.


Ежедневно среди братьев

Кувыркается в навозе,

Прыгая на задних лапках,

Что вполне в его природе.


-- И с весёлым счастьем мама

-- За сыночком наблюдает,


Как полнеют его щёки,

И как брюшко, набухает.


Папа слушает с восторгом

Первые "и-и" сыночка,

И в отцовском гордом сердце

Хрюканье звенит звоночком.


Но неужели должен вянуть

Свинства цвет в навозной куче,

Без посмертной славы сгинет

Отпрыск рода тот могучий?


Кем сынок их в жизни станет? -

Размышляли папа с мамой,

Долго спорили они

Кулаками и словами.


Муж сказал: "моя щетинка,

Старая моя ты кляча,

Я клянусь, мой сын попёнком

Будет, и никак иначе.


Я туда пошлю болвана,

Где красивый Дюссель вьётся,

В Рейн впадает. Там сыночек

Богословием займётся.


Там живёт мой друг Астговер:

Кофе и печеньем тоже

Я снабжал его лукаво;

Сыну он теперь поможет.


И там могучий есть наставник,

Он бичом своим стегает

Всех адептов боязливых,

Жизнь духовную меняет.


Сына своего отдам я

Этим людям в обученье.

Строгость их, его заставит

Достичь утробы измененья".


Так муж жене внушал упорно

И гладил лапками умильно.

Она его так обнимала,

Что в животе бурлило сильно.


Насторожите уши, Музы,

До блеска мы оттёрли свина,

Он плещется теперь в канаве,

Кричит и хрюкает так сильно.

И маленький один цирюльник

Завьёт щетинку под ребёнка.

Амбар душистою помадой,

Тогда запахнет очень тонко.


И комплименты расточая,

Спеша, портной присеменил,

Принёс сюртук старонемецкий,

Такой Арминиус носил.


И под приготовленья эти,

С небес внезапно ночь слетает,

Пастух рожком зовёт к покою,

И каждый в стойло заползает.


ПЕСНЯ ВТОРАЯ


Храпя, лежал прислужник Трёффель,

Пока не рухнул день с небес.

Едва-едва глаза продравши,

Он со своей постели слез.


И во дворе при полном сборе

Находит он своих друзей;

Прощаясь с юным господином,

Они толкаются сильней.


Задумался отец серьёзный,

Как бы блошиный слыша зуд,

И мать коленями в навозе

Молилась за сыночка тут.


И скотница рыдает громко,

Её любимый покидал...

Обняв толстенными ногами,

Её любви он обучал.


"Прощай же",- хрюкают все братья,

"Прощай", - мяучит также кот,

Осёл и то вздыхает нежно,

Его в объятия берёт.


И даже курицы кудахчут...

И лишь козёл один молчит,


При этом с тайною усмешкой

Он на соперника глядит.


И грустно средь друзей любимых

Стоял свинёнок бедный мой,

Задок отвис, блестели глазки

Скупой прощальною слезой.


И встал тут мужественный Трёффель:

"Что значит женский плач?",- сказал:

"Когда бык благородный плачет,

Его мужчиной я считал"


"Всё прекрати скорее, Трёффель,

В телегу сунь сынка скорей",-

Отец сказал: "уже в упряжке

Давно четвёрка лошадей".


Телега быстро загрузилась

И двинулась всё веселее

Через поля и через горы

До Дюссельдорфского лицея.


ФРАНЦУ фон Ц.

1816.


Меня на север ведёт золотая звезда.

Брат мой! Помни меня всегда,

И будь верен поэзии вечно,

Не оставь невесту свою беспечно.

И в груди пуще клада храни золотого

Прекрасное, гордое немецкое слово.

На северном пляже нашей страны

Прислушайся к звукам с той стороны.

И слушай, как что-то вдали звенит

Над приливом праздничным гордо парит.

Радуйся, это летит над водой,

Песня певца, что так дружен с тобой.

И сладкой игрой на лире своей

Пришли мне много сладких вестей

О том, как живёшь ты, мой милый поэт,

Как мои любимые, дай ответ.

И как живётся прекрасной Маид,

О ней память сердце моё хранит.

Она в сердце жар вселяла всечасно,

Цветущего Рейна роза прекрасная!

Подай мне также о Родине весть:

Любовь ещё в Германии есть?

И жив ли ещё старый Бог в стране,

И сумел победить кто-то зло вполне?

И как твоя сладкая песня поёт,

На ту сторону сладкую весть несёт

Над седыми волнами к пляжу далёкому,

И радость в сердце вселяет глубокую.


ГЕРМАНИЯ.

1816


Немецкую славу хочу я воспеть!

Слушайте песни моей переливы!

Рвётся душа в небо взлететь,

Мне не сдержать сердца порывы.


В книге времён, что лежит предо мной

Сказано всё, что дарила судьба.

И жизнь насквозь взгляд пронзает мой,

Я вижу: со злом происходит борьба.


Пришёл из французской страны далёкой

Однажды ад, хитро и проворно;

Принёс в Германию стыд глубокий,

Покрыл нашу землю позором чёрным.


Отнял добродетель нашу и веру,

Украл блаженство небесное наше,

Мы горе испили полною мерой,

И греха переполнилась чаша.


Солнце упало в туманное море,

Светить на немецкий позор не хотела,

И только звучанье скорбного горя

Среди немецких дубов шелестело.


Но солнце опять на небе сияет,

И радость снова в душе царит,

Мстителей наша земля встречает,

Они стыд и горе хотят искупить.


И закачались все алтари обмана

И рушатся дружно в пропасть ужасную,

И немцев сердца так благодарны,

Наше кредо - свобода прекрасная...


Что-то в горах высоко пылает.

Что значит это буйное пламя?

Это чистая мощь Отчизны играет,

То картина Родины перед нами.

И выплывая из южной ночи,

Встаёт Германия, невредима,

Прекрасный образ выбраться хочет

Из ещё не уплывшего чёрного дыма.


На старых стволах вековых дубов

Прекрасно побеги нового всходят,

Здесь места нет для чужих цветов,

Они, старой шишке кивая, уходят.


Придёт назад все, что прекрасно,

И всё хорошее возвратится.

И немец, благочестиво и ясно,

Снова счастьем своим насладится.


Добродетель старая и старые нравы,

Героев мужества снова с нами.

Внуки Германна битв не боятся кровавых,

Немецкая юность машет мечами.


Голуби никогда не рождают героев,

Потомки Германна породы львиной,

Но любовь и веры святой устои

С силой связаны цепью единой.


Понять христианское мягкое слово

Учили немцев страданья и муки,

Но дети немецкой земли готовы

Протянуть к человечности свои руки.


Мечтал поэт, чтоб любовь возвратилась,

Не даёт ему эта дума покоя,

Чтоб любовь благая в душе поселилась

Немецкого мужественного героя.


Он пришёл из самого пекла войны,

Из французской земли, из битвы кровавой,

Все, кто клятву нарушил, погибнуть должны,

Он хотел отомстить по военному праву.


Но дома женщины мягкой рукой

Обмыли его кровавые раны,

Герою Отчизны дали покой,

И эта любовь не казалась странной.


Торжественно немецкие жёны идут

В чёрных одеждах, красою блистая,

Пояса из бриллиантов светятся тут,

Тела прекрасные обвивая.


Но как ни чудесны уборы эти,

Я тогда в них больше влюбляюсь,

Когда прекраснее всех на свете,

У кровати бойца стоят, склоняясь.


Как ангелы неба, подносят героям

Последний глоток, разбавляя слезами.

И те умирают в счастливом покое,

Благодарно им, улыбаясь глазами.


Сладко очень найти свою смерть

В бою за счастье Отчизны единственной,

Но в женских объятиях умереть -

Это и есть Божий рай воистину.


Сыновья несчастные Франции бедной,

Судьба не была к вам благосклонна,

Она красоту свою дарит победно

Людям тем, что платить способны.


Немецкие жёны, немецкие жёны,

Какой маг нашёл для вас это слово?

Немецкие жёны, немецкие жёны

Цвести, как можно, дольше готовы.


Как Луиза, дщери земли немецкой,

И, как Фридрих, все её сыновья!

Слушай, Луиза в могиле тесной,

Как расцветает наша Земля.


ПРИВЕТ ЛЮБВИ.

1816


Ты так чиста и так прекрасна,

Так холодна и так бесстрастна,

И словно тихий день ненастный,

Плачет твой слуга несчастный.


И льют глаза твои всечасно

Лунный свет вокруг неясный,

И от румянца щёк опасно

Всё вокруг отливает красным.


Сверкают жемчугами согласно

Ряд зубок белизною страстно.

Но два холма, что тянут властно,

Для сердец всего опасней.


Любовь святая ежечасно

В грудь мою проникает властно,

Смотрю на тебя, понимая ясно,

Ты холодна и так прекрасна.


СТРАСТНОЕ ЖЕЛАНИЕ.

1816


Каждый парень с девчонкой своей

Проходит сквозь ряд лип зелёных,

Но я брожу в тишине аллей,

На одиночество обречённый.


В глазах моих мрак, и сердце задето,

Другие любовью своей наслаждаются.

Есть у меня любимая где-то,

Но вдали она обретается.


Боль, что грызла меня целый год,

Долго я не смогу нести;

Собираю пожитки и - вперёд,

В мир большой теперь идти.


Много часов я бреду и бреду...

И вот, наконец, город большой:

Он блистает в устье реки на виду,

Три смелые башни передо мной.


Любовной грусти пора исчезать,

Ждёт меня радость моя,

За ручку с милой теперь гулять

Под зелёными липами буду я.


БЕЛЫЙ ЦВЕТОК.

1816


В отцовском саду потаённо стоит

Один цветок, печальный и бледный.

Уходит зима, и весна шумит,

А он остаётся таким же, бедным.

И выглядит он страдая,

Словно невеста больная.


И тихо цветок обратился ко мне:

Сорви меня, братец, любя.

И я ответил ему в тишине:

Никогда не сорву тебя.

Упорно ищу я и рьяно

Цветок цвета багряного.


И белый цветок отвечает мне:

Напрасно ты душу тревожишь,

Ищи хоть в этой, хоть в той стороне,

До смерти найти не сможешь.

Но если сорву тебя,

Как ты, заболею я.


Шелестел всё цветочек белый...

Что ж, сорвать его видно придётся.

Вдруг в глазах у меня посветлело,

Кровь из сердца больше не льётся.

И ангельской радости милость

В грудь раненую просочилась.


***

В часы, когда сердце полнится чудно,

И волшебству из груди излиться нетрудно,

Я быстро хватаю перо, и, готово:

Рисую картины волшебные словом.


1816

***

Когда на кладбище я пришёл,

Многих видных людей там нашёл.

У могилы Клопштока они стояли

И цветами могилу его украшали,

Улыбались друг другу прелестно,

Потому что сделано всё чудесно.

Я же тихо стоял у места святого,

Молча, не говоря ни слова.

А душа пребывала в пределе, том,

Где святой поэт спит вечным сном.


ДВЕ ПЕСНИ О ЛЮБИМОЙ.

1817

I

(ЧУДЕСНАЯ МАИД)

СОН.


Ужасный сон, что видел я,

Развлёк и испугал меня.

Картина та пред глазами парит,

А сердце дико и больно щемит.


То был прекрасный, дивный сад,

И там бродить я был очень рад.

Глаза чудесных цветов смотрели,

Словно радость дать мне хотели.


И напели птички тут в тишине

Много любовных мелодий мне.

Солнце золотом отливало,

В пёстрых цветах ярко сверкало.


Источали травы густой аромат,

И ветерок обвевал тот сад.

И всё блестело и смеялось,

Великолепным мне всё казалось.


И в этой пёстрой цветочной стране

Фонтан из мрамора привиделся мне.

Смотрю, прекраснейшая Маид

Белое платье в воде теребит.


Щёчки сладкие, глазки нежные,

Белокурой святой изображение.

Я на неё гляжу и гляжу,

Чужой и знакомой её нахожу.


Маид, прекрасная, так спешит,

Очень странная песня звенит:

"Лейся, вода, на светлое дно,

Чище стирай моё полотно".


Я прошептал, приблизившись к ней:

О, скажи мне, Маид, скорей!

Чистое воплощенье мечты,

Чьё белое платье стираешь ты?


Стираю твой саван, быстро сказала,

Будь готов. Времени мало.

Едва промолвила, и мгновенно

Картину смыло, как будто пеной.


И стоял я опять зачарованно

В диком лесу заколдованном.

Деревья высоко тянутся в небо,

Я думал и думал: здесь я не был.


И глухое эхо я слышу вдали:

То топоры песнь завели.

Через кусты и чащу спешу,

На пустую поляну я выхожу.


Дуб большой посреди поляны

Стоит. И тут же, как ни странно,

Моя девушка в усердии большом

Рубит этот дуб топором.


Удар на удар без перерыва,

И песню мурлычет, рубя торопливо:

"Взлетай, топор, чтоб железо блестело,

Дубовый шкаф мастерю я умело".


Я прошептал, приблизившись к ней:

О, прекрасная дева, скажи скорей,

Чудесное воплощение мечты,

Кому мастеришь шкаф дубовый ты?


Маид, прекрасная, быстро сказала:

Твой гроб мастерю я, времени мало.

Едва промолвила, и, мгновенно

Смыло картину, как будто пеной.


Оказался я в голом пространстве вдруг:

Холодная, бледная пустошь вокруг.

Не зная, как это случилось со мной,

Тайно в пустыне дрожал ледяной.


И только прошёл по пустыне немного,

Полоску белую увидел далёко.

В ту сторону поспешил я пойти,

Смотри! Маид удалось найти!


Маид, прекрасная, тут стояла,

Глубокую яму лопатой копала.

Взглянул я: это было опасно,

Она стоит, хороша и ужасна.


Маид, прекрасная, так спешит,

Очень странная песня звенит:

"Лопата, острая и широкая,

Яму копай большую, глубокую".


Я прошептал, приблизившись к ней:

О, Маид, сладкая, скажи скорей,

Чудесное воплощенье мечты,

Кому яму копаешь ты?


Быстро она проговорила:

Чу! я копаю тебе могилу.

И как только это сказала она,

Разверзлась могила, темна, холодна.


И только в могилу глянул я,

Холодный озноб прошёл чрез меня.

Я рухнул в тёмную ночь могилы,

Проснуться едва мне хватило силы.


ПОСВЯЩЕНИЕ.


Одиноко в лесной часовне,

Перед образом девы небесной

Благочестивый и бледный мальчик

Ниц на полу распростёрся.


О, Мадонна! Оставь меня вечно

На коленях в этом пределе.

Не гони меня в мир широкий,

Где холодно так и греховно.


О, Мадонна! Лучезарно сияют

На голове твоей локоны,

И улыбка сладкая на губах,

Словно священные розы.


О, Мадонна! Твои глаза,

Как звёздный свет мне сияют

И лодочку моей жизни

К небу ведут надёжно.


О, Мадонна! Перенёс я трудно

Твои проверки жестокой болью.

Но есть любовь во мне доверяющая

Слепо жару в тебе пылающему.


О, Мадонна! Послушай, сегодня

Твоя милость щедра и чудесна.

Подари мне знак благосклонности,

Только тихий знак благосклонности.


Но тут ужасное чудо случилось,

Лесная часовня, как провалилась.

Мальчик не знал, что с нею стало,

Исчезло всё, что его окружало.


В роскошном зале стоял изумлённо,

Без сияния там сидела Мадонна.

В Маид любимую оборотилась,

И детской радостью вся светилась.


И смотри! От кудрявой головки

Светлый локон отрезала ловко

И сказала мальчику тоном небесным:

Нет на Земле награды чудесней.


Ты, кто пишет посвящение это,

Ты не видел, в небе огонь полыхает?


Эту игру прекрасную цвета

Люди радугой называют.


Ангелы тихо с высей небесных,

Шелестя крылами, спустились,

Гармоничными звуками песен чудесных

Вмиг Вселенная огласилась.


Стало мальчику очень ясно

Что желание тянет его беспечно

Вперёд, туда, где так прекрасно,

И где мирт расцветает вечно.


НАУКА

1816


Говорила ей мать в ночи:

Опасайся огня свечи.

Но, что бы матушка ни сказала,

Пчёлке и горя мало.


Прямо на свет летит,

Кружится и жужжит,

И не слышит, взлетая ввысь:

"Пчёлка, пчёлка, вернись!"


Буйная кровь, звеня,

Гонит в пучину огня.

Пламя то вверх, то вниз:

"Пчелка, пчёлка, вернись!"


Мерцая, кроваво-красным,

Смерть пламя дарит ужасную...

"Девушек, пылких очень,

Берегись, сыночек, сыночек!"


(ОЖИДАНИЕ.)

1816


Утром мысль лелею одну:

Любимая будет сегодня?

Жалуюсь, отходя ко сну:

Она не придёт сегодня.


Бессонною ночью лежим

С горем моим вдвоём,

В полудрёме, мечтая с ним,

Что всё изменится днём.


(СВАДЬБА)

цикл: Картины сновидений.

1816


Что гонит по жилам буйную кровь?

Что в сердце моём запылало вновь?

Моя кровь кипит и пеной встаёт,

И яростно пламя сердце грызёт


Кровь кипит и встаёт волной,

Потому что видел я сон плохой.

Пришёл сын ночи мрачный за мной

И куда-то, пыхтя, увёл за собой.


И привёл он меня в сияющий дом,

Где звуки арфы звучали кругом,

Горели факелы, свечи сверкали,

Я вмиг оказался в огромном зале.


Там весёлая свадьба шла,

Гости радовались у стола.

Счастливую пару увидел я:

О, горе! Невеста - любовь моя!


Спокойно милая стояла притом,

Чужой мужчина был женихом.

И, словно приклеенный к месту,

Я стоял за стулом невесты.


Шумела музыка, - я тихо стоял,

Радостный шум меня омрачал.

Невеста застыла в счастливой муке,

Жених очень нежно жал ей руки.


Жених вином наполнил бокал,

Немного отпил и ей передал;

Она благодарно ему улыбалась:

О, горе! Кровь моя там плескалась!


Красивое яблоко невеста взяла

И жениху его отдала.

И когда он в яблоко нож воткнул,

О, боль! В моём сердце его повернул!


Они строили глазки долго и томно,

Обнял невесту жених спокойно,

Целовал её в румяные щёки:

О, боль! Смерть меня целовала жестоко!


Свинец язык мой и рот сковал.

Смутясь, ни словечка я не сказал.

Танцевальная музыка заиграла,

Впереди неслась счастливая пара.


Мертво и немо стоял я в зале;

Вокруг меня танцоры порхали.

Что-то тихо толкует жених всё смелее,

Она не сердится, но краснеет.


ДОН РАМИРО.

1816


"Донна Клара! Донна Клара,

Год тебя любил я яро -

Меня на гибель и страданья

Ты обрекла без состраданья.


Донна Клара! Донна Клара!

Жизнь в подарок нам даётся,

Но так холодно в том месте,

Что могилою зовётся!


Радуйся же, донна Клара!

У алтаря тебя Фернандо

Завтра назовёт супругой

Пригласишь меня на свадьбу?"


"Дон Рамиро! Дон Рамиро!

Разят твои слова сильнее,

Чем приговор холодных звёзд,

Что над нами так смеются.


Дон Рамиро! Дон Рамиро!

Брось уныние глухое,

Девушек на свете много,

Нас же Бог развёл с тобою.


Мужеством своим великим

Победил ты много мавров.

Победи теперь себя ты,

Завтра приходи на свадьбу".


"Донна Клара! Донна Клара!

Обещаю, я приду,

Танцевать с тобою буду,

Обещаю: я прибуду.


"Доброй ночи!" - всё затихло,

Рамиро горестно вздыхает,

Постояв в окаменении,

В темноте вдруг исчезает.


После длительной борьбы

Уступает ночь рассвету,

Как один цветочный сад

Расстилается Толедо.


Роскошные дворцы и зданья

Сверкают радостно на солнце,

Купола церквей высоких,

Словно золотом покрыты.


Колокола весёлым звоном

Роем пчёл гудят призывно

И несётся в небо пение

Божьих домов благочестивых.


Но смотрите, там, смотрите!

Прямо из рыночной капеллы

Толпа наружу так и рвётся,

Волнуется пёстрое море.


Разукрашены рыцари, дамы,

Сияет празднично челядь,

В церкви орган играет,

Колокола бьют святые.


Расступилась с глубоким почтением

Середина толпы народной.

И ступает блестящая пара,

Донна Клара и дон Фернандо.


Текут народные волны,

До дворца жениха, колыхаясь,

Начинается свадебный пир

По обычаем предков, роскошный.


Игры рыцарей, праздничный стол,

С ликованьем сменяют друг друга,

Протекают быстро часы,

И вот уже ночь опустилась.


Приготовившись к танцам весёлым

Гости, собрались в зале.

В лучах света искрятся

Их пёстрые одеяния.


Сидят на высоком помосте

Жених с прекрасной невестой.

Дон Фернандо и донна Клара

Говорят друг другу сладкие речи.


Проносятся мимо них в зале

Нарядные волны людские,

Дробь выбивают литавры,

Громко гремят барабаны.


"Почему, о, прекрасная дама,

Взгляды твои блуждают

По закоулкам зала?" -

Рыцарь спросил удивлённо.


"Не видишь ты, дон Фернандо,

Человек в плаще стоит чёрном?"

Улыбается рыцарь любезно:

"Но в углу только тень видна".


Тень в плаще приблизилась всё же,

И это был дон Рамиро.

Донна Клара его узнала,

Поздоровавшись с ним смущённо.


Но начались уже танцы,

Старательно кружатся пары

В буйном вальсе по кругу,

Так, что пол трещит и трясётся.


"Я охотно пройдусь с тобой в танце, -

Говорит она дону Рамиро,-

"Но в угольно-чёрной одежде

Ты сюда приходить не должен".


Пронзительно смотрят очи

На прекраснейшую невесту,

И обняв её, мрачно ответил:

"Ты сказала, придти я был должен".


В танцевальной той суматохе

Кружатся оба танцора,

Дробь выбивают литавры,

Громко гремят барабаны.


"Что так бледны твои щёки?"-

Дрожа, донна Клара шепнула, -

"Ты сказала, придти я был должен", -

Глухо голос Рамиро раздался.


А в зале мерцают свечи,

Освещая скопленье народа,

Дробь выбивают литавры,

Громко гремят барабаны.


"Холодны, как лёд, твои руки",-

Шепчет Клара, дрожа от озноба.

"Ты сказала, придти я был должен", -

И гонит их в водовороте.


"Оставь, оставь меня, дон Рамиро,

Ты дыханием смерти дышишь!"

Но ответ тёмен всё также:

"Ты сказала, придти я был должен".


Плавится земля и дымится,

Скрипки задорно играют,

И как волшебством единым,

Всё, что есть, кружится в зале.


"Оставь, оставь меня, дон Рамиро",-

Стонет жалобно донна Клара.

Но дон Рамиро ей возражает:

"Ты сказала, придти я был должен".


"Так уйди же во Имя Божье"

Вскричала тут донна Клара.

И едва он это сказала,

Сгинул тотчас же дон Рамиро.


Смерти в лицо холодной,

Не дыша, смотрит невеста,

Черноты паутина могильной

Её в обморок прямо кидает.


Туман, наконец, развеялся,

Дрогнули Клары ресницы,

Но потрясение снова желает,

Чтоб глаза она тут же закрыла.


Но когда начинался танец,

Она с места и не вставала,

С женихом сидела, как прежде...

Рыцарь нежно её вопрошает:


"Отчего так бледны твои щёки,

Словно ночь глаза потемнели?"

"Где Рамиро?" - она заикнулась,

Язык ужасом был захвачен.


Лицо складками вдруг покрылось,

Лоб, наморщив, он ей ответил:

Госпожа, то плохие вести,

Ныне в полдень почил дон Рамиро.


НЕТЕРПЕНИЕ.

1817


Туда и сюда меня что-то гонит!

Через сколько часов увижу я ту

Девы прекраснейшей красоту?

Сердце тяжко стучит и стонет.


Но часы ужасно ленивый народ,

Вяло тащатся по дороге,

Крадутся они, зевая немного.

Спешите, бегите скорее вперёд.


За горло хватает спешка меня,

Но Оры без всякого сострадания

Поклялись замучить меня ожиданием,

И насмешку коварную слышу я.


(Гольцмейер)?

1817


Милая, рука пусть на сердце лежит.

Ты слышишь: в каморке кто-то стучит?

Там плотник ютится, злой и дурной,

Гроб мастерит он усердно мой.


Ночью и днём молотком бьёт он,

Загоняет меня он в смертный сон.

Ах, этот Мастер торопится очень,

И боюсь, я скоро закрою очи.


(КАРЛУ фон У.)

(в памятную книгу)

1819


Сначала хотел я в уныние впасть:

Ведь верил я, что нет здесь обмана,

И я перенёс эту напасть.

Но как сумел? Самому мне странно.


ПРОЩАНИЕ.

1819


Прощай, прекрасный город горя,

Пристанище моих страданий,

Могила моего покоя,

Настало время расставанья.


Прощай и ты, предел родной,

Где видел я её впервые,

Там, где бродил за ней порой...

Прощайте вы, места святые!


Ах, если б видеть не случилось

Владычицу мужских сердец,

Так никогда б не получилось.

Столь жалок не был бы конец.


Нет, никогда я не пытался

Разжалобить жестокой сердце,

Я не молил, а лишь старался

Дыханием её согреться.


От горя никуда не деться,

Горьки обидные слова,

Болит израненное сердце,

Полна безумьем голова.


Свой страннический посох вяло

Влачу печально и уныло,

Пока я головой усталой

Не лягу в тёмную могилу.


ОТЪЕЗД.

1819


Жди меня, жди, буйное море,

Сейчас я следую в гавань скорей:

С двумя девами вынужден попрощаться:

С Европой, а также и с Ней.


Кровавые слёзы льются из глаз,

Ими всё вокруг орошу,

И этой своей кровью горячей

Мою боль я опишу.


Ах, почему ты сегодня боишься

Видеть кровь, что льётся рекою?


Уж долгие годы с окровавленным сердцем,

Бледен, стою пред тобою.


Знаешь, это старые песни

Об искусителе- змее в раю;

Яблоком, этим недобрым подарком

Предку беду принесла в том краю.


Яблоки беды несли для всех:

Принесла Эрида пламя для Трои,

Ева с яблоком подарила смерть,

Ты принесла и то, и другое.


II

1819-1822


ПЕВИЦЕ

Когда она пела старые песни.

1819


Я думаю, было, что-то волшебное,

Когда её взгляд вдруг увидел мой.

Звуки песен так любовно звучали,

Так сладко в сердце моё проникали,

Так обильно щёки мои орошали,

И не знал я, что случилось со мной.


Мне казалось, будто я вижу во сне

То время, когда был я ребёнком,

Сидел при свете лампочки бледной,

В комнатке матери благословенной,

В сказки душой погружаясь блаженно...

А ветер в ночи завывал так громко.


Начали сказки вдруг оживать:

Всадники встают из могилы древней,

При Ронцевалле бой закипает,

Рыцарь Роланд туда поспешает,

Его много витязей сопровождает

И негодяй Ганелон, к сожалению.


Из-за него Роланд плохим спит сном,

И дышит едва, кровью залит весь.

И в свой знаменитый охотничий рог

Едва к губам поднести он смог,

Карл Великий услышал, хоть был он далёк.

Умер герой. И сон мой исчез.


Громкий и беспорядочный шум

Положил конец зачарованным снам.

Отзвучали звуки старинной легенды,

Бурей звенели аплодисменты;

Люди "браво" кричали несметно,

И певица низко кланялась нам.


ГРЕНАДЁРЫ

1819


Во Францию два гренадёра

Шли из русского плена сурового;

Дойдя до немецкой земли,

Горько повесили головы.


Там звучали легенды ужасные,

И каждый был поражён:

Франция пала прекрасная,

И сам император пленён.


От этих вестей невольно

Рыдали два ветерана.

Один сказал: как мне больно,

Горит моя старая рана.


Другой сказал: песня окончена,

Умереть мне хотелось бы тут.

Но дома ребёнок и женщина,

Они без меня пропадут.


Но, какое до них мне дело,

Даже, если их голод силён,

Гаснет всё, что в душе горело:

Мой император пленён!


Прошу я тебя, как брата,

Коль мне смерть здесь дана судьбой,

Домой моё тело обратно

Привези непременно с собой.


С красной лентой орден почётный

Ты положи мне на грудь.

Пусть руки не будут свободны,

Ружьё и шпагу мою не забудь.


Так хочу я всё слушать чутко

И в могиле своей дожидаться,

Пока не взревут пушки жутко,

И ржущие кони промчатся.


И когда император с отвагой

Над могилой моей пролетит,

Выйду я. Моя верная шпага

Императора защитит.


***

(Тебе эту книгу рекомендую:

Читай, если в сомненьях блуждаешь.

Если поймёшь в ней строку-другую,

То чёрт тебя заберёт, ты знаешь).


ГЕРМАНИЯ.

Фрагмент

1819


Мечтай, безумия сын всегда,

Пока сердце в груди твоей бьётся.

Но портрет мечты твоей никогда

В жизни найти тебе не придётся.


Когда-то стоял я прекрасной порой

Над Рейном на высокой вершине:

Лежала Германия вся предо мной,

В солнечном свете цветущая ныне.


Рейнские волны внизу бормотали

Волшебных мелодий дикие звуки,

И в сердце жажду возмездья вливали,

И сладкую дрожь в отважные руки.


Теперь же слышу я в пенье волн

Много разных других мелодий.

Народец-карлик иллюзий был полн.

Они исчезли. Нет их больше в природе.


Теперь смотрю я с горы моей,

На немецкую землю, где Рейн струится:

Народец-карлик ползёт по ней

И к колоссальной могиле стремится.


Ищу я теперь мир золотой,

Что кровью немецкой был завоёван,

И вижу кусок я цепи большой,

В неё немецкий народ закован.


Теперь называют тех дураками,

Что в битве не были осторожны,


Дрались смело грудь в грудь с врагами,

Жертвуя всем, чем только можно.


О, бесчестие! Бедствуют те,

Кто нашей отчизне вернул надежду,

Их шрамы в своей святой красоте

Прикрыли нищенскую одежду.


Сыночки мамины в шелка наряжены,

И солью народа названы нами,

Негодяи все почтеньем уважены,

Наёмники мнят себя господами.


Карикатурой на предков смешной

В немецкой одежде народ выступает,

И время былое той стариной

Очень болезненно напоминает.


Где добродетель и старые нравы,

Что рука об руку выступали;

Где юность, что чтила старость по праву,

И робко внимая, пред нею стояла!


Где юноши те, что, вздыхая модно,

Своим девушкам ни разу не лгали;

И тиранчик, не врущий всем принародно,

В немецкой земле найдётся едва ли.


Крепкое рукопожатье, где ты?

Было ты крепче, чем акт и присяга.

И воин, в железные латы одетый,

В сердце верность вассала носил с отвагой.


На наших ухоженных клумбах садовых

Тысячи цветов произрастают,

Наслаждаться лаской земли готовы,

Мягко в солнечном свете играют.


Но наипрекраснейшие между всеми

Цветы никогда не цветут в садах

Они в былое, старое время

Вырастали там, высоко в горах.


Мужи в рукавицах железных

На горной скале холодной

Для цветов были много полезней

Гостиных нынешних благородных.


В крепость, издали видную,

Не поднимется путник усталый;

Там холодно, до обидного,

Тёплых комнат совсем не стало.


Страж не трубит в рог перед башней,

Не опускается мост подъёмный.

Хозяин и страж - это день вчерашний,

Спят давно в могиле холодной.


Покоятся также в гробницах тёмных

Жёны гордые нежно любимые.

И гробницы эти, кладу подобные,

Так же надёжно народом хранимые.


Могилы вздрагивают от дуновения,

Как от дыханья певцов вдохновенных.

Гробницы - пристанища отдохновения

Возлюбленных благословенных.


Должен нынешних девушек я похвалить:

Подобно маю, они расцветают:

Вышивая, танцуя, учатся жить,

О рисовании не забывая.


Поют такие сладкие песни

О старой любви, а также о верности,

Сказочней одна другой, и чудесней,

Но сомневаются тайно в их достоверности.


Знали когда-то матери наши

Со всей наивностью и простотой,

Что самый ценный алмаз, как чашу,

В груди несёт человек святой.


Их доченьки вовсе не той породы

И в жизни много они понимают,

Согласно своей женской природе,

Драгоценности предпочитают.


Но при виде прекрасного света дня

Исчезают картины ночи ужасные.

Безнадёжным плачем не мучьте себя,

Не тратьте времени понапрасну.


(ОТЗВУК)

1819


Кипарисом, розами и мишурой

Украсить хотел милый образ твой,

Но книга - это гроб печальный,

Хоронит песни в склепе прощальном


Ещё бы любовь схоронить мою прочно,

Почтить могилу покоя цветочком.

Он растёт и расцветает повсюду,

Но увижу его, когда в могиле я буду.


Здесь песни, которые лавой дикой

Извергались наружу с чувством великим,

Из души в мир большой вырывались

И вокруг искрами рассыпались.


В книге лежат они без движения,

В холодном замерли оцепенении.

Всё же слова старый жар оживляют,

Когда душа любви в них проступает.


В моём сердце много предчувствий живёт,

Что душа любви растопит твой лёд.

Книга, когда в твои руки придёт,

Любовь тебя в дальней стране найдёт.


Но скоро развеются чары волшебные,

Взглянут лишь на тебя буквы бледные,

Исчезая, посмотрят в глаза твои,

И прошепчет о грусти дыханье любви.


***

1819


Далёко я жил пару лет назад,

Теперь между нами два дома стоят.

И мне приходило на ум нередко:

"Ах, была б ты раньше моей соседкой!"


***

В общении с дамами будь ты умён,

Молчи, не называя имён.

Ради них, если они хороши,

Ради себя, коль воротит с души.

Бонн 1820.


***

Если случится с любимой быть,

Сердце вверх так и взлетает,

Я думаю, может мне мир купить?

Душа себя богатой считает.


Но как из её лебединых рук

Я выпадаю мучительно,

Снова в груди слышу сердца стук,

Думаю, что я нищий, действительно.


ПРЕДЧУВСТВИЕ.

1819


Там, наверху, где звёзды сияют,

Небесные радости нас ожидают,

В которых внизу отказано нам;

Но, может быть, смерти холодные руки

Жизнь отогреют, избавят от муки,

И ночью день сюда спустится сам.


СОН И ЖИЗНЬ.

1819


День горел, жарко сердце пылало,

И нёс я в себе боли немало.

И когда пришла ночь, то в тень, где погуще,

Я ускользнул к розам цветущим.


Тихо я подошёл, как могила был нем,

Удержать не пытался я слёзы ничем.

Когда розу к глазам придвинул я близко,

В чаше цветка засверкала искра.


Под розами я радостно спал,

И тут же дразнящий сон заиграл:

Дева, подобная розочке алой,

В корсаже из роз предо мною стояла.


Золотистое что-то дала мне с собой,

Я это в домик внёс золотой.

Кружится в домике, как настоящий,

Народец маленький в круге изящном.


Двенадцать танцоров, покоя не зная,

Танцуют, руки друг другу сжимая.

И только танец один кончается,

Тут же сразу другой начинается.


И жужжит мне музыка без перерыва:

Не вернётся назад время счастливое;

Вся жизнь твоя - это только сон,

Как сон во сне продолжается он.


Сон ушёл и забрезжил рассвет,

Взглянули глаза на розовый цвет:

О, горе! В цветке, вместо искры горящей,

Сидел холодный слизняк настоящий.


К НЕЙ

1819


Из красных и бледных цветов прелестных,

Что расцвели вдруг из раны кровавой,

Связал букет, и он вышел на славу...

Для тебя, госпожа, тот букет чудесный.


Мои верные песни прими благосклонно,

Я не могу дни окончить свои,

Не оставив тебе мои знаки любви;

Вспоминай, когда к смерти пойду я холодной.


Ещё, госпожа, не жалей ни о чём:

Завидная доля - жить болью такою,

Носить, любя, тебя в сердце своём.


И великим благом то ещё станет,

Что душа моя, не зная покоя,

В твои мысли и сердце привет посылает.


***

1819


Целый день я думал только о ней,

Полночи о ней мечтал.

И сон перенёс меня к ней скорей,

Когда ночью я крепко спал.


Я вижу: она юной розой цветёт,

Прекрасной, счастливой и тонкой...

На колени свои пяльцы кладёт

И вышивает ягнёнка.


Она кротко смотрит, и ей не понять,

Что пред ней я печален стою:

"Почему лицом ты так бледен опять,

Что вызвало боль твою?"


Она смотрит так мягко, удивлена.

Тихо плача, в глаза ей смотрю. -

"Что плачешь горько?" - спросила она, -

"Кто боль разбудил твою?"


Кротко так вопрошает меня,

А я от боли извёлся совсем:


"Эта боль, любовь моя, от тебя

И её не унять ничем".


Тут встаёт она и руку кладёт

На грудь торжественно мне.

И боль исчезает, и сердце поёт...

Просыпаюсь, счастливым вполне.


***

1819


Золотой звезды, сияющий свет

Посылает вдаль любимой привет.

Говорит ей эта золотая звезда,

Что сердцем больным буду, верен всегда.


ЖАЛОБА ЛЮБВИ.

1820


Одинокое горе своё я влачу,

Лишь тёмной ночи его доверяя.

С людьми весёлыми быть не хочу,

Робко радости избегая.


В одиночестве этом тихой рекой

Льются слёзы. Горько я плачу.

Но сердце с этой горячей тоской

Хочет справиться как-то иначе.


Когда-то я, мальчик беспечный,

В игру увлечённо играл:

Жизнь - подарок, прекрасный и вечный,

Боли в ней я вовсе не знал.


Весь мир был садом творенья,

Где цветы так пёстро цветут:

Каждый день я ждал появленья

Роз, фиалок, жасмина тут.


На лугах зелёных мечтая,

Видел, ручьи бегут стороной.

Вода, всё вокруг отражая,

Бледный вид тут являет мой.


Странной бледностью был поражён,

Только глаза тебя увидали,

Непонятной болью был я сражён,

Боль эту в детстве знал я едва ли.


Глубоко в сердце я долго берёг

Ангелов, что покой мой хранят.

Но удержать их в душе я не смог,

Убежали они к звёздам назад.


Чёрные ночи глаза омрачали,

Враждебный мрак угрюмо теснился,

Тайно в груди что-то дрожало,

И в сердце голос чужой поселился.


Чёрная боль и чужие страданья

Поднимались во мне с яростью дикой,

И чужой огонь с большим стараньем

Выжигал изнутри болью великой.


И жар теперь в сердце моём

Тлеет тихо, почти невидимо.

Меня боль выжигает огнём. -

Это сделала ты, любимая!


Цветы чашечки тянут свои

Прямо к солнца сиянию;

И бег направляют ручьи

Прямо к морскому сверканию.


И тянутся песни к моей любви. -

Она, словно солнце сияет.

Забрала все слёзы и вздохи мои,

И от песен тех грусть пробирает.


ПЕЧАЛЬ.

1820


Боль невольно возникает

В тех, кто видит, лик сей бледный:

В нём страдание мелькает,

Горестен тот мальчик бедный.


Состраданья, ветер полный,

Обвевает лоб прохладой,

Посылают взгляд нескромный

Девы с томною усладой.


От городского шума скрыться

В лесу зелёном он спешит:

Весело шуршат там листья,

И птичья песенка звенит.


Замолкнет песнь неотвратимо

Затихнет лес, померкнет даль,

Когда победно и незримо

К нему приблизится печаль.


(СЛОВЕЧКО ЛЮБВИ.)

1820


Я бродил под деревьев сенью

Со скорбью своей печально.

И старых мечтаний тени

В сердце прокрались тайно.


Кто учил вас этим словам,

Птички, в выси воздушной?

Моё сердце, внимая вам,

Снова боли своей послушно.


"У нас девушка стала гулять

И пела снова и снова. -

Мы, птички, сумели поймать

Золотое, прелестное слово"


Птички, трелями заливаясь,

Не надо хитрости мне поверять.

Свои беды забыть старясь,

Никому не могу доверять.


ПО РЕЙНУ

1820


Горы и замки смотрят вечно

В воды Рейна зеркально-чистые...

И плывёт мой кораблик беспечно,

Озаряемый светом лучистым.


Спокойно волн игру наблюдая,

Радуясь их золотым завиткам,

Вдруг я чувство в груди ощущаю,

Что было спрятано там.


Приветствуя, дружески обещая,

Великолепье потока струится.

Наверху всё сияет, но знаю,

Смерть и ночь в глубине таится.


Сверху радость, коварство поглубже...

Но поток так сияет ярко:

Улыбаясь, кивнёт мне тут же

Благочестиво и мягко.


***

1820


На рифе храброго Роланда

Восседал проказник как-то.

Вздохи сердце разрывали,

А глаза так вылезали,

Пялясь на монашку лихо,

Что купалась в Рейне тихо.


Фриц фон Бейгхем! Помни свято,

Как сидели мы когда-то

Выше Даниэльса Книффа:

Наблюдали мы за рифом,

Где сидел несчастный рыцарь,

Не сумевший излечиться.


НОЧЬ НА СКАЛЕ ДРАКОНА.

(Фрицу фон В)

1820


Поднялся в крепость в середине ночи,

Костёр в подножье крепости пылал,

С друзьями веселился очень

И песнь святой победы воспевал.


Из кружек рейнских пили мы в тот час,

В засаде духа крепости видали,

И тени-всадники скакали мимо нас,

И женщины в тумане пропадали.


Из башен поднимался вздох глубокий,

Был слышен лязг и крик совиный громкий,

И ветер северный всё яростнее выл.


Друг, ночь провёл я на скале дракона

В веселье громком и вполне бессонно,

И кашель с насморком домой я притащил.


ФРИЦУ ФОН БЕЙГХЕМУ.

1820


Мой Фриц живёт теперь в Отчизне ветчины.

Бобы свиные буйно там цветут,

И в печках пышный хлеб ржаной пекут.

Здесь даже рифмы захромать должны.


Вкушал святую воду Фриц доныне,

Сейчас с коровами он должен пить,

Телегами бумажки в суд тащить.

Боится утонуть при этом в тине.


Привык в лугах, не ведая покоя,

Пегасом править лёгкою рукою,

В полёте достигать гнезда орлов.


Теперь Фриц сердце изменить желает

И лошадь прозы высохшей седлает:

Плестись от Мюнстера до Дорстена готов.


ВЕНОК СОНЕТОВ.

Августу В. Ф. Шлегелю

1820


I

Сквернейший червь - неверия кинжал,

И скверный яд - сомнение в себе,

Полжизни сгинуло с отчаяньем в борьбе,

Вихрь неверья ветку с дерева сорвал.


О, ветер! Сжалиться над веткой мог бы ты

И лучшим словом слабую обвить,

Смогла б она тебя благодарить,

Когда б покрыли её вновь цветы.


Тогда заботливо ты сможешь ждать,

Когда цветы украсят сад опять

Той феи, что тебя в любимца избрала.


О саде этом няня свой рассказ вела,

Что звуки чудные в нём издавна живут:

Цветы там говорят, деревья там поют.


II

В кринолине, что украшен, был цветами,

С румянцем на раскрашенных щеках,

С осиной талией и башней в волосах,

В расшитых туфлях с узкими носами. -


В нарядной Музе задницу узнал.

Она, любя, хотела тебя взять.

С её дороги ты успел удрать,

Ты от порывов тёмных убежал.


И вдруг нашёл ты замок в старой чаще:

И мраморной скульптурою блестящей

Маид, прекрасная, спала волшебным сном.


Волшебник дрогнул при приветствии твоём:

Проснулась Муза. Страстью упоённый,

Ты пал ей на руки, любовью опьянённый.


III

Своим богатством недоволен ты.

И хочешь тешиться ты Нибелунгов рогом,

От Темзы получать подарков много,

Себе забрать прибрежные цветы.


Ты Тибра древнего сокровища достал,

И должен был он дань тебе платить,

Святыню Брамы хочешь потеснить,

Чтоб Ганг тебе жемчужины отдал.


Ты - человек скупой. Но будь доволен тем,

Что это получить дано не всем.

О тратах думай, не приобретая.


А те сокровища, что ты без устали искал,

На севере и юге доставал,

Пусть ученик наследует, играя.


ФРИЦУ ШТ.

(в записную книжку)

1820.


Плохо хорошим, побеждают порочные,

Вместо мирта хвалят тополя худосочные,

Вечерние ветры стучат в стены прочные,

Хвалят, вместо огня, мерцанье полночное.


Тщетно Парнаса пашешь поле ты склочное

И рисуешь картины выраженьями точными,

Зря зовёшь ты к себе смерть неурочную,

Над яйцом кудахтать не умеешь ты точно.


Чтоб прибиться к бойцам, будь озабочен,

И дай отпор всем критикам срочно,

И в тромбон греми покрепче нарочно.


Не вздумай писать для потомков заочно,

Пиши для черни, до зрелищ охочей,

И тогда твой успех велик, будет очень.


***

1820


Глаза, которые вдаль не глядят

И к любви непригодны совсем,

Но ужасно они нажать норовят

На мозоли кузена меж тем.


***

(с арабского)

1820


Обеды весёлые

Хмельные бокалы...

И длинношеий верблюд

Уверенным шагом, от любви опьянённого,

Чрез глубокую впадину, качаясь, несёт


Скромную девочку.

И скрывает её

Внутри шатра светло-белого,

И обвивает её мягко и шёлково

Небрежно струящееся одеяние.


И всё же её одну

Эта жизнь услаждает!

Неужели человек - игральная кость

В руках у судьбы? И слепо блуждая,

Колеблется вечно туда и сюда.


Страданье и радость,

Наслаждение и беды, -

Всё это есть в жребии нашем!

Наслаждение жизнью! И всё, что живёт, -

Это - имущество смерти.


Бойль (около Бонна 13 сентября 1820)


***

1820


Робко попик в церковь забился,

Дрожит на маленьком, ветхом троне.

Болтается на макушке его корона,

Но имя Руссо я разобрать умудрился.


Не считаю я, пупсик, что надо мистиков звать,

Не служи Руссо символом веры

И не будь для него свободы примером,

Супом, что демагоги готовят опять.


И свобода истинная тебе будет рада,

Бой за правду ведёт твоё имя и слово.

Бей мечом и словом, будь верен и честен.


Свобода, вера, любовь - вот триада.

Пусть мирта тебе не хватает святого,

Но есть лавровый венок твоих песен.


ПРИВЕТ ЖИЗНИ.

(листок из записной книжки)

(Александру пр. фон Виттгенштейну)

1820


Одна дорога есть на Земле:

Мы - люди здесь пассажиры.

Гонятся, мчатся пешком и в седле,

Как бегуны иль курьеры.


Едут мимо, кивают, машут платками

Из мчащихся экипажей.

Прижать бы к сердцу, облить слезами,

Но бегут, не оглянувшись даже.


Едва на станции встретились где-то,

Александр, принц, любимый сердечно,

Но трубит рожок почтальона к отъезду,

И отбываем мы врозь, конечно.


КАРТИНЫ СНОВИДЕНИЙ.

1821

I

ЧУДЕСНАЯ МАИД (см. выше, стр. 9)


II

ПОЖЕЛАНИЕ СЧАСТЬЯ.


Я сам себя видел в дремоте ночной

Чёрный фрак и шёлк жилета,

Как в праздник положено, руки в манжетах,

И любимая, верная передо мной.


Я спросил, склонившись: "Вы - невеста?

О, поздравляю, моя хорошая!"

Но тут же горло сжал мне непрошено

Холодный звук, благородно уместный.


Побежали слёзы ручьём непрерывным

Из глаз любимой. И в этом потоке

Растаял образ картины дивной.


Глаза сладчайшие, звёзды любви,

Они наяву часто лгали жестоко.

Полагаю, во сне также лгут они.


III

ВЕНЧАНИЕ.


Видел во сне я девчонку, забавна она и мала,

На длинных ходулях она пробиралась,

В тончайшем белье и платье была,

Но внутри грубой и неопрятной казалась.


Внутри никчемна, жалка немного,

Но она весьма держалась достойно.

Говорила от смелости длинно и долго,

Своенравной была и изумлённой.


"Ты знаешь, кто это? Иди и смотри!" -

Лукаво Бог сна показал мне внутри

Рамы зеркальной картину злую:


Стоял человечек пред алтарём

И "да" говорил с моей любимой вдвоём,

Смеясь, сто чертей пели тут "Аллилуйя"


IV

СВАДЬБА. (См. выше стр.15)


V

БОРЬБА


Ночью тихою в сладком сне

Волшебные сны пришли ко мне.

И вызвана магической силой,

В каморку ко мне пришла моя милая.


На неё смотрю, образ прекрасный,

Я гляжу, мне она улыбается ясно.

И наполнилось сердце улыбкой её,

И вырвалось смело слово моё


"Возьми у меня всё, что имею,

Я сейчас от тебя удалиться сумею,

Но с полночи до утренних петухов

Твоим любовником быть я готов".


Она удивлённо и странно глядит:

И боль, и любовь во взгляде дрожит.

И сказала Дева с улыбкой прелестной,

"Отдай мне своё блаженство небесное".


"Мою сладкую жизнь, мою юную кровь

С восторгом тебе отдать я готов.

Ты, как ангел, взлетающий к небесам,

Но небесное царство я не отдам".


Хорошо моё быстрое слово звучало,

Но она ещё прекраснее стала.

И всё повторяет дева прелестная:

"Отдай мне своё блаженство небесное".


Гудит то слово мрачно и глухо

И бросает в жар, достигая, уха.

Глубоко оно застревает в душе,

И я почти не дышу уже.


Тут белые ангелы появились,

Золотым ореолом они светились,

Но их штурмует, как чёрная туча,

Диких кобольдов целая куча.


Они в бой с ангелами вступают

И прочь ангелов вытесняют.

И, наконец, черная стая

Сама в туманном воздухе тает.


Но хотел я в наслаждении сгинуть

И прекрасную не мог я покинуть.

Как лань, ко мне прижимается. Только

Всё плачет и плачет с обидою горькой.


Любимая плачет, о чём, я знаю,

Поцелуями розовый рот покрываю:

"Тихо, нежная, слёзы твои

Вызывает в тебе жар моей любви.


Вызывает слёзы моя любовь..."

Вдруг в моих жилах застыла кровь.

Сильно земля задрожала ночью

И пропасть, зевая, разверзлась воочию.


Из пропасти лезет чёрная стая,

И бледнеет моя любовь дорогая.

Она исчезла из рук моих...

Я остался один, недвижим и тих.


В волшебном кругу несётся стая,

Чёрной толпой меня окружая.

И теснит меня дьявольский круг,

Злой язвительный смех я слышу вокруг.


Сужается круг и меня теснит,

И чей-то голос жужжит и жужжит:

Блаженство небесное ты потерял

И нашим теперь ты в вечности стал.


VI

СВАДЕБНАЯ НОЧЬ.


Тебе оплата известна, что же ты ждёшь?

Что медлишь ты, душу продавший, что не идёшь?

Преданно жду я в каморке своей,

Полночь пришла, нет невесты моей.


От кладбищенских ветры дуют ворот:

Ветерки, там невеста моя не идёт?

Много бледных личин толклось в стороне,

Приседали, кивали радостно мне.


Какую весть принёс ты, скажи скорее,

Чёрный чёрт в огнем горящей ливрее?

"Госпожа всемилостиво объявляет:

Сейчас в драконьей упряжке она приезжает".


Магистр мой милый, человечек любимый,

Что сюда тебя гонит неотвратимо?

На меня он кидает унылый взгляд,

Головой трясёт и бредёт назад.


Что парень с рылом лебезит, завывает?

Кота чёрного очи светло так мерцают?

Что волосы воющих женщин летают?

И кормилица колыбельную напевает?


Госпожа кормилица, нынче дома останься,

С колыбельной тягучей навеки расстанься,

Сегодня я праздную свадьбу тут:

Смотри, уже чинные гости идут


Смотри, как галантно они идут!

В руках головы, а не шляпы несут!

Ноги крючком и повешенных мантии...

Ветер стих, что так поздно вы, братия?


Идёт мамочка, на палку метлы похожа.

Благослови! Ведь я твой сыночек всё же.

На бледном лице её рот дрожит:

"Амен вечно!",- мамочка говорит.


Двенадцать музыкантов с чертами сухими

Пришли. И слепая скрипачка за ними.

Вот шут, одетый в пёструю куртку,

На спине примостился могильщик жуткий.


И дюжина дев монастырских святая

Танцует. Их "сваха" ведёт косая.

И дюжина жадных попиков в ряд

Гнусно песню свистят на церковный лад.


Не взывай, старьевщик, с посиневшим лицом,

На празднике светлом твой мех не причём.

Тут топят бесплатно из года в год:

Вместо дров - князья и нищий народ.


Цветочницы, горбатые удивительно,

Убирают комнаты все стремительно.

Лица ангелов, кузнечиков ноги...

Эй! Оставьте мне стука рёбер немного!


Они все - из ада, действительно.

Толпа растёт и шумит удивительно.

И даже вальс тут проклятье несёт...

Но тихо! Моя голубка грядёт!


Эй, сброд, замолчи! Или выгоню вас,

Я слов своих не слышу сейчас.

Не гремит ли коляска там, за стеной?

Повариха, скорее ворота открой!


Добро пожаловать, дорогая невеста!

Я рад вам, пастор. Вот ваше место.

Хоть хвост у вас, и с копытом нога,

Преподобия Вашего я - вечный слуга.


Невеста любимая, что ты так бледна?

Нас пастор венчает, ты быть тут же должна.

Я кровью своей заплатил ему,

С тебя же оброк слезами возьму.


На колени, сладкая, стань возле меня.

Она встаёт на колени, о, радость моя!

Грудь трепещет и сердце дрожит,

Любимая в моих объятьях лежит.


Золотых волос волны - это нам двоим,

Маид моей сердце стучит рядом с моим:

Они от наслажденья и боли стучат

И прямо в небесную высь летят.


В море радости наши сердечки плывут,

В небесах, где ангелы Божьи поют,

А в голове ужас и пламя,

Потому что ад теперь вечно с нами.


Этот проклятый, тёмный сын ночи,

Священником станет, как только захочет,

Он бормочет из книги кровавой заклятья:

Его молитва - хула, благословенье - проклятье!


И хрипит, и шипит, и воет знакомо,

Как буря на море, как раскаты грома.

И синеватый свет здесь неярко горит,

"Амен вечно!", - матушка говорит.


VII

(КЛАДБИЩЕ).


Я шёл от моей госпожи домой,

И полночный ужас висел надо мной.

Хочу мимо кладбища я пройти,

Но серьёзно могилы встают на пути.


От могильного камня что-то манило,

И мерцающим светом луна светила.

"Брат, иду сейчас", - прошелестело,

Из могилы туман поднимается белый.


То встал музыкант из своей могилы,

Высоко на камне устроился мило:

По струнам цитры быстро он бьёт

И что-то глухо и резко поёт:


Эй, знаете вы старую песню,

Её звуки буйно воспламеняли,

И в грудь так ударяли печально.

Зовут её ангелы счастьем небесным,

Черти муками ада назвали,

А люди любовью зовут, как ни странно.


И лишь слово последнее отзвучало,

Из могилы фигур поднялось немало,

Много призраков вдруг появилось тут,

Они порхают вокруг и хором поют:


Любовь, любовь! То твоя сила!

Мы давно улеглись в могилы,

Смерть нам всем глаза закрыла,

Что же нас ночью разбудило?


Так всё это сбивчиво, смутно вопит,

Свистит, шипит, каркает, дребезжит.

Вся стая крутится, бешено вкруг музыканта,

Он бьёт по струнам с диким азартом.


Браво! Браво! - это прекрасно!

Рад видеть вас!

Тем счастлив сейчас,

Что волшебное слово звучало ясно!

Лежит так тихо из года в год

Смирнёхонько в каморках народ.

Сегодня должны мы весёлыми быть!

Нам разрешили.

Мы здесь одни, что рядить?

В жизни были мы дураками,

И яростно справился с нами

Жар любовный, что мы получили.

Потеха сегодня у нас такая:

Каждый правду поведает, не скрывая,

Что любовь ему принесла:

Как его гнали,

На куски разрывали,

Хороша ли охота была!

Тут из круга весёлый, лёгкий, как ветер,

Человечек худой на призыв ответил:


-- Я был подмастерьем портного

С ножницами иглой.

Проворен я был, не скрою,

С ножницами и иглой.

-- Тут явилась мастера дочка

С ножницами и иглой,

Прямо в сердце кольнула точно

Ножницами и иглой.


Тут духи смелись весёлым хором,

Из круга вперёд второй вышел скоро:


-- Шиндерано Орландини

И Ринальдо Ринальдини

-- С Моором - кавалером

Послужат мне примером.


Имею честь вам сообщить,

Как те герои умели любить.

И женский образ, яркий, чудный

Я в голове лелеял буйной.

Легко вздыхать и ворковать.

Но только, деньги где достать?

Любовь запутала меня,

Залез в карман соседа я.


Смотритель уличный сердился,

Что по лицу град слёз катился.

Тем платком он их стирал,

Что из кармана соседского взял.


Благочестивая нравов полиция

Ухватила меня тотчас за петлицу,

И в исправительный дом большой

За каменной посадили стеной.


Молча в любовном безумии сладком

Прял я шерсть там своим порядком.

Но тут тень Ринальдини пришла

И с собой душу мою забрала.


Тут духи смеялись весёлым хором,

Накрашенный третий выступил скоро:


-- Я был королём подмостков

И любовников я играл:

Я рычал, задыхался просто

И, "ах!", - нежно я восклицал.


Мортимера я играл идеально,

И прекрасна Мария была.

Жесты были мои натуральны,

Но она понять меня не могла.


Я, наконец, в отчаянье впал:

"Мария, святая!", - её я звал.

И от горя проворно кинжал схватил

И воткнул в себя, что было сил.


Тут духи смеялись весёлым хором,

В белой одежде четвёртый выступил вскоре.


Профессор с кафедры что-то болтал,

Не мог очнуться я ото сна.

Я о профессорской дочке мечтал,

Она прелестна так и нежна.


Она нежно кивала мне из окна,

Любовь моя, королева цветов!


Но сухим филистером была отдана

Богатому парню, моя любовь!


Я проклял всех женщин и всех богачей,

Траву чёрта в вино намешал

И выпил с улыбкой. Теперь я ничей,

-- Горячей смерти я душу отдал!


Тут духи смеялись весёлым хором.

С верёвкой на шее пятый выступил скоро:


Хвалился и хвастался граф за вином,

С драгоценным камнем и дочкой сидел за столом.

Графчик, камень твой здесь не причём,

Мне весело быть с твоей дочкой вдвоём.


Под замком и засовом оба лежали и спали,

Слуги графские бандой их охраняли.

Но что мне слуги, замки и засовы?

Ведь лестница для меня готова.


На окошко любимой я влез спокойно,

И вдруг я возглас услышал злобный:

"Нежную дочь не отдам мою,

Драгоценный камень я тоже люблю".


Граф засмеялся, меня схватил,

И, ликуя, рой слуг меня окружил.

К чёрту, отродье! Ловите воров!

Я только любовь украсть был готов.


Но речи мои помогли мне мало,

Челядь тут же верёвку достала.

И солнце, взглянув удивлённым оком,

Нашло на виселице меня высокой.


Тут духи смеялись весёлым хором.

С головой в руках шестой вышел скоро.


От любовной тоски на охоту помчался,

Тихо с ружьём я по лесу крался.

В сухом дупле кто-то трещал,

Голову - прочь! - ворон кричал!


Но напал я на след голубки одной,

Привёл любовь я к себе домой.

Я думал укрыться от злобных глаз,

Но графский егерь выследил нас.


Кто так в ночи целуется нежно,

Воркуют два голубка безмятежно.

Крадусь туда, нетерпеньем горя,

Свою любовь там увидел я.


-- Чужой мужчина с нею лежал

И очень уютно её обнимал.

Я - старый стрелок, попал хорошо!

В крови своей смерть мужчина нашёл.


С палачом процессия прибыла вскоре,

Последний раз лесом ехал я в горе.

И главной персоной здесь я предстал,

"Голову - прочь! - ворон кричал!


Тут духи смелись весёлым хором,

И сам музыкант выступил скоро:


Одну песенку только пою я вновь,

Песня тебя бросает,

Когда сердце на части рвёт любовь,

Песня домой убегает.


-- Тут вдвое сильнее духи смеялись

И в воздухе весело кувыркались.

Но с церковной башни раздалось: "раз",

И все в могилах скрылись тотчас.


VIII

(БЛЕДНАЯ)


Я лежал и спал, легко дыша,

Отбросив страданье и скорбь.

И во сне, как всегда, она пришла -

Маид - прекраснейшая любовь.


Она была, как мрамор, бледна,

Чудно таинственна и желанна,

Перлами глаз смотрела она,

И развивались волосы странно.


И двигалась тихо-тихо совсем,

Бледно-мраморная Маид,

Опустилась на сердце мне между тем,

Так тяжко на сердце лежит.


Как от счастья и боли трещит, стучит

Моё сердце, жарко пылая!

Но не бьётся в груди ничего у Маид,

Она совсем ледяная.

"Не дрожит от дыхания грудь,

Она холодна, как лёд.

Но любви всемогущество знаю я,

Любовь в душе моей тоже живёт.


Не цветут румянцем рот и щёки мои,

Сквозь сердце не мчится кровь.

Но не выставляй колючки свои,

Ведь прекрасна я, как любовь".


И дико так обняла меня,

Боль была невыносимой...

Но крикнул петух. И при свете дня

Исчез мой мрамор любимый.


IX

(ПРОБУЖДЕНИЕ.)


Как много было тут бледных тел,

Вызванных слова силой!

Но никто из них отступать не хотел

В ночь и в свои могилы.


И Мастера ручные стишки

От жестокой скорби забыл.

Мой собственный дух от большой тоски

Меня в туманный дом притащил.


Отпустите, демоны ледяные!

Не торопите меня!

В мире радости ещё кое-какие

Живут в розовом свете дня.


Я должен стремиться всегда

К цветам очарования.

Моя жизнь ничего не значит, когда

Нет любви и её страдания.


Я хотел бы её ещё раз обнять

И к сердцу прижать горящему.

Её щёки и губы поцеловать

С болью блаженной и настоящей.


Я только раз из губ дорогих

Слова любви услышать хотел.

И последнее слово, срывая с них,

Иду с вами за мрачный предел.


Духи зловеще кивнули мне,

В мрачной дали исчезая...

Любовь моя, я пришёл к тебе,

Ты любишь меня, дорогая?


(ЗАКЛЮЧЕНИЕ)


Снилось мне любовное пламя,

Милые локоны, мирт, резеда,

Губы сладкие снились всегда,

Мрачные песни со злыми речами.


Смутные сны терзали меня;

И один из них, самый любимый,

И оставшийся жар нестерпимый

В мягких рифмах выразил я.


Моя сиротская песня излилась,

Также растрёпанна и смутна...

Я напрасно ищу ту картину сна,

Что в воздушных тенях растворилась.


ИЗ СБОРНИКА БАЛЛАД

1821


ГОЛОС ГОРЫ


Едет всадник долиной горной

Рысью тихой, печальной:

Попаду ли в руки любимой я,

Иль в могилу сорвусь нежданно?

И голос ответил странно:

В могилу - нежданно!


И дальше едет верхом человек

И тяжко стонет порой:

Укрыться так рано могильною тьмой

Ну, что ж, в могиле - покой!

И голос ответил чужой:

В могиле - покой!


Увлажнилась у человека щека,

Слёзы он не хотел стирать:

Что ж, только в могиле покой для меня,

Хорошо в могиле лежать.

И голос ответил чужой:

Хорошо там лежать!


ДВА БРАТА.


На пике вершины горной

Замок, укрытый в ночи.

В замке молнии упорно

Блещут. Лязгают мечи.


Братья там грозно фехтуют,

Яростно поединок горит.

Скажи, что они так враждуют?

В руках у них сталь звенит.


Графиня Лаура искрами глаз

В братьях зажгла вражду.

От любви к деве пьяны сейчас

Оба, словно в бреду.


Но кому из них, дай ответ

Её сердце принадлежит?

На это ответа нет.

Меч из ножен! Он и решит.


И дерутся бесстрашно они,

Удар за ударом гремит.

Придержите шпаги свои,

Зло ужасное ночь сулит.


Горе! В крови лежат братья!

Горе! Долина в крови!

Смерть обоим открыла объятья,

Убиты во имя любви.


Сотни лет пролетели проворно,

Поколенья в могилу сошли.

И на пике вершины горной

Пустынный замок виден вдали.


Но ночью в долине печальной,

Как двенадцатый час пробьёт,

Снова чудесно и тайно

Поединок братьев идёт.


БЕДНЫЙ ПЕТЕР.

I

Ганс и Грета, танцуют лихо

И ликуют от радости громко.

Петер стоит немо и тихо,

Белый, словно извёстка


Грета и Ганс - жених и невеста,

Свадебным платьем сверкают.

Петер скромно одет, что здесь неуместно,

И горько ногти кусает.


Что-то Петер здесь говорил

И на них так печально глядел:

Ах, если б не столь разумен я был,

Я б обиды той не стерпел.


II

"Горькая боль в груди моей,

Она хочет грудь разорвать,

Отовсюду, где был я с печалью моей,

Она гонит меня опять.


Она гонит меня ближе к любимой,

Могла б Грета меня излечить.

Но страх и боль эти неодолимы,

Я должен отсюда спешить.


Я взойду наверх, на вершину горы

Там можно быть одному.

Там постою до поздней поры,

Тихо плача, сердце уйму".


III

Шатаясь, Бедный Петер бредёт,

Робкий, мертвенно-бледный.

И на улице вслед ему смотрит народ,

Как медленно он идёт.


Девушки шепчутся между собой:

"Будто покинул могильный покой."

Ах, вы неправы, девушки милые,

Он только ложится в могилу.


Для того, кто оставлен милой,

Лучшее место - могила!

Где, горе своё храня,

Спал бы он до судного дня.


ПЕСНЯ ЗАКЛЮЧЁННОГО.


Когда моя бабушка колдовала,

Люди хотели её спалить.

Амтман бумаги извёл немало,

На допросах, желая её уличить.


Не призналась, в котёл залезать не хотела,

Призывала на всех горе и смерть,

И вороной она в воздух взлетела,

Когда облако дыма стало густеть.


Моя бабуся, в чёрном густом опереньи,

О, приди, чтобы в башне меня посетить!

Пролети сквозь решётку быстрым движеньем,

Постарайся сыр и пирог не забыть.


О, бабуся, что чёрной вороною стала,

Позаботься о том, чтобы тётка моя

Глаза мои мёртвые не клевала,

Когда завтра повисну в воздухе я.


ПОСОЛЬСТВО.


Мой слуга, сейчас же седлай коня

И гони чрез леса и поля,

Скачи, как только можно быстрей

К замку Дункана-короля.


Прокрадись в конюшню и подожди,

Пока явится конюх-юнец,

Спроси, какая дочь короля

Должна идти под венец?


Юнец сказал: принцесса-шатенка

Скоро мужа себе возьмёт.

Но есть ещё принцесса-блондинка,

Она не спешит в свой черёд.


К канатному мастеру быстро иди

И верёвку купи у него.

Медленно едь, её мне принеси,

Не говоря ничего.


ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ.


Я один не пойду, дорогая любовь,

Ты со мною идти должна.

В сырое, старое, родное ущелье,

В уныло-холодное подземелье,

Где мать давно уж у входа ждёт,

Когда домой солнце придёт.


"Оставь меня, мрачный ты, человек,

Кто тебя звал сюда?!

Твои щёки белы, руки, как лёд,

Глаза искрят, а дыхание жжёт,

Но весело я смеяться хочу

Аромату роз и солнца лучу".


Оставь розы пахнуть, а солнце светить,

Сладкая моя любовь!

Белую отбрось подальше вуаль,

По струнам звенящей лиры ударь.

Свадебная песнь пусть здесь прозвучит,

Мелодию вечер ночной насвистит.


ВАЛТАСАР.


В тёмную полночь мир погружён

В немом покое лежит Вавилон.


И лишь у дворца спокойствия нет,

Шумит свита царя и мелькает свет


Наверху, во дворце весёлый угар,

Царский пир задаёт Валтасар.


Восседало воинство его за столом,

Пустели кубки с искристым вином.


Звенели кружки, бойцы ликовали,

Царя упрямого воспевали.


Царские щёки пылали огнём,

Смелость росла, подогрета вином.


Слепая смелость на всё готова,

И Бога порочит он дерзким словом.


Хвалится он дерзко и дико,

Поёт ему воинство славу великую.


Зовёт к себе его гордый взгляд

Воина, что возвратился назад:


Он много несёт золотых приборов,

Что из Храма украдены у Иеговы.


Богохульной рукой дерзко хватая,

Святой бокал наполнил до края.


Опустошил его торопливо,

И пену не вытерев, крикнул кичливо:


Иегова, твоё имя насмешек достойно!

То я говорю - царь Вавилона!


Но лишь слово ужасное вымолвил он,

В сердце тревогой был поражён.


Смех затих, все замолчали,

Тишина мёртвая повисла в зале.


И смотри! Смотри! Вдруг в тишине

Появляется надпись на белой стене:


Чья-то рука всё пишет и пишет,

Буквы красным пламенем дышат.


Царь, уставившись в стену, сидел,

Ноги дрожали, как смерть побледнел.


Толпа пирующих сера, холодна,

Вовсе без шума сидела она.


Из царских магов никто не был готов

Разгадать значенье пламенных слов.


И той же ночью, не боясь ничего,

Слуги царя убили его.


МИННИЗИНГЕРЫ.


Песня ныне в бой вступает,

Миннизингеры поют.

Странный спор свой начинают,

И турнир особый тут.


Воображенье, пенясь дико,

Служит для певца конём,

Искусством, защищаясь, лихо,

Бьёт он словом, как мечом.


Дамы живо наблюдают

Бодро с высоты балкона.

Не тех, бывает, награждают

Своею лавровой короной.


Здоровы те, кто в злой борьбе

Берут барьеры непрестанно.

Мы ж, миннизингеры себе

Смертельные наносим раны.


Кто из сердечного ранения

Свои баллады извлекает,


Тот победитель. Восхваленья

Из уст прекрасных получает.


СЕРЕНАДА МАВРА.


На Зулеймы спящей сердце

Светлых слёз ручей струится.

Будет сладкое сердечко

Страстью к Абдуле лишь биться.


А в ушах Зулеймы спящей

Раздаётся стон печальный.

Снится деве белокурой

Абдула с любовью тайной.


На руку Зулеймы спящей

Кровь из родника стекает.

Кровь Абдулы в сердечке сладком

Ало, ярко так играет.


Горе рождено немым,

Языка во рту не прячет:

Только слёзы, только стоны,

Рана сердца кровью плачет.


СЦЕНА У ОКНА.


Сидела Хедвиг у окна,

Шёл Генрих бледный вдоль окон.

Бог мой! - промолвила она,-

Как привиденье бледен он.


Тут Хедвиг взгляд его нашла

Томленье пробудил он в ней,

Ей в сердце боль любви вошла,

И стала призрака бледней.


Ждала прекрасная у окна,

Каждыый день в больном томленьи

В объятиях Генриха лежала она

Каждую ночь в час привидений


РАНЕНЫЙ РЫЦАРЬ.


Я повесть старую знаю:

Она глуха и печальна:

Любви изменивший рыцарь

Лежит с любовною раной.


Как должен он презирать

Сердце любвеобильное!

Каким позором должен считать

Муки любви своей сильные!


Он хотел бы барьеры брать,

На бой вызывать вновь и вновь,

Тем рыцарям вызов послать,

Кто позорит его любовь.


Тут всё должно замолчать,

Лишь бы с болью своей побыть.

Осталось копьё своё взять

И в бедное сердце вонзить.


ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВОДЕ.


Прислонившись к мачте, мечтая,

Волнам веду я счёт.

Отчизна, прощай дорогая!

Мой корабль быстро плывёт.


Любви обитель сзади осталась,

Сверкают окна, любимой подстать.

Я увидел глаза, мне казалось,

Но мне не хотелось кивать.


Её слёзы лились для меня из глаз

Так, что стало темно.

Моё сердце больное живёт сейчас,

Страшной болью не разбито оно.


ПЕСЕНКА РАСКАЯНЬЯ.


Рыцарь Ульрих скачет в зелёном лесу,

Весело листья шумят.

Прекрасную девичью видит красу

Сквозь деревьев густой наряд


Он говорит себе, знаю я

Этот образ блестящий:

Он манит всегда, предо мною паря,

В толпе народа и в чаще.


Как две розы, её цветущие губы

Прелестью свежей пленяют.

Но слово часто горько и грубо

Из этих уст вылетает.


И ротик этот точно походит

На красивый розовый куст,

Где ловкий змей укрытье находит

И шипит, как в беседке тут.


И красивые ямочки на щеках,

Такие чудно любимые,

Готовят мне непременно крах

В яме желанья неодолимого.


И волны прекрасные этих кудрей

Головку легко обрамляют.

Но волшебно в ловушку этих сетей

Зло меня завлекает.


И голубые глаза льют свет

Ясной, тихой волною...

Думаешь, к воротам неба ведут,

Но смотришь: ад пред тобою.


Углубляется Ульрих в чащу лесную,

И листва так жутко шуршит.

И видит он фигуру другую,

Её бледный, печальный вид.


Он говорит: там мать я узнал,

Она меня нежно любила.

Своим поведеньем ей боль причинил,

Слово горькое жизнь ей смутило.


О, если б я слёзы мог осушить

Жарким моим покаянья!

Румянцем бледные щёки покрыть

Кровью сердечных страданий!


Всё дальше и дальше едет он.

В лесу начинает темнеть,

Шёпотом странным со всех сторон

Вечерний ветер стал шелестеть.


И Ульрих слышит в чаще густой,

Как птицы поют лесные.

Много раз припев повторяют свой,

Слова насмешливо-злые:


Господин Ульрих прекрасную песню поёт,

Покаяния песню суровую. -

Эта песня спета. К концу идёт.

Он поёт её, словно новую.


ПЕСНЯ О ДУКАТАХ.


Мои светлые дукаты,

Где вы прячетесь, ребята?


Может быть, у рыбок ярких

Плешетесь в ручьях так живо

И ныряете игриво?


Или у цветочков жарких

На лугу зелёном все

Искритесь в утренней росе?


Или в небесах прекрасных,

Где у птичек светлый дом,

Парите в небе голубом?


Иль, сияя средь звёзд ясных,

С ласкою на нас глядите,

С небес улыбку нам дарите?


Ах, вы, светлые дукаты!

Вы не ныряете в волнах,

На лугу вы не искритесь,

В небесах вы не резвитесь:

У кредиторов моих злющих

Вы все в лапах загребущих.


РАЗГОВОР НА ПАДЕБОРНСКОЙ ПУСТОШИ


Ты не слышишь звуки вдали,

Словно контрабаса и скрипки?

Красавицы там хоровод завели

И летят в нём с лёгкой улыбкой.


Эй, мой друг, ты ошибся немного,

Тут скрипок нет и в помине.

Там визжат поросята громко,

И хрипло хрюкают свиньи.


Ты не слышишь в лесу звуки рога?

Там охотники дичь загоняют.

Телят кротких пасётся тут много,

И пастух на свирели играет.


Эй, мой друг, вновь ошибся ты тут:

Не свирель там, не рог лесной.


Вижу я, свинопасы идут,

Гонят стадо свиней домой.


Ты не слышишь, вдали поют

Сладкозвучные голоса?

Громко крыльями ангелы бьют,

Одобряют их на небесах.


Эй, то, что там мило звенит,

Не турнир певцов, дорогой.

То песня подпасков звучит,

Что гонят мимо гусиный строй.


Колокольный не слышишь звон,

Чудный, любимый и светлый?

Кроткая паства шагает в тон

Благоговейно к дверям капеллы.


Эй, друг, бубенцы там звенят,

То рогатое стадо бредёт:

И в тёмные стойла назад

Понуро плетётся скот.


Ты не видишь, как вьётся фата?

Кто-то тихо кивает мне:

То любимая мной красота

С влажным взором стоит в стороне.


Эй, мой друг, там, я вижу, кивает

Лиза, та, что в лесу живёт,

На костылях она ковыляет,

Худая и бледная к лугу идёт.


Ты любишь смеяться, друг мой,

Над фантазией светлой моей.

То находишь ошибкой большой,

Что ношу я в груди своей.


(ЛЕТНЯЯ НОЧНАЯ СЕРЕНАДА)


Блестящие звёзды с неба глядят

С желания страстной болью.

Цветочки им посылают взгляд

С тоской и глубокой любовью.


Ласково смотрит сверху луна,

С речною играя волной,

И погружается в воду она,

Жар, охлаждая свой.


И, сладко дыша истомой,

Голубь голубку ласкает.

И, мерцая в игре любовной,

Светлячок над подругой летает.


Ветерки трепещут так нежно,

Шумят в деревьях, ликуя,

Посылая нам, безмятежным

С приветом любви поцелуи.


Ручей прыгает и звенит,

Звезда себя вниз бросает.

Всё смеётся, поет, не спит. -

Своё царство любовь открывает.


***

Немецкий парень, за бычьим хвостом

Тебе ездить было не лень.

Ты теперь не жалеешь о том,

Как постыдно терял каждый день?!


ГОФРАТУ ГЕОРГУ С. В ГЁТТИНГЕНЕ

1821


Повеление гордое в осанке твоей,

Но около губ кротость витает,

Трепещут мускулы, очи сверкают,

Но размах спокойный мудрых речей.


Так вещаешь ты с кафедры управления

О государства стремлениях честных,

О жизни народа, тебе известной,

И о германском разъединении.


Облик твой не уйдёт из души моей.

Ведь дикости и эгоизма наличие

Лишь подкрепляет картину величия.


Отеческих мягкость я помню речей,

Что в тихие часы доверительно

До сердца глубин доставали действительно.


К Г.С.

1821


Как книжку твою раскрыл я поспешно,

Удивляясь, знакомого много заметил:


Золотые картины в книге я встретил,

Что в мечтах ребёнком лелеял нежно.


Собора гордое к небу стремление

Блаженной веры немецкой я вижу;

Колокольный звон, звук органа я слышу,

И звук этот сладкий - любви выраженье.


Хорошо я вижу, собор окружают

Юркие карлики, что посмели

Разрушить резные цветы в капелле.


Они охотно листьев дубы лишают

И грабят всюду убор зелёный.

Но распустятся листья с весной обновлённой.


***

Когда тромбоны гремящий звук

В последний день издадут,

Поднимутся мёртвые все вокруг

И наверх из могил пойдут,


И ангелы песнь запоют повсюду -

Хвалу Творцу всё чудесней,

То я в своей могиле пребуду,

Если мне не понравится песня.


Гёттинген, 3 февраля 1821


***

Ход вещей: на достойного смотрят небрежно,

С издёвкой будет осмеян серьёзный,

Пуделя1 отвагу гонят поспешно,

И даже мне достаётся грозно.


Гёттинген, 29 января 1821.


***

1821

В руках подруги блаженно мечтая,

Лежит человек, печали не зная.

Но жёстко рока злое явление

Несёт ему комок притеснений.

И далеко от любви своей

Должен бежать человек скорей.


ИСТИНА

(ШТ.)

1821


Когда весна приходит с солнечным светом,

Распускаются почки, цветы расцветают,

Сиянье луны свой бег начинает,

И рыбки плывут за луною следом;

Тогда сладкие глазки увидит певец,

И песни польются из души, наконец; -

Но звёзды, песня и солнца сверкание

Глазки, цветы и луны сияние.-

Все эти средства помогут, конечно,

Сделать так, чтобы мир жил вечно.


СОНЕТЫ - ФРЕСКИ.

Кристиану С.

1821


I

Не танцую я, не курю фимиам,

Пред болваном, что сверху лишь позолочен.

Тем, кто тайно меня опозорить хочет,

Я никогда руки не подам.


Я не склонюсь перед дамой развратной,

Без стыда щеголяющей содержателем.

Не потащусь я с чернью старательной

За колесницей идола триумфальной.


Пред бурей валится дуб могучий,

А камыш у ручья лишь гнётся под тучей,

Стоит точно так же, как раньше стоял.


Но к концу ему счастье рок послал:

Как трость для прогулок, он с франтом гуляет,

И пыль из одежды им выбивают.


II

Дай мне маску, я хочу превратиться

В подонка среди негодяев позорных,

Что блистают в личинах фарсоподобных,

Хочу одним из них оборотиться.


Дай мне простые слова и манеры,

Чтоб среди черни мне раствориться,

От остроумия блеска освободиться

Каждый пошляк им кичится без меры.


Я, танцуя на маскараде большом

Средь королей и рыцарей строгих,

Арлекину кивнул, узнавая немногих,


Но бьют меня все деревянным мечом

Для забавы. Как маску я снять захотел,

Висельный сброд тут же окаменел.


III

Смеюсь ли я над болванами снова,

Что таращат глаза с козлиными лицами,

Или над полными здравого смысла лисицами,

Что злобно глазеть и обнюхать готовы,


Над учёным смеюсь ли мартышечным рядом,

Что раздуваются от гордых идей,

Над сонмом грешных трусливых людей,

Что грозятся оружьем, пропитанным ядом,


Знаю, пожитки милого счастья,

Руки судьбы разнесут без участья

И кинут небрежно к нашим ногам.


Если сердце разорвано напополам,

Разорвано, исколото и изрезано,

Лишь бесплодно смеяться, нам судьбой заповедано.


IV

В мозгу моём бродит легенда чудесная,

И звенит в ней песней волшебно-тонкой:

И живёт, расцветает в той песне девчонка,

Волшебно-нежная и прелестная.


В девчонке маленькое сердечко,

Но любовь в сердечке том не живёт;

В безлюбовной душе лишь мороз и лёд,

Высокомерие тут же явилось, конечно.


Завладела легенда моей головой,

И песня жужжит серьёзно, кошмарно,

И девчонка хихикает тихо-тихо.


Но боюсь, что мозг разлетится мой,

И, ах, как было бы это печально,

Если б мой разум с пути сошёл лихо.


V

В тихой, мягкой грусти вечерних часов

Песни слышу, что давней исчезли порой,

И слёзы струятся солёной волной,

Из старой раны сочится кровь.


И в центре этой игры волшебной

Я снова любимую вижу ясно,

Она вышивает в корсаже красном,

И царит тишина в покое блаженном.


И вдруг встаёт со стула проворно

И с головы лучший локон срезает

И мне отдаёт. Я рад до испуга.


Но отравлена радость силою чёрной,

Из волос тех Мефисто канат сплетает

И таскает меня на канате по кругу.


VI

"Ах, когда год назад я увидел тебя,

Не дала ты мне поцелуя при встрече..." -

Но алый рот прервал мои речи,

Поцелуй прекрасный почувствовал я.


И веточку мирта она сорвала,

С того куста, что рос у окна:

"Посади его в землю",- сказала она,

И сосуд для этого мне подала.


Как давно это было! В горшке умер мирт,

И её саму не видал много лет,

Но поцелуй на губах моих всё горит.


Повлекло меня что-то невольно туда,

Перед домом стоял, будто ждал ответ

Всю ночь. А утром ушёл навсегда.


VII

Избегай, мой друг, шуток дьявольских сил,

Но хуже гримасы ангелов мягкие:

Один предлагал поцелуи мне сладкие,

Но когти острые я вблизи ощутил.


Избегай, мой друг, кошек старых и чёрных,

Но хуже нет кошечек юных и белых...

Я такую одну сокровищем сделал,

Но клад мой меня оцарапал вздорно.


О, гримаски сладкие девушки юной!

Как могли обмануть меня ясные глазки?

Как могли моё сердце терзать твои лапки?


Моей кошечки лапки мягкие, чудные!

Я мог целовать их губами жаркими,

А кровь из сердца сочилась бы яркая.


VIII

Весь мир был камерой пыток мне

Там я претерпел все муки:

Оскаленный череп сверкал, как во сне,

В кандалах были ноги и руки.


Диким криком звучал мой надрывный плач,

Изо рта кровь лилась потоком,

И служаночка, как милосердный палач,

Нанесла удар золотым молоточком.


Как в последних судорогах, бился я,

Смотрела, любознательности не тая.

Мой язык был окровавлен и сух.


Любопытно, вся, превратившись в слух,

Вкушала последнее сердца движенье

И ждала, улыбаясь, смерти явленье.


IX

Ты в бою меня видел с балбесами злыми,

С пуделями очкастыми и кошками в гриме,

Что охотно порочат моё доброе имя

И пророчат мне гибель языками своими.


Педантов видишь, как трудно мне с ними,

Змеи кольцами сердце сжимают своими

И считают что шут в колпаке - моё имя...

Кровь льётся из сердца ручьями живыми


Но ты стоишь, словно твёрдая башня во мгле

И, как маяк, путь освещаешь к земле.

Тихой гаванью мне сердце твоё служило...


Правда, прибой морской здесь сильно бьёт,

И не каждый корабль сюда попадёт,

Но спокойно спать здесь всегда можно было.


X

Я хотел бы плакать, но мне это нельзя,

Я хотел бы бодро взбежать по скале,

Но не могу, я приклеен к земле,

И противно шипит сброд червей вкруг меня.


Я хотел бы в жизни ясно, открыто

Вкруг прекрасной любви моей век парить,

В её сладком, блаженном дыхании жить,

Но не могу, моё сердце разбито.


Из разбитого сердца кровь струится по мне

Жаркая. Слабею я в это мгновенье.

В глазах моих грусть и печаль застынут.


И, страшась, себя вижу я в той стороне,

В туманном царстве, где тихие тени

Руками мягкими меня тихо обнимут.


МОЕЙ МАТЕРИ В. ГЕЙНЕ,

-- УРОЖДЁННОЙ Ф.ГЕЛЬДЕРН

1821


I

Я привык голову высоко носить,

У меня слегка жёсткий, упорный разум.

И если б король сам пронзил меня взглядом,

Я бы не вздумал глаза опустить.


Но, любимая мама, хочу сказать я,

Как бы сильно ни раздувалась гордыня,

Твоей близости тёплой, блаженной святыня

Смиренье робкое вливало в меня.


То не твой ли дух меня укрепляет,

Твой высокий дух, что в меня проникает,

И блистая, к небесному свету взлетает?


Но, вдруг, совершил я, мысль меня посетила,

Деяние, что сердце тебе огорчило,

Прекрасное сердце, что меня так любило?


II

В заблуждении диком я ушёл от тебя.

Я хотел идти хоть к концу света,

Я хотел знать, найду ль я при этом

Ту любовь, что счастьем одарит меня.


Я любовь во всех переулках искал,

Перед каждой дверью протягивал руки:

Я немного любви просил за все муки,

Но насмешку и ненависть получал.


Я всегда в любви заблуждался, всегда,

Я любовь не смог найти никогда,


Возвращался домой больной и печальный.


Но, ах, как только вошла ты ко мне,

Что увидел я в глаз твоих глубине?

Ту сладость любви, что в стране искал дальней.


КАРТИНА

1821


Лессинг - это Винцис, Натан и Галотти,

Шиллер - Рафаэль, Валленштейн и Поза,

-- Эгмонт, Фауст Гёте - Буонаротти

За образец берёт Гоувальд-Спинароза!


БАМБЕРГ И ВЮЦБЕРГ.

1821


В черте двух городов источник течёт

Чудотворный. И тысяча чудес там происходит,

И видишь, туда больные приходят,

И князь на месте леченье ведёт.


Он говорит: "Встань и иди!"-

И быстро и ловко уходят больные;

"Взгляни и смотри!", - и от рожденья слепые

Видят ясно, что впереди.


Пришёл юноша. Он водянкой страдал,

И просит: "чудотворец, спаси моё тело!"

"Иди и пиши!", - отвечает тот смело.


В Бамберге и Вюрцберге много шума стоит:

"О, чудо, чудо!" - народ кричит,

А юноша новые драмы уже написал.


(ЗАМУЖНЯЯ)

1821


I

Как Венера, рождённая пеной морской,

Красотою сияет любовь моя.

Но она предназначена злой судьбой

Невестой быть. - И жених не я.


Ты так терпеливо, сердце моё,

За измену злобу ты никогда не таило;

Ты всё переносишь, прощаешь всё

Этой глупой женщине милой.


II

Не сержусь я, хоть сердце моё искалечено,

Хоть тебя, любовь, потерял я навечно.

Великолепно твои алмазы сверкают,

Но ночь лучи в сердце твоём не освещают.


Я знаю давно. Я видел во сне,

В твоём сердце ночь привиделась мне:

Я видел, твоё сердце гложет змея,

Как ты несчастна, любовь моя!


III

Да, ты несчастна, мне ли злостью гореть,

Моя любовь? Мы будем несчастны,

Пока наши сердца не разлучит смерть,

Мы оба будем несчастны!


Вкруг рта твоего усмешка витает,

Сверкают глаза, упрямством горя.

И вижу, грудь твою гордость вздымает,

Но ты несчастна так же, как я.


От невидимой боли твой рот дрожит,

Твои глаза слёзы туманят всечасно,

Грудь гордая тайную рану хранит...

Любовь моя! Мы оба несчастны.


К Й. Б. Р.


Мне в грудь проник вдруг привет простой.

И сердца камеру он сумел отомкнуть,

И ветер магии удалось мне вдохнуть,

Здоровалась Родина нежно со мной.


Старый Рейн, я вижу, в лучах играет

И горы, замки отражает синева,

И листья золота колышутся едва,

И виноградарь лозы подрезает.


О, если б, я к тебе, туда мог прилететь

И так прильнуть, как лишь одна умеет

Обвиться вкруг стены лианы гибкой плеть.


О, если б тихо я сумел подслушать

Ту песнь, которую с тобой зарянка петь посмеет...

И волны Рейна шелестят мне в уши.


Сто языков заняты мною,

Средь них девяносто девять клеветников,

Но Россенау любит меня всей душою.


***

1821


Не верю я в те небеса,

О которых попы нам твердят.

Верю я только в твои глаза,

Что небесный свет нам дарят.


И в Господа я тоже не верю

Попы о нём нам говорят.

Другого Бога я не имею, -

Только сердца твоего клад.


В дьявола тоже не верю я,

В страшные муки и ад. -

Лишь в твоих глазах боль моя,

Я злому сердцу поверить рад.


ПЕСНЯ О ГЛУПОМ РЫЦАРЕ.

1821


Когда-то жил рыцарь, немой и угрюмый,

Его впалые щёки были снега белее.

Он плёлся, шатаясь с печальною думой,

В глупых мечтах, утопая сильнее.

Он был левшой, неуклюжим, неловким,

И смеялись над ним цветы и плутовки,

Когда мимо пытался проехать скорее.


Часто он прятался от людей

И в тёмном углу укрывался вечно,

И часто руки тянул он в тоске своей,

Но при этом не говорил ни словечка.

Но как-то полночный час наступил,

И кто-то запел и зазвонил

И стукнул тихо в дверное колечко.


И любимая медленно внутрь вошла

В одежде из пены волн шелестящей.

Словно розочка ярко она цвела,

Вуаль драгоценностью была настоящей.

Колокольцы вкруг талии нежно звенели,

Со сладостной силой глазки смотрели,

И крепко его она обняла.


Рыцарь обнял её со страстною силой,

И смущённо сгорает в жарком огне.

Порозовело лицо, мечты воспарили,

Всё свободней становится он и сильней.

Но она ему кивнула лукаво

И накрыла голову покрывалом,

На котором ярко алмазы светили.


И под водой очутился вдруг он,

В хрустальном дворце, что искрится, сияет.

Он удивлён, он почти усыплён

Всем, что этот дворец украшает.

Всё ж русалку крепко он обнимает,

Женихом и невестой их представляют,

И девы в их честь на цитрах играют.


Они играют, поют, так прекрасно поют,

И музыке в такт изящно танцуют,

Что почти потерял он сознание тут,

Но, обняв её, крепко, сладко целует.

Но свет погас и мрак опустился,

И рыцарь вновь в доме своём очутился,

Как поэт, один в каморке тоскует.


ДВА СНОВИДЕНИЯ.

1822

I


ВЫХОД


Бог сна перенёс меня в замок большой.

Чудный там волшебства аромат,

И волны людей мчались пёстрой рекой,

Запутавшись в лабиринтах палат.

Бледная свита ищет выход толпой,

Ломая руки от страха, кричат.

Девы юные, рыцарь торчит над толпой;

В толчее я сам тащился густой.


И вдруг я вижу, один я бреду,

Удивляясь, как исчезло столпотворение.

Я тороплюсь, я дальше иду

Сквозь комнат невероятных сплетение,

В сердце страх, свинец тянет вниз на ходу,

Ищу выход в отчаянии и утомлении...

Тут последних ворот, наконец, достиг:

О, Боже! Кого я увидел в тот миг!


Любимая стояла здесь у ворот -

Боль вокруг губ и на лбу забота.

Я понял, рукой она знак подаёт,

Сердится, иль бережёт от чего-то.

Но из глаз сладкий огонь истекает,

В мозг проникает, с сердцем делает что-то.

Но взгляд её строго ко мне прикоснулся

Всё же нежно и странно. И тут я проснулся.


II

(ПРОБУЖДЕНИЕ)


Лежала ночь на глазах моих,

Свинец лежал на устах моих,

Мозг и сердце оцепенели,

Я в могиле земной затих!


Как долго я не мог говорить,

Потому что я крепко спал.

Но проснулся я и услышал вдруг,

Кто-то в мой гроб постучал.


"Не хочешь подняться, Генрих?

Вечный день начинается,

Мёртвые все воскресают,

Радость вечная разливается!"


Любовь моя, я встать не могу,

Я совершенно слепой.

Ведь из-за плача мои глаза

Наполнены темнотой.


"Генрих, хочу я тебя целовать,

Начиная с заплаканных глаз.

Ангелов должен увидеть ты

И величье небес сейчас".


Любовь моя, я встать не могу,

Ещё кровь сочится моя

Из сердца, куда уколола ты,

Резким словом, ранив меня.


"Руку тихо совсем я положу,

Генрих, на сердце твоё:

Из раны кровь престанет течь,

Исчезнет боль из неё".


Любовь моя, я встать не могу.

Из моей головы льётся кровь.

Знаешь, я застрелился сам,

Когда ты отняла любовь.


"Генрих, локонами волос

Обвяжу тебе голову я:

Крови назад повернёт поток,

И затянется рана твоя".


Так ласково, мягко просила она...

Противиться я не сумел.

Тут же подняться я решил,

К любимой пойти захотел.


Но здесь на рану рухнуло что-то

И опрокинулось с силой буйной.

Рванулся из ран моих кровь поток,

И мой сон испарился чудный.


Со всех сторон мне намекали, что в цикле "Картины снов" (1821) были напечатаны стихи, уже появлявшиеся в Мауррском книжном магазине, что это, мол, ощутимый пробел, и один рецензент намекнул очень благожелательно, что это могло возникнуть из-за слишком строгой классификации. Что касается строгой классификации, то это не совсем правильно. Я знаю, что много незрелого и неутешительного прокралось в мой сборник. Снисходительная доброта, с которой относятся ко мне, обязывает меня заполнить, по меньшей мере, обозначенные пробелы с помощью двух сновидений. Последние должны были быть расположены между восьмым и девятым сном.


***

Да, друг, под липы пойдём,

Здесь сможешь сердце ты успокоить.

Прекраснейших женщин здесь мы найдём,

Это легко можно устроить.


Они цветут так мило, прелестно

В шёлке цветном своих покрывал.

И один поэт, тебе известный,

Цветами ходячими их назвал.


Как чудесно перья на шляпах нашиты,

И прекрасных шалей изящные линии!

Как хорош румянец на их ланитах!

Чудесны шеи их лебединые!


***

1822


Не позорь меня, дитя дорогое,

Не приветствуй меня прилюдно.

Как только окажемся дома с тобою,

Опять у нас всё будет чудно.


СОН

1822


Мне снилось: я - всемогущий Бог,

И на небе я восседаю.

И ангелы все вокруг меня

Деянья мои восхваляют.


Я пироги с аппетитом ел,

В золотых обёртках конфеты,

Также крюшон я охотно пил,

Не ощущая вины при этом.


Всё же скука терзала меня,

Мне бы хотелось на Землю слетать:

Там бы не был я всемогущим Богом,

На Земле мог бы чёртом я стать.


Ты, Габриэль, ангел высокий,

На Землю скорее иди

И моего молодого друга

Немедля сюда приведи.


Но не ищи ты его в Совете,

Он где-то с токайским в руке.

И в церкви тоже искать не стоит,

Ищи у мамзели Мейер в уголке.


Тут ангел пару крыльев расправил

И вниз полетел быстрей,

Взвалил на себя и приволок

Беспутнейшего из людей.


Да, мальчик, я - всемогущий Бог,

И Землёй управляю повсюду.

Помнишь, всегда я тебе говорил,

Что Судиёй я буду?


И чудеса весь день совершаю я,

Они должны тебя восхитить.

И ради тебя я в шутку хочу

Счастьем Берлин одарить!


Из булыжника каждого на мостовой

Две половинки хочу создать,

И устрица свежая и прозрачная

В каждом камне должна лежать.


И из лимонного сока дождь

Должен устриц всех поливать,

А по каналам водосточным

Будет лучший рейнвейн протекать.


Ах, как рады берлинцы сейчас,

Они к жратве торопливо идут,

И господа из окружного суда

Взахлёб из канавы уличной пьют.


Ах, как радуются поэты

Той жратве, Богом данной!

Лейтенанты и сыщики

Лижут улицы рьяно


Лейтенанты и сыщики -

Это очень умные люди:

Они знают, что в другие дни

Такого чуда не будет.


КАРТИНЫ СНОВИДЕНИЙ.

1821


СУМЕРКИ БОГОВ.


Вот май пришёл со светом золотым

И с ароматом пряным, густым,

Деревьев белою пеной манит,

Глаза фиалок голубых сияют.

Плетёт ковёр с узором из цветов

И солнца луч с росой туда вплетает,

Сзывает человеческих детей,

И глупые идут за этим зовом:

Мужчины нанковые брюки одевают,

Сияют пуговки на пиджаках.

В невинно-белое наряжены дамы,

И завивают юноши усы.

У юных дев, волнуясь, дышит грудь...

В карманы стихоплёты городские

Бумагу, перья и лорнеты прячут,

Толпой, ликуя, валят за ворота,

Раскидывая лагерь на газонах.

Удивляясь, как растут деревья быстро,

Играя нежно с цветками пёстрыми,

И слушая птичек весёлых пенье,

Толпа, ликуя, хвалу небу кричит.


Май и ко мне пришёл. Он трижды стукнул

Мне в дверь и закричал: Я - май,

Мечтатель бледный, выйди ко мне!

Но не открыл я дверь, ему ответил:

Меня тщетно ты манишь, гость плохой,

Тебя насквозь я вижу и так же вижу

Строенье мира. Во всё вникаю

Слишком глубоко. И радости земные,

И муки в сердце моём сплелись.

Сквозь каменные, твёрдые ограды

Дома людские вижу, и сердца,

И в них я вижу ложь, обман, несчастье;

На лицах я все мысли прочитал.

В румянце дев стыдливых

Я вижу, тайное желание дрожит.

На гордых лбах восторженных юнцов

Смеются шутовские колпаки.

Гримасы жуткие и хилые тела

Я вижу на Земле. И я не знаю:

Земля - больница или дом умалишённых?

Смотрю сквозь почву в глубину Земли.

Земля - кристалл, но ужасы я вижу,

Что дружеской зеленью её покрывают.

Май тщетно старается. Где-то внутри

Лежат мёртвые в узких своих саркофагах:

У них сложены руки, открыты глаза,

И мела белее одежда и лица,

И сквозь губы ползают жёлтые черви.

Я вижу, сидит на могиле отца

С любовницей непочтительный сын:

Вокруг иронично поют соловьи,

Цветы на лугу смеются так злобно,

И в гробу ворочается мёртвый отец,

И от боли дрожит Земля - наша старая мать.


Земля бедная, боль твою знаю я,

Я вижу, в груди твоей тлеет пожар,

Из тысяч сосудов сочится кровь,

И раны, зияя, раскрылись твои.

Из них дико льются кровь, пламя и дым...

Я вижу, твои сыновья - великаны,

Отродье древнее, рвутся наверх,

Красные факелы трясутся в руках,

Железные лестницы ставят они

И буйно штурмуют небесную твердь.

И чёрные карлики тоже ползут.

Рассыпаясь, трещат золотые звёзды,

Полог сорван дерзко у Бога с шатра,

И тысячи ангелов сброшены вниз,

Они летят к Земле, страшно крича...

Бледный Бог сидит на троне своём,

Он бросает корону и волосы рвёт.

Всё крепче теснит его дикая шайка

И красные факелы швыряет в него.

А следом карлики ползут в небеса

И бичами огненными ангелов бьют.

Те извиваются, гнутся от мук,

И перепутаны волосы их.

И своего ангела вижу я,

В светлых локонах, с движеньями сладкими,

И с вечной любовью вокруг его уст,

И с вечным блаженством в глазах голубых.

Но один ужасный, уродливый кобольд

Отрывает моего ангела от земли,

Скалит зубы на облик его благородный

И душит его в объятиях крепких...

И крик грохочет по всей Земле,

Колонны упали, обрушилось небо,

И всюду господствует старая ночь.


РАТКЛИФ.

1822


Бог сна перенёс меня в местность одну,

Где печальные ивы к себе меня звали,

Махали руками зелёными мне,

И цветы на меня, как сёстры, смотрели.

Там птицы доверчиво мне щебетали,

И лай собак показался знакомым.

Голоса и фигуры, все, как один

Старый друг, приветствие слали.

Но всё здесь казалось мне странно чужим.

Перед сельским домом нарядным, увидел, стою,

В груди шевельнулось, но в голове

Спокойно всё было. Пыль отряхнул

Я со своей дорожной одежды,

Резко звякнул звонок, и дверь приоткрылась.


Тут мужчины и женщины были. И лиц

Было много знакомых. Скорбь лежала на них

И страх потаённый. Смущённо и странно

Смотрели они, соболезнуя мне.

И ужасом вдруг мне душу пронзило,

Словно несчастье предчувствовал я.

Маргариту старую я тут же узнал,

Пытливо взглянул, она ничего не сказала.

"Где Мария?" - спросил; Не ответила мне,

Схватив мою руку, торопливо вела

Меня через много светлых и тёмных покоев.

С тишиной мёртвой там роскошь царила.

В покои мрачные ввела, наконец,

И с лицом, опрокинутым, мне указала

На фигуру, что на диване сидела.

"Вы Мария?" - спросил я. И сам удивился

Убеждённости странной, с которой спросил.

Тут голос раздался бездушно и каменно:

"Именно так меня люди зовут".

Боль резкая душу пронзила мою:

Ведь этот пустой и холодный тон

Был прежде голосом сладким Марии.

И женщина в платье бледно-лиловом,

Небрежно одетая, с грудью дрожащей,

С глазами стеклянно оцепенелыми,

С обвисшими мышцами белых щёк,

Ах, эта женщина раньше была так хороша,

Цвела прелестно моя Мария!

"Вы в путешествии были так долго", -

Холодно, сдержанно сказала она.

"Вы не смотрите, стыдясь, милый друг,

Вы здоровы, и ваши упругие ноги

В том свидетели", - и улыбочка сладкая

Дрожала вкруг бледно-желтого рта.

В замешательстве вырвалось у меня:

"Вы замужем? Ответьте, прошу!

"Ах", - безразлично сказала она, улыбаясь, -

"Да, он палка из дерева, что обтянута кожей,

Но остался деревом. - Сам муж говорит".

Так противно и глухо засмеялась она,

Что холодный страх сквозь меня пробежал.

И тут же сомненье меня охватило:

Говорили ли это невинные чистые губы Марии?

Но тут она быстро встала с дивана,

Кашемировым шарфом обвила свою шею,

И повисла вдруг на моей руке.

Она потянула меня в открытые двери

И тащила вперед через поле, луг и кустарник.


Жаркий, красный диск солнца уже низко парил

И пурпуром всё вокруг освещал.

Деревья, цветы и могучий поток,

Что величественно вдали протекал.

"Смотрите, плывут в голубой воде

Огромные золотые глаза!" -

Она крикнула. "Тихо, бедное существо!" -

Я сказал. И как сказку увидел,

Поднялись с полей созданья тумана

И обвили руками белыми, мягкими.

Фиалки смотрели нежно и страстно,

Склонялись вместе чашечки лилий,

Розы красные источали жар сладострастный,

Гвоздики дыхание воспламеняли.

В ароматах счастья тонули цветы,

И все плакали тут слезами блаженства,

И кричали, ликуя: Любовь! Любовь! Любовь!

Кружились бабочки, золотые жуки,

Песни жужжали эльфов прекрасных,

Дубы шелестели, вечерние ветры шептались,

И томно, сладко пел соловей.

И между шёпотом, шелестом, шорохом, пеньем

Безразличным болтала холодным тоном

Увядшая дама, что свисала с моей руки.

"Я скажу Вам, кто живёт в ночном замке:

Длинная тень - хороший бедняга,

Он кивает, машет всем, кому хочет.

В голубое одетый - ангел. Красный

С блестящим мечом - враг ненавистный". -

Она всё болтала. И слов пёстрых много

Я слышал, с ней садясь утомлённо

На низкую скамейку изо мха,

Которая под старым дубом стояла.

Там сидели мы вместе тихо, печально.

Оглянувшись, мы становились печальней...

Смертельно вздыхая, дубы шелестели,

И как-то болезненно пел соловей.

Но красный свет сквозь листву пробивался

И мерцал вкруг Марии лица побледневшего.

Глаза оцепенелые жар изливали,

И сладким прежним голосом сказала Мария:

"Как ты узнал, что я так несчастна?

Ведь это видно по твоим диким песням".


Холодным льдом в сердце ужас застыл:

Неужели будущее - в безумье моём?

Казалось, что-то тёмное билось в мозгу,

И от этого ужаса я пробудился.


ПАЛОМНИЧЕСТВО В КЕВЛАР.

1822


I

Мать у окна стояла,

А сын всё не встаёт.

"Не хочешь ли встать, Вильгельм,

Взглянуть на крестный ход?"


"О, мама, я так болен,

И мне смотреть невмочь,

Гретхен мёртвую вспомнил,

Болит сердце. Ему не помочь".


"Вставай, мы отправимся в Кевлар,

Библию и чётки возьми.

Божия Матерь излечит

Сердечные боли твои.


Развеваются флаги на церкви,

Хор церковный поёт, -

Это к городу Кёльну на Рейне

Процессия с молитвой идёт.


Мать идёт за толпою,

За руку сына ведя,

Они поют в общем хоре:

Мария! Славим Тебя!


II

Божья Мать из Кевлара

В нарядных своих одеждах:

У неё сегодня много работы,

Идут к ней больные с надеждой.


Больные люди приносят ей,

Как жертву, чистейший воск,

Из него части тела отлиты,

Множество рук и ног.


Если жертвуешь руку из воска,

Излечится сразу рука.

Если жертвуешь ногу такую,

Здоровой станет нога.


В Кевлар кто-то на костылях

Бредёт, его сильно шатает.

А кто-то, лишённый пальца,

На альте усердно играет.


Мать свечу взяла восковую

И сердечко. Снаружи держит:

"Принеси это Матери Божьей,

Она сердце твоё излечит".


Сын принял, стеная, свечу

И к иконе идёт, вздыхая.

Слёзы из глаз струятся,

Из сердца слова вытекают:


"О, высокая Матерь Божья!

Исполняешь ты волю Бога,

И в небесах Ты - царица!

Не суди моё горе строго.


Я в Кёльне жил с моей мамой,

Здесь сотни капелл и церквей,

И город тебе известен

Святою верой своей.


Около нас жила Гретхен,

А теперь уже нет её...

Мария, я принёс тебе свечку,

Излечи, прошу, сердце моё.


Излечи, прошу, моё сердце!

И весь день, позабыв себя,

Буду петь и усердно молиться:

Мария! Славим Тебя!


III

Мать с больным своим сыном

Спали в каморке кротко.

И тут тихо вошла Матерь Божья

Неслышной своей походкой.


Она над больным склонилась

И руку свою неслышно

Ему на грудь положила,

Улыбнулась мягко и вышла.


Мать видит всё это во сне

И видела больше, однако.

А когда она пробудилась,

Лаяли громко собаки.


И мёртвый сын на кровати

Лежал, выпрямившись струной.

И играл на ланитах бледных

Свет зари золотой.


Мать сложила ему руки,

Совсем не помня себя.

И набожно, тихо запела:

Мария! Славим тебя


III


1822-1824


АУКАССИН И НИКОЛЕТТА

или: любовь из старых добрых времён


Разложи ковёр, пёстрый, узорный:

Лёгкие в него вплетены фигуры

Это бьются враждебные две натуры

Крест с полумесяцем, долго, упорно.


Трубят победу! Окончен бой.

Томятся в тюрьме верность предавшие,

Колокольцы с полей звенят запоздавшие,

На базаре султан зовёт за собой.


Картина великолепия пёстрого:

Мы словно сказочной чащей идём,

К любви и свету, ночь побеждая.


Мастер, контраста сила такая!

Показал ты в плохое время при том

Картину любви из времени доброго.


ГЕНРИХ IV

1822


В замке, во дворе, в Каноссе

Стоял наш император Генрих,

Босой, в покаянной рубахе;

Ночь была холодна и дождлива

.

Лунный свет заглянул в окно

И осветил две фигуры,

Над лысиной Григория померцал,

На груди задержался Матильды.


Генрих громко поёт покаянную песнь,

А в душе тайно мысль лелеет:

Ну, попёнок, вернусь я домой,

Тебя выгоню непременно.


***

1822


Мы хотим быть в согласии с вами,

С вами, цветочки любимые,

Перебрасываться словами

И радоваться неудержимо.


Ты, ландыш, с колокольцами белыми,

Ты, роза, в алом своём одеянии,

С венчиком пёстрым гвоздика несмелая,

И незабудка в весеннем сиянии,


Цветочки мои, побудьте со мной

Для меня это радость большая.

И только с плохой резедой одной

Я дела иметь не желаю.


(ГЕНРИХУ ФАЛЬКЕНБЕРГУ)

1822


Когда я братьев считаю,

Тех, что верны ещё мне,

Друг любимый, в чужой стране

Тебя за двоих почитаю.


Ты там читаешь вдали,

Ночным освещенный светом,

Не засыпая при этом,

Скромные вирши мои.


ПЯТЬ ВЕСЕННИХ ПЕСЕН.

1822

I

Вот пришёл май чудесный:

Цветы и деревья цветут,

По синеве небесной

Облака, словно розы, плывут.


И соловьи запели

В листве густой и зелёной,

В клеверной мягкой постели

Телята прыгают упоённо.


Лежу я больной в траве,

Петь и прыгать не помышляю.

Что-то звенит в синеве, -

Я не знаю, о чём мечтаю.


II

Я хочу, чтоб душа моя

Погрузилась в лилию смело,

И чтоб лилия, тихо звеня,

Мою песню любимой спела.


Песня будет дрожать, трепетать,

Как поцелуй губ прелестных,


Что как-то случилось ей дать

В сладкий час и чудесный.


III

Они много тебе рассказали

И скорбели снова и снова.

Но о муках, что душу терзали

Мою, не сказали ни слова.


Они громко шумели при том,

И знали они, что к чему...

Меня они называли злом,

И верила ты всему.


Но самого худшего всё же

Узнать не могли случайно:

Плохое, и глупое тоже,

Что я в душе носил тайно.


IV

Земля так долго была скупой,

Но май пришёл, она щедрой стала.

Всё смёётся, ликует этой весной,

Но к радости я не способен нимало.


Ландыш звенит, цветы расцветают,

Как в басне, птички беседу ведут;

Но беседа мне нравиться, не желает,

И нахожу я всё скверным тут


Мне надоел людской тарарам

И друг, который всегда сносным был.

И всё потому, что назвали "Мадам"

Милую, что я так сладко любил.


V

Почему розы нынче так бледны,

О, скажи, моя любовь, почему?

Почему молчать обречены

Фиалки? Я не пойму.


Почему жалобно так поёт

Жаворонок в вышине?

И мертвенный аромат течёт

Из целебной травы ко мне?


Солнце, почему освещает поля

Так холодно и немило?


Почему такой серой стала земля

И безрадостной, как могила?


Почему так болен я и уныл?

Любимая, ответь, не тая.

Почему я совсем лишился сил?

Зачем ты ушла от меня?


СЕМЬ ПЕСЕН

1822


I

Прислони щеку к моей щеке,

Мешая слёзы с моими слезами,

И сердце моё высекает в твоём

Одно высокое пламя!


И когда хлынут в большое пламя

Слёзы рекой огромной,

И рука моя тебя сильно обнимет,

Я умру от тоски любовной!


II

Меня обними любовно,

Прекрасная и любимая!

Обвейся всем телом покорно,

Любовь моя неодолимая.


Так был когда-то обвит

Прекрасными змеями он:

Изранен, задушен, убит,

Счастливейший Лаокоон.


III

Полночь была темна, холодна,

Я блуждал по лесу, стеная.

Я тряс деревья, вырывая из сна,

Сострадали они мне, кивая.


IV

Любовь моя светит мне

В её величии тёмном,

Как в сказке или унылом сне,

Рассказанном ночью бессонной!


Вот бродят вместе в волшебном саду

Влюблённые, тихо и молча.

И соловьи поют, как в бреду,

Мерцает свет лунной ночью.


Недвижно юная дева стоит,

На коленях рыцарь счастливый...

Но лесной великан рядом шумит,

Дева бежит боязливо.


На земле окровавленный рыцарь лежит,

Великан ковыляет домой...

Этой сказке в мире быть надлежит,

Когда найду я вечный покой.


V

Здесь и скрипка, и флейта

Это всё страшно гремит.

Моя милая в грохоте этом

В свадебном танце летит.


Литавры, а также дудки

Звенят, грохочут и бьют

В это время, стеная жутко,

Ангелы слёзы льют.


VI

Падает вниз звезда,

Что с высоты сияла

Это-звезда любви,

Я смотрел, как она упала.


Я вижу, падают с яблони

Листья вместе с цветами.

Их что-то гонит и дразнит,

Заставляет играть с ветрами.


Вот лебедь в пруду поёт,

То вверх, то вниз выгребает.

Но песня всё тише звучит

И в пучину потока ныряет.


Цветы и листья развеяны,

Как темно и как тихо стало!

Шелестя, звезда рассыпается,

Песня лебедя отзвучала.


VII

Они так меня мучили,

Все, белые, голубые:

Одни своею любовью,

Ненавистью - другие.


Они мне хлеб отравили,

Наливали мне яды злые:

Одни своею любовью,

Ненавистью - другие.


Но те, кто больше всего

Мучили, жгли и травили,

Никогда меня не ненавидели

И никогда не любили.


ОСЕННИЙ ЦИКЛ.

1822


I

Из слёз моих вырастают

Цветы прелестные, дивные,

Мои вздохи перерастают

В пение соловьиное.


Если любишь, крошка невинная,

Дарю я тебе все цветы.

И пенье всю ночь соловьиное

Под своим окном слышишь ты.


II

Звёзды совсем неподвижно

Освещают небесную твердь

Тысячи лет на любовную боль

Могут они смотреть.


И тихо ведут беседу:

Так богаты они, так прекрасны...

И филолога нет на свете,

Кто бы понял их речи ясно.


Но учился этим речам

И не забыл я их.

И грамматикой был для меня

Моей возлюбленной лик.


III

Картина забытых времён

Вдруг из могилы встала

И являет, как рядом с тобой

Жизнь моя протекала.


Днём я шатался, мечтая,

Кругами по улицам всем.

Удивлённо люди смотрели мне вслед,

Я был печален и нем.


Лучше всего было ночью:

Улицы были пусты,

Я с тенью моей вдвоём

Брёл сквозь покров темноты.


Отражало эхо мои шаги,

Брёл через мост я поздно...

Луна, пробиваясь из облаков,

Взгляд мне послала серьёзный.


Пред домом твоим я стоял,

Направив вверх пристальный взгляд,

Я долго смотрел на твоё окно,

Боли в сердце почти был рад.


Я знаю, часто ты из окна

Смотрела в молчанье ночном,

Как в мерцающем свете луны

Я стоял неподвижно столбом.


IV

Юноша любит девчонку,

Но другого она избирает;

Но тот тоже любит другую

И в брак с ней тут же вступает.


Девчонка с большой досады

Немедленно замуж идёт

За того, кто ей встретился первым,

И горе юношу ждёт.


Это - история старая,

Но новой вечно кажется нам.

И тому, с кем она случилась,

Сердце рвёт пополам.


V

Погребён на перекрёстке

Тот, кто покончил с собой.

На этой могиле вырос

Цветок грешника голубой.


На перекрёстке вздыхал я,

Ночь холодной была и немой;

В лунном свете качался тихо

Цветок грешника голубой.


VI

Смотрите цикл "Семь песен" стр.82


VII

Когда расстаются двое,

Пожимают друг другу руки,

Проливают слёзы рекою,

Без конца, вздыхая в разлуке.

Мы же с тобой не плакали

И не вздыхали при том.

Слёзы с горькими вздохами

Пришли к нам потом.


VIII

Вновь сон я увидел, мечтая:

Ночные часы текли,

Мы сидели под липой в мае

И клялись мы в вечной любви.


Снова клятву ты повторяла,

Ласки, смешки, поцелуи...

И клянясь, мою руку кусала,

Не знал я любовь такую.


О, любимая, с глазками ясными!

Я клятвой доволен меж тем...

О, милая и прекрасная!

Укус был лишним совсем!


IX

Я стоял на вершине горы

И своих чувств не скрывал:

"Если б птичкой мог я стать!", -

Я тысячу раз вздыхал.


Если б я ласточкой был,

Помчался к тебе б давно

И свое гнёздышко я бы свил

Там, где твоё окно.


Если б я был соловьём,

К тебе бы, дитя, полетел

И песни всю ночь под твоим окном

Я б на липе зелёной пел.


Был бы я снегирём влюблённым,

К тебе б я помчался скорей:

К птичкам этим ты благосклонна

И лечишь сердца снегирей.


X

Едет медленно мой экипаж

Сквозь лес, что листвою играет,

Через долины, в которых цветы

Волшебно на солнце сверкают.


Сижу, мечтаю, тоскую я,

О милой своей вспоминаю...

Но в мой экипаж заглянули три тени

И мне головою кивают.


Они скачут, их резкие лица

Ироничны, испуганны странно.

Как в тумане кружатся вместе

И вдруг исчезают нежданно.


XI

На улице шум и вой,

Дождь осенний и ветер.

Робкий ребёнок мой,

Где укрыться от ужасов этих?


Она к окну прислонилась

В комнатке одинокой,

Слеза из глаз покатилась,

Взгляд полон ночи глубокой.


XII

Каждую ночь во сне вижу тебя.

И вижу, тобой я любим.

С громким плачем падаю я

К сладким ногам твоим.


На меня ты смотришь печально,

Белокурой головкой качаешь

И незаметно и тайно

Жемчуг слёз вытираешь.


Говоришь ты мне тихое слово

И кипариса даришь букет...

Просыпаюсь, исчезло всё снова:

Забыто слово. Букета нет.


XIII

Осенний ветер деревья трясёт,

Холодная влажная ночь.

В плащ, закутавшись серый,

Скачу к лесу, отсюда прочь.


И со мной скачут мысли,

Бегут впереди меня,

Переносят легко и воздушно

В дом, где прелесть моя.


Лают собаки. И слуга

В мерцании свечей появляется,

Лестницу с ходу штурмую я,

Шпоры звяканьем откликаются.


В светлом ковровом покое

Аромат и тепло вдыхаю.

Тут ожидает прекрасная,

Я к руке её припадаю.


Вот шелестит ветер в листьях,

Дубы говорят меж собою...

Как быть тебе, безрассудный всадник,

С глупой твоею мечтою?


XIV

См. выше "Цветы чашечки тянут свои стр.29"


ЗИМНИЙ ЦИКЛ.

1822.


I

Хочет снег, всё замести,

Хочет град двери снести

И, дребезжа, в окна бьёт.

Но клясть судьбу мне не даёт

Образ любимой в моей груди

И весна, что ждёт впереди.


II

Солнце, голуби, розы, лилии, -

Все они мне наслажденье дарили.

Их не больше любил я, если честно,

Чем маленькую, чистую и прелестную.

Она родник любви, свет в оконце,

Голубка, лилия, роза и солнце.


III

Когда глаза твои мне сияют,

В сердце страдание и боль утихают.

Когда рот твой целую снова и снова,

Ощущаю себя совершенно здоровым.


Когда к твоей груди прислоняюсь,

Небесным блаженством я наполняюсь.

Но, "люблю тебя", - промолвишь ты только,

Я почему-то рыдаю горько.


IV

Твой облик прекрасный является мне,

Я недавно видел тебя во сне.

Ангельски ты кроткой была,

Но бледность и боль не сходили с чела.


И только губы красны твои

Но от поцелуя смерти поблекнут они.

Погашен будет тот свет небесный,

Что лился из кротких глаз, чудесных.


V

См. выше; "Золотой звезды сияющий свет". Стр.28


VI

Как могла ты забыть сознанием своим,

Как долго был я, сердцем твоим одержим.

В сердечке маленьком сладкая ложь,

Фальшивее и слаще нигде не найдёшь.


Но ты забыла любовь и песню

Ту, что наши сердца сближала чудесно.

Не знаю, была ль любовь больше песни,

Но знаю, огромны они были вместе.


VII

(ЖЕЛАНИЯ).


(Голова говорит):

Ах, если бы я скамейкою стала,

На которой любимая ноги покоит,

Сколько б она меня ни топтала,

Не сказала бы я, что меня беспокоит.


(Сердце говорит):

Ах, если бы я подушечкой стало,

Из которой всегда иголки торчат,

Она бы колола меня немало,

Но уколы бы радость мне доставляли.


(Песня говорит):

Ах, если б бумагой могла я стать,

Что на папильотки она пускает,

Я б хотела тайно о том прошептать,

Что дышит во мне и расцветает.


VIII

Когда я медлил, упорно и долго,

В странах чужих в мечтах и восторгах,

Тут терпенье любимая потеряла,

Подвенечное платье готовить стала,

Обняла, считая меня женихом,

Но из глупых я был глупейшим юнцом.


Моя любимая мягка и прекрасна,

И перед ней трепещу я всечасно:

Глаза-фиалки, розы-щёки и рот,

Они расцветали из года в год.

И что любовью такой я пренебрёг, -

Глупее глупости сделать не мог.


IX

Цветы с необузданной прелестью,

Когда сердце изрезано тайно,

Надо мной бы плакали с нежностью

И лечили б сердечную рану.


Необузданные соловьи,

Когда я печален и болен,

Распевали б мне песни свои,

Чтоб спокоен я был и доволен.


И разрушили б мою боль

Звёздочки золотые.

Они б спустились в земную юдоль

И утешенья шептали святые.


Но было им знать, не дано,

На свете только одно:

Она сама волей своей

Разорвала сердце в груди моей.


X

См. выше: "Целый день я только и думал о ней стр.28".


XI

Мир так прекрасен, и небо синеет,

И ветерки так ласково веют.

На ярком лугу цветы мне кивают

И в каплях росы блестят и сияют.

И люди везде восторг излучают.

Но я бы хотел в могиле лежать

И любовь свою мёртвую к сердцу прижать.


XII

Фиалок глазки её голубее,

Щёчки роз прекрасных алее,

Ручки её лилий белее...

И это всё цветёт бесконечно,

Но только засохло её сердечко.


XIII

Милая, скажи мне сегодня это:

Не фантазией ли ты здесь появилась,

И душным невыносимым летом

Из сознанья поэта ты пробилась?


Но нет, уста такие прелестные,

А также глазок волшебный свет,

Дитя, любимое и чудесное,

Никак не может создать поэт.


Василиски, а также вампиры,

Драконы, их злее не создал ад,

Ужасные звери всех басен мира

Воспламеняют поэта талант


Но тебя, коварство фальшивое,

И взгляды кроткие тоже.

И лицо, прекрасное, милое,

Поэт сотворить не может.


XIV

В честь глаз моей любимой сердечно

Я канцоны творил.

Ротик маленький меня конечно

На лучшие терции вдохновил.

Из щёк любимой, румяных вечно,

Чудесные стансы я сочинил.

А, если бы сердечко дал ей Бог,

Сколько бы дивных сонетов создать я мог!


XV

С тех пор, как любимую я потерял,

Я смеяться совсем перестал:

Кто-то глупо острить старался,

Я смеяться не мог, как ни пытался.


С тех пор, как потерю я ощутил,

Я плач из жизни своей исключил.

Разорвалось сердце от боли почти,

Но плач не вырвался из груди.


XVI

Там, где я, непроглядная темь,

Глухо. Мрачно, проблеска нет,

С тех пор, как мне не сияет совсем

Любимых глаз искрящийся свет.


И не зажгут никогда мне их,

Золотые звёзды любимых глаз.

Зияет пропасть у ног моих...

Прими меня ночь! Пришёл мой час!


XVII

(Вечер накануне нового года -\Сильвестр\)

(Эпилог к "Поэмам и легендам".1855)


Старые, злые песни,

Созданье мечты больной,

Сейчас мы вас похороним,

Гроб принесём большой.


В гроб положу я нечто:

Что? - не отвечу точно.

Должен быть гроб побольше,

Словно большая бочка.


Сооружу катафалк

Из досок больших непременно.

Длиннее, чем в Майнце мост,

Получится он наверно.


Приведу я дюжину великанов,

Они будут сильней и проворней

Блаженно святого Кристофа

Из святого собора в Кёльне.


Они понесут этот гроб

И в море сбросят уныло,

Так как большому гробу

Подобает большая могила.


А знаете вы, почему

Гроб большой и тяжёлый такой?

Любовь я туда положу

И болью наполню большой.

--

--

--

--

--

--

-- ИЗ СБОРНИКА "ТРАГЕДИИ ВМЕСТЕ С ЛИРИЧЕСКИМ

ИНТЕРМЕЦЦО". (1822)

-- (Посвящение Соломону Гейне)


Мук и жалоб вереницы

В книгу свою я вложил.

Открой этой книги страницы,

Тебе сердце я здесь открыл.


1

На крыльях песни свободной

Унесу тебя, милая, вдаль,

Туда, где дышать так привольно,

Куда не приходит печаль.


Там сад цветущий встаёт

В тихом луны свечении.

Лотос с надеждой ждёт

Своей сестры появления.


Фиалки хихикают нежно

И смотрят на звёзды они.

И на ушко безмятежно

Шепчут розы тайны свои.


Кроткие скачут газели,

Тайны, слушая сокровенные.

И, чу! Вдали зашумели

Потоков воды священные.


Туда погрузимся с тобою

В призрачном свете луны,

И под пальмой в любви и покое

Увидим счастливые сны.


2

Цветы лотоса боязливо

Смотрят на солнца заход,

Склоняя головы терпеливо,

Ждут, когда ночь придёт.


Луна - их любимая, вечная.

Её свет им нежно кивает.


И они для неё застенчиво

С лиц покровы снимают.


Они цветут, пылают и блещут,

И в высоту смотрят пристально;

Льют аромат, плачут, трепещут

От любви и от боли истинной.


3

(ПРИВЕТ АНГЕЛА

ИЗ ПАПКИ ОДНОГО ХУДОЖНИКА.)


-- В течении Рейна плавном

Отражается среди волн

Вместе с собором славным

Святой и великий Кёльн.


В том соборе изображение

На позолоченной коже.

В моей жизни тёмном течении

На дружеский свет похоже.


С цветами там ангелы ясные

Вокруг мадонны любимой.

И черты её лика прекрасного

От лица милой неотличимы.


4

(ЛЮБОВНАЯ БОЛЬ)


Ты не любишь меня, ты не любишь меня,

Я заботы об этом не знаю.

Только лишь я взгляну на тебя

Королём себя ощущаю.


Ненавидишь ты даже меня, -

Алый ротик щебечет твой.

Но, дорогое дитя,

Поцелуев мне хватит с лихвой.


5

О, не клянись, а целуй скорее,

Поцелуй всех женских клятв вернее.

Слова твои сладки, не спорю,

Но поцелуи слаще порою.

Ведь поцелуй не бывает обманом,

Но слово кажется тщеславья туманом.


О, поклянись мне клятвою новой,

Поверю я голому слову!

К твоей груди я прислонюсь:

Я счастлив! В этом тебе клянусь.

И верю тебе я беспечно,

И готов любить тебя вечно.


6

Свет глуп и слеп чрезвычайно:

Ежедневно тебя проверяет,

О тебе, дитя, он шепчется тайно

И плохим твой характер считает.


Свет слеп и глуп невероятно,

И о том ничего не знает,

Как твои поцелуи приятны,

И как счастье в груди зажигают.


II

1

Липы цвели, пел соловей,

Нам солнце привет посылало.

Поцеловала меня и нежной рукой

Меня к пышной груди прижала.

Падали листья, ворон глухо кричал,

Солнце угрюмо глядело.

"Прощай", - тебе я спокойно сказал,

"Прощай", - вежливо ты присела.


2

Много чувств друг к другу мы испытали,

Но прекрасно всегда уживались.

В "жену и мужа" мы часто играли

И никогда не дрались.

Мы вместе смеялись и вместе шутили,

И ласки нежны наши были.

В прятки, играя, мы веселились

Охотно в лесах и полях,

И так спрятаться умудрились,

До сих пор не найдёмся никак.


3

Ты верной мне оставалась вдали

И мне себя посвятила.

В страхе моём и тревоге моей

Утешение мне приносила.


Не жалела ты мне еды и питья

И деньги взаймы давала,

Заботилась о чистоте белья,

Для поездок паспорт достала.


Любовь моя! Сохранит Бог тебя

От жары и от холода тоже.

Но больше, чем ты одарила меня,

Он тебе дать не сможет.


III

1

Моя сладкая любовь, когда ты в могиле,

В тёмной могиле будешь лежать,

Тогда сойду я в склеп укромный,

Чтобы тебя к сердцу прижать.


Обойму, поцелую, прижму к себе,

Холод ползёт по щекам.

Я ликую, дрожу, плачу я по тебе

И мёртвым хочу быть сам.


Полночь зовёт, мертвецы встают,

Они танцуют стайкой воздушной.

Остаёмся лежать с тобою мы тут,

Обнявшись, в могиле бездушной.


Мертвецы встают в День Страшный Суда,

Он зовёт всех к счастью и мукам...

Нам нет нужды торопиться туда,

Лежим мы, сплетая руки.


2

На холодном севере ель стоит

На голой скале одиноко.

Льдом и снегом укрыта она,

И в сон погрузилась глубокий.


И пальму видит она во сне:

В полуденной, жаркой стране

Одиноко, молча горюет она

На горячей от солнца скале.


IV

1

Я маленькие песни рад

Сотворить из боли большой,

И они оперением звенят,

К её сердцу, стремясь толпой.


Нашли путь в укромное место,

Но с жалобой вернулись назад,

И о том, что им стало известно,

Они говорить не хотят.


2

Памятью мне не забыть больной

Образ прекрасный, любимый.

Её телом, её душой

Было сердце моё одержимо.


Себе оставлю я её тело,

Оно юностью нежно сияет.

От души могу отказаться смело,

Мне и своей хватает.


Я хочу мою душу разрезать

И ей вдохнуть половину.

Хочу обнять её и поведать,

Что мы душой и телом едины.


3

Мещане вокруг гуляют

В своих одеждах воскресных,

Природе привет посылают,

Телятами скачут они повсеместно.


Блестящими смотрят глазами,

Как всё романтично цветёт,

Длинными внимая ушами,

Как воробей поёт.


Но окно, отринув сомненья,

Я завесил чёрным платком,

Потому что встают привиденья

При чужом весельи таком.


Восставая из царства вечности,

Песни старые появляются,

Они плачут, зовут к человечности,

И сердце моё смягчается.


V

1

Философский камень, дружбу, любовь

Восхваляют, я слышу, вновь и вновь.

Я их хвалил и искал везде,

Но ах! Их не нашёл я нигде.


2

Песенку слышу опять,

Ту, что любимая пела.

Хочется грудь разорвать,

Чтоб дикая боль ослабела.


К поросшей лесом вершине

Тоска меня гонит тёмная.

Быть может слезами своими

Там боль погашу я огромную.


3

Дочь короля мне являлась во снах:

Мы с ней сидели под липой зелёной.

Влага дрожала на бледных щеках,

Руку с рукой мы сплетали любовно.


"Не хочу я трон отца твоего

И корону его драгоценную,

Меч золотой нужен меньше всего,

Я хочу лишь тебя, бесценная!"


Невозможно, - она прошептала мне,

Меня поглотила могила.

Лишь ночью приду я к тебе во сне,

Потому что тебя я любила.


4

Любимая, мы вместе сидели

Уютно в лёгком челне.

И в тихую ночь смотрели,

На морской качаясь волне.


Остров духов красиво и странно

Лежал в сумрачном свете луны,

Качаясь в танце туманном

Под звоны знакомой струны.


Там всё звенело любовно,

И духи к себе манили,

Но безутешно, безмолвно

Мы дальше по морю плыли.


5

Старая сказка кивала мне,

Звала рукою белой.

И песня, качая, как на волне,

Из волшебной страны звенела.


Из той, где большие цветы томятся

В золоте света закатном.

И в зеркала они нежно глядятся,

Как невесты, милы и приятны.


Где все цветы говорят меж собою,

Словно в хоре едином,

И звенят родники порою

Танцевальной музыкой дивной.


И таких мелодий любви

Ты не слышал, сладко тоскуя.

Здесь все печали твои

Самого тебя зачаруют.


Ах, если б мог я придти туда,

В тот мир, всегда справедливый,

От мук избавиться навсегда

И себя ощутить счастливым.


Ах, то страна наслаждения

Являлась во сне предо мной.

А утром в одно мгновение

Расплывалась пеной морской.


6

Я люблю тебя и сейчас больше всех.

Если б рухнул мир перед нами,

Поднялось бы, из этих развали вверх,

Любви моей жаркое пламя.


7

Летом, прекрасным утром

Цветущим садом бреду,

Цветы что-то шепчут мне смутно,

Но я безмолвно иду.


Шепчут они с состраданьем:

"Человек, печальный и бледный,

Не причини зла с отчаянья

Нашей сестрёнке бедной".


VI

1

Лежит горячее лето

На твоей нежной щёчке,

Но ледяная зима -

В твоём небольшом сердечке.


Но, моя любимая страстно,

Всё в тебе переменится:

Зима щёки твои покроет,

А в сердце лето поселится.


2

Они сидели и пили чай за столом,

О любви много так говорили:

Мужчины эстетами были при том,

И чувствительны женщины были.


Любовь, - промолвил гордец сухой, -

Быть должна платонической.

Его супруга вздохнула: ой!

Улыбнувшись весьма иронически.


Дальше открыл каноник рот:

Нельзя быть грубой любви никак,

А то здоровью вред нанесёт...

Шепнула барышня: как же так?


Графиня произнесла удручённо:

Любовь - это страсть роковая!

И предложила весьма благосклонно

Барону чашечку чая.


За столом местечко свободное было,

Там, сердечко, тебя не хватало,

А то б, моя радость, ты очень мило

О своей любви рассказала.


3

Отравлены мои песни; -

Как может иначе быть?

Смогла ты мне в жизнь цветущую

Столько яда налить.


Отравлены мои песни; -

Как может иначе быть?

Много змей и тебя, любимая,

Должен я в сердце носить.


4

Плакал ночью во сне я:

Мне снилось, тебя погребли

Я проснулся, от горя немея,

По щекам моим слёзы текли.


Плакал ночью во сне я:

Видел, бросила ты меня.

Я проснулся, и, цепенея,

Долго, горестно плакал я.


Плакал ночью во сне я:

Видел, ты осталась со мной.

Я проснулся. Заплакал сильнее,

Слёзы струились рекой.


-- ТРИДЦАТЬ ТРИ ПЕСНИ

1824


I

(ЛОРЕЛЕЯ)


Что это, значит, не знаю,

Почему так печален я;

Сказку старых времён вспоминаю

И тревожит она меня.


Рейн величаво струится,

Темнеет воздух холодный

И вершина горы искрится

В закатном солнце спокойном.


Наверху волшебным виденьем

Прекрасная дева сидит:

Золотые блестят украшенья,

Волос золото тоже блестит.


Золотым гребнем чешет волосы

И прекрасную песню поёт,

Волшебным, манящим голосом

Мелодию сильно ведёт.


Моряк в лодочке малой

В схватку с дикой волной вступает,

Не смотрит он на рифы и скалы,

Он вверх глаза устремляет.


Глотают волны ужасно

Моряка и чёлн, свирепея...

И это песней прекрасной

Сделала Лорелея.


II

Иду лесом, плача невольно,

Дрозд сидит в вышине;

Почему же тебе так больно? -

Нежно пропел он мне.


"Ласточки, сёстры твои,

Могли бы поведать о том.

Они свили гнёзда свои

У любимой моей над окном".


III

Далеко на горизонте,

Как туманная картина,

Выплывает город, башни,

В сумерках, как в паутине.


Ветер влажный завивает

Гребешки у серых волн.

В такт ему ведёт печально

Рулевой мой лёгкий чёлн.


Поднялось ещё раз солнце,

Последний луч на землю пал,

И указал он мне то место,

Где любимую я потерял.


IV

Здравствуй, город великий,

Воспоминаниями полный.

Ты душой своей многоликой

Её обнимал любовно.


Ворота и башни, я знаю,

Где любимая, вам известно.

И полностью я доверяю

Вам, поручителям честным.


Но невиновные башни,

С места двинуться не могли,

Когда со спешкою страшной,

Собрав вещи, исчезла вдали.


Но, ворота, в том виновны вы,

Что исчезла моя родная:

Вы всегда так угодливы,

Желанья дурочки выполняя.


V

Опять бреду я по старой дороге,

Знакомыми мне переулками.

Ухожу от пустого дома любимой

Шагами печальными, гулкими.


Как эти улицы всё же узки!

Отвратительна мостовая!

Дома рушатся мне на голову!

Бегу прочь, не уставая!


VI

В переулках покой, тихая ночь.

Это зданье хранило моё сокровище.

Она давно уехала прочь,

А дом на той же площади всё ещё


Тут стоит человек, вперил взор в высоту,

От сильной боли руки ломает.

Смотрю с ужасом я на фигуру ту:

Луна меня самого освещает.


Эй, двойник мой, парень печальный!

Зачем подражаешь страданьям моим?!

Страстью мучился раньше я тайной,

Здесь стоял когда-то, любовью томим.


VII

Как ты можешь спокойно спать,

Зная, что я ещё живу?

Ко мне вернулся старый гнев,

И рвётся сердце моё наяву.


Тебе знакома песня о мальчике,

Что в тихой могиле спал,

Что в полночь встал и свою любимую

К себе в могилу забрал?


Верь мне, дитя прекрасное,

Ты выткана вся из обмана!

Я выживу, если все умрут,

И ещё сильнее я стану.


VIII

"Юная девушка в комнатке спит,

Луна дрожащий свет посылает,

Снаружи что-то звенит и поёт,

Вальса мелодия проникает.


Надо мне выглянуть из окна,

Кто нарушает внизу мой покой?

И видит: стоит под окном скелет,

Он поёт и тревожит своей игрой:


Обещала ты мне танец когда-то,

Но ты нарушила данное слово.

У нас на кладбище бал сегодня,

На танец со мной ты готова?!


Дева сильно потрясена,

Он манит из дома её: выходи!

Она идёт за скелетом, он напевая,

Пиликая, тащится впереди".


Он пиликает, танцует и скачет

И костями гремит при этом,

И черепом кивает, кивает,

Освещён жутким, лунным светом.


IX

Моё сердце, моё сердце печально,

Но сверкает весело май,

Моё сердце, мое сердце печально

Я стою, прислонившись к липе,

На скале, по названью "Бастай".


Внизу голубеет спокойно

Обводный канал городской,

Мальчик в лодочке удит рыбу

И тихо свистит порой.


На той стороне приятные

Пёстро так мельтешат

Дома, сады, лес и поле,

Люди и стадо телят.


Белят служанки бельё,

Тут и там, мелькая в траве,

Колеса мельниц сыпят алмазами,

В далёкой жужжа синеве.


На старой и серой башне

Будка стоит постовая,

Там парень замёрзший бродит

Вверх и вниз, не уставая.


Он играет своим оружьем,

Сверкающим в свете дня:

То к ноге, то к плечу приставит...

Хоть бы он застрелил меня!


X

Когда я, путешествуя,

Встретил семью случайно,


Мать, отца и сестрёнку

Были рады они чрезвычайно.


О здоровье осведомлялись

И сами себе отвечали:

Я, совсем мол, не изменился,

Только бледными щёки стали.


О тёте спрашивал я, о кузине,

Скучных друзей вспоминая,

И о маленькой собачонке

С её бархатным лаем.


Не вышла ли замуж любимая,

Спросил между прочим как бы.

И ответ получил любезный:

На этой неделе свадьба.


Я сказал: поздравляю!

И ласково прошелестел,

Что тысячу пожеланий,

Ей передать хотел.


Позвала меж тем сестрёнка

Собачку, что малюткой была,

Но словно большая и дикая,

Шумно воду из Рейна пила.


Сестрёнка моя смеётся,

Совершенно так, как любимая.

И глаза те же, что принесли

Мне несчастье неодолимое.


XI

У рыбачьего дома сидели,

Глядя в море не отрываясь.

Поднялся вечерний туман,

Прямо ввысь устремляясь.


На маяке светильники

Огни свои зажигали...

И в широкой дали

Корабль мы увидали.


О крушеньях, штормах говорили,

О том, как моряк живёт,

Между водой и небом,

Где радость и страх его ждёт.


Обсуждали мы север и юг,

Говорили о береге дальнем,

О народах, что там живут,

И о разных обычаях странных.


На Ганге светло, ароматно,

Великаны-деревья цветут,

И красивые тихие люди

На коленях пред лотосом ждут.


В Лапландии немытые люди,

Маленькие плоскоголовые,

Сидят вкруг костра, рыбу пекут,

Болтать и кричать готовые.


Девушка слушала чутко,

В конце совсем замолчала...

И корабль больше не видно,

Темнеть слишком быстро стало.


XII

Рыбачка, ты так красива!

Веди свой челнок за край;

Подойди, сядь рядом со мною

И руку твою мне дай.


Положи мне головку на сердце

И не бойся так сильно меня,

Ведь вверяешь ты беззаботно

Дикому морю себя.


Моё сердце совсем, как море,

И в самой его глубине

Штормы, приливы, отливы

И жемчуг лежит на дне.


XIII

Луна поднялась, сияя,

И озарила волны.

Я милую обнимаю,

Любовью сердца наши полны.


В объятьях крошки приветных

На песке отдыхаю я:

Что слышишь ты в шуме ветра?

Что трепещет рука твоя?


"Не ветер с деревьями спорит, -

Это пение дев морских.


Поглотило сестёр моих море,

Нынче слышим мы их".


XIV

Танцы шторм исполняет,

Ворчит, шумит и свистит;

На волнах этой дикой ночью

Наш кораблик к небу летит.


Образует море, бушуя,

Горы живой воды страшной,

Зияет там чёрная пропасть,

Громоздятся здесь белые башни.


Ругательства, рвота, молитвы

Из каюты рвутся наружу.

Я крепко держусь за мачту,

Чтоб быть дома, готов отдать душу.


XV

Вечер спустился тёмный,

На море туманный наряд.

Шумят таинственно волны

Белой пеной к небу летят.


Русалка из вод появляется

И ко мне садится она,

Под покровом прозрачным качается

Её грудь, как морская волна.


Она толкает меня и теснит,

Я чувствую боль всё сильнее.

Зачем ты толкаешь меня,

Воды прекрасная фея!?


"Очень холодный вечер,

Я руками тебя согреваю,

Свистит и бушует ветер,

Я к себе тебя прижимаю".


Облака в небе мрачно висят,

Луна кажется всё бледнее...

Всё грустнее, влажнее твой взгляд,

О, воды прекрасная фея!


Что грустней и влажней, показалось,

Взгляд грустен и влажен всегда,

В глазах моих слёзы остались,

Когда поднялась я сюда".


Жалобы чаек доносятся,

Волны ярятся сильнее,

Твоё сердце дико колотится,

О, воды прекрасная фея!


"Моё сердце так дико бьётся,

Колотится быстро и странно...

Человек, то любовью зовётся,

Я люблю тебя, несказанно.


XVI

Когда утром, милая крошка,

Мимо дома иду твоего,

Я радуюсь, если ты смотришь

На меня из окна своего.


Своим темно-карим взглядом

Смотришь ты вопросительно:

Кто ты, чужой, больной человек,

Что тревожит тебя действительно?


"Я - немецкий поэт,

В нашей стране меня знают.

Именем лучшим Германии

Здесь меня называют.


Но, крошка, меня тревожит,

Тебе скажу, не тая,

Что худшим страданьем родины

Здесь буду назван я".


XVII

Там, на вершине горы

Замок стоит красивый.

Одаряли три милые девушки

Там меня любовью счастливой.


Жета любила в субботу,

В воскресенье Юлия целовала,

В понедельник была Кунигунда,

Она меня подавляла.


Был как-то устроен праздник,

Всех соседей собрали даже.

Господа были вместе дамами,

Кто верхом, а кто в экипаже.


Но меня не пригласили

И глупо вы поступили!


Шипящие тётки, кузины,

Смеясь, мне косточки мыли.


XVIII

Когда я лежу на ложе,

Уткнувшись в подушку ночью,

То образ прелестный, любимый

Предо мной стоит, как воочию.


Когда в полудрёме тихой,

Глаза едва закрываю,

Тот образ неслышно крадётся,

Прямо в мой сон попадая.


Однако, когда просыпаюсь,

Не тает образ, как тень.

Я его в своём сердце

Ношу потом целый день.


XIX

Остаться с тобой хотел я,

Мечтать о покое посмел.

Но опять ты спешишь от меня,

У тебя всегда много дел.


Я сказал, что душа моя

Тебе полностью принадлежит.

Присела, ничуть не тая,

Что тебя это очень смешит.


Сердце наполнилось болью,

Встретив насмешку такую,

Ты мне отказала тем более

В прощальном, простом поцелуе.


Что я застрелюсь, не верь,

Как бы плохо ни обстояло,

Моя сладкая! Этих потерь,

Пережил я и раньше не мало.


XX

Что нужно слезе одинокой?

Она застилает глаза.

Из старых времён глубоких

Горькая эта слеза.


Исчезло сестёр её много,

Растяли радость и горе.

В ночи, в шуме ветра злого,

В солёное канули море...


Растаяли, словно туман,

Звёзды, что мне светили:

Радости, муки, обман

Мне в сердце они приносили.


Ах, и любовь печальная

Исчезла, словно дыхание.

Уйди, слеза многострадальная,

Не буди мои воспоминания!


XXI

Бледный осенний месяц

Сквозь облако смотрит с трудом.

Одиноко стоит на кладбище

Тихий священника дом.


Библию мать читает,

Сын на месяц глядит,

Старшая дочь зевает,

А младшая говорит:


Ах, Боже, как дни одинаковы,

Как каждый день мы скучаем!

Только, если кого-то хоронят,

Зрелище мы получаем.


Отрывается мать от чтения:

Лишь четырёх хоронили

С тех пор, как нашёл твой отец

Вечный покой в могиле.


Старшая дочь зевает:

Голод здесь слишком силён.

Завтра пойду я к графу,

Он богат и в меня влюблён.


Сын разражается хохотом:

Три ловца там пируют беспечно.

По ночам добывают золото

И меня научат, конечно.


Мать швыряет вдруг библию

В худое сына лицо:

Хочешь ты, проклятый Богом,

Уличным стать ловцом?!


Вдруг слышат, стучат в окно,

И видят руки мановение:


Мёртвый отец появляется

В одежде пастора в то мгновение.


XXII

Во сне я видел любимую,

Огорчённую чем-то ужасно,

С лицом опавшим, увядшим,

С телом, как прежде, прекрасным.


На руках её был ребёнок,

За руку другого вела.

В походке, взгляде, одежде

Печаль и бедность была.


Идёт, шатаясь, по площади рынка,

Я на неё смотрю

И спокойно так, но мучительно

Тихо ей говорю:


Иди же в мой дом со мною,

Ты так бледна и больна.

Я буду усердно работать,

Питьё и пища тебе нужна.


Хочу за детьми присматривать,

Заботясь о них прилежно.

Но больше хочу, моя милая,

За тобой ухаживать нежно.


Никогда тебе не расскажу,

Как сердце тебя любило...

Но, если умрёшь, то хочу

Рыдать над твоей могилой.


XXIII

Хуже погоды не сыщешь,

Снег, дождь, ветер грохочет.

Я сижу у окна и смотрю

В темноту бурной ночи.


Огонёк одинокий мерцает,

Бредёт медленно по дороге. -

Это мама идёт с фонарём,

На ходу, качаясь немного.


Яйца, муку и масло

Думаю, купила она,

Для дочки любимой пирог

Она испечь сегодня должна.


Доченька лежит в кресле

И мигает сонно на свет.

Завитки золотые струятся,

Слаще личика нет.


XXIV

Твои белые пальцы лилейные

Мог ещё раз держать, целуя,

К своему прижимая сердцу,

Тихо плакать над ними, тоскуя.


Глаза, как фиалки, ясные

Стоят предо мной день и ночь.

Познать две голубые звезды,

Мне никто не может помочь.


XXV

Девочка с ротиком ярким,

Любимая крошка моя!

О взоре, ясном и сладком

Всё время думаю я.


Долгим вечером зимним

Я мог бы с тобою быть.

В твоей комнатке тихо, интимно

Мог бы с тобой говорить.


Я хотел бы губами припасть

К твоей ручке, маленькой, белой,

Её нежно к груди прижать,

Оросить слезами несмело.


XXVI

Как тёмные сны, стоят

Здания в длинном ряду...

До глаз, закутанный в плащ,

Молча, я мимо иду.


Кафедрального башня собора

Возвестила двенадцать часов,

Прелестная ждёт с поцелуями,

К ней спешить я готов.


Месяц вежливо сопровождая,

Путь освещает мне.

И радостно я у дома

Зову, видя её в окне.


Я благодарен, старый поверенный,

Что ты осветил мой путь.

Теперь я отпускаю тебя,

Посияй для мира чуть-чуть.


Ты найдёшь тут влюблённого,

Клянёт он любовное бремя.

Утешь его, как меня самого

Утешал ты в былое время.


XXVII

Поцелуй твой губы мне ранил,

Но излечил их второй.

Коль не была ты готова заранее,

Спешки нет никакой.


У тебя впереди ещё целая ночь,

Моё сердце жаждет любить.

И за одну эту дивную ночь

Мы блаженство всё можем вкусить.


XXVIII

Утверждаю, моя жена, перед всеми:

Достойна жизнь твоя зависти!

В весёлье громком проводишь ты время,

А также в довольстве и радости.


И коль бушевать, браниться ты станешь,

Терпения я наберусь.

Но, если стихи мои не похвалишь,

Непременно с тобой разведусь.


XXIX

Когда вы меня обнимали нежно,

Душа прямо в небо летела.

И пока летала она безмятежно,

Нектар с ваших губ пил я смело.


XXX

Небесно было бы, если б я

Тягу к греху одолел.

А если нет, то для себя

Я все радости жизни имел.


XXXI

Я понимал не часто Вас,

Редко вы меня понимали.

Пониманье являлось в тот самый час,

Когда оба мы в грязь попадали.


XXXII

Советы хорошие мне давали,

Почестями меня осыпали,

Велели мне подождать немного,

Протекцией они мне помогут.


Но при всех протекциях, видит Бог,

Околеть легко я от голода мог.

Но пришёл человек среди белого дня

И от участи этой избавил меня.


Он дал мне еду, славный тот человек,

Мне его не забыть вовек.

Жаль, не могу его расцеловать.

Ведь он - это я, если правду сказать.


XXXIII

Лишь только теснить начинает луна

Завесу тёмную облаков,

Предо мною встаёт картина одна,

Со времён старых снимает покров.


Все на палубе мы сидели,

По Рейну гордо мы проплывали,

И зелёные летние берега

В лучах вечернего солнца сверкали.


Задумавшись, у ног я сидел

Одной дамы, прелестной и милой.

На любимое, бледное лицо её

Красным золотом солнце светило.


Звенела музыка, мальчики пели,

Чудесно веселье шумело.

Душа стремилась весь мир обнять,

И небо поголубело.


Сказочно проплывали мимо

Луга и крепость в горах.

И это всё, отражаясь, блестело

В её прекрасных глазах.


***

1823

Я маленькие свои песни

Создать для любимой рад.

И они, звеня опереньем,

Прямо к тебе летят.


Он создаёт детишек

Прищёлкивающий супруг.

И к тебе они скачут вприпрыжку

Через поле, кусты и луг.


Люди охотно готовы

Песни мои послушать,

Но, оглушённые детским рёвом,

Закрывают покрепче уши.


Тот, кто пел эту песню,

Лежал одиноко в ночи

И думал, что много чудесней

При детях песня звучит.


***

1823

Хочу я отправиться в лес зелёный,

Где всходят цветы, где птичьи звоны.

Когда буду лежать я в могиле сырой,

Глаза и уши засыплют землёй,

Не смогу увидеть прелесть цветов

И птичьих услышать звон голосов.


***

1823

Хотел бы я мои песни

В цветы обратить душистые,

Чтобы носик моей возлюбленной,

Вдыхал аромат их чистый.


Хотел бы я мои песни

Обратить в поцелуи нежные

И послать их тайно любимой,

К её щеке белоснежной.


Хотел бы я мои песни

Сделать горохом истинным:

Я сварил бы гороховый суп,

И он был бы весьма изысканным.


(ФРИДРИХУ ВИЛЬГЕЛЬМУ ГУБИТЦУ)

1823


Нет памятной книги? Я думал о том,

Что ясный ум не нуждается в ней.

Коль скоро колодец засыплют, то в нём

Не искать ничего - будет верней.


Дружба, обман - эти понятия

Управляют движеньем Земли, поверьте.

Что зовётся в юности книгой памяти

Позже становится реестром смерти.


Для того, кто о дружбе много пишет,

Заговор враждой настоящий составлен.

Его банкротство повсюду ищет,

Он жизнь свою проклинать оставлен.


(ШАРАДА ИММЕРМАНУ)

1823.

Первое, что будет всегда,

Даже, если миру не устоять.

Второе останется навсегда,

Если, что читаешь, понять.


-- МАЛЕНЬКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ

ОСЕНЬЮ 1823

1826


I

В жизни моей, слишком тёмной,

Сладкий образ прежде сиял.

Но со временем он потускнел,

И меня мрак ночи объял.


Когда дети сидят в темноте,

Она мужество их подавляет.

И чтобы страх отогнать,

Песни громко они распевают.


Я - безумный ребёнок, во тьме

Громко песни я распеваю.

И пеньем, совсем не забавным,

Себя от страха освобождаю.


II

У тебя есть бриллианты и жемчуг,

И всё, на земле достижимое.

И при этом глаза прелестные...

Что же ты хочешь ещё, любимая?


О твоих прекрасных глазах

Пел песни, от вечности неотделимые,

Их много я создал для тебя...

Что же ты хочешь ещё, любимая?


И глазами прекрасными ты

Несла мне муки необоримые

И на дно утащила меня...

Что же ты хочешь ещё, любимая?


III

Сегодня у них званый вечер,

Наполнен светом их дом.

Я театр теней наблюдаю

Наверху, за светлым окном.


Меня ты не видишь, один

Под покровом стою темноты.

Ещё меньше можешь увидеть

В моём тёмном сердце ты.


В тёмном сердце моём любовь,

Истекает кровью оно,

Оно трепещет, оно разбито,

Но тебе видеть того, не дано.


IV

"О существе, любившем её,

Она когда-нибудь говорила?

И мог прочитать ты в её глазах,

Что она взаимно любила?


Разве ты можешь, в глаза заглянув,

Проникнуть в душу её?

Ведь ты не осёл, друг дорогой,

И ты понимаешь всё".


V

Они оба любили,

Но таили чувства свои.

Друг на друга смотрели враждебно,

Стремясь убежать от любви.


Расстались они и порою

Во сны одни попадали.

Они умерли. И за гробом

Едва друг друга узнали.


VI

Друг дорогой, как долго желаешь

Ты старые песни свои зудеть?

Неужели ты вечно мечтаешь

На древних лирических яйцах сидеть?


Ах! Ты высидел вечную стаю,

Завесу из ползающих цыплят.


Они пищат, а потом порхают,

А после в книжках твоих лежат.


VII

Не будьте, прошу, нетерпеливы,

Когда отзвуки старых страданий

Слишком внятно порой звучат

В моих новейших созданиях.


Подождите немного, пока затихнет

Эхо боли моей былой.

Излечится бедное сердце,

И распустятся песни весной.


ИЗ СБОРНИКА "ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ"

(1823-1824)


1826

1

На небе нет ни звезды,

Сыро и ветрено ночью.

Под деревьями, сильно шумящими,

Один в лесу брожу, молча.


В окне охотничьей хижины

Огонёк мелькает далёкий.

Он меня к себе не заманит,

Слишком мрачен дом одинокий.


Там слепая, старая бабушка

В кожаном кресле сидит,

Словно каменное изваяние,

Ни слова не говорит.


Лесничего рыжий сын

Откуда- то выбегает,

Смёётся, ругаясь яростно,

И железку в стену кидает.


Прекрасная прачка плачет,

Орошая слезами лён.

К ногам её жмётся барсук,

Отцовский любимец он.


2

Странные брюки из белой воды

Ветер морской надевает.

Он бьёт по волнам, бушуют они,

Ревут и пеной всё заливают.

Хлещет ливень тяжёлой рукою

Из темноты с дикой силой.

Словно упиться морскою водою,

Старая ночь решила.


С хриплым карканьем резким

Чайка вкруг мачты летает.

Она боится и криком мерзким

Несчастье нам предрекает.


3

Сияло море, волны блестели

В свете вечернем прощальном.

У рыбачьего домика мы сидели

Одни в молчанье печальном.


Туман вставал, вода прибывала,

Металась чайка сильней,

Из глаз твоих нежных слеза упала,

Покатились другие за ней.


Рука покрылась слезами,

Я стал на колени несмело

И осторожно губами

Их выпил с руки твоей белой.


Иссохло с тех пор моё тело,

Стала мёртвой душа моя.

Несчастная всё же сумела

Отравить слезами меня.


4

Я вступил в тот самый зал,

Где она верность мне обещала.

Оттуда, где дождь её слёз упал,

Куча змей теперь выползала.


5

В тёмном сне я стоял

Пред портретом единственной.

Милый образ под взглядом моим

Жить начинал таинственно.


Вкруг глаз появилась волшебно

Улыбка. Сверкнула слеза,

И будто от слёз печальных,

Вдруг засияли глаза.


Глядел я, оцепенело,

И молча слёзы ронял.

Никак не мог я поверить,

Что я тебя потерял.


6

Я - злосчастный Атлант! И мир,

Весь мир боли несу на плечах.

Невыносимое я несу,

Чтобы сердце своё разбить.


Гордое сердце! Ты так хотело

Счастливым быть безгранично,

Иль так же несчастным, гордое сердце!

И теперь ты несчастно.


7

Мне снилось: печально смотрела луна,

И звёзды сверкали печально.

Меня в город влекло, где жила она,

Там, в дали неоглядной.


Привела к её дому какая-то сила,

И камни я целовал,

На них остался след ноги милой,

Где шлейф её платья шуршал.


Ночь холодна была и длинна,

И холодными камни были.

И бледную фигуру у окна

Бледным светом лучи луны осветили.


1

Сердце, сердце моё, не стучи,

И судьбу свою принимай.

Тебе отдаст всё весенний май

Что зима забрала в ночи.


И всё, что осталось, тебе не забыть!

Представь весь мир прекрасный себе!

Сердце моё, что мило тебе,

Это всё, тебе можно любить!


2

(ПЕСНЯ)


Ты на цветок похожа,

Чиста, прекрасна, мила.

Я смотрю и чувствую всё же,

Как печаль в моё сердце вошла.


Я должен тебе, это ясно,

Руку на голову положить

И всемогущего Бога молить,

Чтоб осталась ты чистой, милой, прекрасной.


3

Дитя, это было бы гибельно!

Приложил я стараний немало,

Чтоб твоё сердце жаркой любовью

Никогда ко мне не пылало.


Но мне почему-то печально,

Что легко удалось тебя убедить.

Я мню, что могла бы, пожалуй,

Ты всё же меня любить.


4

Одни к Мадонне идут с мольбою,

К Петру и Павлу другие...

Но преклоняюсь я, моё солнце,

Только перед тобою.


Подари поцелуй и блаженство,

Будь милостива и добра,

Прекрасное солнце средь девушек,

Средь солнц - само совершенство!


5

Не хочешь ли ты, чтоб мой бледный вид

О боли любви говорил?

И, чтобы мой гордый рот

Слова молитвы твердил?


Но знаешь, этот рот слишком горд,

Целовать и шутить лишь волен.

Произносит слово насмешки он,

Когда я умираю от боли


6

Друг дорогой, ты влюблён,

И мучает боль тебя.

Потемнело вдруг в твоей голове,

Посветлело сердце, любя.


Друг дорогой, ты влюблён

И признаться не хочешь, нет.

Но я ясно вижу, как сердца жар

Проступает сквозь твой жилет.


7

Кто полюбит в первый раз

Безответно, тот, как Бог!

Кто несчастливо влюблён

Во второй раз, тот дурак!


Я - дурак, и беззаветно

Вновь люблю я безответно.

С солнцем звёздами и луной,

Умирая, смеюсь над собой.


8

Я хотел бы боль мою и печаль

В единственном слове излить.

Весёлым ветрам его отдать,

На волю стихий пустить.


Они, дорогая, тебе принесут

Полное боли слово.

И всюду, где бы ты ни была,

Его услышишь ты снова и снова.


И едва закроешь свои глаза

Ты в дремотной ночи,

Оно прилетит в глубоком сне

И для тебя прозвучит.


***

1824

-- Этого милого юношу

Вознаградить так трудно.

Угощает устрицами часто меня

Вином и ликёром чудным.


Изящны его и сюртук, и брючки,

Но галстук изящней значительно.

Приходит ко мне он каждое утро,

Интересуясь здоровьем почтительно.


Говорит о славе моей широкой,

О шарме и шутках известных.

Деловито, усердно старается он

Мне услужить, быть мне полезным.


И на вечерних приёмах он

Вдохновенно, торжественно

Декламирует дамам прекрасным

Мои вирши, что так божественны


И как радостно мне и отрадно

-- Такого юношу обрести

Здесь, в наше время, где всё труднее

Что-то хорошее в мире найти.


-- ДОННА КЛАРА

(Из одного испанского романа.)


В саду вечернем одиноко

Тихо бродит дочь алькальда,

И доносится из замка

Гром литавр и барабанов.


"Как надоели эти танцы

И льстиво-приторные речи,

И рыцари, что так манерно

Меня равняют с солнцем.


Сверхскучно это стало всё,

С тех пор, как я в лучах луны

-- Того увидела, кто лютней

Ночами у окна манил.


Стоял он мужественный, стройный,

Глаза, как стрелы поражали.

И бледным ликом был похож

Он на Георгия Святого".


Так размышляла донна Клара

И в землю пристально глядела.

Но подняла глаза и видит:

Прекрасный рыцарь перед ней.


Рукопожатья, шёпот нежный,

Они блуждают в лунном свете,

И льстиво льнёт к ним ветерок,

Им сказочно кивают розы.


Им сказочно кивают розы,

Как вестники любви пылают;

Но мне, любимая, скажи:

Что вдруг так сильно покраснела?


Ах, комары меня, любимый,

Кусают злые этим летом.

Они мне так же ненавистны,

Как сброд евреев длинноносых".


Оставь евреев с комарами,

Лаская нежно, молвил рыцарь.

-- И белым пухом осыпает

Щедро их миндаль цветущий.


Лепестков белейших тысячи

Тут аромат свой изливают

Но ты скажи, моя любимая,

Ко мне и впрямь ты благосклонна?


"Да, я люблю тебя, мой милый,

И в том Спасителем клянусь,

Кого евреи, Богом проклятые,

Коварно, злобно так убили".


Оставь евреев и Спасителя

Лаская нежно, молвил рыцарь,

Ты видишь, там, в дали дрожащей,

Белея, лилии сияют?


Белея, лилии сияют

С восторгом смотрят вверх на звёзды.

Но всё ж, скажи, моя любимая,

Ты не обманно поклялась?


"Обмана нет во мне любимый,

Как в жилах нет моих не капли

Крови мавров, злых и тёмных

И также грязного еврейства",


Оставь и мавров и евреев,

Лаская, нежно молвил рыцарь.

К укромной миртовой беседке

Ведёт он прямо дочь алькальда


Там тайно гнёздышко любви

Заботливо уж было свито

Восторги...Длинный поцелуй...

Сердца слились в порыве страстном


Как песню сладкую невесты,

Поёт прелестно соловей,

И словно в брачном танце скачут

Светлячки в траве зелёной.


Совсем в беседке стало тихо.

Лишь мудрый мирт о чём-то шепчет,

Как будто шелестит украдкой,

И в воздухе - цветов дыханье.


Но вдруг из замка загремели

-- И барабаны, и литавры...

-- Тут пробудилась донна Клара,

-- Из рук любимого скользнула

--

-- "Меня зовут, любимый, слышишь,

Но, перед тем, как нам расстаться,

Скажи мне имя дорогое,

Которое скрывал так долго."


И рыцарь, улыбаясь ясно,

Целуя пальцы своей донны,

Целуя лоб и губы нежно,

Слова такие произносит:


Я, Ваш возлюбленный, синьора,

И сын великого раввина,

Прославленного всюду, что зовётся

Дон Израэль из Сарагосы.


ВИЛЬЯМУ РАДКЛИФФУ.

1823


-- Рукою сильною засов железный, ржавый

От двери царства духов оторвал

И семь печатей древних я по праву

С любовной красной книги вмиг сорвал.

И в вечном слове видел мира славу

И в своих песнях точно отражал.

И когда исчезнет моё имя,

В веках останусь песнями своими.

Рождество 1823

--

--

-- К ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ

1827


1

Глаза твои - пара сапфировых звёзд,

Небесным светом сверкают.

О, трижды, думаю, счастлив тот,

Кому они сияют.


Сердце твоё - прекрасный бриллиант

Искристый свет разливает.

О, трижды, думаю, счастлив тот,

Для кого в нём любовь пылает.


Твои губы рубинами назовёт

Без капельки лести каждый.

-- О, трижды счастлив, думаю, тот,

-- Кому "люблю" они скажут.


-- Если я счастливца того

Одного в лесу повстречаю,

Ничего не оставлю от счастья его,

Я это твёрдо знаю.


2

-- Любовными своими речами

Твоему сердцу я крепко лгал.

И запутался сам нечаянно

В сетях, что ради шутки сплетал.


Но, если ты удалиться рада,

И убегаешь прочь от меня,

Ко мне приближаются силы ада,

Я серьёзно готов застрелить себя.


***

-- Я оставил Вас в жарком июле

И нахожу опять в январе.

Теперь вы замёрзли и холодны,

Вам было так хорошо на жаре.


Я скоро уйду и ещё раз вернусь:

Равнодушны к теплу и холоду Вы.

Я мимо могилы вашей пройду,

Охладеет, состарится сердце, увы.


1

Ты и в правду так враждебна,

Так ко мне переменилась?

Знает свет, что раньше ты

Так со мной не обходилась.


Вы, губы, так неблагодарны,

Как столько злого вы могли

Сказать о том, кто так любовно

Вас целовал в былые дни?


2

Ах, это те глаза опять,

Что мне так нежно улыбались,

И губы нежные опять,

Жизнь с ними слаще мне казалась.


И голос милый тот опять,

Что слушать было так приятно...


Но я не тот. Надо сказать,

Другим вернулся я обратно.


В кольце прекрасных белых рук,

Любовью нежной, окружённый,

Лежу и слышу сердца стук,

В плохие мысли, погружённый.


***

1824


Дон Хендриквес живёт со мною рядом,

Все красавцем его называют.

Соседние комнаты наши

Тонкая стенка лишь разделяет


Саламанки дамы пылают жарко,

Когда он через город шагает,

Звеня шпорами и закрутив усы,

И собака его сопровождает.


Но тихими вечерами, однако,

Сидит он один у окна

С гитарой в руках. И душа

В мечты сладкие погружена.


Из-под пальцев его льются экспромты,

Струны он сотрясает.

Ах, словно кошачий визг, меня

Мучает и квинту терзает.


ПЕСНИ

1824


I

Зеленеют поля и леса,

Трели жаворонка звенят,

С красками, светом явилась весна

И всюду льёт цветов аромат.


Смягчили эти трели во мне

Чувства оцепеневшие, зимние,

Из сердца вырвалась по весне

Печальная песенка длинная.


Нежно жаворонок прозвенел:

"Что так песня печальна твоя?"

О, крошка, песенку эту пел

И пою годы долгие я.


Пою эту песенку в рощах зелёных,

На сердце моём тяжко, ненастно.

-- Твоя бабушка в местечках укромных

Также слышала эту песенку часто.


II

(ЭММА)


-- Стоит оцепенело, словно столб:

-- Жара, мороз, ветер и муки

Ноги корнями в землю вросли,

Как ветки подняты руки.


Долго мучается бодхисатва,

Муки Брама его кончает

Тем, что он воды Ганга

С неба вниз направляет.


Но меня, любимая, тщетно

Пред тобой эти муки терзают.

Из небесных глаз твоих всё же

Ни слезинки не выпадает.


III

Думают все, я скорбь изливаю,

Сочиняя горькую песню любви.

Я думаю, как и другие люди,

Что грустью полны песни мои.


Ты, малютка, с большими глазами,

Я говорил тебе постоянно,

Что любовь моё сердце терзает,

Что я люблю тебя несказанно.


Но лишь в каморке моей одинокой

Так я с тобой говорил.

Но, ах, в твоём присутствии

Все слова я в себе хранил.


Это злые ангелы виноваты,

Они рот запечатали мой.

Из-за злых ангелов этих

Я так несчастен перед тобой.


IV

-- СТАРАЯ ПЕСНЯ

1824


Ты умерла, но не верю сейчас,

Что навеки погас свет твоих глаз,

Что побледнел рот твой алый,

Моё дитя, неживою ты стала.


Жуткой ночью, зловещей, летней,

Я принёс тебя сам в приют последний.

Песню жалобно пел соловей,

Звёзды сошли к могиле твоей.


Процессия мимо леса тащилась,

Оттуда литания доносилась.

Завернулись в траур лохматые ели,

Молитву похоронную чуть слышно пели.


У озера, на зелёном лугу

Танцевали эльфы в тесном кругу.

Вдруг остались стоять, и показалось,

Что сочувствие в лицах их отражалось


А когда мы пошли к могиле твоей,

Луна спустилась с вершины своей.

Она речь держала. Звучали рыданья,

Колокола отвечали стенаньем.


V

-- Любовь и ненависть, любовь и вражда

Пронеслись над моей головой.

Но ничего не осталось со мной...

Я такой же, каким был всегда.


VI

Что я люблю тебя, мопсик,

Тебе хорошо известно.

Когда сахар тебе предлагаю,

Ты лижешь мне руку честно.


Только собакой хочешь ты быть,

Никем другим не желаешь казаться.

Чего не скажешь о прочих друзьях,

Слишком любят они притворяться.


VII

День и ночь сочинял я стихи,

Но успехи были невелики.

В гармонии я плавать пытался,

Но не доплыл, как ни старался.


VIII

Приходят, уходят годы,

Поколения сходят в могилу,

Но не проходит любовь,

Что сердце заполонила.


Только раз хотел увидеть тебя,

Опуститься к твоим ногам,

И, умирая, тебе сказать:

Я Вас люблю, мадам!


IX

СТАРЫЕ СТИХИ У КАМИНА.


За ночь снегу везде намело,

Шторм снаружи гремит,

В моей комнатке сухо,тепло,

Одинокое кресло стоит.


Задумчиво я сижу у камина,

В котором полено трещит.

Выводит мелодию звонко и длинно

Котёл. В нём вода кипит.


И кошечкая рядом сидит, вздыхая,

Она греет лапки свои.

Пламя сплетает узоры, играя,

И играют мысли мои.


Будто я пролистал страницы,

И время, давно прошедшее.

Масок прошли предо мной вереницы,

Величие потускневшее.


Прекрасные женщины с умными минами

Машут мне, тайною полны.

И тут же пёстрые арлекины,

Скачут, смеются довольно.


Привет мне шлют Боги издалека,

Стоят рядом с ними, мечтая,

Цветы из сказки. На их лепестках

Свет бледной луны мерцает.


Качаясь, вдруг приплывает сюда

Замок, магией старой обвитый.

Блестящие рыцари скачут туда

Со своей многочисленной свитой.


Это всё тянется в полумгле,

Исчезнуть скорей спешит.

Ах! Просто вода закипела в котле,

И кошка во сне ворчит.

X

Старое чувство поймало меня,

Когда на лошади я скакал,

Когда любовным жаром горя,

К замку любимой я подъезжал.


Старое чувство поймало меня,

Когда на лошади я скакал,

Я гонялся за ссорой, гневом горя,

И всё соратников ожидал.


Скачка моя, быстрая, буйная:

Пролетают леса и поля!

Соратник, дитя моё чудное,

Станет жертвою для меня.


XI

-- На побережье Саламанки

Свежий ветер я вдыхаю.

Там с моей прекрасной дамой

Летним вечером гуляю.


Стройное красотки тело

Я руками обвиваю,

Гордое груди волненье

Пальцами я ощущаю.


Боязливый шёпот гонит

Нас по липовой аллее,

И тёмный мельничный ручей

Течёт внизу, ворча всё злее.


"Ах, сеньора, я боюсь,

Что исключат меня, однако,

И никогда мы не пойдём

Гулять на берег Саламанки"


МАЛЕНЬКИЕ СТИХИ (1824)


I

-- Король Висмамитра

В борьбе вдохновенной

Не знал покоя и отдыха,

Ради коровы священной.


О, король Висмамитра,

Ты всё же осёл большой!

Стольких наказывал и боролся

Из-за коровы одной.


II

Сейчас такой момент наступил:

От сумасбродства мой разум устал;

Комедиантом долго я был,

С тобою комедию я ломал.


Пышны кулисы были при том,

Расписаны в романтическом стиле,

Мой рыцарский плащ сверкал золотой,

И чувства тончайшими были.


Теперь же я, чисто и тщательно,

Всю мишуру от себя отделяю,

Играя комедию замечательно,

Я несчастным себя ощущаю.


Ах, Бог! Бессознательно, в шутку,

Что чувствовал, то и сказал;

Это со смертью своей на минутку

Я фехтовал и играл.


III

-- Ты, любви моей лилия!

У воды стоишь ты мечтая:

"Ах, горе", - ты шепчешь печально

И смотришь в воду, страдая.


"Прочь, поди, с твоим воркованием,

Фальшивый ты человек!

Моя кузина роза сказала:

Ты отдал ей сердце навек".


IV

Я чёрта звал, и он предстал,

Выглядел он удивительно:

Он не уродлив и не хромал,

Обаятелен был и почтителен.

Человек в полном расцвете лет,

Обязательный и знающий свет;

Дипломатом тонким при этом был,

О государстве и церкви верно судил.

Он слегка бледен, но это не чудо,

Санскрит и Гегеля изучал он не худо,

Но всегда любил он поэта Фоукве

И с критикой не хотел иметь дела,

Она до смерти ему надоела,

Пусть занимается ею Геката!

Изучением мной права доволен остался,

Раньше этим он сам занимался,

И сказал, что хоть дружба важна,

Но моя не так дорога и нужна,

И спросил: мы встречались уже, когда?

У посла Испании в доме его;

В его лицо я вгляделся тогда

И узнал знакомого своего.


V

Человек, не смейся над чёртом,

Тебе короткий путь жизни дан,

И проклятие вечное -

То не для черни обман.


Человек, веди долгам счёт,

У тебя длинный жизненный путь:

Ещё что-то взаймы ты возьмёшь,

Как всегда, не успеешь вернуть.


VI

Когда боль свою изливал я вам,

Вы зевали с молчанием пополам;

Но когда в свои вирши вставил вас,

Похвалы большой дождался в тот час.


(ПЕСНЯ СТРАННИКА)


Ночь лежит на дорогах чужих,

Болит сердце и тело страдает,

Но благословенен и тих,

Свет луны, что на землю стекает.

Луна сладостная, лучами

Страх мой ночной испугала ты:

Мои муки растаяли сами

Из глаз исчез лёд темноты.


ИЗ СБОРНИКА "ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

1823-1824"


(ПЕСНЯ)


Кастраты жалобно ныли,

Когда мой голос звенел:

Они жаловались и говорили,

Мол, я слишком грубо пел.


И поднимали на щит любовно

Голосов малюсеньких трели,

Что так чисто и томно

Хрусталём прозрачным звенели.


О тоске они пели любовной

И также о ливне любви.

В слезах дамы плавали, словно

В наслажденье тонули они.


1

От прекрасных губ скорей убежал,

Из прекрасных рук, что крепко держали;

Я бы на день остался, но рожок позвал,

Лошади у ворот уже ждали.


Это - жизнь, дитя! И разлука опять!

Слёзы вечные, и печали!

Могло б твоё сердце моё жадно обнять,

Глаза б твои меня удержали?


2

-- Одни мы ехали в темной

Почтовой карете прочь:

Покоились друг у друга на сердце,

Шутили, смеялись всю ночь.


А утром, когда рассвело,

Открылся глазам нашим мир!

Между нами сидел Амур,

Совсем слепой пассажир.


3

-- Бог знает, где самые лучшие

Квартируют девицы.

Бранясь, бегу в плохую погоду

Сквозь город и луж вереницы.


От одного трактира к другому

Я быстро перебегаю,

И каждого грубого кельнера

Напрасно я вопрошаю.


И тут её я увидел в окне,

Она, хихикая, мне махала:

Но хотелось бы, девочка, знать:

Как ты в роскошь такую попала?


4

На твои белоснежные плечи

Положил я чело своё:

Тайно хочу я подслушать,

О чём тоскует сердце твоё.


Не голубые ли это гусары,

Что едут к воротам сюда,

И не оставишь ли ты меня завтра,

Возлюбленная, навсегда?


Но, если даже завтра покинешь,

Сегодня ещё ты моя,

И в твоих прекрасных руках

Вдвойне буду, счастлив я.


5

Голубые гусары, бледные

Уезжают отсюда всерьёз:

Тут я пришёл, любимая,

И принёс тебе букет роз.


Что за дикое наказание,

Что военных здесь столько стояло!

И даже в твоём сердечке

Их гостило немало.


6

Знал я также в юные годы

Тяжких страданий горькие всходы

От страсти накала.

Но, чем за дерево много платить,

Решил я лучше, огонь погасить:

Клянусь честью! Лучше мне стало.


Думаю я, красавица юная,

Прочь прогони слёзы неумные,

Что льёшь в любовной тоске:

С тобой лучшие дни твои;

Забудь о старой твоей любви,

Клянусь честью! В моей руке.

___________________


1

Только встретились мы друг с другом глазами,

Понял я, ты волнуешь меня;

Не стояла бы мама тут, рядом с нами,

Поцеловались бы, верно, думаю я.


Завтра опять городок оставлю

И поспешу за своею судьбою...

Белокурая крошка, следи из-за ставен:

Я приветливо попрощаюсь с тобою.


2

Уже поднялось над горою солнце,

Овец колокольчики стали звенеть;

Солнце, овечка, любовь, свет в оконце,

Я хотел бы ещё на тебя посмотреть.


Я смотрю наверх с внимательной миной:

Прощай, дитя! Ухожу я прочь!

Тщетно! Не шелохнутся гардины,

Она спит. Я снюсь ей в ту ночь?


3

На рынке Центральном в Галле

Два льва большие стоят:

Упорство галльское, львиное,

Как же тебя прижали!


На рынке стоит не у дел

Большой каменный исполин:

Стоит с мечом и не движется,

От ужаса окаменел.


На рынке Галле, в центре Земли,

Большая церковь стоит.

Студенчество и землячества

Для молитвы своей приют обрели.


4

Летний вечер лежит дремотно

Над лесом, лугами зелёными;

Луна золотая с неба

Льёт свет легко и свободно.


У ручья кто-то нежно стрекочет

И двигается в воде,

И странное слышит журчание

И дыхание тихое ночи.


А в ручье, совсем обнажён,

Купается эльф прекрасный:

Рукой белой и милой головкой

В лунном свете сияет он.

____________________________


1

Святые короли из утренних стран

В каждом месте вопрос задавали:

Как дорогу найти в Вифлеем?

Но дети ответа не знали.


Не знали ни старые, ни молодые,

И дальше шли короли,

Они послушно шли за звездой золотой,

Что приветно сияла вдали.


Застыла звезда над Иосифа домом:

Внутрь они вошли:

Мычали телята, плакал ребёнок,

И пели втроём короли.


2

(МОЕЙ СЕСТРЕ ШАРЛОТТЕ)


Ты помнишь, детьми мы были,

Два ребёнка. Ключом била радость:

Мы влезали в куриный домик

И в солому там зарывались.


Как петухи кукарекали...

И люди ходили мимо.

Кукареку! Мы этими криками

От петухов были неотличимы.


Во дворе из ящиков старых

Благородный строили дом,

Оклеивали его обоями

И жили там дружно вдвоём.


Старая соседская кошка

Очень часто нас навещала.

Мы ей кланялись и приседали,

Говоря комплиментов немало.


Об её здоровье заботливо

И вежливо мы вопрошали.

И много всякого разного

Мы старой кошке сказали.


Мы сидели и говорили

Разумно, как старые люди,

И сетовали, что раньше лучше

Было. И больше не будет:


Что любовь, преданность, вера

Исчезли из мира навечно...

Кофе всё дорожает,

И денег всё меньше, конечно.


Кончились детские игры,

Всё ушло, не вернётся вновь:

И деньги, и мир, и время,

Преданность и любовь.


3

Моё сердце угнетено и тоскливо,

О времени старом мечтаю всегда:

Мир был устроен уютно, счастливо,

В спокойствии люди жили тогда.


Но теперь всё двинулось в никуда,

Везде суматоха! И всюду горе!

Умер в небе Бог навсегда,

И внизу дьявол умер вскоре.


И всё выглядит так скорбно, уныло,

Запутано, холодно и трухляво:

Если б любовь на Земле не гостила,

Нигде б опоры нам не было, право.


***

"Скажи, где твоя прекрасная Дама,

Которую ты воспевал так часто,

Когда силы волшебной пламя

Сквозь сердце твоё прорывалось всечасно?"


Пламя то погасло давно;

Сердце моё холодно и печально:

Этой книжечке урной быть суждено

Для пепла любви моей прощальной.


***

У верфи Куксхавена

Есть одно прекрасное место:

"Старая любовь",- зовётся оно,

И свою я тоже оставил там. И т. д. и т.д.


СТРАСТЬ


Во сне видишь ты странные,

Чудесные красуются цветы,

Их аромат вдыхаешь ты,

А с ним огонь желаний тайных.


Но от этих цветов тебя отделяет

Пропасть, глубокая и ужасная:

И сердце твоё печалится страстно,

Кровоточит оно и страдает.


Как завлекают они, страстью томимы!

Но я на другой стороне.

Сможешь ли мост ты построить мне,

Мастер Геммерлинг, мой любимый?


ЧАЙЛЬД-ГАРОЛЬД


Прочная чёрная барка

Печально плывёт по волнам;

Закутаны и молчаливы,

Сидят могильщики там.


Мёртвый поэт тихо лежит,

На лике покрова нет,

Голубые глаза его устремлены

Навечно в небесный свет.


А из глубин звенит, как зовёт,

Русалки голос, страдания полный,

О чёлн разбиваются звонкие волны,

Жалобный звук в небо плывёт.


ФРЕДЕРИКЕ

(Венок сонетов Фредерике Роберт)


I

Оставь Берлин с манежами полными,

С жидким чаем и остроумием тёмным;

Весь мир и Бог давно уже познаны

Разумом Гегеля неуёмным.


Поедем в Индию, в солнца страну,

Где амбры разносится аромат,

Где паломники, строясь в шеренгу одну,

В белых одеждах к Гангу спешат.


Где колышутся пальмы, волны сверкают,

Поднимается лотос на святом берегу,

Где Индры гора, к вечно синему краю.


Я ниц пред тобою упасть там желаю:

Прижмусь я к ногам, и промолвить могу:

Мадам! Я прекрасней женщин не знаю!


II

Ганг шумит, и глазами умными

Из листвы антилопы глядят:

Скачут они прыжками бесшумными,

Развернув хвосты, гордо павлины стоят.


Из самого сердца светлых лугов

Цветы новые головы поднимают.

Страстное пение птичьих хоров, -

"Ты прекраснее всех", - утверждает.


Бог Кама вдохам твоим внимает,

Он живёт в груди твоей белых шатрах

И вдыхает в тебя звук любимых песен;


На губах блаженство витает:

Новый мир открыл я в твоих глазах,

Мой собственный мир стал слишком тесен.


III

Ганг шумит, великий Ганг прибывает,

В свете вечернем блестят Гималаи,

Из ночных лесов гром долетает,

Стадо слонов бежит, всё ломая.


Красавица, лошадь к тебе привезла.

С чем сравнить красоту твою тонкую?

Ты всегда несравненной, доброй, чистой была

Наполнила сердце мне радостью звонкою.


Глядишь на шатанья мои ты напрасно:

Соображения ищешь и чувства

И муке моей улыбаешься тут.


Всё же, улыбка твоя так прекрасна,

Что ансары с великим искусством

В солнечном небе тебе гимны поют.


ЖАЛОБНАЯ ПЕСНЯ ОДНОГО

СТАРОНЕМЕЦКОГО ЮНОШИ.


Хорошо тому, чья добродетель в порядке,

Горе тому, кто её потерял:

Из-за злых друзей, я бедный парень,

Совершенно несчастным стал.


Они лишили меня моих денег,

Научив в кости и карты играть;

И девушки с улыбками милыми

Тут же стали меня утешать.


И когда меня напоили пьяным,

Они порвали мои одежды,

Вышвырнули бедного парня

Прямо за дверь эти невежды.


Когда утром рано я пробудился,

То я удивился жутко:

Сидел я несчастный, бедный парень,

Рядом с кассельской караулкой.


ШУТОВСКОЙ СОНЕТ

1824


Сошла бы бедность моя со сцены,

Если б умел я кистью писать,

Картинами пёстрыми мог украшать

Церквей и замков гордые стены.


Потекли бы ко мне дары золотые,

Коль на клавире, флейте и скрипке,

Мог бы играть, источая улыбки,

И в ладоши били бы господа дорогие.


Но, ах, Маммона не даёт ничего:

Ведь одной поэзией я занимаюсь;

К сожаленью, не кормит она никого.


Другие, не уставая праздновать,

Пьют шампанское, к Господу обращаясь.

Я же вынужден жаждать или деньги одалживать.


БЕРЛИН


Берлин! Берлин! Долина ты стенаний:

Тут громкий страх и жуткие страдания,

И вспыльчив офицер, и брань его страшна:

Здесь жизнь жалка, мучительна она.


А когда приходит лето,

Жуткая жара при этом,

Упражняемся мы, други,

Горб потеет от натуги.


На военном, на параде,

Шаг я делаю некстати;

Адъютант кричит, долдон:

"Парень, из шеренги - вон!"


С меня сумку он стащил,

Саблю прочь он отложил,


Так бить навострился,

Чтоб больше и не шевелился.


Но пора наступает,

Мир в силу вступает;

Здоровья нам не найти,

И куда ж нам идти?


Говорится всегда:

Птица есть, - нет гнезда:

Закинь, брат, ранец на плечи, -

Ты теперь солдат вечный.


Эта народная песня, как напоминание о побоях, из прежних времён, записано здесь в Ганновере из уст народа.


IV

1824-1826


(К "РАББИ ИЗ БАХЕРАХА").

(АДАМУ.)

1824


1

-- Тысячу лет длиною

Терпим мы братские чувства:

Ты разрешаешь дышать мне свободно,

Я терплю легко твои буйства.


Иногда только, в тёмное время,

Ты сил набирался странно

И благословенные лапки

Моей кровью ты красил спонтанно.


И теперь наша дружба окрепла:

Нас всё больше вбирает в себя,

Так, как я начал буянить

И всё больше похож на тебя.


2

-- Найди в жалобе громкой

Песнь мук и тьмы бытия,

Что в чувствах своих глубоких

Нёс тихо, пламенно я.


Она в уши влетала чудесно,

Сердца, наполняя стенаньем.

Я заклинал мощной песней

Тысячелетнюю боль страданья.


Все плачут: большие и малые,

Холодные дамы и господа,

Цветы ранние и запоздалые,

И каждая в небе звезда.


И текут все слёзы потоком

На юг, в очень тихое место,

Сливаясь в теченье глубоком

Иордана, реки всем известной.


***

-- Когда в море Красное фараон

Со всей армией был погружён,

Дщери Израиля прилетели,

Его вытащить захотели.

И тащили, и тащили, крича громогласно:

У нас есть, у нас есть, у нас есть фараон очень красный.


(ИЗ "ПУТЕШЕСТВИЯ НА ГАРЦ")

1824


-- ПРОЛОГ


Чёрный верх, чулки с отливом,

Белоснежные манжеты

Речи мягки и учтивы,

Если бы сердца при этом,


Что с любовью нераздельны,

Мнят теплом её согреться...

Для меня их ложь смертельна

О любовной боли в сердце.


В горы я хочу подняться

К светлым хижинам приветным,

Чтоб всей грудью надышаться

Светлым воздухом рассветным.


Я хочу подняться в горы

К облакам и тёмным елям,

Чтоб услышать птичьи хоры,

Чтоб ручьи мне звонко пели.


Жизни вам желаю ровной,

Люди с гладкими сердцами,

В горы я взберусь проворно,

С высоты, смеясь над вами.


-- ПЕСНЯ

--

-- Проснитесь былые мечтанья!

Откройте сердце и душу!

Радость песен, слёзы страданья

Из груди стремятся наружу.


Пройду сквозь деревьев тени,

Где светлый родник сверкает:

Там гордые бродят олени,

И громко дрозд распевает.


Я хочу взбежать на вершину,

Где скал крутых виден ряд,

Где серые замков руины

В утреннем свете стоят.


Тихо внизу там сяду,

О временах буду думать былых,

О родах, цветущих когда-то,

И об ушедшем величии их.


Покрывает трава теперь

Место турнирных сражений,

Где гордый муж бился, как зверь,

И никогда не знал пораженья.


Взбирался плющ на балкон,

Где дама стояла прекрасная,

И того, кто не побеждён,

Сражала глазами ясными.


Ах! Победители, дамы,

Вас повергнет смерти рука. -

Этот всадник с косой упрямо

Нас всех похоронит в песках.


ГОРНАЯ ИДИЛЛИЯ.


1

На горе притаилась избушка,

Где старый горняк живёт,

За окном шумят, ели, чуть слышно,

И луна своё золото льёт.


Украшенный чудной резьбою,

Стул в этом доме стоит,

Я же, как раз, тот счастливец,

Который на нём сидит.


На скамейке сидит малышка,

На колено мне руку кладёт,

Голубые, как звёзды, глазки,

И, как роза, пурпурный рот.


Нас мама её не слышит,

Она усердно прядёт.

Отец играет на цитре,

Старые песни поёт.


И крошка на ухо тихо

Шепчет новости мне,

И большие семейные тайны

Мне доверяет вполне.


"С тех пор, как нет моёй тёти,

Не с кем пойти, вот беда,

На встречу стрелков под Госларом,

Где так прекрасно всегда.


Напротив гора являет

Всё совершенство зимы,

Как будто холодным снегом

Совсем засыпаны мы.


Я - испуганная девчонка,

Поэтому ты молчи!

Ведь я боюсь, как младенец,

Духов горы в ночи"


Тут смолкла милая крошка,

Боясь, словечко сказать,

И обе ручки проворно

Закрыли звёзды- глаза.


Всё громче тёмные ели

Шумят, и прялка трещит,

А цитра звенит и играет,

И старая песня звучит


Не бойся, моя родная,

От духов горы любя,

Ангелы оберегают

Днём и ночью тебя.


2

-- Ёлки зелёными пальцами

В низкие окна стучат.

И внутрь свет золотой луны

Бросает задумчивый взгляд.

Мать и отец уснули

Тихим и быстрым сном;

Лишь мы, блаженно болтая,

Бодро не спим вдвоём.


"В то, что ты часто молилась,

Трудно поверить тут...

Движения губ пугливых

Не от волненья идут


Холодные, злые движения

Пугают меня в ночи,

Но тёмный страх успокоят

Глаз твоих светлых лучи.


Сомненье меня тревожит,

Его ты скорей разреши,

Веришь ли ты в Бога-Сына

И в спасенье души?"


"Мнится, я, маленький мальчик,

К материнским коленям приник,

Верю в Бога-Отца истово,

Что так всеблаг и велик.


Сотворил он прекрасную Землю,

И людям всем жизнь он дал,

Солнцу луне и звёздам

Путь он предначертал.


Детка, когда я стал старше,

Теченье познал бытия,

Разумом, данным Богом,

В Сына поверил я.


В любовь, что он отдал людям,

Не ожидая наград.

И люди ему отплатили,

Ими он был распят.


Теперь же, когда я вырос,

Много читал и жил,

Полно моё сердце верой,

Верой в спасенье души.


Работа Божья - есть чудо,

Оно рушит броню сердец,

И оковы подлого рабства

Уничтожает Творец.

Он избавляет от страха смерти

И даёт новое право народу:

Все люди равны по рождению,

И все - благородного рода.


Бог уводит от нас туманы

И ночные химеры прочь,

Что радость жизни нам портят,

Корча рожи нам день и ночь.


Тысяча рыцарей светлых,

Что Богом вдохновлены,

Спасённую душу выбрать

И светом наполнить должны.


Их мечи светозарно сияют,

И знамёна плывут волной.

Дитя, ты сможешь увидеть

Их прекрасный и гордый строй?


Взгляни же в глаза мне дерзко,

Обнять меня поспеши,

Ведь я здесь такой же рыцарь

Для спасенья твоей души".


3

-- Луна запряталась тихо

Сзади зелёных елей;

В комнате лампа мерцает

И светит она еле-еле.


Но звёзды-глаза сияют,

Свет их в ночи горит,

Пурпурный рот пламенеет,

И девочка говорит:


"Народец маленький, гномы,

Крадут хлеб и шпик всегда.

Положишь вечером в ящик,

Ночью нет и следа.


Народец маленький сливки

Слизывает с молока,

Оставляя открытой миску,

Чтобы кошка могла долакать.


А кошка - та ещё ведьма!

Как начнёт она ночью выть,

Помогает горному духу

Зло в старой башне творить.


Раньше стоял там замок,

Освещённый светлым огнём,

Рыцари, дамы и свита

Танцевали весело в нём.


Заколдованы замок и люди

Злой колдуньей давным-давно...

Теперь здесь одним только совам

Вить гнёзда разрешено.


Покойная тётя знала

И в то посвятила нас:

Сказать надо верное слово

В нужном месте и в нужный час.


Развалины станут замком,

Весёлым и светлым опять;

Рыцари, дамы и свита

Будут радостно танцевать.


Кто скажет заветное слово,

Хозяином станет всего,

Литавры и трубы склонятся

-- Пред юным величьем его!"


-- Картины волшебной легенды

Лились из пурпурного рта,

И глаз голубыми лучами

Осветилась вдруг темнота.


Обмотав золотою прядью

Мой палец, лукавства полна,

Смеясь и нежно целуя,

Наконец, замолкла она.


И вещи в комнате этой

Во всём доверяют мне,

Как будто раз уже видели

Они меня в старом сне.


Серьёзно и дружелюбно

Болтали часы на стене;

И цитра сама зазвенела,

И я сижу, как во сне.


"Ты знаешь, мне слово известно,

И правильный час настал,

И здесь то самое место,

И я это слово сказал.


В забытьи произнёс это слово,

И вздрогнула полночь вокруг,

Ели с ручьём шумят громче,

И гора поднимается вдруг.


Звон цитры и песни гномов

Рвутся из горных оков,

Весенним всплеском наружу

Взрывается лес цветов.


Они фантастично душисты,

Пестры и жизни полны,

Как будто смелою страстью

Природой напоены.


Розы, как алое пламя,

Рвутся из диких стеблей,

Лилий хрустальные чаши

Стремятся в небо скорей!


Звезда, большая, как солнце,

Лилиям страсть отдаёт

И в величественные бокалы

Лучи любви она льёт.


И мы с тобой, милая крошка,

Околдованы всех сильней...

Факелы, шёлк и золото

Закружили нас в блеске огней.


Твой дом стал замком чудесным,

Ты же - принцесса сейчас.

Рыцари, дамы и свита

Танцуют, ликуя, для нас.


И всем этим я владею,

И тобою я нежно любим,

Все литавры и трубы склонились

Пред юным величьем моим!"


-- ПАСТУХ


-- Пастух - король в этом мире. -

Зелёный холм - его трон;

Золотою короной солнца

Лоб его осенён.


У ног его льстивые овцы,

Помечены красным крестом,

Кавалеры-телята бродят,

Гордо жеманясь при том.


Актёр при Дворе - козлёнок...

И птицы звонко поют.

А камерные музыканты,

Колокольцы коровьи тут.


Всё это звучит приятно,

Торжественно ели шумят,

Дремлет король спокойно,

И мерно звенит водопад.


А правит пока министр,

Пёс - Дворовых магистр наук,

Собирает ворчливым лаем

Стадо он в тесный круг.


Король юный сонно бормочет:

"Править всё тяжелей.

Хочу я домой скорее

К королеве милой моей.


На груди моей королевы

Легко и спокойно совсем;

И глаз её нежных богатство

Неизмеримо ничем".


-- НА БРОККЕНЕ


На востоке уже светает,

В светлой дымке солнце встаёт,

И дальней горы вершина,

Как в море тумана, плывёт.


Сапоги б я имел скороходы,

Я б быстрее ветра помчался,

Через горную эту вершину

Вмиг до милой крошки добрался.


У кроватки, где она дремлет,

Я бы полог откинул неслышно,

Губ коснулся бы поцелуем

И послушал, как она дышит.


И ещё прошептал бы в ушко:

"И во сне не забудь, родная,

Что мы любим с тобой друг друга

И друг друга не потеряем.


-- ИЛЬЗЕ


Я здесь - принцесса Ильзе,

В Ильзенштейне должна я жить.

Приглашаю тебя в свой замок,

Чтоб блаженство тебе подарить.


Твою голову светлой волною

Щедро могу окропить,

Чтоб душевную боль и заботы

Ты смог навсегда позабыть.


Головой на груди моей белой

Ты должен лежать и мечтать

О сказочном, дивном восторге,

Какой я могу тебе дать.


Целовала б тебя и ласкала,

Отдала бы тебе всё, что есть,

Как императору Генриху,

Что умер когда-то здесь.


Мёртвые не проснутся,

Только живущий - живёт!

Я жизнью полна и прекрасна,

И счастливо сердце поёт.


Оттого моё сердце трепещет,

Что хрустальный мой замок звенит,

И каждый, кто есть в этом зале,

В танце, ликуя, летит.


Шуршат блестящие шлейфы,

Железные шпоры звенят,

Гномы яростно бьют в литавры

И громко в трубы гремят.


Обовью я тебя руками

И, как Генриху уши закрою.

Чтоб не слышал трубные звуки,

Чтобы быть нам вдвоём с тобою.


-- АЛЬМАНЗОР

(Из одного испанского романа)


I

-- В том соборе, что в Кордове,

Стоит колонн тринадцать сотен.


Тринадцать колонн громадных

Мощный купол несут на себе.


И купол, колонны и стены

Сверху до низу тут расписаны

Корана арабского изреченьями,

Как на нитку цветисто нанизаны.


Короли мавров давно возвели

Этот дом славный Аллаха...

Но измениться всему суждено,

В тёмном времени водовороте.


На башне той, где муэдзин

К молитве звал правоверных,

Звенит колокол меланхоличный,

В храм, сзывая христиан неверных.


На ступеньках тех, где вначале

Слова пророка звучали,

Гладкие попики тянут

Пресное чудо мессы.


Что перемены и ветры

Пред толпою раскрашенных кукол?

Они мычат, дымятся, звенят,

Свечи глупо светят на купол.


В том соборе Кордовы

Стоит сын Абдуллы Альманзор.

На колонны тихо он смотрит

И тихо он произносит:


"О, колонны, большие и тёмные,

Украшение славы Аллаха,

Теперь почитать вы обязаны

Ненавистное христианство.


Хорошо вам во все времена,

Несёте бремя вы терпеливо.

Эх, должно быть, это бессилие,

К покою, привычка судьбой вам дана".


И лик свой светлый склонил

Альманзор сын Абдуллы

Пред камнем крещенья тщеславным

В соборе том, что в Кордове.


II

Из собора, уйдя торопливо,

На коне мчится он чёрном,

И влажные кудри по ветру

В воздухе вьются свободном.


По дороге на Альколу,

Вдоль реки Гвадалквивир

Белый миндаль расцветает,

Апельсины льют аромат.


Туда всадник весёлый мчится,

Свистит, поёт, смеётся звонко,

Как будто все птицы запели,

Поток, гремя, дальше стремится.


В замке, что стоит в Альколе,

Живёт Клара, дочь алькальда.

Отец её в Наварре бьётся,

Она своей свободе рада.


Уже издали слушает он

Звон литавр и гром барабанов.

Яркий свет струится из замка

И сквозь деревья сверкает странно.


Танцуют в замке, там, в Альколе

Дюжина украшенных дев.

Дюжина кавалеров прекрасных,

Но самый лучший из них - Альманзор.


С ярким восторгом радостным

В танце кружится он по залу,

Он умеет прекрасным дамам

Сладко и вежливо льстить.


Изабеллы прекрасные руки

Целует, и прочь оттуда,

В лицо Эльвиры, словно на чудо,

Светло и радостно он глядит.


А вот вопрос для Леоноры:

Нравится он ей сегодня?

Показывает ей золотые

Кресты на вышитом плаще.


И каждую он уверяет,

Что её лишь он в сердце несёт:

"То, правда, клянусь я Христом",-

Тринадцать раз сказал он в тот вечер.

III

-- В замке, в городе Алькола

Замерли веселья звуки.

Скрылись господа и дамы,

Всё тонет в темноте глубокой.


Донна Клара с Альманзором

Наедине остались в зале,

И свет рассеянный бросает

На них светильник одинокий.


Сидит в глубоком кресле дама,

Он на скамеечке у ног,

И лоб в усталой полудрёме

Склонил к любимой на колени.


Задумавшись, льёт она масло

Из роз на кудри Альманзора.

Флакончик золотой сжимает,

Он тяжко, глубоко вздыхает.


Его каштановые кудри

Она, задумавшись, целует,

Сладко-нежными губами

Облачком лоб его покрывает.


Потоки слёз из светлых глаз

На каштановые его кудри,

Задумавшись, льёт донна Клара,

Дрожат у Альманзора губы.


И мнится ему: стоит он опять,

Склонивши голову в соборе,

Что в славной высится Кордове,

И слышит тьмы он голоса.


Высокие колонны-великаны,

Он слышит, яростно бормочут,

Нести тот купол не хотят,

Они качаются, дрожат,


И вместе рушатся все разом:

Народ бледнеет с духовенством,

Треща, обрушился вниз купол,

Бог христиан заплакал сразу.


ОТСТУПНИКУ.

--

-- О, мужество, святое и юное!

Так быстро укрощено!

Кровь холодную, сердце разумное

Носить тебе суждено.


Ползти к кресту ты был рад,

Чем раньше пренебрегал.

Ещё пару недель назад

Ты его в пыль растирал.


Шлегеля, Бурке и Галлера

Мы ещё почитаем...

Но вчера героя представил,-

Сегодня он стал негодяем.


К ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ.

1826


1

-- Мира и жизни фрагменты

Отдам профессору, как элементы!

Как жизнь из них составить, он знает,

И как построить систему стройную.

Ночные лохмотья, колпак надевает,

В мироздании латает дыры достойно.


2

Ломал я голову день и ночь,

От чувств и сомнений страдая.

Но глаза твои сумели помочь,

Любезно решения предлагая.


Я здесь останусь, где свет твоих глаз,

В сладком, умном блеске своём...

Любить бы тебя ещё только раз,

Не вспоминая больше потом.


К ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ

1830


На облаках отдыхает луна,

Померанец огромный лучами

Освещает туманное серое море

Золотыми яркими полосами.


Одиноко я по песку бреду,

Где разбиваются белые волны,


И слышу я много сладких слов,

Ими воды морские полны.


Ах, ночь, ты, пожалуй, слишком длинна,

И сердцу молчанье сейчас не подходит.

Русалки прекрасные! Скорее сюда!

Танцуйте в призрачном хороводе!


Примите голову себе на колени,

Тело и душу охотно отдам!

Убаюкайте и заласкайте до смерти,

И жизни звуки достанутся вам!


-- СЕВЕРНОЕ МОРЕ

1825


I

-- КОРОНАЦИЯ

-- (ГУЛЬДИНГ)


-- Вы, песни! Мои добрые песни!

-- Стремитесь вверх! И будьте готовы!

-- Заставьте трубы звенеть,

-- И поднимите на щит

-- Эту девушку юную,

-- Что теперь в моём сердце

-- Властвует, как королева.

--

-- Славься, юная королева!


От солнца я оторву

-- Блестящее красное золото

И сплету из него диадему

Для твоей головы священной.

Из шёлка небес голубых,

Что на мантии ночи сверкает,

Отрежу бесценный кусок,

И, как королевскую мантию,

Оберну вкруг царственных плеч.

Я дам тебе свиту придворную

Из точных сонетов, истинных,

Терцинов гордых и вежливых стансов.

Послужит конём тебе шутка,

Моя фантазия - придворным шутом,

Герольдом - слёзы восторга;

Послужит тебе и мой юмор.

Но я и сам, королева,

Паду пред тобою ниц.

Как вассал, на подушечке красной

Вручу я тебе то немногое,

Что у меня от рассудка осталось,

И что из сострадания мне

Твоя предтеча оставила.


II

ВЕЧЕРНИЕ СУМЕРКИ


-- На морском берегу пустынном

Сидел озабоченно и одиноко.

Солнце склонялось всё глубже, бросая

Красные полосы жарко на море,

Широкие белые волны

Повернули на берег с приливом.

Всё ближе шум и пенные гребни,

Странный шорох, шёпот и свист,

Смех, бормотание вздохи,

И между ними - тайное колыбельное пение.

Казалось, я слышу ушедшие саги,

Любимые, древние сказки,

Те, что прежде мальчишкой

От соседских детей услышал,

Когда летними вечерами

На ступеньках пред дверью сидели,

Примостившись, на корточках низко,

Рассказы, слушая маленьким сердцем,

И блестя любопытно глазами.

В это время большие девочки

С ароматными рядом цветами

Напротив окон сидели

С лицами, как нежные розы,

И улыбались, лунно сияя.


III

-- ЗАХОД СОЛНЦА


-- Жаркое, красное солнце вниз

Погружается, прямо в дрожащее,

Серебристое бесконечное море.

Воздушный мираж розово дышит

Сзади вас и напротив, играет

Из вуали сумрачных облаков.

Печальный, бледный являет лик

Луна, всё освещая.

Позади её искорки света,

Дальний туман, и звёзды играют.

Сверкали раньше на небе,

Браком соединённые,

Луна-Богиня и Солнце-Бог,

И роились вокруг яркие звёзды,

Их малые, невинные дети.

Но языки злые в две щели шипели,

Им удалось развести

Высокую светлую пару.


Теперь днём в одиноком великолепии

Восходит на небо Солнечный Бог:

И в величии своём,

Боготворимый и много воспетый,

Счастливым и гордым людом.

Но по ночам

На небо вступает Луна,

Бедная мать

С детьми-звёздами осиротевшими.

Она тихою грустью сияет.

А влюблённые девушки, с поэтами нежными

Посвящают ей слёзы и песни.


Кроткая луна! Нежно и женственно

Всё ещё любит супруга прекрасного.

И вечером, дрожа и бледнея,

Подслушивая из облаков легчайших,

Наблюдает за Светлым мучительно.

И хотела бы робко позвать: "О, приди!

Приди! Дети просят тебя!"

Но упрямый Солнечный Бог

Наливается при виде супруги

Пурпурным цветом двойным

От гнева и боли,

И непреклонно вниз он спешит,

На холодно- текучее ложе вдовца.


Злые, шипящие языки,

Итак, принесли вы порчу и боль

Самому предвечному Богу

И бедным Богам на небесах.

Бродят они, полные мук,

На путях, безутешных и вечных,

И умереть не могут,

И тащат они за собой

Сияющее горе своё.


Но я - человек,

Живущий внизу, осчастливленный смертью,

Я не жалуюсь больше.


IV

-- НОЧЬ НА БЕРЕГУ


Беззвёздна холодная ночь,

Бурлит бескрайнее море,

И плоско над морем на животе

Лежит бесформенный северный ветер.

И робко, голосом приглушённым,

В настроении хорошем, усталый брюзга

Болтает с морскою водою:

И много историй и буйных

Сказок о злых великанах

И о викингах он им поведал.

И далеко разносились смех его и завыванья.

Заклинания-песни Эдды

На языке древних рун.

Так волшебно звучит всё и мощно,

Что белые дети моря

Высоко взлетают, ликуя,

Этой смелостью опьянённые.


Между тем, по ровному берегу,

По пескам, от прилива влажным,

Шагает чужак с буйным сердцем,

Более буйным, чем ветер и волны.

И там, где шагает он,

Брызжут искры, ракушки трещат.

В серый плащ закутанный плотно,

Он быстро шагает сквозь ночь.

Его искры - крошки сопровождают,

А в одинокой рыбачьей хижине

Огонёк завлекает и манит.


Отец и брат в море ушли,

Осталась в доме лишь мамы душа.

В хижине - дочь рыбака,

Волшебно-прекрасная дочь рыбака.

Сидит она у очага,

Слушая кипящую воду в котле,

Как тайное сладкое пение,

Караулит трещащий хворост

И дует она в очаг,

Затем, чтобы огоньки

Волшебно опять засияли.

На её цветущем лице

И на хрупких белых плечах.

Из грубой, серой сорочки

Маленькая нежная ручка

Угли мешает тщательно,


Обвивает её юбчонка

Нежные тонкие бёдра.


Но распахнулась вдруг дверь,

И внутрь вступает пришелец,

Любовно, умело касаясь

Глазами девушки белой,

Что стоит перед ним, дрожа,

Лилии пугливой подобна.

Плащ бросает, смеётся и говорит:


Ты видишь, дитя, я держу слово,

Я пришёл, и со мною пришло

Старое время, где Боги

К дочерям людей с неба сходили,

Обнимали дочерей человеческих

И производили на свет

Королей меченосный род,

Героев и мир чудес.

Моё дитя, не желаю я больше

Своей божественностью удивлять.

Приготовь мне, прошу, с ромом чай,

Снаружи холодно очень.

В такую холодную ночь

Мы мёрзнём, мы вечные Боги,

Божественный насморк легко получаем,

А также бессмертный кашель.


V

ПОСЕЙДОН


Лучи солнца играют

Над широко распахнувшимся морем;

Вдали на рейде сверкает корабль,

Меня к Родине нести он был должен.

Но не было доброго ветра попутного...

И сидел я спокойно на белой

Дюне, на пустом берегу

И читал я об Одиссее,

Вечно юную, древнюю песню.

Её страницы сквозь шорох моря

Меня весело противопоставляли

Дыханью Богов,


Сияющей весне человечества

И цветущему небу Эллады.

Преданно сердце живое шло

За сыном Лаэрта в скитаньях и бедах.

Сидел я с ним, душой огорчённый,

У радушного очага,

Пурпур ткал я там королевский,

Ему лгать помогал и счастливо

Ускользать из пещер великанов и нимфы объятий.

Шёл за ним в киммерийскую ночь

В кораблекрушенье и шторм

И переносил с ним страдания несказанные...


Говорил я, стеная: злой Посейдон,

Гнев твой ужасен!

И я сомневаюсь серьёзно,

Вернусь ли в собственный дом.


Но только эти слова я промолвил,

Тут же вспенилось море,

И из седых волн поднялся

Бог морей в камышовом венце

И мне насмешливо крикнул:


Поэтишка, ты не бойся!

Не хочу я зло угрожать

Твоему кораблику бедному

И пугать твою жизнь дорогую

Слишком сильною качкой.

Меня ты, поэтишка, ничем не гневил,

Единственную башенку ты не обрушил

На торжестве священном Приама.

Ни один волосок ты не сжёг

У глаза сына моего Полифема,

И не защищала тебя

Богиня мудрости Афина Паллада.


Так прокричал Посейдон

И нырнул опять в море.

И над грубой шуткой морской

Смеялись весело под водой

Неуклюжая Амфитрита

И Нерея глупые дочери.


VI

ОБЪЯСНЕНИЕ


Пришли сумерки, с ними вечер,

Бушевал дикий прилив.

Я сидел на песке, наблюдая

За танцами белых волн.

Моя грудь наполнялась, как море,

Тоска по Родине поймала меня,

И по тебе, мой образ прекрасный,

Что витает вокруг меня

И повсюду меня зовёт.

Повсюду! Повсюду!

В движении ветра, в кипении моря,

Слышу зов в стонах моей груди.


Тростинкой лёгкой пишу на песке

"Я люблю, Тебя, Агнесс!"

Но хлынули волны зло на песок,

И это признание сладкое

Очень легко стёрли они.


Тростник сломанный, зыбучий песок,

Брызги волн, я не верю вам больше!

Небо темнеет, и яростней сердце:

И сильной рукой из норвежских лесов

Высочайшую вырываю сосну

И погружаю её

В горящее жерло Этны, и этим пером,

Буйным огнём напоённым,

Выжигаю на тёмном своде небесном

"Я люблю Тебя, Агнесс!"


И горит каждую ночь высоко

Пламенная вечная надпись,

И все поколения будущих внуков

Прочитают, ликуя, слова в небесах:

"Я люблю Тебя, Агнесс!".


VII

НОЧЬЮ В КАЮТЕ


У моря свой жемчуг есть,

У неба есть его звезды.

Но сердце моё, сердце моё,

У него есть только любовь.


Велики небо и море,

Но сердце моё всё же больше,

Прекрасна, как жемчуг и звёзды,

Сияет и светит моя любовь.


Маленькая, юная девушка,

В моё большое сердце приди;

Моё сердце - небо и море,

От сильной, звонкой любви умирает.

_________________________________


К голубому небесному своду,

Где мерцают прекрасные звёзды,

Хотел бы я прижать свои губы,

Прижать, буйно и яростно плача.


Повторяют ли звёзды глаза

Возлюбленной тысячекратно?

Дружелюбным приветом сверкают

Они мне с голубого свода.


К голубому покрову небес,

К глазам прекрасным любимой

Поднимаю я набожно руки,

И прошу, и умоляю:


Прекрасные очи, свет всемилостивый!

Осчастливьте вы мою душу!

Оставьте меня умирать, но владейте

Вы всем вашим небом!

_______________


Из небесных глаз там, наверху,

Падают золотые искры, дрожа,

Сквозь эту ночь. И душа моя

Простирает любовь всё дальше и дальше.


О, вы, небесные глаза наверху!

Плачете вы для моей души.

И слезами светлыми, звёздными

Полна до краёв душа моя.

__________________


Укачали меня волны морские,

И мечты мои в том помогли.

Лежу я тихо в своей каюте,

В кровати укромном уголке.


Люк открыт, и я наблюдаю

Наверху, высоко, светлые звёзды

И глаза, родные, прелестные

Сладкой моей возлюбленной.


Любимые очи, прелестные

Витают в моей голове,

Они сверкают, кивают мне

С голубого покрова небес.


На голубой небесный покров

Смотрю я блаженно часами,

Пока не затянет тумана вуаль

Любимые мною глаза.

______________


Об дощатую переборку,

Куда, мечтая, головой прислонился,

Разбиваются громко дикие волны:

Они шумят и бормочут

Тайно мне прямо в ухо:

"Ты, очарованный парень!

Твоя рука коротка, небеса далеки,

И звёзды там хорошо прибиты

Золотыми гвоздями к небу.

Напрасна тоска, тщетны стенания,

Лучше бы ты поспал".

_________________


Снилась мне далёкая пустошь,

Покрытая тихим и белым снегом.

Я под белым снегом лежал, погребённый,

И спал холодным смертным сном одиноким.

Сверху глядели с небесного свода

На могилу мою светлые звёзды.

Глаза прелестные! Блестя победно,

Спокойно, радостно, с любовью смотрели.


VIII

-- ШТОРМ


Сердится шторм,

Дробит яростно волны,

Волны, пенясь дико, встают на дыбы.

Громоздятся, бушуют живо

Белые горы воды.

Взлетает на них кораблик,

Быстро с большим трудом,

И вдруг рушится вниз

В чёрную развёрстую пасть пучины!


О, море!

Мать красоты пенно-рождённая!

Праматерь любви, пощади!

Уже вьётся, чуя поживу,

Таинственно, белая чайка,

Бросаясь на мачту и нос корабля,

Жаждет урвать скорее кусок

От сердца, что славой твоих дочерей звенит


И внуку, маленькому плуту

Исправно игрушкой служит.

Напрасны просьбы, и тщетны мольбы,

Моих криков не слышно в бушующем море

И в шуме ударов ветра.

Кипит, свистит, барабанит и воет,

Как дом сумасшедший звуков.

Но в этом громе слышу я внятно

Манящие арфы звуки.

Страстное пение дикое

Разрывают душу, вызывают страдания,

И голос этот я узнаю.


На скалах шотландского берега

Где высится серый маленький замок

Над шумно кипящим морем.

На скале высокой и выпуклой

Стоит больная прекрасная женщина,

Нежно прозрачная и мраморно белая.

Она поёт и на арфе играет,

Ветер локоны её развевает

И несёт её мрачную песню

Над бескрайним, штормующим морем.


IX

-- ШТИЛЬ НА МОРЕ


-- Штиль на море! Лучи свои

Солнце на воду бросает,

И тянутся за кораблём

Зелёные борозды в волнах изумрудных.


Лежит у штурвала боцман

На животе, еле слышно храпя.

У мачты латает парус

Весь в смоле, корабельный юнга.


Сквозь грязь на щеках пробивается

Румянец. Углы рта широкого

Уныло дрожат, и болезненно

Смотрят глаза, большие, красивые.


Перед ним стоит капитан,

Грозя, бранясь и бушуя:

"Плут, ты украл селёдку,

Нахально из общей бочки!"


Штиль на море! И из волн

Вдруг появилась умная рыбка.

Она греет головку на солнце

И плещет весело хвостиком.


Но с неба хитрая чайка

Кидается вмиг на рыбку

И быстро с награбленным в клюве

Взмывает в голубизну.


X

МОРСКОЕ ВИДЕНИЕ


Лёжа на палубе корабля,

Мечтательно очи вперил я

В волны морской зеркальную гладь,

Глубже взгляд не смог бы достать

Глубоко до самого дна морского:

Сначала был сумрачный лишь туман,

Потом постепенно цвета проявились,

Показался купол церкви и башни,

И, наконец, ясно солнечный город увидел,

Старинный и нидерландский.

Он был людьми населён.

Осторожно мужчины в чёрных плащах,

В белых жабо и цепях благородных,

С длинными шпорами и лицами длинными,

Шагали сквозь рыночную толпу,

К входу высокому ратуши,

Где и императоры каменные

Скипетры держат на караул.

Недалеко, пред домов вереницами,

Где окна, сверкающей чистоты

И липы пирамидальные,

Шумя шёлком, бродят девушки юные:

Тела тонки, лица, словно цветы,

Скромно закрыты чёрными шалями

И потоком волос золотистых.

Пёстрые парни в испанских нарядах

Гордо мимо шагают, кивая.

Идут пожилые матроны,

В забытых одеждах коричневых:

В руках песнопенья и чётки:

Спешат, семеня ногами,

К очень большому собору,

Ведомые колоколами

Органа, звуками шелестящими.


И меня захватил далёкий звон,

Тайной, полною ужаса;

Тоска бесконечная, грусть глубокая

Вкралась вдруг в моё сердце,

В едва излеченное сердце:

Появились внезапно раны

От поцелуев любимых губ!

Они опять кровоточат странно, -

Горячие красные капли

Медленно падают вниз,

На дом стародавний,

В городе, стоящий, морском,

На дом, с высоким фронтоном,

Где меланхолично и одиноко,

Девушка сидит у окошка,

Головой, склонившись на руки,

Как дитя, забытое, бедное!

Знаю я, то - дитя, забытое, бедное!


Далеко, в глубокое море

Спряталась ты от меня,

Из ребяческого каприза;

И не хотела больше наверх:

Средь людей чужих сидела чужая

Долгое столетие подряд.

Между тем, душой, полной тоски,

По всей земле я тебя искал,

И всегда я тебя искал,

Ты, вечно моя любимая!

Давно для меня потерянная,

И, наконец-то, найденная, -

Я нашёл тебя и вижу опять

Лицо прелестное твоё,

Преданные, умные очи,

И улыбку, что я обожаю!

Я никогда тебя не оставлю:

Я иду к тебе, в глубину,

Широко раскину я руки

И брошусь вниз к любимому сердцу. -


Но к действительности тут я

Вернулся с капитана шагами:

Оттащил он меня от края,

Сердито крикнул, смеясь:

Доктор, Вы спятили, что ли?


XI

ОЧИЩЕНИЕ


Оставайся в своей морской глубине,

Мечта, что безумья полна:

Иногда ночами, в ненастье

Мне сердце фальшивым мучила счастьем,

И теперь, даже, в светлые дни

С угрозами шлёшь виденья свои. -

Оставайся в вечности навсегда,

И я брошу вниз охотно к тебе

Все грехи и все беды свои,

И сброшу туда шутовской колпак,

Что долго макушку мою украшал,

И змеиной кожи холодный глянец,

И лицемерие,

Что душу мою долго так ранило,

Душу больную,

Что отреклась от Бога и ангелов,

Злосчастную душу. -

Хо-хо! Хо-хо! Дуй крепче, ветер!

Поднимайся парус! Паря, надувайся!

ПО тихой губительной глади

Корабль спешит,

И, свободная, ликует душа!


XII

МИР


Солнце высоко в небе стояло,

Всё из-за белых волн колыхалось,

Море тихое было.

Тоскуя, лежал у штурвала я:

Тоскуя, мечтательно и в полусне.

Вдруг я очень ясно увидел Христа,

Спасителя мира:

Развевались одежды белые,

Шёл он, колоссально велик,

Над землёю и морем,

Головою неба, касаясь,

Руки раскинуты, благословляя,

Над землёю и морем!

И словно сердце в груди,

Солнце он нёс,

Пламенно-красное солнце.

И пламенно-красное солнце

Своими милостивыми лучами

Бросало нежный, любящий свет,

Облегчая и согревая,

Над землёю и морем!


Радостно неслись колокольные звоны,

Они летели, как лебеди,

Над розовым морем и кораблём,

Над зелёным играли берегом,

Где люди живут и с башнями

Высится город великий.


О, чудо мира! Как город тих!

Его ропот глухой замолк:

Смолкли мрачно шумные мастерские,

И по чистым, звенящим улицам

Шли люди, одетые в белое.

Ветви пальмовые колыхались,

И, если встречались двое,

Смотрели они с пониманием,

Трепетали в любви, в отречении сладком,

Друг друга в лоб целовали

И молча смотрели вверх,

На солнечное сердце Спасителя

И на кровь, что всех примирила

И осветила собою!

И трижды сказали блаженно:

"Мы славим тебя, Христос!"

____________________________


ВОСХОД СОЛНЦА

(Бетти Гейне, урожд. Гольдшмидт)


Солнце пурпурно рожденное,

Сверкая, короной рубиновой

И мантией золотой,

Поднимаешься Ты на небо

Из хрустального дворца твоего.


Как цветочницы, в праздничный день,

Пред тобою танцуют юные зори,

Рассыпая роз лепестки.

И под аркою триумфальной

Из мраморных облаков

Победно шествуешь ты

По светлой водной дороге.

И только небес достигаешь,

Бегством спасается ночь,

Торопливо бегут за ней тени;

Открываются радостно, празднично

Пёстрые очи цветов

И людей сердца дорогие.

Из зелёных соборов звучит,

Ликуя, крылатая музыка.


Но, о, Солнце, пурпурно рождённое,

Укрась себя, лучше обычного,

Самым красивым убором,

Ибо сегодня рождения день

Моей тёти прекрасной.

И не гонца ворчливого,

А тебя самого о, Солнце,

Шлю с пожеланьями счастья

К тёте моей прекрасной.


Себя польщённым чувствует Солнце,

Солнце пурпурно рождённое:

Быстро себя украшает,

Торопливо спешит над водой,

Верх по реке, в устье Эльбы.

Усердно по водной глади,

Торопясь, оно рано приходит

На виллу Отензен к дяде,

И за завтраком всех находит:

Там, прекрасная тётя,

И дядя, роскошный мужчина,


И любимые мои девочки

И Карл, замечательный мальчик,

Кому мир весь принадлежит.

И ещё господин удивительный,

Что недавно из Италии прибыл,

Там много узнал и увидел

И теперь всем расскажет

О древней, синей, чудесной стране,

О лимонных лесах и бандитах,

О мадоннах и макаронах,


О Богах мраморных, их починили,

О музыке и нищете.

Меж тем Солнце пурпурно рождённое,

Моему приказу послушное,

Посылает прямо в окно

Мои горячие пожелания,

Тёте моей поздравления.


К "ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ"

1830


Завёрнуты в серые тучи,

Спят сейчас Боги великие:

Слышу я храп могучий,

А у нас здесь ненастье дикое.


Шторма ярость - на всём белом свете,

Хочет бедный корабль разбить.

Сумеет ли кто обуздать этот ветер

И волны бродячие укротить.


Но я не знаю, что этот шторм

Угрожает мачте и кораблю:

Крепко закутан своим плащом,

Я, словно Бог, спокойно сплю.


К "ПУТЕВЫМ КАРТИНАМ ч.1"

1826


УМНАЯ РЕЧЬ АВТОРА


Цветы прекрасные - любовь и страдание

Давно из души побрели в изгнание;

Лишь немногие, нам в назидание,

Весной расцвели, как воспоминание.

Ты, Меркль, верно малышкам служил,

Сам в колыбель их уложил.

Колыбель - это книжечка небольшая,

С бедой и мукой её мы рожали.

Бог, чьи милости так чудесны,

Дарит царство всем небесное:

Незрячим, хромым любви дарит пламя...

Хрома и слепа эта книжечка. - Амен!

Гамбург. 1826

______________________________________


Ветер восточный, прошу тебя я,

Не смог бы кузену ты путь уступить?

Западный любит реветь, свистеть, дуть и выть,

Но, однако, к милой принесёт он меня.


Восточный ветер, характером всё же

На любимую детку походишь ты;

Она на ветер нравом похожа:

Смягчиться не хочет так же, как ты.


***

В лунном свете покоится море,

Тихо бормочут волны;

На сердце, словно тревога и горе,

Оно напевами старыми полно.


Мелодией старой, что я пел,

О городах, исчезнувших вдруг,

И со дна морского громко звенел

Молитвы и лютни сладостный звук.


Молитва и лютня, знаю,

Не могут помочь городам:

То, что, хоть раз исчезает,

Никогда не вернётся к нам.


К "ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ"

(1826)


1

Смерть - холодная ночь,

Жизнь - это душный день.

Темнеет, дремлется мне,

День унёс мою бодрость прочь.


Дерево над постелью моей:

Там звонко поёт о чистой любви

Так, что слышу его во сне,

Сладостный молодой соловей.

2

Красивая хозяйственная дама,

Твой дом и двор хорошо ухожены,

Хорошо обустроены хлев и подвал

Прекрасно поле вспахано тоже.


Каждый угол в твоём саду

Расчищен и раскорчёван усердно.

Солома тщательно обмолота,

Её на постель пустить не вредно.


Однако, сердце и губы твои,

Прекрасная дама, живут в покое:

Использованы наполовину,

Тем, кто делит постель с тобою.


3

Сударыня, позвольте мне благосклонно,

Муз пресветлых больному сыну,

Головой своей, поэзией полной,

Подремать на Вашей груди лебединой!


"Господин мой! Вам отваги не занимать!

Как могли Вы мне в обществе это сказать?"


ВОСПОМИНАНИЕ

(перевод из "Английского Сентиментального Журнала

т. XXV)


Что хочешь ты, образ печальной грёзы?

Тебя вижу, дыхание твоё ощущаю:

На меня, добрая, ты смотришь сквозь слёзы,

Ты знаешь меня, и я тебя знаю.


Я молод, но болен, моё тело страдает,

Вяло живёт. В сердце лишь пепел:

Досада гнетёт, скорбь к земле пригибает....

Всё было не так, когда я тебя встретил.


Силой, гордясь, от Отчизны вдали,

Гонялся я за иллюзией вечной:

Хотел в пыль растоптать я кору Земли

И звёзды сорвать с небес бесконечных.


Франкфурт, растишь ты глупцов и злодеев,

Но любви, однако, достоин ты,

Добрых кайзеров для немцев взлелеяв...

Я ж в городе чудо нашёл красоты.


Я шёл вдоль шеренги строений красивых:

Была ярмарка, и время обманов торговых.

Мимо пёстрый народ тёк торопливо,

Наблюдал я людей, к сделкам готовых.


Тут увидел её. С изумлением тайным

Смотрел на фигуру, словно парящую,

Глаза святой отливали каштаном, -

Меня к ней сила влекла настоящая.


По рынку и улицам шла торопливо,

До улочки маленькой, узкой, уютной;

Вдруг повернулась с улыбкой счастливой

И юркнула в дом. Я за ней, в ту ж минуту.


Её тётка, жадность свою потешая,

Мешала девочке расцвести.

Всю прелесть свою, мне отдавая,

Ей-богу, не думала выгоду обрести.


Богом клянусь! Женщин я знаю:

Лицо льстивое не обманет меня:

Не формальное чувство грудь так вздымало,

И глаза эти смотрят, лжи не тая.


Она прекрасна была! Не была так прелестна

Богиня, рождённая пенной волной,

Была, возможно, тем существом чудесным,

Что в юных снах было видено мной.


Но я не понял! Это, как помрачение:

В играх чужих разум мой утопал.

Я мечтал о счастье в постоянном томлении:

Оно было в руках. Я его не узнал.


Как прекрасна была она в скорби больной,

Когда три дня спустя, сладко и чудно,

Иллюзия старая позвала за собой,

И сердце мечте этой было послушно


С каким диким отчаяньем, страшным,

Растрепав волосы, руки ломала,

На землю рухнула с криком ужасным,

И, рыдая, колени мои обнимала.


Ах, Боже мой! В шпорах моих

Её волос запутались пряди.

Я оторвался, плач кроткий затих,

Мою детку оставил я, иллюзии ради.


Впереди старый морок, но образ свободно

Моей крошки витает везде предо мной.

Где блуждаешь, в какой дикой чаще холодной?

Беду и горе тебе принёс я с собой.


К "ВИЛЬЯМУ РАТКЛИФФУ"


Искал любовь сладкую я,

Но горькую ненависть лишь нашёл,

Кровь из тысячи ран заливала меня,

На брань и стоны я изошёл.


Также честно ночью и днём

Чернью гоним, был я злой.

Пережив варианты все в сердце своем,

Написал тогда "Ратклифф" мой.

Гамбург, 12 апреля, 1826


СЕВЕРНОЕ МОРЕ.1826


I

МОРСКОЙ ПРИВЕТ

(Утренний привет)


О, море! море!

Я приветствую тебя, вечное море!

Приветствую десять тысяч раз,

Всем ликующим сердцем,

Как приветствовали тебя

Греки, десятитысячным сердцем,

В борьбе неудачники и скитальцы,

Всемирно известным греческим сердцем.


Бушевали приливы,

Бушевали, бурлили.

Солнце слало вниз торопливо

Розовый свет игривый.

И вереницы испуганных чаек

Летели, громко крича,

Всадники мчались, бряцая щитами,

И неслось вдаль кличем победным:

О, море! море!


Приветствие шлю тебе, вечное море!

Шум волн твоих, словно Родины говор.

Словно детства мечта, предо мною мелькают

Волн твоих, колыхаясь, громады,

И память поведала, будто бы вновь,

Обо всех любимых, прекрасных игрушках,

Обо всех блестящих дарах Рождества,

О коралловых красных деревьях,

О золотых рыбках, ракушках и перлах,

Что хранятся в хрустальном доме,

Полном тайны, на дне морском.


Как томился я на пустынной чужбине!

На цветок увядший похожий,

Как в ботаника коробочке бедной,

Лежало сердце в груди у меня.

Как будто сидел я один, больной,

В тёмной больничной палате,

И вдруг я покинул её,

И сияет мне ослепительно,

Изумрудно весна, разбудившее солнце,

Шумят деревья, цветущие, белые,

И глядят на меня цветы молодые

Глазами ароматными, пёстрыми. -

Всё пахнет, жужжит, смеётся и дышит,

И птицы в небе синем поют.

О, море! море!


Где смело отступившее сердце!

Как часто, как горько, упорно

Осаждали тебя варвары севера!

Из глаз больших и победных

Летели горящие стрелы;

Изворотливо, кривыми словами

Расколоть мне грозили сердце!

И клинописью разбивали

Бедный мой, одурманенный мозг.

Тщетно грудь прикрывал я щитом,

Стрелы шумели, удары гремели,

И я от северных варваров

Наконец, добрался до моря!

И, свободно вздохнув: "Здравствуй", - сказал-

"Спасительно-любимое море!"

О, море! море!


II

ГРОЗА


Лежит плотно над морем гроза,

И сквозь облаков чёрную стену,

Дрожа, прорывается быстрый луч,

На мгновенье блеснул и исчезает.

Как остроумная Кроноса шутка,

Над водой, бурливой, разнузданной,

Вдаль и вширь катится гром.

Волн скакуны белые прыгают,

Словно на свет их произвёл

Борей с Эрихтона кобылой прелестной,

И робко парит птица морская,

Словно мёртвая тень над Стиксом,

Что чёлн Харона ночью везёт.


Бедный, весёлый кораблик,

Что танцует сквернейший танец!

Посылает Эол ему проворных парней,

Они круговой танец лихо играют:

Один свистит, дует другой,

Третий рокочет рычащим басом...

Качаясь, моряк стоит у штурвала,

Пристально он смотрит на компас,

На душу дрожащую, корабля,

И руки молящие вздымает к небу:

О, спаси меня, Кастор, всадник-герой,

И ты, кулачный боец - Полидевк!


III

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ


Жизнь и надежда! Разбито всё!

И я сам, словно мертвец.

Злясь, выбросило меня море,

И я лежу на песке,

На пустынном, голом песке.

Водная предо мной бушует пустыня,

Сзади меня - только скорбь и нужда.

И надо мной тянутся тучи,

Аморфные, серые дочери воздуха:

Они из моря тумана вёдрами

Черпают воду,

И так тяжело тянут её,

И в море опять проливают.


Тусклая, скучная эта работа,

Бесполезная, как моя жизнь.


Бормочут волны, чайки кричат,

На меня нахлынули воспоминания,

Забытые сны, картины померкшие

Вдруг появились, сладкой мукою полны.


На севере живёт женщина,

Прекрасна она, по-королевски прекрасна:

Фигуру стройную, как кипарис,

Обвивает чувственно белое платье;

Тёмных локонов изобилие,

Словно блаженная ночь.

С головы, косой коронованной,

Мечтательно локоны завиваются

Вкруг лица, бледного, милого.

И на бледном, сладостном этом лице

Яростно, мощно сияют глаза,

Словно чёрное солнце.


О, чёрное солнце, как часто я,

Восхитительно часто пил твоё

Воодушевлённое, дикое пламя,

И стоял, шатаясь, огнём опьянённый,

И витала голубиная кротость улыбки

Вкруг гордых, приподнятых губ.

На приподнятых, гордых губах

Дрожали слова, словно лунный свет,

Хрупкие, как роз аромат.

И поднималась моя душа,

И летела к небу, словно орёл!


Молчите вы, волны и чайки!

Мимо всё, надежда и счастье,

Любовь и надежда! Я лежу на земле.

Потерпевший крушение человек,

И зарыл горящее жарко лицо

Во влажный песок.


IV

ЗАКАТ СОЛНЦА


Прекрасное солнце

Опускалось спокойно в море;

Бурлящие волны окрасились

Уже тёмною ночью,

И только вечерние зори

Золотистым светом усыпали море,

И шумящая мощь прилива

Гонит на берег белые волны,

Что скачут весело и торопливо,

Словно стадо ягнят кудрявых,

Что ведут подпаски поющие

Вечером к дому.


Как солнце прекрасно! -

Сказал мой друг, долго молчавший.

По берегу моря мы с ним бродили.

Наполовину с шуткой, наполовину с тоской,

Сказал мне уверенно: солнце -

Прекрасная женщина, и старый Бог моря

По традиции женился на ней.

Днём она радостно бродит

Пурпурно-чистая, по небу высокому,

И сверкая всеми алмазами,

Восхищая, влюбляет в себя

Все созданья Земли,

Даря всем созданьям земным

Взглядом свет и теплоту.

Но безутешно вечером, и неизбежно,

Возвращается солнце назад,

В сырой дом и руки холодные

Супруга старого своего.


"Верь мне",- добавил мой друг,

Засмеялся, вздохнул, засмеялся опять:

"Супруги ведут внизу милую жизнь!

Они или спят, или бранятся

Так, что море высоко вздымается,

И в шуме волн слышит моряк,

Как старик бранит свою женщину:

"Круглая девка вселенной!

Сияющая распутница!

Целый день пылаешь ты для других,

Как ночь - для меня: замёрзла, устала!"

После такой головомойки

Веришь, горько солнце льёт слёзы,

Клянёт гордое солнце долю свою,

Долго жалобно плачет. И моря Бог

В отчаянии прыгает из кровати,

Быстро всплывает на водную гладь,

Чтоб в сознанье придти и воздух вдохнуть.


Я высматривал сам его ночью ушедшей,

Пока на грудь моря не вынырнул он.

На нём была кофта из жёлтой фланели

И лилейно-белый ночной колпак,

И совсем увядшее было лицо".


V

ПЕСНЯ ОКЕАНИД


Побледнело вечером море,

И один со своей одинокой душой

Там сидит человек на голом песке

И смотрит смертельно холодным взглядом

В далёкое смертельно холодное небо

И на широкое, бурлящее море.

И над широким, бурлящим морем

Парусники воздушные вздохи разносят

И возвращают уныло назад,

Закрытым застав то самое сердце,

Где хотели они встать на якорь.

Он стонет так громко, что белые чайки,

Которых из гнёзд его стоны вспугнули,

Всей стаей летают вокруг него;

И весёлые говорит он слова:


"Эй, черноногие птицы,

На белых крыльях над морем, парящие,

И клювами гнутыми, пьющие воду морскую,

Жрущие, жирное мясо тюленей!

Горька ваша жизнь, как ваша пища!

Но я, счастливец, ем только сладкое!

Пробую я сладких роз аромат,

Что кормят в свете луны невесту-соловушку;

Дано мне отведать лишь булочки сладкие,

Начинённые сливками взбитыми...

Но слаще всего для меня на свете

Любовь и сладостная возлюбленная.


Она любит меня! Она любит меня, прекрасная дева!

Стоит на родине она в эркере дома

И смотрит в сумерки, на дорогу,

И прислушиваясь, тоскует по мне - это, правда!

Тщетно она вдаль смотрит, вздыхая,

И, также, вздыхая, спускается в сад,

Аромат, вдыхая, бродит в лунном свете

И говорит обо мне с цветами;

Как ею любим и как ласков,

И так любезен - и это, правда!

Потом в постели, во сне и мечтах

Встаёт пред ней дорогой мой образ.

И даже за завтраком утром

В глянце своего бутерброда

Видит улыбку лица моего,

Его, словно любовь, поедая, -правда!"


Так хвастается и хвалится он,

Между тем кричат чайки пронзительно,

Холодно, иронично хихикая.

И поднимается туман сумрачный,

Из фиолетовой тучи зловещей

Смотрит луна травянисто-жёлтая,

Высоко шум волн морских поднимается,

И из этого моря шумящего,

Из глубины тоскливый ветер сквозной

Доносит песню Океанид,

Прекрасных дев морских, сострадающих.

И лучше всех слышен был голос

Среброногой супруги Пелея.

И они вздыхали и пели:


О, дурак, дурак, ты, хвастливый дурак!

Ты, мученик скорбный!

Здесь убиты, будут твои надежды,

Пустяковые дети сердца.

И ах! Твоё сердце, словно Ниоба,

От горя окаменеет.

В твоей голове поселится ночь,

И заблещут в ней безумия молнии,

Ведь от боли хвалишься ты!

О, дурак, дурак, ты, хвастливый дурак!

Твердолобый ты, как прародитель,

Великий титан, что небесный огонь

Украв у Богов, людям принёс,

И, мучимый коршуном, прикован к скале,

И так, олимпийцам противясь, стонал,

Что слышно нам было в море глубоком.

Шли мы к нему с утешительным пением.

О, дурак, дурак, ты, хвастливый дурак!

Ты намного слабее его,

И разумно было б, чтоб, чтя Богов,

Прошёл терпеливо бы ты через беды

И терпел бы ты очень долго,

Пока бы Атлант терпения не потерял,

И не сбросил с плеч своих мир тяжёлый

В вечную ночь.


Так звучала песня Океанид,

Прекрасных сострадательных дев,

Пока не заглушили её громкие волны.

Скрылась луна за облаками,

Это зевнула ночь,

Но я долго сидел в темноте и плакал.


VI

-- БОГИ ГРЕЦИИ


Луна цветущая! В свете твоём,

Словно жидкое золото, море сияет;

Прозрачность дня, что сумерки зачаровали,

Лежит над широким берегом гладким.

На небе, голубом и беззвёздном

Парят белые облака,

Как статуи Богов колоссальные

Из светлого мрамора.


Нет, это больше не облака,

Это сами они, Боги Эллады,

Что когда-то радостно миром владели,

Но теперь, вытесненные и умершие,

Виденьями плывут колоссальными

По полночному небу.


Удивлённо смотрю, ослеплённый странно,

На пантеон воздушный:

Торжественно, страшно, безмолвно плыли

Громадные их фигуры:

Там - сын Крона, неба владыка,

Снежно белые локоны на голове,

Знаменито гремящие олимпийские волосы.

Он погасшую молнию держит в руке,

На лице его - несчастье и скорбь.

Но - он вечная, старая гордость.

-- О, Зевс! То были лучшие времена,

Когда божественно ты забавлялся

С нимфами, мальчиками и гатакомбами;

Но правили вы Боги, однако, не вечно,

Старых вытеснили молодые,

Как раньше ты сам отца своего

И дядей-титанов сбросил в Тартар,

Юпитер-отцеубийца!

И тебя узнал я, Юнона гордая!

Несмотря на весь страх твой ревнивый,

Другая власть твою отобрала,

И больше ты не владычица неба,

И глаза твои большие застыли,

И твои лилейные руки бессильны.

И никогда твоя месть не настигнет

Деву, Богом оплодотворённую

И чудесно рождённого Божьего Сына.

И тебя узнал я, Афина Паллада,

Своим щитом и мудростью не могла

Предотвратить ты битвы Богов.

Также тебя я узнал, Афродита,

Золотая прежде, ныне - серебряная.

Хоть украшена ты прелести поясом,

Но тайно страшусь я твоей красоты.

Осчастливить хочешь своей благосклонностью,

Как героев других. Я умираю от страха,

Когда, Богиня мёртвая, ты являешься мне,

О, Венера сладострастная!

На тебя с любовью больше не смотрит

Ужаснейший Арес.

Как печально глядит Феб Аполлон

Юный. Молчит его лира,

Что звенела радостно на обеде Богов.

Ещё печальнее смотрит Гефест.

Он, действительно, хром. И никогда

Место Гебы ему не достанется;

И хлопотливо он дарит собранию

Сладкий нектар. Давно уж затих

Незабываемый хохот Богов.


Я не любил никогда вас, Боги Эллады,

Потому что были мне греки противны,

И даже римляне мне ненавистны.

Но жалость святая и сострадание странное

Текут сквозь сердце моё,

Когда вижу я вас там, наверху,

Забытые Боги,

Бродящие ночью, бледные тени,

Ветром вспугнутые туманы.

И когда я думаю, как коварны и ветрены

Те Боги, что вас победили,

Новые, властные, скучные Боги,

Что злодействуют в овечьих шкурах покорных,

Меня охватывает мрачная злоба,

Мне хотелось бы новые храмы разрушить

И биться за вас, старые Боги,

За ваше право амброзию есть.

И пред алтарями высокими вашими,

Опять возведёнными, дымящими жертвами,

Хотел бы колени склонить и молиться,

И к небу руки вздымать, умоляя.


И, хотя вы, старые Боги,

В битвах всех, что люди вели,

Всегда держали победителя сторону,

Великодушнее вас человек:

И в битве Богов я держу

Сторону Богов побеждённых


Пока говорил я, явно порозовели

Фигуры облачные наверху.

На меня смотрели, словно умершие,

Преображённые болью. И растаяли вдруг.

Луна скрылась спокойно

За облаками, что мрачно тянулись.

Море сильно шумело,

И победно вступили на небо

Вечные звёзды.


VII

ВОПРОСЫ


У моря пустынного, моря ночного

Стоит один юный мужчина:

Грудь полна скорби, голова - сомнений,

Обращает мрачно к волнам вопросы:


"Отгадайте мне жизни загадку,

Полную муки загадку старую.

Над ней размышляли головы многие:

Головы в шапках с иероглифами,

Головы в тюрбанах и чёрных беретах,

В париках также и других тысячи, -

Бедные, потом покрытые головы. -

Скажите мне: что человек означает?

Откуда пришёл он? Куда он идёт?

И кто на звёздах живёт золотых?"


Вы бормочите волны свои вечные сказки;

Ветер веет, над морем бегут облака,

Холодные и жаркие звёзды блистают,

А дурак у моря всё ждёт ответа.


VIII

ФЕНИКС


Эта птица с Запада прилетает,

И к Востоку стремится она,

К своей восточной Родине-саду,

Где растущих пряностей аромат,

Охлаждают фонтаны, и пальмы шумят,

И поёт на лету волшебная птица:


"Она любит его! Она любит его!

Его образ несёт в маленьком сердце,

Несёт его, тайно и сладко скрывая,

И не знает о том сама!

Но во сне перед ней он стоит,

Она молит и плачет, его руки целует,

Имя его называет.

Просыпается с криком она испуганным,

Удивлённо глаза трёт прекрасные.

Она любит его! Она любит его!"


IX

ЭХО


Прислонясь на высокой палубе к мачте,

Стоял и слушал пение птицы.

Как черно-зеленые кони с серебристою гривой,

Прыгали с белыми гребнями волны.

Как лебедей вереницы, скользили мимо

Гельголанда с серебряными парусами

Моря Северного лихие кочевники.

Надо мною в вечной голубизне

Парили белые облака,

И сверкало вечное солнце,

И зарёй розовой красило небо,

Отражаясь, полное радости, в море.

И небо, и море, и сердце моё,

Звенели эхом созвучно:

Она любит его! Она любит его!


X

МОРРСКАЯ БОЛЕЗНЬ


Серые вечерние тучи

Всё глубже клонились к морю,

А тёмное море вверх поднималось,

А между ними мчался корабль.


С морской болезнью сижу я у мачты,

Размышлениями я занимаюсь,

Древними, седыми размышлениями,

Которыми уже Лот-отец занимался,

Когда слишком много едой наслаждался,

И после плохо было ему.

Думал я, порой, об историях старых,

Как крестоносцы-паломники прежних времён

В штормующем море образ святой

Девы целовали истово;

Как больные рыцари при крушении морском

Дорогие перчатки любимых дам

В утешенье к губам своим прижимали.

Но я сижу и с досадой жую

Старую сельдь, утешенье солёное

В кошачьем горе и собачьей скорби!


Корабль борется между тем

С наступлением диких волн;

Деревянный помощник в битве -

Корма держит удары, но руль трещит,

И корабль летит вниз головой

В водяную ревущую глотку.

Но я беззаботно и измождено

Думаю улечься скорее

На чёрную грудь великанов-волн,

Которые тут бушуют.

Но, вдруг, волны морские диким фонтаном

Рушатся вместе белыми гребнями,

И меня самого волной накрывает.


Эти качели, полёты, шатания

Невыносимы совсем.

Тщетно глаза мои ищут вдали

Берег немецкий. Ах! Всюду только вода,

Вскачь несётся снова вода.


Как зимний странник тоскует вечером

По теплу и задушевному чаю,

Так по тебе моё сердце тоскует,

Отчизна моя немецкая!

Я хочу быть твоею землёю покрытым,

С безумьем, гусарами, плохими стихами

И трактатами прохладными, тонкими.

Любить хочу я всех зебр твоих,

Что кормят розами, вместо чертополоха,

Любить обезьян твоих благородных,

Что в одеждах праздных благонравно жеманятся

И считают себя лучше других,

Невежественных остолопов, тяжёлых.

Люблю твоё собрание червяков,

Что держится, точно бессмертное,

Так медленно к месту ползёт.

Хочу каждый день мнения слышать:

Сыр, Вы слышали о червяке сырном?

И долго тянется совещание:

Как улучшают египетских породу овец,

Шерсть их, становится так хороша,

Что пастух прекрасно мог бы их стричь,

От других не отличая.

Хочет всё же несправедливость и глупость

Тебя, Германия вовсе накрыть.

Но тоскую, однако, по тебе,

Потому что тверда так земля твоя.


XI

В ГАВАНИ


Счастлив тот человек, что гавани всё же достиг,

Позади штормы и море оставил

И теперь в тепле и покое сидит

В добром подвальчике Бремена.


Как всё же мир уютно, прелестно

Отражается в высоком бокале,

И как волнующийся микрокосмос

Потоком катится сквозь сердце.

Я вижу всё в своём бокале:

Былую и новую народов историю,

Греков, турков, Гегеля, Ганса,

Рощи лимонные, парады военные,

Берлин и Шильду, Тунис и Гамбург,

Но, прежде, образ моей любимой:

Головка ангела на золотой виноградной Рейнской земле.


Как прекрасна, как прекрасна моя любимая!

Ты, словно роза!

Нет, ты не роза Шираза,

Гафизом воспетая, соловья невеста;

И не роза Сарона,

Священная, красная, что пророком отмечена!

Ты, словно роза подвальчика в Бремене,

Что есть роза всех роз,

Чем старше она, тем прелестней.

Я счастлив, вдыхать небесный её аромат:

Он, воодушевляя, меня опьяняет;

Но держит крепко меня своею рукой

Старший кельнер подвальчика в Бремене,

Иначе я бы упал.


Человек честный! Мы вместе сидели

И, словно братья, пили,

Говорили о вещах, высоких и тайных,

Вздыхали сочувственно, жали руки,

И он вернул мне веру в любовь.

Я пил за здоровье злейших врагов,

Я всех плохих поэтов простил,

С тем, чтоб однажды простили меня.

Я от благоговения плакал, и, наконец,

Мне открылась калитка рая,

Где двенадцать апостолов, в одной упряжке

Проповедовали тайно, но так понятно

Для всех народов.


Мужи великие!

Неприметны снаружи, в неуклюжих хламидах,

Они внутри светлей и прекрасней,

Чем гордые служители храмов,

Чем Геродота герои, правители,

Украшенные золотом, в одеяньях пурпурных.

Я всегда говорил, однако:

Не среди вовсе простых людей,

А в самом обществе лучшем,

Жил, конечно, Царь небесный.

Галилеянин! Как мило веют прохладой

Пальмы Вифлеема святого

Как пахнет мирра Хеврона!

Как шумит Иордан, качаясь от радости!

Душа бессмертная моя тоже качается,

Качаюсь я с нею. И, качаясь, несёт

Меня вверх по лестнице, к свету белого дня

Честный старший кельнер подвальчика в Бремене.


О, честный кельнер подвальчика в Бремене,

Ты видишь, на крышах домов сидят

Ангелы, и напившись, поют.

И солнце жаркое там, наверху, -

Это только красный нос,

Нос мирового духа;

И вокруг красного носа этого духа

Кружится весь упившийся мир.


XII

ЭПИЛОГ


Как колосья пшеницы на полях золотых,

Вырастают, волнуются в душах людей

Разные мысли.

Но мысли нежные о любви

Так весело цветут меж другими,

Как цветы, голубые и красные.


Цветы, голубые и красные!

Жнец угрюмый бросает вас, как ненужные.

Издеваясь, ломают тупые невежи,

И даже странник, ничего не имеющий,

Кого веселите вы и услаждаете,

Качая своей головой,

Зовёт вас прекрасной сорной травой.

Но сельские девушки юные,

Коронованные венками,

Почитая, срывают вас,

Вплетают вас в прекрасные локоны,

Спешат на танцы, вами украшенные,

Где скрипки поют, играют свирели;

Или к тихому буку,

Где любимого голос так нежно звучит,

Как свирели и скрипки.


V

1827-1832


К "ЛИРИЧЕСКОМУ ИНТЕРМЕЦЦО"

1827


В волшебно-прекрасном мае,

Когда почки раскрылись вновь,

Тогда в моём сердце тоже

Распустилась любовь.


Всё заполнило птичье пение

В волшебно-прекрасном мае.

И тогда я ей поведал,

Как люблю её и желаю.


К "НОВОЙ ВЕСНЕ"


1

Картины, давно ушедшие,

В моей памяти расцветают -

Что-то есть в твоём голосе,

Что глубоко меня потрясает.


Не говори, что ты любишь!

Я знаю, любовь и весна,

Как всё прекрасное в мире,

Быть покрыта позором должна.


Не говори, что ты любишь!

Только целуй в молчании;

И улыбнись, когда я покажу

Тебе роз увядание.


2

Холодное чувство в душе, сохраняя,

Сквозь холодный мир я еду печально.

Осень к концу. Завеса тумана...

Влагой покрылась земля, умирая.


Ветер свистит, гонит взад и вперёд,

Красные листья, что деревья, роняют!

Горы, поля, лес шумно вздыхают,

И самое худшее - дождь идёт.

_____________________________________


РАМСГЕЙТ

1827


"О, если б любви достойный поэт,

От чьих песен мы трепетали,

Был бы где-то вблизи от нас,

Его губы мы б целовали!"


В то время как, дамы любви достойные,

Так мечтали с любовным пылом,

Я отсюда за сотни миль

На чужбине томился немилой.


Погода, на юге прекрасная,

Мало на севере значит.

И от воображаемых поцелуев

Сердце бедное не станет богаче.


***

1827


Над морем нависла огромная меловая скала, похожая на прекрасную женскую грудь. Бросается на неё, играет с ней, брызгая на неё и, дразня, обнимает её мощными руками волн. На той белой скале стоит высокий город, и там, на высоком балконе прекрасная женщина весело играет на испанской гитаре.

Под балконом стоит один немецкий поэт, и когда к нему спускается прелестная мелодия, она невольно гармонирует с его душой так, что у него вырываются слова:

"О, если б я был диким морем,

А ты - скалою над ним"-

Но наш немецкий поэт не пел эти слова, он только думал о них. Во-первых, у него не было голоса, во-вторых, он был глуп. Когда он, тем же вечером, водил её гулять вдоль морского берега, он был решительно и окончательно нем.

Волны буйно напирали на белую скалу-грудь, и луна бросала на землю свои длинные лучи, как золотые мосты обещания.


***

1827


Сегодня ночью, как-то случайно,

Служанка меня утешила грязная.

Но за эту же цену, что вовсе не тайна,

Я мог бы иметь принцессу прекрасную.


***

Благочестива была она и хороша,

Её любил, как ангела на небесах;

Она писала мне прекрасные письма

И совсем не печалилась о цветах.


Свадьба была назначена скоро,

Её родные слышали это,

Берта была глупой малюткой,

Внимала кузин и тёток советам.


Не держала клятв и была неверна,

Я охотно прощал её вновь и вновь,

Но в браке она бы отравила

Мне жизнь и саму любовь.


Как о неверной женщине, я

О Берте думаю, так тяжело.

У меня одно желанье теперь,

Чтоб низкое счастье её нашло.


***

Каждый день, одетый прилично,

Нахожусь я вблизи тебя.

И страдаю давно и привычно,

Ты болью терзаешь меня.


Когда летним днём ты гуляешь,

Меж клумбами проходя,

Мотылька случайно раздавишь,

Не слышишь? Тихо жалуюсь я.


Когда ты розу срываешь,

Детской радости не тая,

Её лепестки терзаешь,

Не слышишь? Тихо жалуюсь я.


Не слышишь ты звуков печали,

Что горло твоё исторгает?

То моё страданье ночами

Из души твоей тяжко вздыхает.


***

Доченька пастора главного

В святой привела соборный зал:

Волосы светлые, движения плавные,

Платок на плечи упал.


Я здесь не ценил нимало

Свечи, кресты, могилы;


Вдруг в соборе мне жарко стало,

Я взглянул на лицо Эльсбет милой.


Опять глазел я по сторонам

На святые ковчеги церковные...

Но лишь нижние юбки видел я,

Женщин и танцы греховные.


Доченька пастора главного

Осталась стоять со мной рядом,

И глаза её влажные

Нежным дарили взглядом.


Доченька главного пастора

Увела из соборного зала...

Рот был мал и шейка красная,

И с груди косынка упала .


СТИХИ (1829)


I

ТРАГЕДИИ


1

Беги со мной и будь моей,

И отдохни на сердце моём.

Далеко, на чужбине, в любящем сердце

Найдёшь ты Отчизну и милый дом.


Не пойдёшь со мной ты, умру я здесь,

Останешься ты одинокой.

И будешь ты в доме родном,

Как на чужбине далёкой.


2

(Это стихотворение - подлинная народная песня, которую я слышал на Рейне)


Иней упал ночью весенней

На цветы голубые, нежные,

И они завяли, засохли.


Любил один юноша девушку

И увёл её тайно из дома,

Ни мать, ни отец не знали.


Они скитались и там, и тут:

Ни счастья не было, ни звезды,

Ссохлись они и сгинули.


3

На её могиле липа стоит,

Чирикают птицы, и ветер свистит.

Мельник сидит на траве зелёной,

В своё сокровище нежно влюблённый.


Ветер веет так зловеще и мягко,

Птицы поют так печально и сладко,

Что влюблённые вдруг замолкают совсем,

Они плачут, не зная, почему и зачем.


II

РАМСГЕЙТ


1

Когда сердца разбиваются юные,

Смеются звёзды между собой:

И ведут они речи умные

В своей дали голубой.


"Влюбляются люди бедные,

Их души любовью полны,

Но печалью неимоверной

Томиться до смерти должны


Чувство, гибельное для людей,

Нам совсем неизвестно.

Мы холодны в выси своей,

И поэтому мы бессмертны.


2

В какую из двух влюбиться я должен?

Обе милы и любезны:

Прекрасна, как женщина, нежная мать,

Дочка - ребёнок прелестный.


Неопытность юную белого тела

Так трогательно наблюдать,

Но очи чарующие гениальные

Нашу нежность способны понять.


И теперь моё сердце очень похоже

На серого друга милейшего,

Что сломал себе голову, выбирая

Из двух пучков сена - вкуснейший.


3

Сны ледяные туманной осени

Над горой и долиной летали;

Деревья все уже листья сбросили,

Пустой, холодный лес увидали.


Одно лишь дерево, печально и молча,

Стоит, покрыто листвой,

Оно тоскливо слёзы точит

И зелёной трясёт головой.


Ах, моё сердце на чащу похоже,

И дерево там мной замечено:

По-летнему, оно зелёное тоже. -

Это ты - любимая женщина!


III

НОВАЯ ВЕСНА


1

Глаза прекрасные весенней ночи

Смотрят так утешающе вниз:

Любовь тебя сделала мелочной очень

И она подняла тебя ввысь.


Распевая так звонко и так чудесно,

Соловей на липе сидит;

Только в душу впустили мы песню,

Душе стало тесно в груди.


2

Я люблю цветок, но не знаю, какой,

И потому мне больно.

И в каждой чашечке золотой

Я сердце ищу невольно.


Аромат льют цветы в вечернем свете

Трель соловья льётся.

Ищу я сердце, что мне ответит,

И, как моё, забьётся.


О чём поёт соловей, понимаю

Я с грустью невольной.

Нам с ним тревожно и больно, я знаю,

Нам так тревожно и больно.


3

Снова тёплой ночью весенней

Цветы из земли пробились.

Моё сердце, не ведая опасений,

Страстно опять влюбилось.


Однако, какой же из всех цветов

Сердце моё понимает?

Трели звонкие соловьёв

Мне на лилию намекают.


4

Наступает беда, колокола гремят,

И голову я потерял совсем.

Весна с двумя глазами прекрасными

Сговорились против меня, между тем.


Весна и два прекрасные глаза

Манят сердце в новые сети.

Я думаю, розы и соловьи

За этот заговор тоже в ответе.


5

Ах, по слезам тоскую я,

По слезам любви и боли сладкой.

И я боюсь, что тоска моя

Наконец, заполнит меня без остатка.


Ах, любви сладкая беда

И любви горький восторг.

Грудь едва зажила. И тогда

Вновь в сладкой тоске я изнемог.


6

Когда идёшь ты мимо меня,

Своей одеждой меня касаясь,

Ликует сердце моё, и стремительно

Тебе вослед я бросаюсь.


Обернувшись, смотришь ты на меня

Такими большими глазами,

И сердце моё пугается так,

Что едва бреду за твоими шагами.


7

Сердце моё снова покорено,

Уходит злоба глухая,

И нежным чувствам опять дано

Захватить меня в этом мае.


Вечером, утром хожу я опять

Бульваром, толпою заполненным,


Красоту свою пытаюсь искать

Под каждой шляпкой соломенной.


Я стою на мосту, как прежде,

Вдруг она мимо проедет!

Стою в безумной надежде,

Что её взгляд меня встретит.


Тихой жалобе я внимаю,

Когда шумит водопад,

Прекрасно сердце моё понимает,

О чём волны белые говорят.


Я совсем потерялся в мечтах,

Бродя по аллеям зелёным,

И смеются птицы в кустах

Над дураком влюблённым.


8

Наши сердца постарались

Заключить священный союз. -

Крепко принадлежим друг другу,

И понятнее не было уз.


Ах, только юная роза,

Что грудь твою украшала,

Бедная наша союзница,

Почти помятою стала.


***

Мы будем печалиться вместе

И смеяться, когда нам покажется,

Что сердца любовью полны,

А головы в том сомневаются.


Чувствуешь, моя сладкая, милая,

Как моё сердце стучит, любя?

Бог знает, стучит для кого,

Думаешь ты про себя.


***

"Глаза - прекрасные смертные звёзды!"

Так песенка звенит на просторе.

Я когда-то в Тоскане

Слышал её у моря.


Её пела девушка-крошка,

Что чинила рваную сеть.

Но алые губки сжала,

При мне, не желая петь.


О сетях, о песне, о море

Я всё вспоминал опять:

Как только тебя увидел,

Надо было поцеловать.


***

1830


Что думаю, чувствую я,

Я в звуках песен излил.

Бог любви услышал меня,

Руку к игре приложил.

В моём сердце есть храм искусства,

А в нём маэстро живёт:

Все мои мысли и чувства

На музыку сразу кладёт.


ЭММЕ

(Письма из Берлина 1829)


1

ОСТАВЬ МЕНЯ!


День влюблён в глубокую ночь,

Весна о зиме мечтает, звеня,

Смерти жаждет светлая жизнь...

Ну а ты, ты любишь меня.


Я прошу, отвернись скорей,

От теней навсегда уйди,

Кровь остынет, замрёт душа,

И несчастья ждут впереди!


Оставь меня. Постарайся любить

Чудных бабочек светлый рой...

В свете солнца порхают они;

Уходи, нет счастья со мной!


2

Любви бешеный карнавал

И качание наших сердец

Идут к концу. И протрезвевшие

Зеваем мы друг подле друга.


Кубок полностью выпит,

Что шумом чувств был наполнен

Пенным огнём до края...

Выпит полностью кубок.


Также замолкли скрипки,

Что на танцах мощно играли,

На танцах бешеной страсти...

Скрипки тоже. Они замолкли.


Гаснут медленно лампы,

Которые свет изливали

На пёстрый тот маскарад...

Лампы тоже, они медленно гаснут.


Идёт завтра сюда средь поста великого,

И на лбу твоём я рисую

Пеплом крест великопостный:

Что ты - прах, женщина помни.


3

Уже с нами худшие тени,

Злая ночь подбирается к нам,

Наши души увяли в сомнении,

Мы, зевая, смотрим по сторонам.


Ты станешь старой, но я старее,

Наша весна отцвела.

Ты станешь холодной, но я холоднее,

Как близко зима подошла.


Ах, этот конец унылый!

После беды любовно прекрасной,

Без любви беды опасны,

После любви смерть ведёт к могиле.


БЕРЛИНСКИЙ АЛЬМАНАХ ЗА 1830 г.


ШТИГЛИЦУ


Пой без устали, наш слух услаждай. И словно

супругу прекрасную

Музу люби, что любит искренно, почти, как жена, Тебя.


ШАМИССО


До старости ты всегда наездник Пегаса

сильнейший!

Нижайше просим Тебя, скачи, крича цеху поэтов.


ЛЕССМАНУ


"Одинокий плач!"- Зачем? К чему бессмысленная

борьба?

Ты - веселый парень и причитаешь напрасно.


КАРОЛИНЕ

Стихи лучшие ты создаёшь, чувствуя истинное

вдохновение.

Пришло бы в поэзию женщин немного, равных тебе.


ВЕРДЕРУ


Стремишься ты звёзды схватить

И солнце блестящее,

Но внимателен, будь, чтоб здесь вниз не упасть.


МАЛЬТИЦУ


Ты не пытаешься к звёздам лететь,

к прекрасному солнцу;

Но тем крепче ноги твои стоят на земле.


ВАЙТУ


Бодро борешься ты, и сильно. Вижу физический

я твой вес.

Но твои мощные перевороты глубоко изумляют меня.


ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ


И эти книги ты хочешь печатать?!

Друг дорогой, ты уже пропал!

Хочешь почёт получить и деньги,

Согнись пониже, чтоб зубы спрятать.


Не советую я, говоря между нами,

Так выступать перед этим народом,

Такие речи вести пред духовенством

И перед очень большими чинами.


Друг дорогой! Осади назад!

У правителей слишком длинные руки,

У попов очень длинные языки,

У народа же длинные уши торчат!


К "ПУТЕВЫМ КАРТИНАМ".

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

1830


Загляни в эту книгу, увидишь ты тут

Странных, туманных фигур колыхание.

Кровоточащих мыслей увидишь мелькание,

Что через белое сердце текут


Засмеются там розы живые тебе,

Что вопреки всему расцветают;

Слышишь ты, их соловьи ласкают

На сладко молчащей тропе.


Они нежно поют об Италии;

И это в прозе случается тоже,

Но сквозь нежный лепет услышать можем

Вдали напевы священной Касталии.

Гамбург, 15 января 1830


***

Я - меч, я - пламя.

Я светил в темноте, когда началась битва, сражался впереди, в первых рядах.

Вокруг меня лежат тела моих друзей, но мы победили. Мы победили, но кругом лежат тела моих друзей. В ликующем, триумфальном пении звучат поминальные хоралы. Но мы не имеем времени ни для радости, ни для траура. В новом звучании труб - новая битва. Я - меч, я - пламя.


***

1830


Должен тебя я чтить, как героя:

Так сравню я тебя с тем зверем,

С каким великолепный Гомер

Сравнивал Аякса могучего.


Должен тебя чтить я, как Бога:

Так с Богом сравню я тебя,

С Хануманом тебя я сравню.

А также с Богом Анубисом.


ГОСПОЖА МЕТТЕ

1830

(Пари. По датской народной песне, записанной в Гамбурге)


Петер и Бендер сидели с вином.

Бендер сказал: спорим на то,

Что победит твоё пение целый мир,

Но госпожу Метте - ни за что.


Петер сказал: я ставлю коня

Против твоей собаки,

Для Метте спою на своём дворе

Ещё сегодня в полночь, однако.


И когда полночный пробил час,

Голос Петера в небо взвился,

Над рекой и лесом легко пролетел,

Сладкозвучно на землю пролился.


Тихо ели слушают пение,

Течение река замедляет шумное,

Побледнев, на небе дрожит луна,

Подслушивают звёзды умные.


Госпожа Метте восстала от сна:

Чьи же это стенания?

Надевает платье, быстро шагает

К тому большому страданию.


Скорей через лес, скорей через реку

Она шагает неудержимо;

Песней своей притянул её Петер

К себе насильно, неодолимо.


Но когда утром пришла домой,

Господин Бендер стоял, ожидая:

"Где ночью ты была, госпожа?

Влага платье твоё покрывает".


На реке русалок я ночью была,

Слушала их предсказания,

Морские феи дразнили меня,

Тихим своим журчанием


"На реке русалок мягкий песок,

Ты по нему не ходила,

Ноги твои изранены в кровь,

И щёки кровь оросила".


Ходила к эльфам в лес посмотреть,

Как пляшут в кругу они ловко;

Поранила руки себе и лицо

О колючки и елей иголки.


"Эльфы танцуют в месяце мае

На мягких цветочных лугах.

Теперь господствует холодная осень

И ветер свистит в лесах".


У Петера Нильсена я ночью была,

Его пенье волшебное неодолимо,

Через реку быстро, и через лес

Оно влекло к себе неудержимо.


Песня его сильна, как смерть,

Манит к гибели в тёмную ночь она,

Её жар и сейчас в моём сердце горит,

Я знаю, теперь умереть я должна.


Церковная дверь в чёрных венках

Колокола траурные звонят,

Госпоже Метте плачевную смерть

Эти мрачные звуки сулят.


Бендер пред катафалком стоял,

И стон из сердца раздался:

Любимую женщину я потерял

И с верной собакой расстался.


К "ВОЗВРАЩЕНИЮ ДОМОЙ" (1830)


1

К вялости робкой души твоей

Никогда не подходила

Грубая резкость любви моей,

Что в скалах дорогу пробила.


А ты, ты выбираешь шоссе

В любви. И вижу чудесно я:

Под руку с мужем идёшь, как все,

Ждёшь ребёнка, супруга честная.


2

Ложь в поцелуях такая -

Наслажденье - как будто любить.

Сладок обман, дорогая,

Но слаще обманутым быть.


К себе ты не подпускаешь,

Но знаю, ты хочешь меня.

Я верю, любить обещаешь,

Поверь, обещаю и я.


***

Луиза неверная

Пришла с шёпотом милым.

Там сидел бедный Ульрих,

Горели свечи уныло.


Она пытает его и шутит,

Хочет, чтоб он улыбался:

"Мой Бог! Как ты изменился,

Ты давно уже не смеялся!"


Она пытает его и шутит,

Располагается у его ног:

"Бог мой! Как холодны твои руки,

Как исхудать ты смог!"


Она пытает его и шутит:

Но на миг умолкнуть должна...

"Бог мой! Серым пеплом усыпана

Прекрасных волос копна!"


Там сидел бедный Ульрих,

С сердцем, разбитым навечно.

Целовал он злую любимую,

Не говоря ни словечка.


БЕГСТВО


Морские волны блестят,

В свете луны сияют,

Влюблённые в лодке сидят,

Море челнок их качает.


"Ты всё мрачней и бледнее,

Возлюбленная, сейчас".

"Любимый, греби скорее,

Мой отец догоняет нас".


"Мы будем плыть быстрее,

Возлюбленная моя!"

"Любимый, он бушует страшнее,

Уже его брань слышу я".


"Прошу, держи голову выше,

Возлюбленная моя!"

"Любимый, вода проникает в уши,

Заливает, о, горе, меня!"


"Ноги совсем онемели,

Возлюбленная моя!"

"Смерть сладка в водяной постели,

Ведь в твоих руках умру я!"


НОВАЯ ВЕСНА

(ноябрь, 1830)


ПРОЛОГ


В галерее картинной бывая,

Часто видишь ты образ мужчины,

Он к борьбе призывает

С копьём и щитом старинным.


Но амуры дразнят его нарочно,

Освобождают от копья и меча,

Связывают цепью цветочной,

Сопротивляется он, ворча.


Так в страданиях и восторгах,

Как в лабиринте блуждаю.

Другие в битвах жестоких,

В войне времен побеждают.


I

В лесу всё всходит и зеленеет,

Почти девственно, чуть стеснённо.

Молодая весна, добро пожаловать!

Солнце смеётся так облегчённо.


Соловей! Тебя вновь слышу я,

Блаженно-печальные трели твои:

Долгие звуки твоих рыданий,

Твои песни созвучны любви!


II

Тихо скользит сквозь сердце моё

Звон колокольчиков сладостный.

В мир большой лей счастье своё,

Песня весенней радости.


Ветром ведома, скорее до дома

Ты долети звеня!

Встретишься там с розой знакомой,

Передай привет от меня.


III

Бабочка в розу давно влюблена,

Порхает вокруг неё нежно.

Но и сама она в солнца лучах

Прелестна, хрупка, безмятежна.


Но очень узнать хотелось бы мне:

Роза в кого влюблена?

В сладко поющего соловья

Иль о Венере грезит она?


Не знаю я, роза в кого влюблена,

Но всех обожаю я:

Бабочку, розу, солнца лучи,

Венеру и соловья.


IV

Звенят в лесу все деревья,

Гнёзда звенят совместно;

Интересно, какой капельмейстер

Управляет лесным оркестром?


Может быть, серый чибис,

Что важно кивает так?

Или педант, что кукует,

Попадая правильно в такт.


Или тот аист серьёзный?

В то время как он дирижирует,

Его длинные ноги вибрируют,

И всё вокруг музицирует?


Нет, в моём собственном сердце

Капельмейстер лесной заключён,

Я слышу, он такт отбивает,

Амуром зовётся он.


V

"Был соловей в начале,

Сказал он слово: Куук!

Травы зелёными стали,

И всё расцвело вокруг.


Он грудь клевал, и крови поток

Из груди его лес орошал:

Прекрасной розы поднялся росток,

Ему соловей жар сердца отдал.


И всем птицам с раной чудесной

Примириться пришлось всё равно.

Если смолкнет жаркая песня,

Лес весь пойдёт на дно."


Так говорит воробьишке

Старый отец-воробей.


Воробьиха свистит, чуть слышно,

В уютном гнезде средь ветвей.


Она домовита, мила со всеми,

Птенцов растит и не дуется:

Пусть старый своё занимает время,

С детьми уроками веры балуется.


VI

Голубые глаза весны

Глядят из травы на свет:

Это фиалки любимые,

Что я выбираю в букет.


Я собираю и думаю,

И в этой думе моей,

Что в сердце моём вздыхает,

Громко поёт соловей.


О том, что я думаю, он поёт,

Песня звонко звенит окрест.

И о моей нежной тайне

Знает уже весь лес.


VII

Если глаза твои хороши,

И ты песни мои читаешь:

Видишь красавицу юную,

Вверх и вниз за нею блуждаешь.


Если уши твои хороши,

Можешь голос её услыхать,

Её вздохи, смех, её пение

Сердце бедное будут пленять.


Тебя она взглядом и словом,

Как меня, станет смущать.

Влюблённый, весенний мечтатель,

Ты будешь в лесу блуждать.


VIII

В весеннюю ночь тебя гонит тьма,

Цветы в саду свёл ты с ума.

Напуганы фиалки жестоко,

От стыда приходится розам краснеть,

Бледны лилии, словно смерть,

Робеют, сетуют, вянут до срока.


О, луна! Кроткие эти создания

Имеют право на сострадание.

Перед ними виновен я был...

Но знать бы, что им удалось подслушать,

Когда жар любви сжигал мою душу,

И со звёздами в небе я говорил.


IX

На меня ты смотришь любовно

Голубыми своими глазами.-

В уме такие мечты возможны,

Что сказать не могу словами.


О твоих голубых глазах

Всё время думаю я,

И от того по сердцу

Текут голубые моря.


X

Роза пахнет. Но она ощущает

Свой аромат? Иль соловей,

В наших душах он различает

Отзвук сладкой песни своей?


Я это не знаю. Но бывает досадно,

Если станет правда известна:

Соловей и роза в чувствах лгут складно,

Была бы только ложь та уместна.


XI

Я брожу меж цветами

И с ними я распускаюсь.

Блуждаю, словно во сне,

При каждом шаге качаюсь.


Держи меня крепче, любимая!

Опьянённый любовью своей,

Упаду, иначе к твоим ногам,

А сад этот полон людей.


XII

Когда отраженье луны дрожит

В диких волнах морских,

Она шествует по небесному своду,

Её шаг уверен и тих.


Ты ступаешь также, любимая,

Тихо, уверенно. И сотрясается

Твоё отраженье в моей душе,

И сердце трепетом отзывается.


XIII

Скажи мне, кто время когда-то открыл,

На часы и минуты его разделил?

Тот человек был замёрзший и странный,

Сидел он зимнею ночью печально

И тайно считал он писк мышат,

И как равномерно древоточцы скрипят.


Кто изобрёл поцелуй, скажи мне,

Горячий, пылающий рот по весне?

В прекрасном светлом месяце мае

Он целовал, печали не зная.

Цветы поднялись из-под земли,

Смеялось солнце, птицы хор завели.


XIV

Он был старый король,

С тяжёлым сердцем и седой головой,

Бедный старый король,

Его жена была молодой.


Он был прекрасный паж,

Лёгкий, кудри светлой волной,

Он носил шёлковый шлейф

Королевы своей молодой.


Знаешь песенку старую,

Что печально звенит на могиле?

Умереть должны были оба,

Они слишком сильно любили.


XV

"Липы, цветы пьют лунный свет,

Изливая свой аромат.

Соловьиной песни, слыша привет,

Благодарно листва и воздух дрожат.


Останься, нежный мой и любимый,

Сидеть под липой со мной.

Луна сквозь листья непобедимо

Льёт на нас свет золотой.


Кинь, любимый, на лист этот взгляд,

Напоминает он сердце очень,

Поэтому под липой сидят

Влюблённые весенней ночью.


Ты улыбаешься, будто потерянный

Где-то вдали, мечтам.


Какие желанья в твоём сердце посеяны,

Что тихо восходят там?"


Любимая, отвечу я на вопрос:

Мне показалось вдруг,

Что северный ветер с собою принёс

Кучу снега, метелей и вьюг.


И мы с тобою в резных санях,

Укутанные мехами,

Звеня колокольчиком в небесах

Скользим над рекой и полями.


XVI

Я видел недавно: в лунном свете

Эльфы ехали через лес.

Я слышал, как рога их звучали,

Колокольчики звенели окрест.


Золотые оленьи рога

Белые кони-малютки носили,

Быстро летели, как дикие лебеди,

Воздух стрелою пронзили.


Улыбаясь, кивнула мне королева,

Улыбаясь, скользнула взглядом:

Это новую мне любовь обещает,

Или значит, что смерть со мной рядом?


XVII

Утром фиалки тебе посылаю,

Что рано в лесу собирал.

Вечером несу тебе розы,

Что в час сумерек я сорвал.


Знаешь, что я хотел бы сказать

Милыми теми цветами?

Днём ты должна мне верной быть

И крепко любить ночами.


XVIII

Письму, что ты написала,

Испугать меня, не дано:

Не любить ты меня обещала,

Но слишком длинно оно.


Двенадцать страниц убористых,

Маленький манускрипт.

Но не пишут в таких подробностях,

Отставка, когда предстоит.


XIX

Что я изменю миру любви,

Пусть тебя не пугает:

Мой рот при виде твоей красоты,

Метафоры переполняют.


Внизу средь цветочных зарослей,

Никому не виден, лежит

Тот пылкий, горячий секрет,

Что тайным жаром горит.


Если брызнут вдруг странные искры

Из роз, не пугайся огня:

Эти искры - не пламя для мира,

То - поэзия для меня.


XX

Весна удлиняет дни,

Ночи звонами отвечают,

И словно земное эхо,

Во сны мои проникают.


Сладко сказочно заполняет

Воздух звонкое птичье пение.

Поднимается страстно и нежно

Фиалок душистое дуновение.


Также розы алеют ярче

Золотой ореол невинный,

Словно ангелов головы украшают,

Как на картинах старинных.


И кажется мне, будто стал я сам

Соловьём. И для роз тех прелестных

Мечтая, пою о своей любви,

Изливаясь в звуках чудесных.


Солнца свет меня пробуждает,

Или также трели красивые

Тех, других соловьёв настоящих,

Что за окном порхают счастливые.


XXI

Звёзды ножками золотыми

Ступают по небу медленно очень,

Боясь разбудить шагами своими

Землю, что спит на коленях ночи.


Слушают молчаливо леса:

Каждый лист - зелёное ухо;

Потянула, мечтая, гора в небеса

Свою, покрытую тенью, руку.


Что зовёт, мня там? В сердце ко мне

Эхо странное рвётся скорей:

Голос любимой то в тишине,

Или только лишь соловей?


XXII

Серьёзна весна, и так печальны

Сны её. И каждый цветок

Чувствует боль и трепещет тайно,

В соловьиных трелях, слыша грусти поток.


Приветливо так и радостно

Не улыбайся, моя красавица!

Заплачь и я твои слёзы сладостно

С твоего сцелую лица.


XXIII

Расцветают желанья прекрасные,

Вянут опять в свой черёд,

Вновь расцветают и вянут,

И так до могилы идёт.


Я это знаю. И омрачить

Это радость любви мне хочет...

Моё сердце умно и так смешно

В моей груди кровоточит.


XXIV

Смотрит небо старым ликом своим

На землю зло, красноглазо.

Облаков волосы, словно дым,

Затянули вокруг всё разом.


Только старик на землю посмотрит,

И цветы тут увянут тотчас,

Сгинет любовь, и песни смолкнут

В человеческих душах у нас.


К "КАТАРИНЕ"

1830


"Не хотите, чтоб я ей представила Вас?"-

Герцогиня спросила меня:

"Нет, я должен остаться героем сейчас,

Её взгляд уже запутал меня".


Прелестная меня потрясла:

Рядом с нею, предчувствую я,

С новым горем и радостью новой пришла

Новая жизнь для меня.


Словно страх от неё меня держит вдали,

Страсть же гонит меня прямо к ней,

И эти глаза к себе повлекли,

Как дикие звёзды судьбы моей.


Лоб ясен мой. Но предчувствую я

Будущий взгляд за собой,

Будущий шторм сотрясает меня,

Владея моей душой.


Кротко молчу, но вижу я ясно

Кошмар под розами мерзкий,

Змея, что жалит так ужасно

Злым поцелуем, сладкой насмешкой.


Страсть меня гонит, я к ней всё ближе,

И полными горя ушами

Голос её я уже слышу,

Слов, звенящее пламя.


"Монсеньер, знаете ль вы сами

Певицу, пела она как раз?"

Заикаясь, ответил я даме:

"Я пенья не слышал сейчас".


ИЗ СБОРНИКА "НОВАЯ ВЕСНА"

1830


1

Под белым деревом сидя,

Ты слышишь, ветры кричат вдали,

И облака наверху немые,

Покровы туманные заволокли.


Ты видишь, внизу замёрзшие,

Голые лес и река:

Вокруг зима, и в тебе - зима

Сердце жжёт ледяная рука.


Вдруг на тебя свалился

Белый пух. Что это было?

Ты думаешь, снежною вьюгой

Тебя дерево завалило.


Однако, это не вьюга, -

Замечаешь с испугом приятным:

Тебя дразнит и покрывает

Весенний цвет ароматный.


Какой же волшебник трепетный

Зиму в май превратить готовый?

Обращается снег в лепестки,

И сердце твоё любит снова.


2

Водяная лилия тонкая

Из озера вверх смотрит, мечтает,

Луна в ответ с любовной печалью

Ей вниз привет посылает.


Наклоняет стыдливо голову

Опять к весёлым волнам.

Видит: стыдливый парень

Припадает к её ногам.


3

Потому что люблю, должен я избегать

Лица твоего - сердиться не надо:

Твой облик цветущий как сочетать

С моим печальным лицом и взглядом?!


Потому что люблю, бледнею я,

Лицо моё станет беде подстать...

Наконец, ты нашла безобразным меня:

Не сердись, я должен тебя избегать.


4

Как фиалки ароматны!

Звёзды золотой толпой

Мерцают робко и приятно

На ризе неба голубой.


Сияя, сельский дом стоит

В тени каштановой, глухой.

Вот дверь стеклянная звенит,

Я слышу шёпот дорогой.


Прекрасной дрожи сладкий трепет,

Объятья робкие нежны;

А розы слушают наш лепет,

И трели соловьёв слышны.


5

Счастья не было со мною

И мечтаний безмятежных?

Деревьев и цветов весною,

Взглядов, поцелуев нежных?


Сквозь листья месяц не смотрел

В беседку, где звенел ручей?

Богини мрамор не белел

На карауле у дверей?


Ах, знаю, как меняться склонны

Мечты прекрасные на деле:

Одеждой снежною, холодной

Накроет сердца и деревья.


Мы сами также охладели:

Легко забудем в злую вьюгу

Тепло, каким нам души грели

Сердца, прижатые друг к другу.


6

Поцелуи, что ночью крадут в темноте,

И во тьме отдают, чуть дыша,

Приводят они душу в восторг,

Если только любит душа.


Предчувствуя, памятью, одержима,

Вспоминает душа о разном,

Думает о прошедших днях

И о будущем разнообразном.


Сомнительно, нужно ль дум тебе много,

Когда целуешь любя?

Лучше плачь, душа дорогая,

Облегчат те слёзы тебя.


7

Опять от сердца отрываю,

Всё то, что я любил сердечно.

О, знала б ты, как я мечтаю

Остаться здесь с тобой навечно!


Карета едет, мост грохочет,

Река уныло катит волны,

Душа жалеть о счастье хочет.

О сердце, что любовью полно.


Вот звёзды пронеслись по небу,

Словно от боли убегая.

Но моё сердце, где б я ни был

Лишь для тебя цветёт, родная.


8

Как буднично, серо небо!

И город, на небо похожий!

И отражает послушно Эльба

Убогость, и серость тоже.


Носы длинные так скучны,

Они непрерывно сморкаются,

Тянут к низу, смиренья полны,

Иль от гордости раздуваются.


Юг прекрасный! Как почитаю тебя,

Твоё небо, Богам в угоду,

С тех пор, как встретился снова я

С человеческой дрянью и этой погодой!


***

1830


Жил один чёрт на свете,

Это был чёрт в полный рост;

Подбежала к нему мартышка

И потянула за хвост.


Она тянула так долго,

Что ему делать, не знал:

Он рычал и смеялся,

Три экю он мартышке дал.2


АВГУСТУ ЛЕВАЛЬДУ

1831


Ты видишь церковь на этой картине,

Она святые чувства внушает.

Синьора Франческа и леди Матильда

С доктором Гейне мессе внимают.


Й.П. ЛИЗЕРУ

1831


Сердце полно, но пуста голова,

Что писать? В неё не приходят слова.

Любимых прошу немецких Богов

О хорошей погоде. Я к поездке готов.


К НОТИЦУ


Ограничены мы, не сетуем,

Нашу узость не отрицаем,

Но дразнить никому не советуем,

Что сердца умны, твёрдо знаем.

В наших шутках, мы понимаем,

Любви и дружбе упорно следуем.


ОДНОМУ ИЗДАТЕЛЮ ГЁТЕ

(1832)

Рудольфу Христиансену


Поднялся ты, действительно,

Из атмосферы праздной, холодной.

Чтоб старца Веймарского достойно

Соткать заново удивительно.


Разве знакомства тебе не хватает

С Клерхен и Гретхен его?

Не значит невинность теперь ничего,

Оттилия, Серла не увлекают?


Служить Германии ты хочешь давно,

И Миньон мимо проходит,

Так, как стремишься ты к большей свободе

Чем в трудах Филина дано.


Только для верховенства народа

Борешься ты с Люнебургской властью.

И меткого слова смелой напастью

Грубых деспотов учишь свободе.


С радостью слышу в своей дали,

Как тебе хвалу произносит каждый:

Ты - Мирабо, это всякий скажет,

Люнебургской пустоши и земли!


VI

1832-1836


РАЗЛИЧНЫЕ

1833


ПРОЛОГ


Бог кивает мне благосклонно:

Я должен молчать, как немой,

Я, тот, который, горечью полный,

Так много пел о скорби больной.


Какое мне дело до бедных юнцов,

Что так отчаянно мне подражали,

И песню, что пел я, в конце концов,

Нелепости многие украшали!


О, соловьиное ваше пение,

Что бережёт так душа моя,

Дарит оно мне наслаждение,

И во всё горло ликую я!


СЕРАФИНА


I

В лесу я вечером брожу,

Там лёгкие грёзы витают,

Всегда в ту сторону иду,

Где нежный образ мелькает.


Не твоя ли вуаль там белая?

Не твоё ли лицо сияет?

Или это лишь лунный свет

Сквозь хвойную тьму проникает?


Это собственные мои слёзы

Тихо струятся рекою.

Или, любимая, ты, правда, идёшь,

Плача, рядом со мною?


II

На тихий берег морской

Надвигается ночь спокойно,

Взломала луна облака,

Слышен шёпот волн удивлённый:


Там человек, он глупый совсем

Или влюблён изначально?

Он так мрачно и радостно смотрит,

Сразу радостно и печально?


И смеясь, говорит луна

Голосом ясным в ответ:

Он глуп, а также влюблён,

Он ещё вдобавок поэт.


III

Что ты меня любишь, это я знал,

Открыл я это давно.

Но когда ты мне вдруг призналась,

Испугался я всё равно.


Быстро поднялся я в гору,

Там ликовал я и пел.

Пошёл потом я на море,

На солнца закат глядел.


Моё сердце, совсем как солнце,

Оно смотрит пламенно, страстно,

И в море любви погружённое,

Оно велико и прекрасно.


IV

Пугливо, как серна, мчалась она,

И, как серна, быстра и проворна!

Она карабкалось от утёса к утёсу,

Летели волосы по ветру ровно.


Там, где в море тонет скала,

Я всё же её настиг,

И смягчил её хрупкое сердце

Мягким словом мой нежный язык.


Сидели мы в выси небесной

И были небесно блаженны.

Внизу, глубоко солнце тонуло

В море медленно и постепенно.


Глубоко внизу, в тёмном море

Тонуло солнце прекрасное;

Шумели с радостью дикой

Волны буйно и яростно.


О, не плачь! Солнце лежит

Не мёртвым в этом приливе,

Оно спрятано в моём сердце

Со всем жаром счастливым.


V

Как ты поступила гнусно,

Я скрыл от людей искусно.

Но вот я приехал на море

И рыбам поведал всё с чувством.


Тебе оставил я доброе имя

Лишь на земле, твёрдой и прочной,

Но океан с жильцами своими

О позоре твоём знает точно.


КЛАРИССА


I

Моё прекрасное любви предложение

Ты наотрез отвергаешь;

Это что, полный отказ?

Но вдруг плакать ты начинаешь.


Я редко молюсь, но услышь меня

Боже! Если б помочь ты ей мог!

Осуши её сладкие слёзы

И облегчи её мозг.


II

Всюду, где бы ты ни бродила,

Каждый час ты видишь меня.

Даже, если меня ты мучить решила,

С тобою верностью связан я.


В кандалах меня держит прекрасная злоба,

Доброта не жалеет, прочь гоня...

От этой связи избавиться чтобы,

Ты должна влюбиться в меня.


III

Чёрт побери, твою мать,

Отца твоего, чёрт побери!

Они жестоко смогли помешать

В театре мне видеть черты твои.


Широко раскинув одежды,

Пробелы редкие оставляли

И меня последней надежды

За ними видеть тебя, лишали.


Эти две любовные порчи,

Хорошо им было сидеть.

Они хлопали громко очень,

Когда на сцене видели смерть.


IV

Как куксишься ты, рычишь и смеёшься,

Как вечно угрюмым ты остаёшься!

И самой, не ощущая любви,

Ты мукам ревности придаёшься.


Не ароматные алые розы

Хочешь нюхать ты и целовать.

Нет, нюхаешь ты колючки,

Стараясь, нос себе разодрать.


ГОРТЕНЗИЯ


I

Больше часа длилось наше

На углу стояние;

Много нежностей мы говорили

О душ наших слиянии,


О том, что мы любим друг друга,

Говорили опять и опять,

На углу улицы мы стояли

И всё продолжали стоять.


Богиня странных случайностей,

Как служаночка, мимо скользнула,

Посмотрела на нас, стоящих,

И дальше, смеясь, упорхнула.


II

,

Вздыхала робко, прощально:

Она принимала, как горе,

Солнца закат печальный.

Девушка стояла у моря

Моя детка! Не будь унылой.

Это давно не ново:

Сегодня оно утонуло,

Утром появится снова.


III

Набегают кипящие волны,

И их мощный поток

Дробится, ярости полный,

Разбивается о песок.


Непрерывно больше, мощнее

Набегают они на нас.

Они станут ещё сильнее,

Что поможет нам в этот раз?


IV

Не долго обманывало меня счастье,

О котором ты мне лгала,

Ты, как фальшивая грёза,

Чрез сердце моё прошла.


Утро пришло, и солнце сияет,

Туман растаял вдали...


Прежде, чем мы что-то начали,

Тут же к концу подошли.


АНГЕЛИКА


I

Как же быстро развилась

Из лёгкого ощущения

Эта страсть без границ,

Душ нежное соединение.


И ежедневно растёт к этой даме

Глубокая склонность сердца,

И от мысли, что я влюблён,

Мне почти некуда деться.


Душа прекрасна её. И, конечно,

Это - общее мнение:

Невероятную красоту

Возвещает её появление.


Эти бёдра! Этот лоб и нос,

Что прекрасны без меры!

Улыбка нежная на губах,

И как хороши манеры!


II

Ах, как хороша ты, когда задушевно

Сердце своё мне открываешь

И благородными убеждениями

Речи свои ты наполняешь!


Что мысли твои достойны всегда,

Ты так много мне говорила,

И, что гордости твоего сердца

Наибольшие жертвы ты приносила!


И что богатства большого

Не могла ты иметь,

Что за деньги себя продавала,

Лучше б тебе умереть!


Я стою пред тобой и слушаю

До конца все речи твои,

И набожно, как на иконе,

Сложил я руки свои.


III

Не оставь меня, даже, если я жажду

Утолю напитком невольно.

Оставь меня при себе четверть года,

Потом я тоже скажу: довольно.


Ты можешь возлюбленной мне не быть,

Будь подругой - мне это нужно.

Ты знаешь, когда уходит любовь,

Тогда начинается дружба.


ДИАНА


I

Она так прекрасно являет

Собою женскую силу:

Нежно, покорно, мило

Моим желаниям уступает.


Если б желания страстные

Мною обузданы были,

Они бы меня избили

За этот поступок ужасный.


Облик её - в рай дорога,

Прекраснее я не знаю,

Ей я себя вверяю,

Как душу вверяю Богу.


II

У залива Бискайя впервые

Её глаза на свет посмотрели;

Задавила двух кошек юных

Она уже в колыбели.


Быстро над Пиренеями

Пробежала она босиком;

В Перпиньяне она великаншей

Кажется всем при том.


Она теперь очень большая дама

В предместье Сен-Дени

Она обходится сэру Вильяму

В тринадцать тысяч луи.


III

Иногда, когда я при Вас,

Высокочтимая, знатная донья,

Мозг мой блуждает в тот час,

Вспоминая площадь в Болонье.


Там фонтан располагается:

Это фонтан великанов:

Над всеми Нептун возвышается,

Творение мастера Иоганна.


ЭПИЛОГ

(ОПЫТ)


Раньше думал я, поцелуи,

Что женщина берёт и даёт,

Сама судьба нашей жизни дарует.

И из древности это идёт.


Поцелуи брал, сам целовал

В это время с такою верой,

Как будто бы я наполнял

Жизни сосуд полной мерой.


Теперь я знаю, есть поцелуи,

Которые лишними считаю.

И с лёгкой душой их часто дарю я,

В изобилии кругом рассыпая.


К ВЕЧЕРУ НАКАНУНЕ СВАДЬБЫ


1

Большими всеведущими глазами

На меня глядишь и имеешь право.

Как что-то могло быть между нами?

Я - плох, ты хороша на славу!


Горечью я наполнен до края,

И одаривал иронией злой

Ту, что любила меня, не скрывая,

Ох, добра и правдива была со мной.


2

Ты знала готовку и кухню,

Норы, уловки и двери.

В местах, куда мы вместе стремились,

Ты раньше всегда была. Трудно поверить!


Дитя моё, ныне свадьба твоя...

Друг дорогой, слишком дико,

Очень дико, что я тебя

Поздравить должен со счастьем великим.


3

"О, любовь делает нас счастливыми,

О, любовь нам богатство даёт!",-


Голосов святыми разливами

Светлое римское царство поёт.


Созвучны тебе чувства песен,

Звенят опять они, друг дорогой,

Будут в сердце звенеть всё чудесней,

Пока день не наступит святой.


Где невеста с алыми щёчками,

Её ручка в твоей лежит.

Отец её с тугими мешочками

С благословеньем к тебе спешит.


Мешочки с деньгами несметными,

Постели, бельё, серебро...

О, любовь делает нас блаженными,

Богатство несёт и добро!


4

Цветочным покровом ярким

Оделась земля. И лес

Изогнулся победной аркой,

Что вздымается до небес.


Приходит весна, как награда,

Сияют очи, щёки горят:

Принуждать его к свадьбе не надо,

Он великой любви нашёл сад.


5

(КЛАРИССЕ)


Приходит весна с подарками к свадьбе,

С ликующёй музыкой светлой:

Спешит невестушку и жениха

Поздравить с датой заветной.


Жасмин и розы она приносит,

Ароматные травы, фиалки.

Сельдерей дарит она жениху,

Для невесты спаржи не жалко.


ИЗ СБОРНИКА "САЛОН"

(1834)


ПРОЩАНИЕ


Что-то гонит тебя снова и снова,

И это случается вдруг:


В ветре звучит нежное слово,

Удивлённо ты смотришь вокруг:


Любовь, что оставил ты позади,

Зовёт назад тебя страстно?

"Я люблю тебя, скорее ко мне,

Ты - единственное моё счастье!"


Всё дальше и дальше без отдыха ты

Идёшь. Ты не должен стоять. -

Былую любовь, былые мечты

Ты не должен встретить опять.


МЕЧТАНИЯ.


1

О милом ребёнке грезилось мне,

Она косу носила большую,

Под липой сидели мы на скамье

В летнюю ночь голубую.


Любя друг друга, мы целовались,

Обсуждали радости и страдания;

Жёлтые звёзды на небе вздыхали,

Казались завистью их стенания.


Очнувшись, я оглянулся вдруг:

В темноте я стою одиноко,

Небеса безразличны и немы вокруг,

Звёздный свет мелькает далёко.


II

Ты смущён сегодня так скорбно,

Каким я давно не видел тебя:

Слёзы текут по щекам проворно,

И громким вздохом ты тревожишь себя.


О Родине думаешь ты далёкой,

Что исчезла за дымкой тумана?

Было б тебе не так одиноко

В Отчизне твоей желанной.


О даме думаешь ты миловидной,

Что гневом своим тебя забавляла?

Ты злился часто, но после мирно

Вместе с ней смеялся немало.


О друзьях ты думаешь, что припадали

К груди твоей в час решительный?


Мысли сердце твоё штурмовали,

Но рот оставался немым удивительно.


О сестре и матери ты вспоминаешь?

Обе письма тебе посылали чудные,

Самое лучшее ты потерял,

Отвага твоя растаяла буйная.


О деревьях ты думаешь, и о птицах

Тех прекрасных садов,

Где довелось юным грёзам гнездиться,

Где робеть и надеяться ты был готов.


Но поздно уже, и светло этой ночью,

И от влажного снега уныло вполне:

Должен я одеваться срочно

И в общество мчаться. О, горе мне!


III

Прекрасную Родину я прежде имел,

И дуб высокий

Там рос, фиалки кивали мне:

Ах, это - сон глубокий.


Целовал, говорил по-немецки я

И верю с трудом:

По-немецки звучало: "Люблю тебя!"

Ах, это было сном!


К "СЕРАФИНЕ"


1

Белая чайка там парит,

Видна она так прекрасно мне,

Летает она над тёмным приливом,

Над миром царит луна в вышине


Акулы, а также скаты

В море прыгают на волне,

Взвивается и падает чайка,

Над миром царит луна в вышине.


О, родная душа, парящая,

Тебе тревожно и больно вдвойне:

Вблизи от тебя большая вода,

Над миром царит луна в вышине.


2


Любопытство, какое чайка

Здесь проявляет к нам!

А всё потому, что ухо

Прижал я к твоим губам.


Она узнала б охотно,

Что твой рот вытворяет:

Поцелуями или словами

Ухо моё наполняет?


Когда б знать мог я сам,

Что шепчет в моей душе?

Слова и поцелуи

В ней смешаны чудно уже.


3

На этой скале строим мы

Церковь заветов трёх новых;

И от страданий теперь навек

Мы отказаться готовы.


Уничтожено то, что долго нас

Завораживать умудрялось.

И от глупого бичевания тела

Мы теперь отказались.


Слышишь ты Бога? В сумрачном море

Он тысячью голосов говорит,

И видишь: тысяча светильников Божьих

Над головою у нас горит.


Боже святой! Он всегда есть в свете

И во мраке. - Он есть во всём!

И это всё, что мы имеем,

И к Нему с целованьем идём.


4

Над морем лежит серая ночь,

И тихие звёздочки тлеют.

Но порою тянутся из воды

Голоса, и звучат всё сильнее.


Там играть старый северный ветер

С морскими волнами старается,

А те прыгают, как органные трубы,

И, как трубы органа, вздуваются.


Полу язычески, полу церковно

Звучат мелодии эти:


Так смело стремятся они в высоту,

Что рады все звёзды на свете.


Сильней и сильнее звёзды

Пылают весёлой толпой,

Наконец, большие, как солнце,

Заполняют свод голубой.


Кружатся они бешено

Под музыку, снизу звучащую,

Словно солнечные соловьи,

По небу летают блестящие.


И в том, что гремит и бушует,

Неба с морем слышу я пение:

В моё сердце шторм проникает,

И с ним - великое наслаждение.


5

Тень поцелуя и тень любви,

Жизни тень. - Великолепно!

Неужели, дурочка, мысли твои

О том, что вечно и неизменно?!


И то, чем мы одержимы с тобой

Исчезнет пустыми мечтами,

Забудут сердца тот не покой

И заснут вместе с глазами.


6

Под парусом чёрным мой корабль плывёт,

Мчится по дикому морю;

Ты знаешь, что очень печален я,

Но обижаешь меня в моём горе.


Твоё сердце переменно, как ветер,

Летает туда-сюда вволю.

Под парусом черным плывёт мой корабль

Мчится по дикому морю.


7

С рунами высится в море скала?

Там сижу я с мечтами своими;

Море свистит, чайка крик завела,

Пена летит над волнами морскими.


Прекрасную крошку я порою любил,

Веселился с друзьями родными...

Где они? Ветер запел и завыл,

Пена летит над волнами морскими.


8

Море сияет в солнечном свете,

Собирая всё золото дня;

Братья твои, когда я умру,

В море опустят меня.


Всегда море любить мне суждено,

И мягкими часто приливами

Охлаждало жаркое сердце оно:

Мы друг с другом были счастливыми.


К "АНГЕЛИКЕ"


1

Как быстро мимо ты прошагала,

Ещё только раз оглянулась назад,

Вопросительно смело, рот приоткрыт,

Кипящий, высокомерный взгляд:


О, за то, что я никогда не пытался

Белое летящее платье поймать,

И маленькой ножки прекрасный след

Никогда опять не хотел отыскать!


Исчезло теперь твоё озорство.

Как другие, ты кротка и мила,

Мягка и добра ты невыносимо,

И ах, даже меня полюбить смогла!


2

Никогда не верил я, красавица юная,

Что жеманные губы скажут это;

Такие глаза, большие и чёрные,

Нет в них добродетели места.


Это - просто в полоску ложь

С губ слетает: люблю тебя...

Пусть меня чистое сердце целует -

Чистое сердце, понимаешь меня?


3

Да, конечно, ты - мой идеал:

Поцелуями, клятвами без числа

Я это часто тебе подтверждал,

Но сегодня я занят: другие дела.


Приходи после двух завтра ко мне:

Новый огонь, тебе неизвестный,


Моё увлеченье узнаешь вполне,

А потом мы пообедаем вместе.


Коль удастся билеты приобрести,

Клянусь тебе, что смогу я тут

В оперу тебя повести,

Роберта-Дьявола там дают.


Этот спектакль волшебно велик,

Любви и радости в нём без меры,

Правда, плох у Скриба язык,

Но прекрасна музыка Мейербера


(АНГЕЛИКЕ)


О, душа моя, вовсе не бойся,

Что нас кто-то увидит теперь.

Ни о чём ты не беспокойся,

Я закрыл на засов нашу дверь.


Пусть ярится ветер снаружи,

В дом не дотянет он лапы;

Чтобы покой наш пожар не нарушил,

Погасил я в доме все лампы.


Ты позволишь, чтоб мои руки

Нежно шейку твою обвивали?

Вдруг замёрзнет с ними в разлуке

Она без шарфа и шали.


К "КЛАРИССЕ"


1

Не ходи по тем улицам злым,

Где живут прекрасные очи:

Ах, их слишком хороший взгляд

Лишить тебя света хочет.


Любимому вниз они шлют привет

Из оконной рамы внимательно,

Улыбаются дружески. (Чёрт возьми!),

И по-сестрински доброжелательно.


Однако ты в дороге уже,

Напрасна твоя борьба;

Целиком, набитую бедами грудь

С тобой в дом приведёт судьба.


2

(К***)


Слишком поздно ты мне улыбаешься,

И ни к чему печаль тяжёлого вздоха:

Давно уже умерли чувства те,

Что прежде ты отвергала жестоко.


Любовь твоя пришла слишком поздно,

И падают жаркие взгляды любовные

На остывшее сердце моё,

Как солнца луч на могилу безмолвную.


***

Хотелось бы знать: когда мы умрём

Куда тогда идут души наши?

Где ветер, который промчался днём?

И где огонь, что ныне погашен?


***

Куда любви идёт пламя горящее,

Когда наши сердца истлевают?

Туда, откуда пришло в мир настоящий,

В ад, где проклятых жариться заставляют.


(КЛАРИНА)


1

Больной, раненый сильно страдая,

В прекрасные летние дни

Принёс я опять, людей избегая,

В лес горькие стенанья свои.


Молчат сегодня болтливые птицы,

Состраданья их полон покой,

Боль моя в ветвях липы гнездится

И вздыхает вместе со мной.


В долине, на зелёной поляне

Кошку прекрасную слышал я:

В плачевном сам сижу состоянии,

И кошка оплакивает меня.


Кошка, кошка, моя прекрасная!

Неужели ты рану мне нанесёшь

И своей тигровой лапой ужасною

Бедное сердце на куски разорвёшь?!


Это сердце было серьёзно, уныло,

Оно для счастья закрыло себя.

Ах, пора новой любви наступила,

Ведь взгляды твои отыскали меня.


Мяукая, появилась она:

Не стану тебя я рвать!

Я - хорошая кошка, сказать должна:

Осмелься мне доверять.


2

Лесные свободные соловьи

Поют дико, правил не зная,

Но волнуют чувства твои

Канарейки, в клетке порхая.


Этих прислужников ярких

В клетке кормить - благодать!

Они сахар, белый и сладкий,

Готовы с пальца клевать.


Сцена, нежная до умиления,

К ангелам радость летит.

И слёза моего волнения

Тоже её освятит.


3

Спаси Вас, Бог, от перегрева,

Чтоб не стучало слишком слева,

От пота, пахнущего хлевом,

От переполненного чрева.


Моё Вам к свадьбе пожеланье:

Любви весёлой и небесной,

Чтоб в брачном иге пребыванье

Для ваших тел было полезно.


4

Теперь с полным правом ты можешь

Обо мне, милая детка, судить:

Человек этот плохой, похоже,

Он даже хотел меня оскорбить.


Меня, которая, никогда

Ничего плохого ему сказала,

Не пыталась его оскорбить и всегда

От злых наветов его защищала.


Меня, что слово держала прилично

И обещала прежде его любить.

Не был бы он столь эксцентричным,

Не пришлось бы ему изгнанным быть.


К "ИОЛАНТЕ И МАРИИ"


1

Эти дамы понимали,

Как поэт быть должен чтим:

Меня обедом угощали

Вместе с гением моим.


Суп был выше всех похвал,

Дичь - божественно прекрасна,

Бокал мне душу услаждал,

Нашпигован заяц классно!


О поэзии болтали,

Наконец-то сыт я был:

Мне уваженье оказали,

Я за честь благодарил.


2

Я закрывал ей глаза рукой,

Когда целовал её рот.

Но тут потерял я покой,

Она вопрос один задаёт:


Вечером поздно и в свете зари

Она спрашивает каждый час:

Почему, когда губы целуешь мои,

Ты не терпишь открытых глаз?


Зачем это делал, я не сказал.

Не знаю я сам, не скрою,

Почему, когда её рот целовал,

Глаза закрывал ей рукою.


3

Завтрак хорош был, бутылки пусты,

Дамочки разгорячились:

Проветрить одежды решили они,

Озорно на меня косились.


Как плечи белы и груди прелестны!

От испуга сердце стучало...

На кроватях они нашли себе место

И спрятались под одеяло.


Гардины задёрнуты, дамы храпят,

Друг друга, в том обгоняя.

Как дурак, в поту с головы до пят,

Смущённо за всем наблюдаю.


4

Молодость, что меня покидает,

Заменяет отвага счастливо;

Ещё смело рука моя обвивает

Бёдра тонкие женщин красивых.


От испуга лица их заливает

Вначале смущенья и гнева волна,

Но после быстро они привыкают,

И стыдливость лестью побеждена.


Всё же чего-то мне не хватает,

Когда я наслаждаюсь победой:

Лучшего, что вдали исчезает:

Сладкой, глупой юности этой?


(ИОЛАНТА И МАРИЯ)


На груди - три цвета достойные,

Означают свободу снова;

Сердце свободнорождённое

Ненавидеть рабство готово.


Четвёртая королева Мария,

Моё сердце услышать должна:

Некая, что пред тобою царила,

Позорно была смещена.


К "ПЕСНЯМ ТВОРЕНИЯ"


(ТВОРЕЦ)


I

Сотворил Бог солнце сначала,

После сонмы созвездий весёлых,

А потом быков создал Он

Из пота трудов тяжёлых.


После диких бестий, Он сотворил

С лапами львов ужасных,

А потом и копию этих львов,

Маленьких кошек прекрасных.


К населению дикой чащи

Был человек сотворён.

А после этого светлого образа

Мартышек смешных создал Он.


Сатана, глядя на это, смеялся:

Копирует себя сам Творец!

После сотворенья своих быков,

Создал телят, наконец!


II

И ответил дьяволу Бог:

Себя копировать я готов,

После солнца я делаю звёзды

И телят после быков.

После львов с когтями, ужасных

Создал малых кошек прекрасных,

После людей - обезьянок милых;

Ты ж ничего сотворить не в силах!


III

Сотворил я к своей награде и славе

Солнце, львов, быков и людей.

Но звёзды, телят, обезьян и кошек

Я лишь для радости создал своей.


IV

Над планом творенья думал тысячу лет,

Глубоко думал и всесторонне

Но создал всего за неделю свет,

Лучшее творенье Господне.


Творение это - гордость моя,

И план был, конечно, блестящий:

В короткий срок показал всем я,

Кто художник тут настоящий.


Триста лет один, себя мучая,

На небе думал ночью и днём:

Как доктора права создать наилучшего

И крошку - блоху при том.


***

Это делает человека счастливым,

Но вялость его одолеет,

Если он трёх любимых

И лишь две ноги имеет.


К одной я утром рано бегу,

К другой вечером мчаться готов,

Третья приходит ко мне в обед

Под мой собственный кров.


Прощайте мои три любимые,

Даны две ноги лишь мне.

Хочу я прекрасной природе

В сельской радоваться тишине.


КИТТИ

1834


I

Я люблю это стройное тело,

Что внутри прелестную душу скрывает,

Пугливо- большие глаза и лоб,

Что избыток чёрных волос обрамляет.


Ты, видно, правильной той породы,

Что давно искал я в каждой стране.

И моя оценка тебе подобных

Соответствует очень высокой цене.


Ты же во мне нашла мужчину,

Какой тебе нужен. Ты одаришь тогда

Меня поцелуями и любовью,

А, используя, выбросишь навсегда.


II

В моих руках ты лежишь готовно,

Любовно на сердце всегда!

Я теперь - всё твоё небо,

Ты - любимая мной, звезда!


Дурацкий род человеческий

Кишит под нами во всей красе,

Они буйствуют, кричат и бранятся,

На это право имеют все.


Звенят их ответы глупые,

Без повода злятся они,

И дерутся друг с другом палками,

Головы, раня свои.


Как счастливы мы с тобою,

Что далеки от них, ты и я.

Свою голову ты спасаешь,

В твоём небе, звезда моя!


III

Когда счастлив я от твоих поцелуев,

В твоих руках теряю сознание,

Не должна о Германии ты со мной говорить:

Мне не вынести. И есть к тому основания.


Я прошу, вопросы мне не задавай

О родных, о жизни в Германии,

О моём отношении к Отчизне моей...

Мне не вынести. И есть к тому основания.


Дубы зелёные и голубые глаза

Женщин немецких томятся в страдании,

Вздыхают о вере, любви и надежде они...

Мне не вынести. И есть к тому основания.


IV

День я так хорошо провёл,

И вечер прошёл божественно:

Вино было добрым, Китти прекрасной

Ненасытным сердце естественно.


Целовали алые губы дико,

Так бурно, со страстным желанием;

Глаза карие смотрели так нежно,

Будто слышал шелест и воркование.


Обнимала так сильно, что хитростью лишь

Вырваться мне удалось.

Её руки крепко связал я

Узлом из её волос.


V

Связывают наши души

Платонические узы,

Связаны они нерушимо

Духовным надёжным союзом.


И даже, если б мы разлучились,

Нашли б они друг друга опять:

Наши души имеют крылья,

И позволено им летать.


И при этом они бессмертны,

А вечность всё длится и длится...

У кого есть время, кто ищет,

То находит, к чему стремится.


Но как же бедные наши тела? -

От разлуки страдают, конечно:

Нет крыльев у них, и лишь две ноги,

Имеют, и жизнь их не вечна.


И думаю я, прекрасная Китти,

Будь разумна, умна и мудра:


Оставайся во Франции до весны,

А там нам в Англию грянет пора.


VI

Счастье, что вчера целовало,

Сегодня кануло без следа.

И верной любовью наслаждаться

Мне не пришлось никогда.


Любопытство кидало многих женщин

Прямо в руки мои;

Но лишь раз, заглянув в моё сердце,

Улетали тут же они.


Одна смеялась, когда уходила,

И побледнела другая.

Только Китти плакала горько,

Меня одного оставляя.


VII

На праздник этот каждый из нас

Пришёл со своей любимой;

Ночь цвела радостью непобедимой,

Я же один брожу в этот час.


Я брожу один, словно больной,

Бегу от восторгов и танцев,

От музыки, светильников глянца, -

Я Англией полон одной.


Рву я розы и рву гвоздики,

Озабочен, рассеян опять,

Не зная, кому цветы мне отдать,

Что вянут с сердцем в тоске великой.


VIII

МЕЧТЫ О СЧАСТЬЕ


Когда юная роза цвела,

И пели ей соловьи,

Ты сердечно меня обняла,

Нежно даря поцелуи свои.


Оборвала осень роз лепестки,

Были изгнаны соловьи,

И ты от меня убежала,

Я остался один, без любви.


Уже холодны, стали длинные ночи

Как долго тебя мне ждать?

Неужели теперь всё время я должен

Только о старом счастье мечтать?


IX

В грёзах моих дневных,

Когда я ночью не сплю,

В душе звенит у меня

Твой смех, что так я люблю.


Вспоминаешь ты, как Монморанси,

Ехал верхом на осле,

В чертополох соскользнул,

Не удержавшись в седле?


Осёл остался, на месте стоять,

Чертополох поедал он честно...

Нет, мне никогда не забыть

Звонкий смех твой прелестный.


X

Бежала проворно барка,

Лёгкая, словно серна,

Вмиг будем на Темзе. Верно,

И в королевском парке.


Там живёт моя Китти,

Любимейшая моя женщина,

Её белое платье замечено

В Вест-Энде и в Сити.


Здесь ожидают меня...

Чайник она наполняет,

Кресло к огню придвигает,

Застаю чай готовым я.


XI

Умирает Китти! И бледность

Покрывает черты лица.

Но я, бедняга, её должен оставить

Незадолго совсем до конца.


Умирает Китти! И скоро она

В холодной земле упокоится;

Она это знает, но о других

До последнего часа заботится.


Она говорит, что я должен чулки

Носить ближайшей зимою

Из самой тёплой шерсти ягнят,

Связанных ею самою.

XII

УХОДЯЩЕЕ ЛЕТО


Жёлтые кроны трепещут,

Землю листва покрыла;

Ах! На земле всё прекрасное

Увядает, канув в могилу.


По вершинам леса мелькает

Болезненный солнца свет:

То последние поцелуи,

Уходящего лета привет.


Как будто вскипают слёзы,

Прямо из сердца печально,

И я вспоминаю опять

О наших часах прощальных.


Я знал, что ты умираешь,

С тобой прощался, горем томим:

Я был уходящим летом,

Ты была лесом больным.


К "КИТТИ"

1

Глаза, что мною давно забыты,

Снова хотят владеть сердцем моим,

Как будто снова заколдовала

Меня девушка мягким взглядом своим.


Её губы целуют опять

Меня, время то возвращая,

Когда днём я в безумии плавал,

По ночам счастье полное ощущая.


Ах, если б не было ямы глубокой

На подбородке любимой моей!

В году тысяча восемьсот двадцатом

Шла так милая ямочка ей.


2

Тщеславие мне всё время твердит.

Что ты тайно по мне страдаешь;

Но умно проницательность шепчет мне:

Великодушие ты упражняешь.


Стремишься ты к мужчине тому,

Кто не оценён и странен,

Что ты вдвойне благосклонна ко мне,

Потому что я другими изранен.

Ты так мила, так прекрасна,

Твои ласки так утешительны!

Звучат слова твои, словно музыка,

И розами пахнут, действительно.


Для меня ты, как звезда в вышине,

Что шлёт мне лучи любви.

Освещает мои ночи земные

И улучшает все песни мои.


3

Прекрасно сверкает заходящее солнце,

Но прекрасней свет твоих глаз:

Заря вечерняя и глаза твои

Печально льют свет в мою душу сейчас.


Заря вечерняя означает прощание,

Сердца ночь и сердечное горе:

Между твоими глазами и сердцем моим

Скоро проляжет широкое море.


4

Так трогательно и сердечно

Письмо, что она написала:

Любить вечно меня обещала,

Несказанно, всегда, бесконечно.


Докучала тем много дней,

Что в груди у неё тревожно:

"Я должен быстро, как только возможно,

Вернуться в Англию к ней".


К "КАТАРИНЕ"


1

Как Мерлин, тщеславьем томим,

Сам я, кудесник бедный,

В круг затянут волшебный,

Созданный мной самим.


Притянут крепко к её стопам,

В глазах её целую вечность

Вижу я бесконечность,

Глядя вслед уходящим часам.


Часы, дни, недели, смотрю,

Как сон, протекают они;

Слова невнятны мои,

Сам не знаю, что говорю.


И когда порою губами

Она касается рта моего,

В душу до дна самого

Проникает жгучее пламя.


2

Жил без песен, угрюм несказанно,

Но теперь сочиняю я снова:

Так к нам слёзы приходят внезапно,

Словно песни, пролиться готовы.


Мелодично опять я в песнях скорблю

О любви большой и страдании,

О сердцах, что боль не выносят свою,

Разрушаются при расставании.


Порой кажется, над моей головой

Ветви немецких дубов зеленеют,

Шепчут они о свиданье со мной...

Но это мечты, они тают, бледнеют.


Порою мне кажется, что поют

Старые немецкие соловьи:

Обнимают те звуки меня и зовут...

Но это мечты, умирают они.


Где розы, чья любовь веселила,

Очарованье несла? Их яркий цвет

Давно завял. Приведенья уныло

Ароматом плюются, которого нет.


К "ЭММЕ"


1

Должен двадцать четыре часа я

Счастья ждать высочайшего,

Дожидаясь, когда оно мне мигнёт,

Взглядом, косясь сладчайшим.


О! Разговоры так скучны,

Вещь неуклюжая - слово!

Но стоит его произнести,

Оно порхать мотыльком готово.


Но взгляд, ведь он бесконечен,

Видит мир в совершенстве:

Грудь твоя, словно небо,

Звёздное дарит блаженство.


2

С тобой враждую, бедую я,

И надо бы мне бежать,

Но жизнь не могу жизнью назвать,

Она - смерть вдалеке от тебя.


Думаю, лёжа я ночью,

Выбираю меж ночью и адом...

Кому из двух бед выбрать надо,

Грозит безумье воочию.


К "ГОРТЕНЗИИ"


(Она говорит):

Есть древо в саду чудесном,

Там яблоко я нашла,

И змея на суку древесном

Кольца свои свила.

Не хочу я взглядом своим

Встретить сладкие змеиные очи,

Обещает что-то шипенье змеи,

Заманить меня счастьем хочет!


(Другая говорит:)

Это яблоко - жизни плод:

Вкуси сладость, чудесна она,

И к тебе пониманье придёт:

Тебе жизнь не напрасно дана.

Голубка божья, ты так мила,

Не трепещи, попробуй хоть раз,

Верь тёте, она совершенно не зла,

Моему совету последуй тотчас.


ВЫСОКАЯ ПЕСНЯ


Тело женщины - это поэма,

Сочинённая Господом Богом.

В большую семейную книгу природы

Души Он вложил очень много.


Да, в тот благословенный час

Бог вдохновенным был:

Ведь упрямый, хрупкий материал,

Как художник, Он победил.


Поистине, женское тело - это

Высочайшая песня песен!

И белые, нежные части тела -

Нет поэмы, тех строф чудесней!


О, божественная идея!

Этой блистающей шеи творение,

А кудрявая голова на ней -

Это основа произведения.


А розовые бутоны сосков

Отшлифованы, как алмазов частицы,

Грудь строго надвое делит

Восхитительнейшая граница.


Меж параллелями стройных бёдер

Есть прекрасное место,

И, хоть фиговым прикрыто листочком,

Всем хорошо известно.


Она не абстрактна: есть руки и ноги

У неё, как у нас с вами.

Она смеётся, она целует

Хорошо срифмованными губами.


Здесь всюду поэзия высокая дышит,

Грация в каждом движении.

Лоб её горделиво несёт

Печать совершенства творения.


О, Господи, славить Тебя хочу

И в прахе молить Тебя честно:

Мы все - безнадежные дилетанты

Пред поэзией этой небесной.


Погрузиться хочу я, о, Господи,

В этой песни великолепие!

Не посвятить ей день и ночь -

Нет ничего нелепее.


Её день и ночь я хочу изучать,

Время даром терять не смея.

И от этих усердных занятий

Ноги совсем похудеют.


К "КАТАРИНЕ"


Недавно снилось мне, что в царстве

Небесном с тобой гулял я;

Знаешь ты, что без тебя

Небо было бы адом мне.


Там видел избранных я тех

Праведников благочестивых,


Что на земле тела свои

Терзали для спасения души.


Апостолов и отцов церкви,

Отшельников и капуцинов,

Старых чудаков и юных,

Что выглядели хуже всех.


Длинны святые лица,

Обширны плеши, серы бороды,

(В числе их - иудеи разные),

Они шли строго мимо нас,


Не бросив взгляда на тебя,

Чтоб видеть, как моя любимая

Висела на моей руке,

С улыбкою кокетством забавляясь.


Один смотрел лишь на тебя,

Он был единственным прекрасным

Мужчиной в скучной той толпе,

Волшебно-сказочным был его облик.


Человечность, доброта вкруг губ

Покой божественный в глазах:

И как на Магдалину, прежде,

Смотрел он сверху на тебя.


Ах! Знаю я, он не один

Так чисто, благородно думал,

Но, тем не менее, меня

Коснулась всё же смутно ревность.


И должен был я тут признать,

Мне стало в небе неуютно.

Бог мне простит! Меня смутил

Спаситель наш, Иисус Христос.


К "ПЕСНЯМ ТВОРЕНИЯ"


Мир, почему я сотворил,

Хочу признать я перед вами:

Сжигало душу мою пламя,

Безумием я болен был.


Болезнь, это последний повод,

Порыв к прекрасному творенью:

Творя, достиг я излеченья,

Творя, я вновь здоров и молод.


ПАМЯТЬ


Мы не вздыхаем, глаза сухи,

Мы улыбаемся, смёемся даже:

Ни взглядом одним, ни движеньем

Что есть память у нас, мы не покажем.


Мука немая лежит на душе,

И душу гложет жестоко,

И громко в дикое сердце стучит,

Но губы сжаты в молчанье глубоком.


Спроси у того, кто лежит в колыбели,

И у того, кто скрыт тёмной могилой:

И, может быть, тогда ты поймёшь,

О чём я тебе поведать не в силах.


ГДЕ?


Где странника будет усталого

Последний, тихий приют?

На юге, под пальм опахалами,

Иль Рейна липы мне отдых дадут?


В пустыне буду небрежно

Зарыт я чужою рукой?

Или песок морской нежно

Мне подарит покой?


Где б приют мой последний ни был,

Божий свод обнимет меня,

И звёзды с ночного неба

Будут светить мне, любя.


СТИХИ

(1836)


I

Cм. К*** 1833 стр. 227


II

ДЖЕННИ


Мне уже тридцать пять,

Тебя едва пятнадцать коснулись;

Дженни, я смотрел на тебя,

Во мне мечты былые проснулись.


В году тысяча восемьсот семнадцатом

Девочку чудную встретил я:

На тебя похожа фигурой и нравом,

Волосы точно, как у тебя.


По дороге в мою "Альма-матер"

Разговаривал с ней одной;

Шёл назад, она ожидала,

Шептала: "счастье моё - с тобой".


Изучал я три года право,

Когда новость меня догнала:

Мне сказали: моя невеста

За другого замуж пошла.


В первый раз это было! Весна

Шла, смеясь, по долине и полю:

Птицы пели, и каждый червяк

В свете солнца купался вволю.


Я же был бледен и слаб,

Унесла мои силы весна,

Бог любимый мог только знать,

Как ночью страдал я без сна.


Но я излечился. Здоровье

Моё, подобно крепким дубам.

О, Дженни, когда я смотрю на тебя,

Даю волю былым мечтам.


III

К "ЭММЕ"

(Х***)

(может быть, создано уже в 1824 г.)


Ни единого поцелуя

В долгие недели любви!

Был несчастным я, и оставались

Сухими губы мои.


Но однажды приблизилось счастье,

Ощущал я дыханье его,

Но оно пролетело мимо,

Не коснувшись рта моего.


IV

К "ГОРТЕНЗИИ"

(ЗИМА)


Играю мелодии свежие,

На цитре, настроенной снова:


Это текст сочинил Соломон:

"Женщина" - горькое слово.


Своему лжёт она другу,

И супругу она неверна,

Она - горькая капля полыни

В золотом бокале вина.


И правы сказания те

Что в старой книге читаем,

Проклятье змея ей готовит,

А мы его пожинаем?


Хихикает, лёжа на животе,

Из кустов всех слушает нас;

Она соблазняет тебя, как прежде,

Ты внимаешь ей и сейчас.


Ах, ныне холодно и темно,

Вороны на солнце мелькают,

Они каркают и радость любви

Надолго они забирают.


V

ЖЕНЩИНА


Они любили друг друга сердечно:

Она была шельма, он - вор, конечно.

Когда проделка ему удавалась,

По постели, катаясь, она смеялась.


День в веселье и радости проходил,

Ночью спала на его груди.

Он шёл в тюрьму, что давно дожидалась.

Глядя в окно, она смеялась


Он ей сказал: о, приди ко мне!

Я скучаю, томлюсь по тебе во сне!

И зову, - ты одна у меня осталась...

Головой, качая, она смеялась.


В шесть утра его быстро казнили,

В семь - в могилу его опустили.

Но уже в восемь, такая малость,

Она пила вино и смеялась.


К "ЭММЕ"

(Может быть создано в 1824 г.)


Эмма, скажи мне правду:

Из-за любви я стал дурачиной?

Или это любовь сама -

Моей дури причина?


Кроме любви сумасшедшей

И безумия, милая Эмма,

Сильно терзает меня

Эта простая дилемма.


(ЭММА)


Гармония тонкая и соразмерность

В каждой тела частичке;

Головка прелестная на тонкой шейке

Сидит, как на ветке птичка.


Красиво и трогательно в то же время

В этом облике смешана разом

Наивная улыбка ребёнка

С опытным женским взглядом.


Если б на плечах твоих не лежала

Тень густой пыли земной,

Я сравнил бы тебя с Венерой,

Что родилась из пены морской.


С пришедшей из моря прекрасной Богиней,

Что звалась Афродитою,

Блистающей грацией и красотой,

И, конечно, чисто умытою.


ТАННГЕЙЗЕР

Одна легенда

(Написана в 1836 г.)


I

Христиане добрые, вас не заманит

Сатаны хитрая речь.

Я спою Вам песню о Тангейзере,

Чтоб души ваши предостеречь.


Благородный Тангейзер, добрый рыцарь,

О любви предавался мечтам:

Отправился он прямо в грот Венеры

И семь лет оставался там.


Венера, моя прекрасная госпожа,

Моя красивая жизнь, прости!

Я не хочу больше быть при тебе

И прошу, меня отпусти!


Тангейзер, мой благородный рыцарь,

Почему ты меня не целуешь?

Скорей поцелуй и скажи ты мне,

Почему ты так сильно тоскуешь?


Иль ежедневно сладчайшим вином

Тебя я не угощаю?

Или розами твою голову

Каждый день я не украшаю?


Венера, моя прекрасная госпожа,

От вина сладкого и поцелуев

Моя душа совершенно больна,

По горькому я тоскую.


Мы шутили, смеялись слишком много,

Мне не хватает здесь слёз;

И короноваться колючками острыми

Хотел бы я вместо роз.


Тангейзер, рыцарь мой благородный,

Со мной ты ссоры желаешь;

Ты обещал мне тысячу раз,

Что никогда меня не оставишь.


Пойдём в комнату, тайно мы будем

Забавляться любви искусством,

Моё лилейно-белое тело

Оживит твой разум и чувство.


Венера, моя госпожа прекрасная,

Красота твоя цветёт вечно.

Для тебя прежде пылали многие,

И дальше будут пылать, конечно.


Я думаю, раньше Богов и героев

Ты нежно пасла здесь, действительно,

Твое прекрасное лилейно-белое тело

Сейчас мне почти отвратительно,


Твоё прекрасное лилейно-белое тело

Меня почти ужасом наполняет:

Думаю я, что очень многим

Удовольствие оно доставляет.


Тангейзер, мой благородный рыцарь,

Говоришь ты мне это зря.

Я хотела б лучше, чтоб меня ты ударил,

Как часто раньше ты бил меня.


Я хотела бы лучше, чтоб меня ты ударил,

Чем слушать твои оскорбления:

Христианин, неблагодарный, холодный,

Твоя гордость - для сердца мучение.


Потому, что тебя я сильно любила,

Твоим словам здесь я внимаю:

Я сама открою тебе ворота,

Прощай! Я тебя отпускаю!


II

К Риму, к Риму! В город святой

Звенит всё, гремит и поёт:

Сюда процессия приближается,

В середине папа идёт.


Благочестивый тот папа Урбан,

Коронован тиарой тройной,

На нём красное одеяние,

Шлейф несут бароны толпой.


"О, Святой отец, папа Урбан,

С места этого я не сойду,

Ты должен выслушать мою исповедь,

Меня спасти от мучений в аду".


Народ расступился кругом,

Смолкло духовное пение.

Кто пилигрим этот, бледный и страшный,

Склонил перед папой колени?


"О, Святой отец, папа Урбан,

Освобождать и вязать, ты властен,

Спаси же меня от адских мук

И дьявольской злой напасти.


Я - благородный Тангейзер,

О любви предавался мечтам,

Отправился прямо в грот Венеры

И семь лет оставался там.


Венера, прекрасная госпожа,

Наполнена изяществом сладким,

Как солнца светом, цветов ароматом,

Был объят её голосом мягким.

Как летает бабочка вкруг цветка

И из чашечки сок глотает,

Так вокруг её розовых губ,

Моя душа всё время порхает.


Лицо благородное обрамляет

Локонов чёрных сияние,

Смотрят большие глаза на тебя,

И лишаешься ты дыхания.


Смотрят большие глаза на тебя,

И будто цепью ты скован,

С большим трудом я убежал

От той, кем был околдован.


Спасся я из грота Венеры,

Но следит за мной её взгляд,

Взгляд прекрасной женщины этой,

И манит: вернись назад!


Днём я, как бедное привидение,

Ночью жизнь моя просыпается,

Мечтаю о женщине я прекрасной,

Предо мною смехом она заливается.


Смеётся она громко, счастливо, буйно,

Белейшими сияя зубами;

Когда вспоминаю об этом смехе,

Внезапными плачу слезами.


Я люблю её с огромною силой,

Любовь не сдержать мне совсем:

Это, как бешеный водопад,

Не преградить его воду ничем.


С утёса он прыгает на утёс,

С громким шумом он пеной вскипает,

Тысячу раз шею ломая,

Свой бег он не замедляет.


Если б владел я небом всем,

Подарил бы Венере охотно:

Ей отдал бы солнце, луну и все звёзды,

Швырнул бы к ногам беззаботно.


Я люблю её с огромною силой,

Это пламя меня поглощает;

Неужели оно - тот адский огонь,

Что нас вечно в пекле терзает?


О, Святой отец, папа Урбан,

Освобождать и вязать, ты властен!

Спаси меня от адских мук

И дьявольской злой напасти."


Папа, стеная, руки воздел,

И, плача, ему ответил:

"Тангейзер, несчастный ты, человек,

Никому не сломать чары эти.


Дьявол, что назван Венерой,

Он всех зол на свете страшней:

Я тебя никогда спасти не смогу

От его прекрасных когтей.


И ныне платить своею душою

За утехи плотские надо,

Проклят теперь ты и обречён

На вечные муки ада".


III

Рыцарь Тангейзер так быстро пошёл,

Что ноги изранил в кровь.

Пришёл назад он в полуночный час

Туда, где жила любовь.


Спрыгнула с постели Венера,

Восстав от крепкого сна,

И возлюбленного руками белыми

Обхватила сильно она.


Слёзы из глаз её заструились,

Из носа кровь потекла,

Слезами и кровью лицо любимого

Она совсем залила.


Рыцарь улёгся тут же в кровать,

Слова не мог он молвить.

Госпожа Венера на кухню пошла,

Чтобы суп ему приготовить.


Она дала ему суп, дала хлеб,

Обмыть ноги не постеснялась,

Расчесала колтун на голове

И при этом так сладко смеялась.


"Тангейзер, рыцарь, мой благородный,

Поведай скорее мне:

С тех пор, как давно ты покинул меня,

В какой ты скитался стране?"

Венера, моя прекрасная госпожа.

Во Франции я гостил,

Были дела у меня ещё в Риме,

Потом быстро назад поспешил.


На семи холмах вечный Рим построен,

Там Тибр-река протекает;

Папу Римского видел я там,

Он привет тебе посылает.


На обратном пути я видел Флоренцию,

Чрез Милан прошагал, однако,

И быстро затем в Швейцарские горы

Я забрался с лихой отвагой.


И когда я тащился через Альпы,

Снегопад начался большой.

Орлы кричали, голубые озёра

Смеялись вовсю надо мной.


А когда я взошёл на Сен-Готард,

Услышал Германии храп молодецкий:

Она спит, и нежно её охраняют

Тридцать шесть монархов немецких


В Швабии видел я школу поэтов,

Созданьица, дурачки милые:

На смешных горшочках сидели они,

На головках шляпки унылые.


Во Франкфурт пришёл я в Шаббат,

Еда там - с дерьмом шелуха,3

У меня - другая религия,

Люблю гусиные я потроха.


В Дрездене я видел собаку,

Она из лучших была, похоже,

Но выпадают теперь её зубы,

Она орошать и лаять лишь может.


В Веймаре, обители вдовых муз,

К небу плач совершает полёт:

Там стенали: Гёте, мол, уже мёртв,

А Эккерман всё живёт!


В Потсдаме услышал я громкий крик.

Что это? Спросил с удивлением:


Это доктор Ганс в Берлине читает

Лекции о столетье последнем.


В Гёттингене процветает наука,

Но плодов не приносит она:

Я нигде там не увидел света,

Хотя ночь была очень темна.


В Целле, в тюрьме, лишь ганноверцев видел.

О, немцы! Вы - сама простота!

Не хватает вам общей тюрьмы

И на всех одного кнута.


Спросил я в Гамбурге: почему

Такой город зловонный?

Иудеи и христиане меня уверяли,

Виноват, мол, канал судоходный.


В Гамбурге, в этом городе добром,

Живёт парень, плохой, в самом деле.

И когда я на биржу пришёл,

Думал, что я ещё в Целле.


Близ Гамбурга видел я Альтону,

Прекрасно в городе том.

О том, что встретил я там,

Как-нибудь расскажу потом.


VII

1837-1844


ХОЛОДНЫЕ СЕРДЦА


Когда ты в тени кулис

Предстала прелестным видением

Ты играла в шелку и золоте

Шейлока дочь на сцене.


Ясен, холоден был твой голос,

Ясен лоб был холодный твой:

Походила ты, о, донна Клара,

На светлый торос ледяной.


Иудей свою дочь потерял:

Бедный Шейлок! Бедный Лоренцо!

Христианин взял Джессику в жёны,

Замёрзло в груди моё сердце.


А когда я тебя в другой раз

Увидел рядом с собой,

Была ты Джессикой для меня,

Я был Лоренцо твой.


Казалось, ты пьяна от любви,

Я опьянён был вином,

Целовал, пьяный, твои глаза, -

Драгоценные камни со льдом.


Вдруг что-то во мне шепнуло:

Потерял ты разум всерьёз?

И, правда, вблизи тебя

Мозг мой совершенно замёрз.


В Сибирь, в злую Сибирь!

Вояж свадебный вёл туда:

Степь походила на брачное ложе,

Заледеневшее навсегда!


У меня замёрзло всё тело,

Когда лежал я в степи одиноко,

Тихо заплакали песни мои

В этой стуже жестокой.


Горячее сердце моё могло

Охладиться подушкой снежной,

Но любовь стучала всеми зубами,

Показала мне Джессика спину нежную.


***

Ах, эти бедные дети,

Мои песни и груда шутливых слов,

Они все уже тут рождены

С замёрзшими кончиками носов.


У моей Музы насморк, она говорит:

Музы - звери чувствительные;

Вытащи, Генрих, отсюда меня,

Пока я не замёрзла, действительно.


О, ваши холодные храмы любви

Не греют грошовые свечи толково;

Почему настроен мой компас любви

На Северный полюс сердца такого?


ЗАВЕЩАНИЕ


Идёт всё к концу, и я это зная,

Последнюю волю свою изъявляю:

Удивляет меня, что от страха и бед

Моё сердце ещё не сошло на нет.

Луиза! Всех женщин ты украшение!

Есть для тебя распоряжение:

Рубашек дюжину и тысячу блох

С миллионом проклятий оставить я смог.


Хороший друг мне советы давал,

Что советовал, сам не выполнял;

В завещании дать совет ему рад:

Корову возьми, с ней сделай телят.


Кому отдам я теперь, к примеру,

В Отца, Сына и Духа святого веру?

Позы раввин и владыка Китая,

Из-за неё пусть жребий бросают.


Равноправно-свободному немецкому краю

Для пузырей пену лучшую я завещаю.

Цензору города Креевинкель -

Питательный хлебец пумперникель.


Лучший план Отчизны спасенья

Завещаю тем, кто сидит без движенья.

Завещаю героям рецепт от похмелья

И купальную комнату ради веселья.


Ночной колпак свой, словно мел белый,

Завещаю кузену, что болтал умело,

Когда-то овец защищая права.

Но, как римский патриций, забыл все слова.


Защитнику веры и хранителю нравов

Города Штутгарта завещаю по праву:

Незаряженных пару своих пистолетов:

Вдруг страх в жену он вселит при этом.


Картину, изображающую мой зад,

Завещать швабской школе я рад:

Моё лицо вам, конечно, претит,

Противоположность его, вас освежит.


Двенадцать кружек оплетённых с водой

Завещаю душе поэта больной.

Создать он не может давно ничего,

Любовь, вера, надежда утешат его.


И ещё, последняя воля моя:

Если это никто не возьмёт на себя.

Представители, что упомянуты мной,

Помогут римскую церковь свергнуть долой.


НОВЫЕ СТИХИ

(1838)


I

К "КАТАРИНЕ"

"Не хотите, чтоб я представил ей вас?" - см. 1830 г. стр.208


II

"КАТАРИНЕ"

(Это стихотворение, возможно, создано в 1832 г.)


Весна уже в ворота стучит,

Ей я, как другу рад:

Окрестность вся в буйном цвету стоит,

Как один колоссальный сад.


В катящейся быстро карете, сидит

Любимая рядом со мной,

Я слышу, как её сердце стучит,

Полон нежности взгляд неземной.


Звенят трели, и пахнет солнечным счастьем,

Изумруды лес украшают,

Деревце юное, не зная напасти,

Цветущей головкой качает.


Из земли выглядывают цветы,

Блестят любопытные взгляды;

Мужчины счастье, чудо земной красоты

В карете сидит со мной рядом.


Преходящее счастье! Уже занесён

Серп, что срежет посевы, звеня;

Весна увянет, исчезнет, как сон,

Предаст женщина скоро меня!


III

1

ЧУТЬ СВЕТ


На Фаубург Сен-Марсе

Лёг туман утром сегодня,

Густой, тяжёлый, осенний туман,

С белой ночью сравнимый.


Бредя сквозь белую ночь,

Я видел, проходит мимо

Фигура, странная, женская,

С лунным светом сравнимая.


Была она, словно лунный свет,

Парящая, нежная, грациозная:

Стройных таких рук и ног

Во Франции я никогда не видел.


Может быть, это сама Луна,

Что из-за Эндимиона, прекрасного

Сегодня так задержалась

И в Латинский квартал припозднилась?


По дороге домой думал о том я,

Почему, увидев меня, убежала?

Возможно, держала Богиня меня

За Феба, солнечного возницу?


2

(ОЛИМПИИ)


Моя добрая, любимая женщина,

Моя добросердечная любимая,

Держит готовым утренний завтрак:

Коричневый кофе, белые сливки.


И она наливает его сама,

Шутя, ласкаясь, улыбаясь любезно...

И во всём христианском мире

С такой милой улыбкой никого не найдёшь.


А голос, как будто флейты звук,

Такой есть только у ангелов,

Или, если на этой земле,

У соловьёв только самых лучших.


Как руки её лилейно белы!

Как мечтательно волосы вьются,

Вкруг розового лица!

Её красота совершенна!


Только сегодня кажется мне -

Странно, но уже немного

Должна её талия быть,

Только капельку уже!


IV

K "АНГЕЛИКЕ"


В то время, как других людей

Богатства я высматривал,

У чужих дверей любви

Я вверх и вниз похаживал,

Другие люди, может быть,

Туда-сюда гоняясь,

Сокровище в моём окне

Подглядеть пытались.


Так по-людски! Ведь Бог и небо

Нам всем защита на пути;

И помогает Бог и небо

Нам всем сокровища найти.

Париж


***

С девчонкой глупой, думал я,

Начинать нельзя ничего;

Но с умными, что окружали меня,

Пришлось мне хуже всего.


Умные были слишком умны,

Их вопросы терпенья лишали,

Но мои вопросы, что были важны,

Без ответа, смеясь, оставляли.


***

Что значат розы жёлтого цвета?

Любовь, с гневом воюя, страдает,

Гнев, что любовь убивает,

Любить и злиться при этом.


К КАМПЕ


Певчая птица теперь мертва,

Тебе её не разбудить!

Ты можешь спокойно перо золотое

У себя в заду схоронить.


ГЕНРИХУ КИНЦЕЛЬ


Ты рвёшься прочь от шей загорелых,

Ты бежишь от галльских брюнеток здоровых,

Но за Альбионом, средь скал снежно-белых

Белокурые тебя ожидают оковы!

Прощай и помни: на той стороне

Тебя любят друзья в этой стране.

Париж, 29 января,2838 г.


НОВЫЕ СТИХИ

(1839)


I

К "КАТАРИНЕ"

(возможно, создано в 1832г.)


Всходит звезда в моёй ночи,

Её сладкий смех утешеньем звучит,

Мне, суля новые жизни дни -

Не обмани!


Словно море, луна вырастает,

Душа радостно, дико кверху взлетает.

В свете твоём - мои дни.

Не обмани!


II

ПСИХЕЯ


С маленькой лампой в руке

И в груди с пламенем страстным

Крадётся Психея туда,

Где покоится Бог прекрасный.


Она дрожит и краснеет,

Узрев красу его без одежды.

Бог любви нагой просыпается

И бежит, не оставив надежды.


Восемнадцать веков проклятия!

И почти умереть готова,

Психея постится, бичуя себя,

За то, что видела Амура нагого.


III

РЫЦАРЬ ОЛАФ


1

Стоят двое перед собором,

Оба одеты в красное:

Король был один из них,

Другой - королевский палач.


И сказал палачу король:

"По пенью попов, я заметил,

К концу подходит венчание,

Наготове держи свой топор".


Колокольный звон и звук органа,

И народ стремится из церкви:

В середине пёстрой процессии

Нарядные идут новобрачные.


Мертвенно бледна, боязливо, печально

Выглядит королевская дочь.

Господин Олаф смотрит весело, дерзко,

Ярко-красными улыбаясь губами.


И с улыбкою красного рта

Обращается к мрачному королю:

"Тесть мой, доброе утро,

Сегодня твоей будет моя голова.


Умру я сегодня. - О, оставь меня

Лишь до полуночи жить,

Чтоб отпраздновать мог я свою свадьбу

Банкетом и факельным танцем.


Оставь мне жизнь, оставь мне жизнь,

Пока не опустеют последние кубки,

Пока не станцуют последний танец,

Оставь меня до полуночи жить!"


И говорит палачу король:

"Пусть наш зять ещё поживёт,

Продлит жалкую жизнь до полуночи,

Наготове держи свой топор".


2

Олаф на свадьбе своей восседает,

Он последний бокал выпивает,

И, уткнувшись в его плечо,

Плачет женщина горячо.

Палач стоит перед дверью.


Начинается танец в спешке буйной,

Танцует Олаф с женою юной.

Освещает факелов глянец

Последний их танец.

Палач стоит перед дверью.


Скрипки играют весело, звонко,

Флейты стонут печально и робко.

Увидит тот, кто кинет взгляд,

Как их души дрожат.

Палач стоит перед дверью.


В грохочущем зале танцуют в круге,

Господин Олаф шепчет супруге:

Моя душа любовью к тебе полна,

А могила так холодна.

Палач стоит перед дверью.


3

Господин Олаф, полночь уже,

Жизнь твоя истекла!

Потому что тебе королевская дочь,

Как мужу, себя отдала.


Молитву смертную бормочут монахи,

И в красной одежде стоит

Уже перед чёрной плахой палач,

Его острый топор блестит.


Господин Олаф выходит во двор,

Мечи сверкают со всех сторон,

Улыбаются рыцаря красные губы,

Говорит, улыбаясь, он:


"Благословляю солнце я и луну,

Звёзды, что по небу блуждают,

Благословляю также я птичек,

Что в воздухе пролетают.


Благословляю я море и землю,

И цветы на зелёных лугах,

И нежность фиалок благословляю,

У жены их вижу в глазах.


Вы, фиалковые очи жены,

Из-за вас свою жизнь я теряю!

Бузину, под которой ты мне отдалась,

Я тоже благословляю.


НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

(1839)


I

ВЕСНА


Волны блестят, убегают беспечно,

Любить весной так приятно!

У реки сидит пастушка овечья

И плетёт венок ароматный.


Распускается всё, восторг вызывая,

Любить так приятно весной!

Из глубины душу пастушка вздыхает:

Кому венок подарю я свой?


Всадник несется прочь, вдоль реки,

Приветствуя всё, что цветёт!

Пастушка смотрит из-под руки:

Перья шляпы летят вперёд!


Она, плача, бросает в реку скорей

Венок из цветов ароматных.

О любви, поцелуе поёт соловей,

Любить весной так приятно!


II

РУСАЛКИ


На берег укромный плеснулся прилив,

И тихо взошла луна;

На дюне белой, глаза закрыв,

Рыцарь - в оковах пёстрого сна.


В вуалях прозрачных выходят русалки

Из глубины морской,

Они приближаются к юноше мягко,

Не нарушив его покой.


Теребит, любопытства полна,

Одна из них перья берета,

Другая перевязь потрогать должна,

Не понимая, что это.


Смеётся третья, глаза сияют,

Из ножен меч достаёт:

Рыцаря меч его отражает,

Что радость русалке даёт.


Четвёртая приплясывать начала

И шепчет, восторга не пряча:

"Если б я твоёй милой была,

Человек, с кровью горячей!"


Поцелуями пятая руки покрыла

Со страстью нежно глубокой.

Шестая, колеблясь, всё же решила

Поцеловать губы и щёки.


Рыцарь умён, веки спрятать должны

Взгляд очей его ясных:

Принимает спокойно в свете луны

Поцелуи русалок прекрасных.

III

ЛЮБОВЬ

(Предисловие к новому изданию "Книги песен")


Это - старый сказочный лес,

Ароматный липовый цвет!

Зачаровал совершенно меня

Волшебный лунный свет.


Я продолжил путь, и пока я шёл,

Высоко зазвенело вдруг:

Соловей, наверху о любви запел,

О блаженстве любовных мук.


Он поёт о любви и любовной боли,

О смехе, слезах, в вышине:

Так печально ликует, так сладко рыдает,

Будит старые слёзы во мне.


Я продолжил путь и увидел вдруг:

В лесу, на поляне стоял

Замок, невероятно огромный,

Фронтоны он в небо вздымал.


Окна закрыты, и вокруг

Молчанье камней немых;

Кажется, только тихая смерть

Гнездится в стенах глухих.


Пред воротами замка сфинкс лежал,

Сладострастье и ужас, являя:

Тело и лапы, как у льва,

Ликом - женщина молодая.


Прекрасная женщина! Взгляд побелевший

О дикой жажде вещал,

Губы немые слегка шевелились,

Довольство тихое рот выражал.


Пел так сладко лесной соловей,

Я противиться был не в силах...

И тут это всё произошло,

Когда целовал я лик милый.


Мрамор статуи вдруг потеплел,

Камень стонал, как живой,

Поцелуи пила она, жарко пылая,

Томимая жаждой большой.


Она испила меня до потери дыханья,

И сладострастьем пылая,

Обвила она моё бедное тело,

Лапами льва терзая.


Прекрасная мука, блаженная боль,

Боль и восторг необъятный!

В то время как рот мой осчастливлен,

Лапы ранят невероятно.


Пел соловей: "О, прекрасный Сфинкс!

О, любовь! Я не могу понять,

Блаженство высшее с мукой смертной,

Как тебе удалось смешать?


О, прекрасный Сфинкс, скорее дай

Мне на эту загадку ответ!"

"Я ищу ответ на этот вопрос

Уже многие тысячи лет.


ИЗ СОБРАНИЯ "СТИХОТВОРЕНИЯ"

(1839)


В ГОДУ 1829

(Страстное стремление к чужим краям, Бремен 1831)


Что б удобно мне кровью истечь,

Благородное дайте, широкое поле,

Не оставьте меня задыхаться здесь,

В этом мелочном мире, в тёмной неволе.


Своему кротовьему счастью рады,

Едят и пьют они с аппетитом.

Великодушие их так велико,

Как дырка, в бедной одежде забытой.


Сигары в пасти презренной носят

И руки в карманах тоже.

Пищеварения сила так хороша,

Всех тех, кто переварить её может.


Торгуют специями они,

Но пряности заглушить не могут

Запах гнилой, рыбьей души -

Все специи мира здесь не помогут.


Ах, если б я здесь увидел порок,

Преступленье, что душу рвёт,

Но добродетели сытой лишь вижу я стыд

И морали тонкой расчёт.


Облака, с собой возьмите меня!

На север, на юг, - всё равно!

Только прочь, скорее отсюда прочь,

Рога мне трубят давно!


Возьмите! Не слышат они меня.

Облака наверху так умны,

Боязливо они ускоряют свой лёт

Прочь от города и от страны.


В ГОДУ 1839

(Ностальгия. Париж 1839)


Германия! Далёкая любовь,

Почти в слезах тебя я вспоминаю.

Весёлой Франции гостеприимный кров,

Как бремя нудное воспринимаю.


И хоть в Париже услаждают слух

Колокольцы глупости и веры,

Рассудок мой и холоден, и сух

К французским звукам, сладостным без меры.


Мужчины вежливы. На их привет

Слегка угрюмо головой киваю.

Отчизны грубость уже много лет,

Как наслажденье счастьем, вспоминаю.


Как крылья мельницы, мелькают здесь

И улыбаются роскошные девицы...

Готов им бабу-немку предпочесть,

Она молчит, когда в постель ложится.


В одном кругу все крутится опять

Стремительного бешеного сна:

И мило в этом тупике стоять

Теперь моя душа осуждена.


Мне слышится, как весело трубят

Рога дозора, что поёт в ночи.

И песня эта много лет подряд

В ушах, как пенье соловья звучит.


Поэту дома было хорошо

В дубовой роще песни сочинять,

Фиалки аромат и лунный свет

В родные рифмы звонко заплетать.


КАНОССА


(Написана в 1821 г. в Берлине)

см. здесь в разделе 1821-1824. Стр.78, стр.292


АЛИ БЕЙ


Али Бей, борец за веру,

Счастлив в девичьих руках:

Земным раем полной мерой

Наградил его Аллах.


Стан свой стройный наклоняют

Девы, краше гурий рая:

Бороду одна свивает,

Гладит лоб ему другая.


По лютне третья ударяет,

Смеясь, танцует и поёт,

Целует, пламя зажигает

В груди. - Блаженство там живёт.


Но затрубили трубы внезапно,

За стеной мечи зазвенели,

Сабельный звон, ружейные залпы,

Франки в бою совсем осмелели.


Оказался мгновенно герой на коне:

Меч, смертью грозя, взлетает,

Он в битву мчится, как будто во сне,

О девичьих руках мечтает.


Сплеча головы франков рубит он,

Они дюжинами слетают,

Но улыбается он, будто влюблён,

Мягко и нежно, словно мечтает.


БЕРТРАН ДЕ БОРН


Благородная гордость в движеньях сквозит,

И думами лоб осенён.

Все сердца легко победит

Трубадур Бертран де Борн.


Приручили сладкие звуки дерзко

Львицу Плантагенетов.

Дочь и сына два королевских

В его сети попались при этом.


И их отца он обворожил!

У короля вызвал слёзы он:

Так королевский гнев потушил

Трубадур Бертран де Борн.


НЕСЧАСТЛИВАЯ ЗВЕЗДА


Звезда сияла, весельем полна,

Но с неба вниз упала она.

Что есть любовь? - вопрошаешь серьёзно.

Дитя, - то звезда в куче навозной.


Как собака паршивая издыхает,

Лежит, и мусор её покрывает.

Петух кричит, и свинья сердита,

Уличной грязью грудь покрыта.


Однако, сейчас я попала в сад,

Где цветы, меня, ожидая, стоят.

Я умру, как жила смертью чистой,

Цветы скроют меня в могиле душистой!


НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

(1842)


I

ГЕРМАНИЯ

(Написано летом 1840г.)


Германия - ещё малый ребёнок,

Его кормилица - солнце яркое;

Не молоком она кормит его,

Пища страны - пламя жаркое.


С этой пищей быстро растут,

В жилах кровь закипает рано:

Остерегитесь, дети соседей,

Задирать молодого буяна.


Великанчик сей, неуклюжий,

Дубы из земли вырывает,

Он легко ваши спины ранит

И вам головы разбивает.


Зигфриду равен он благородному,

О котором народ саги слагает,

И меч его, огнём закалённый,

Наковальню надвое разрубает!


Да, ты будешь когда-нибудь, словно Зигфрид,

И убьёшь ненавистных драконов:

"Ура!" - радостно к небу взовьётся,

Засмеётся няня твоя восхищённо!


Ты убьёшь врагов и овладеешь

Императоров кладом достойно.

Ура! И на твоей голове

Заблестит золотая корона!


II

ПРЕИСПОДНЯЯ

(Написано весной 1840г.)

(1841)


1

Остался бы я холостяком! -

Тысячу раз вздыхает Плутон;

В моём прежнем аду - замечает он, -

Когда там не было женщин,

Был с адом я незнаком.


Холостяком остался б я лучше! -

С тех пор, как я с Прозерпиной милой,

Каждый день желаю сойти в могилу!

Когда бранится она, я слышу едва

Цербера лай могучий.


Тщетны усилия к миру, похоже:

Где тени бродят, словно во сне,

Нет несчастного, равного мне;

Сизифу завидую от души

И знатным Данаидам тоже.


2

На золотом стуле в царстве теней,

К Плутону прислонясь головою своей,

Сидит Прозерпина,

С мрачною миной

И про себя она стонет:


Я жажду роз, соловьиного пения,

От поцелуев солнца хочу наслаждения;

А здесь, внизу, только бледные

Мертвецы и лемуры вредные:

Моя юная жизнь в горе потонет!


Скована я супружеским игом,

В крысиной дыре, заколдованной, дикой,

И привидения ночи

В окна смотреть охочи,

Жутко Стикс журчит и ворчит!


Пригласила Харона я на обед,

Он лыс, на ногах икр нет;

А также судей умерших,

С гримасами лиц скучнейших, -

Закиснуть здесь мне предстоит!


3

В то время, как беды ужасные,

У Плутона возникли в аду,

Громко плачет Гера прекрасная

У всей земли на виду.

Богиня мчится, страдая,

Она чепчик бросает на землю,

Долго и жалобно причитает,

Ничьим уговорам не внемля.

"Омолодилась Земля?

Весна появиться готова?

Зеленеют холмы и поля,

И выпрыгивают ледяные коровы

Из зеркальной воды голубой.

Безоблачно Зевс смеётся,

И Зефиры летят над землёй,

Побег каждый наружу рвётся,

Песни в роще опять просыпаются,

Но нимфа горная мне клянётся:

Цветы все назад возвращаются,

Но дочь твоя не вернётся.


Ах, как долго странствую я

Чрез луга и поля земные!

Титан, ты, жарко горя,

Расплавил следы дорогие!

И никто мне не объявил,

Где облик любимый найти:

День, что всё находил,

Не нашёл никого по пути.

Зевс, ты её у меня забрал?

Иль её красотой пленённый,

Царь Аида её украл,

И теперь она в царстве Плутона?


Кто по глади тех мрачных волн,

Как курьер меня повезёт?

Ведь тот, кто толкает чёлн,

Только тени умерших берёт.

Закрывает глаза он умершим,

На равнинах тела оставляя...

Долго Стикс тёк во тьме кромешной,

Любимый лик, от меня скрывая.

Внизу тысячи душ бредут,

И никто не приходит назад:

Их слезам нет свидетелей тут,

Только матери скорбный взгляд".


4

Гера, тёща моя дорогая!

Просьбы оставь и моленья!

Твои желанья я себе представляю,

И прими мои сожаленья!


Утешься, ведь поделить не поздно

На двоих твою милую дочь:

На шесть месяцев в мир подзвёздный

Я её отпустить не прочь.


Она поможет солнечным летом

В проведении сельских работ,

В соломенной шляпе при этом

Радость цветам принесёт.


Обожать она будет время,

Когда небо зарю одевает,

И на свирели, гордясь перед всеми,

Сельский болван играет.


На празднике сжатых снопов

Станет с селянками веселиться.

Средь гусей, баранов, волов

Она покажется львицей.


Сладкий покой! Отдышаться могу

Я, тем временем, в преисподней,

Выпить пунша с Летой на берегу,

О супруге забыть на сегодня.


III

ВСТРЕЧА

ВОДЯНЫЕ

(Написано осенью 1841г.)


Под липами музыка громко звенит,

Танцуют с парнями девчонки,

Но пару одну не знает никто:

Глядятся они благородно и тонко.


То вверх, то вниз порхают они,

В манере чужой пляшут лихо,

Они, головой качая, смеются,

И девушка шепчет тихо.


"Мой рыцарь прекрасный, на Вашей шляпе

Морская лилия воткнута прямо:

Она растёт глубоко на дне морском,-

Произошли Вы не от Адама.


Вы - водяной, и, видно, хотите

Утащить красотку на дно.

Я узнала Вас с первого взгляда

По рыбьим зубам всё равно".


То вверх, то вниз порхают они,

В манере чужой пляшут лихо,

Они, головой качая, смеются,

И кавалер шепчет тихо:


"Моя милая девушка, почему

Твои руки так холодны?

Скажи, почему так влажен подол,

На белом платье капли видны?


Я тоже узнал Вас с первого взгляда,

Когда Вы присели насмешливо.

Не дитя человека Вы и не признать

Мою тётю-русалку невежливо".


Скрипки умолкли, кончился танец,

Разойтись они были рады.

Оба слишком знали они хорошо,

Что искать таких встреч не надо.


НОВЫЕ НЕМЕЦКИЕ ПЕСНИ (1842г.)

(Чёрно-золото-красные стихи)


I

ПРИ ПРИБЫТИИ НОЧНОГО СТОРОЖА

В ПАРИЖ


Сторож ночной, ты прибыл расстроен

На быстрых ногах в полуночный час.

Как идут дела? Мои все спокойны?

И свободна наша Отчизна сейчас?


Превосходны дела, Всюду тихое счастье,

В доме убогом мораль процветает.


Надёжно Германия на мирной дороге

Внутри и снаружи себя проявляет.


Франция всем напоказ процветает,

Там свобода двигает жизнью извне.

Но у немца в душе она произрастает

И живёт в его сердце, но не в стране.


Кёльнский собор завершён уже,

Гогенцолернам мы обязаны этим,

Виттельсбах стекло дал для витражей,

И Габсбург пожертвованьем ответил.


Конституция - это свободы закон,

Обещанный нам королевским словом,

Как сокровище Нибелунгов в Рейн погружён

И не скоро к нам выплывет снова.


Свободный Рейн! Не похитить тебя!

Голландцы ступни тебе вяжут крепко,

И очень нежно тебя любя,

Швейцарцы держат голову цепко.


И флот подарить хочет нам Бог,

Чтоб каждый с патриотической силой

Грести на немецких галерах мог,

Что заключение в крепость нам заменило.


Рвутся почки, и запах весны!

Мы дышим свободой на вольной природе.

А так как издательства запрещены,

Цензуре нечего делать вроде.


II

ПРЕДПИСАНИЕ


Немецкая свобода, ты не должна

Чрез пни и коряги бежать босиком

И ранить ноги колючим песком.

До колена обувь тебе нужна.


На голове ты должна носить

Мохнатую шапку из тёплого меха:

В зимние дни она - не помеха,

Уши твои должна защитить.


Ты пищу такую получишь сейчас

В качестве будущего прогресса,

Но не дай заманить тебя на эксцессы

Никакому сатиру в недобрый час.


Будь не только день ото дня смелей,

Но не сиди с почтением в стороне

Пред самым высшим начальством в стране,

Пред бургомистрами не робей!


III

РЕБЁНОК


Боже, счастье даришь ты вместе со сном,

Как это случилось, не знаешь:

Получая ребёнка, ты с трудом

Деву-Германию замечаешь.


Отрывается тот паренёк

От пуповины твоей.

Прекрасный будет стрелок,

Бога Амура страшней.


Попадает он в орла, что летел

В небе высоком так гордо,

И двухголового лучшей из стрел

Он настигает твёрдо.


Но как бледный язычник тот,

Как Бог любви Купидон,

Не должен как санкюлот

Без брюк появляться он.


При погоде в нашей стране,

По полицейско-моральным приказам,

Стар и млад по зиме и весне

Быть прилично одетым обязан.


IV

ТЕНДЕНЦИЯ


Пой и славь, поэт немецкий

Вольность, и пусть песнь твоя

Наши души оживляет,

К подвигу нас призывает,

Марсельезой звучит дерзко.


Не воркуй, как птенчик малый,

Что для Лотхен лишь пылает.

Ударь в колокол свободы

И скажи перед народом

Речь меча и речь кинжала.


Для идиллической души

Больше не служи ты флейтой!

Будь Отечества трубою,

Будь оружьем, будь борьбою,

Дуй в рога, греми, круши!


Дуй, греми ты ежедневно,

До последнего усилья!

И поэзии движенье

Только в этом направлении

Удержи душою гневной!


(ПРОТИВ ТЕНДЕНЦИИ ПОЭТОВ)


1

Гервег, ты - жаворонок настоящий,

Ты стремишься вверх, твоя песня звенит!

Для тебя сияет святой солнца свет,

Зима и вправду сошла на нет?

И Германия в цвету весеннем стоит?


Гервег, ты - жаворонок настоящий,

Ты так высоко в небо взлетаешь,

Ты потерял Землю из виду,

И лишь в твоих стихах, не сочти за обиду,

Живёт весна, что ты воспеваешь.


2

О, Гоффман, немецкий Брут!

Ты смел и отважнее всех!

Храбро вшей подпускаешь ты

Под мантии в княжеский мех.


И те чешутся с остервенением

И до смерти дочешутся вскоре.

Все тридцать шесть тиранов -

Исчезнет немецкое горе!


О, Гоффман, немецкий Брут,

Фаллерслебеном, прозванный!

С этими насекомыми

Освободишь ты Родину.


3

Поёшь ты так, как пел Тартайс,

Геройством воодушевляешь,

Но плохо время для себя

И публику ты выбираешь.


Охотно слушают тебя

И славят все сверх всякой нормы:

Иль благородной мысли взлёт,

Или твоё владенье формой.


Холоп охотно в кабаке

Свободы песнь твою поёт:

Пищеваренью помогает

И легче в глотку шнапс идёт.


НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

(1842)


I

НЕЗНАКОМКА


Фею мою златокудрую

Встретить могу каждое утро.

И в Тюльири каждый день,

Там, где каштанов тень.


Каждый день она там гуляет

С двумя страшными, старыми дамами:

Это тётки? Или драконы,

Одетые в женские юбки?


Никто мне сказать не может,

Кто она? Я всех друзей опросил:

Совершенно напрасно!

Я почти заболел от страсти.


Запугивают всех усами

Эти страшные две дуэньи.

И собственным моим сердцем

Запуган ещё я суровей.


Не рискнул я ещё ни словечка

Мимоходом, вздохнув, прошептать.

И смею едва только взглядом

Свой пламень ей передать.


Сегодня впервые узнал я

Имя. Лаура зовётся она,

Как прекрасная провинциалка,

Что любил великий поэт.


Лаура зовётся она! А я

Так широко, как прежде Петрарка,

Прославил всюду её красоту

В канцонах, стансах, сонетах.


Зовётся Лаура! Как Петрарка,

Наслаждаться могу платонически

Благозвучием этого имени,

Никогда дальнейшего не достигнув.


II

ПЕРЕМЕНЫ


Кончено всё с брюнетками!

Я в этом году не впервые

Попался на светлые волосы

И на глаза голубые.


Блондинка, что я люблю,

Так кротка, мягка и нежна!

Дать ей в руки лилии стебель,

Святой бы казалась она.


Мечтательно-стройное тело,-

Души много, а плоть, словно тает.

Для любви, надежды и веры

Эта душа пылает.


Говорит: немецкий не понимает,

Но мне не верится, честно:

Неужели ты никогда не читала

Клопштока стихов небесных?


III

ПОРОЙ


"Твой мрачный взгляд с тайною страстью

Порою вижу я вновь;

Хорошо я знаю твоё несчастье:

Неуместная жизнь, ненужная любовь!


Не могу возвратить я былые дни,

Счастье твое и молодость вновь;

Невыносимы страданья твои:

Неуместная жизнь, ненужная любовь!"


IV

КОРОЛЬ ХАРАЛЬД ХАЛЬФАГАР


Хальфагар-король

На дне морском пребывает:

С прелестной своей феей морской...

А годы проходят и тают.


Чарами заколдован и связан,

Не умирает он и не живёт,

И длится прекрасная эта погибель

Уже двести лет напролёт.


Голова короля лежит зачарованно

На коленях русалки милой:

Он с томлением смотрит в её глаза

И взгляд оторвать не в силах.


Золотые волосы посеребрились,

Прорвались вперёд скулы смело

Из жёлтого, призрачного лица,

Увяло, разрушено тело.


Порой из любовного сна его

Внезапно сильный гром вырывает:

Там наверху штормит дикий прилив,

Стеклянный замок он сотрясает.


Порою, он слышит в голосе ветра

Клича норманнов звучание,

Поднимает он руки радостно вверх,

Но они падают вниз всё печально.


Порою, слышит он, как поют

Моряки, проплывая над ним,

И короля Харальда Хальфарда

Славят пеньем своим.


Поэтому стонет и плачет король,

Страдает он в сердце своём;

Но быстро склоняется фея к нему

И целует смеющимся ртом.


СТИХОТВОРЕНИЯ

(1843)


I

ПУТЕШЕСТВИЕ ЖИЗНИ


Смех и песни. Блестит и сверкает

Солнца свет. Бриз волны качает.

С друзьями в весёлом сидел я челне,

И лёгкое чувство пылало во мне.


Но вдруг разлетелся в осколки наш чёлн,

Исчезли друзья под натиском волн:

Плохим пловцам нет места в жизни;

Я же выкинут штормом на берег Отчизны.


И вот я на новый корабль взошёл

И новых товарищей также нашёл.

Чужие приливы качают и гонят,

И сердце вдали от Родины стонет.


И снова смех и песни звучат,

Ветер свистит, и реи трещат,

На небе последняя гаснет звезда,

На чужбине так тяжко сердцу всегда.


II

НОЧНЫЕ ДУМЫ


Я думаю о Германии ночью,

И сон ко мне приходить не хочет:

Не могу я больше закрыть глаза,

Обжигая, бежит за слезою слеза.


Годы идут, убегая упрямо,

Двенадцать лет я не видел маму;

Двенадцать лет из года в год

Моя любовь и тоска растёт.


Тоска растёт день ото дня,

Дама старая околдовала меня:

Постоянно не думать о ней я не мог,

О старой даме, сохрани её Бог!


Она любовью ко мне полна,

Но в письмах, которые пишет она,

Вижу дрожание её рук

И слышу горестный сердца стук.


Мама всегда в сознанье моём,

Двенадцать лет, ночью и днём.

Двенадцать долгих лет протекли,

Как я от сердца её вдали.


Германия в одном постоянна и вечна:

Ядро здоровое в ней, конечно:

Дубы и липы в красе своей

Я всегда обнаружу при ней.


Не желал бы так сильно в Германию я,

Если б не жила там мама моя.

Судьба Отчизны меня не тревожит,

Но скончаться старая женщина может.


С той поры, как я покинул Отчизну,

По многим, любимым, мной справили тризну,

И когда их всех подсчитывал я,

Истекала кровью душа моя.


И с этим счётом, очень печальным,

Муки мои росли непрестанно:

Казалось, они по груди катили

Но Богу хвала! Они мягкими были!


Богу хвала! В окне у меня

Ясный свет французского дня.

Моя женщина входит, как утро, прекрасная

И немецкие гонит заботы ужасные.


III

ТАМБУРМАЖОР


Вот он, старый тамбурмажор,

Как он теперь опустился!

При императоре был он весел и бодр,

Довольством и счастьем светился.


Он взмахивал своим жезлом большим,

Серебрились его позументы,

Смеялось лицо, и видом своим

Он соперничал с солнечным светом.


И, когда в деревни и города

Вступал полк барабанный громко,

Бились в такт барабанам тогда

Сердца женщин и каждой девчонки!


Победы он одерживал дерзко

Над красавицами страны,

И от горьких слёз женщин немецких

Усы его были влажны.


Завоевателем шёл сквозь страны вперёд,

Страдать приходилось нам:

Побеждал император всех господ,

Тамбурмажор - покорял, всех дам.


Терпеливо сносили мы поношенье,

Подобно немецким дубам,

Пока, наконец, освобожденье

Не предоставили нам.


Как бы в последние жизни мгновенья,

Мы вверх рога поднимали:

От французов, добившись освобожденья.

Мы песни Кёрнера распевали.


Кошмарные вирши! Они позором

У тирана звенели в ушах!

Императора с тамбурмажором

Выгнал отсюда страх.


За грехи заслужили они наказанье,

Их плохой конец ожидал:

Наполеон-император всем в назиданье

В руки британцев попал.


На острове Елены Святой

Они решили его сгноить.

Но рак желудка грозной рукой

Его страданий обрезал нить.


Бороться с голодом тяжело,

Тамбурмажор всё потерял,

Славное время его прошло.

Слугой в нашем отеле он стал.


Он топит печи, кастрюли драит,

Седая дрожит его голова,

Когда по лестнице он поднимает

Воду или дрова.


Когда Фриц приходит, не может он

В удовольствии себе отказать:

Старика, что трясётся и так смешон,

Злыми шутками истерзать.


О, Фриц, от шуточек откажись!

Нельзя сыновьям Германии

Людей таких, с кем сводит жизнь,

Подряд подвергать осмеянию


К людям таким, кажется мне,

Должен ты отнестись с пиететом:

Старик, по немецкой прошедший стране,

Мог отцам твоим быть при этом.


***

Сова учила юриспруденцию,

Все правовые вопросы.

Она спросила, явившись во Францию:

Расположена где Каносса?


Вороны старые, вялые,

У которых обвисли крылья,

Говорили: Каносса старая

Погибла давно от бессилья.


Мы хотели бы новую строить,

Но не хватает нам лучших вещей:

Мраморных плит и блоков,

И коронованных также гостей.


СТАРАЯ РОЗА


Она, как розовый бутон,

Цвела для сердца моего.

И расцвела, как чудный сон,

Был цвет её милей всего.


Прекрасна роза так была,

Что я хотел её сорвать,

Но она ясно поняла,

Каким шипом меня достать.


Теперь она увядает,

С ветром, дождём ведёт речи,

Милым Генрихом называет,

Охотно идёт навстречу.


Генрих -назад, Генрих, - вперёд,

Звенят звуки сладко и кротко,

Теперь, если колючка растёт,

То лишь для красы подбородка.


Слишком твёрдые, эти колючки

Подбородок её украшают.

Дитя, в монастырь иди лучше,

Иль побриться тебе не мешает.


ИЗ СБОРНИКА "СТИХИ ВРЕМЕНИ"


ГЕОРГ ГЕРВЕГ


Страна упивается прошлым допьяна,

Над столами бокалы стучат,

И веришь ты любому болвану,

У кого чёрно-золото-красные перья торчат.


Но приятное лишь пройдёт опьяненье,

Будешь, мой друг, озадачен вполне:

Похмельный народ опять без сомненья

Поплывёт прекрасно по пьяной волне.


Здесь - вольная грубость холопьей своры,

Гнилые яблоки, а не цветы.

Стоят жандармы с двух сторон сурово;

Добрался всё ж до границы ты.


Оставайся там, где стоишь.

Через границу назад я б не спешил...

Как на зебры-столбы ты поглядишь,

Так стон запросится из души.


"Араниец, как быстро в песке твоём

Исчезают навек прекрасные дни.

Пред Филиппом я стоял королём

И свитой, грандами, - звались они.


Он с одобрением мне кивнул,

Когда я играл маркиза Позу!

Я в стихах с восхищением его помянул,

Но ему не понравилась моя проза.


ВЫРОЖДЕНИЕ


Природа, что, становится хуже,

Воспринимая человека ошибки?

Мне кажется, даже растения, звери

Лгут просто, с милой улыбкой.


В непорочность лилий теперь я не верю,

Их домогаются пёстрые фаты.

Для бабочки, что, порхая, целует,

Потеря невинности становится фактом.


Скромность фиалки стоит немного:

Ароматом кокетливым обвивает,

И, хотя не говорит об этом,

Но сама лишь о славе мечтает.


Я сомневаюсь, что она чувствует

Соловья поющего, милую птичку.

Он рыдает, утрирует, трели пускает,

Как мне кажется, по привычке.


Исчезает правда с Земли навечно,

Верность давно ушла за черту.

Собаки ещё виляют хвостами,

От их верности ложью несёт за версту.


АДАМ ПЕРВЫЙ


С мечом огненным Ты посылаешь

Небесных жандармов ко мне

И выгоняешь меня из рая,

Без права жить в райской стране.


С женой моей убираюсь я прочь

К странам Земли немилым;

Но то, что плод знания я надкусил,

Даже Ты изменить не в силах.


Знаю теперь абсолютно точно,

Как Ты мал и ничтожен:

И хоть посылаешь Ты смерть и гром,

Я этим не уничтожен.


О, Боже! Как ничтожен Ты был

На совещании этом!

Я называю великолепным

Мир с потоками света!


Об этих цветущих кущах небесных

Нет у меня сожаленья!

Не может быть настоящим рай,

Где запрещённые есть деревья.


На свободу хочу я право иметь,

Ограничения насмешкой считаю:

Они царство небесное для меня

В тюрьму и ад превращают.


НОВЫЙ ИЗРАИЛЬСКИЙ ГОСПИТАЛЬ

В ГАМБУРГЕ


Госпиталь для бедных старых евреев,

Для детей человеческих, трижды сражённых:

Бедностью, болями в теле, еврейством,

Тремя недостатками, поражённых!


Из трёх - хуже всего последнее,

Проклятье, от рода неотделимое:

Из долин Нила принесённая вера,

Зло совершенно неизлечимое.


Страданье глубокое! Тут не помогут

Инструменты хирурга, душ или баня,

А также другие лечебные средства,

Что могут больных излечить страданье.


Утолит ли время, всесильный Бог,

Тёмную боль, что наследует каждый

Сын от отца? Будет ли внук

Здоровым, умным, счастливым однажды?


Я это не знаю! Но очень хотелось

Мудрое сердце нам восхвалить:

Оно может смягчить, что смягчаться способно,

И бальзамом времени раны лечить.


Дорогой человек! Он построил приют

Для тех, кого можно врачебным искусством

(Или же смертью) от мук излечить,

Обо всём позаботился с добрым чувством.


Человек поступка! Он сделал, что мог:

Дал за добрый труд хорошую плату.

Отдохнуть от трудов на закате жизни

Он может позволить себе, вероятно.


Он щедрой рукой жертвовал много.

Были слёзы в глазах, не сушил он их.

Бесценные слёзы! Он оплакивал ими

Болезнь великую братьев своих.


ПОДМЕНЫШ


Ребёнок с тыквенной головой,

Со светлыми усами и седой косой,

С паучьими, и сильными руками,

С большим животом и короткими кишками,

Подменыш, которого один капрал

Вместо младенца, что он украл,

Подложил в колыбель нашу тайно,

Ублюдка, которого, быть может, случайно

Содомиец грешный и старый нахал

Со своей любимой левреткой зачал.

Чудовищу имя не надо давать,

Таких лучше топить или сразу сжигать.


ХВАЛЕБНЫЕ ПЕСНИ О КОРОЛЕ ЛЮДВИГЕ


I

Вот король, Людвиг Баварский,

Немного таких на земле;

Королевскую кровь чтит народ Баварии

В своём истинном короле.


Он искусство любит и женщин прекрасных,

В галерее висят их портреты.

Как евнух искусства он ходит гулять

В сераль разрисованный этот.


В Регенсбурге, в месте одном,

Из мрамора плаха поставлена:

И надпись, для каждой из голов

Им самолично составлена.


Герои Валгаллы - шедевр настоящий.

Знамениты заслугами и делами,

От тевтонов до живодёров Ганновера,

Расположены там рядами.

Но упрямца Лютера там не хватает,

И мазня его не радует та:

Как часто в собрании живой природы

Среди рыб не хватает кита.


Господин Людвиг - великий поэт,

Аполлона пением мучает жутко:

Тот на коленях молит его:

О, молчи! Я взбешусь ни на шутку!


Господин Людвиг - смелый герой,

Как Отто, его сыночек.

Того при Афинах понос пробрал,

И там осквернил он трончик.


Канонизирован будет Людвиг

После смерти Святым Отцом.

Гармонирует слава с лицом таким,

Как манжеты с нашим котом.


Как только обезьяны и кенгуру

Обратят к христианству взгляд,

То, как заступника перед небом,

Людвига Святого почтят.


II

Король, Людвиг Баварский,

Себе говорил, стеная:

Лето уходит, близко зима,

Желтея, листва облетает.


Корнелиус с Шеллингом любят

Путешествовать снова и снова,

Когда у одного гаснет рассудок,

И фантазия у другого.


Но не только два эти перла

Из моей короны украдены;

Золотого человека похитили,

Гимнастики мастера, Массмана.


Это меня согнуло, сломило,

Душой я весь изнемог,

Не хватает того, кто на самый высокий

Столб лихо забраться мог.


Не увижу я его плоского носа

И ног, запятым подобных:

Как деревья- карлики скрылся в траве

Пуделем свежим, светлым, свободным.


Только старонемецкий он понимал,

Цойниша и Якоба Гримма.

Но латынь и греческий, чужие слова

Для него оставались чужими.


Патриота душу, он имел,

Пил кофе из желудей,

Но французский жрал лимбургский сыр,

Хоть терзает тот вонью своей.


О, зять! Отдай Массмана мне,

Среди лиц других, не скрою это,

Такое же важное он лицо,

Как поэт я среди поэтов.


О, зять! Оставь при себе

Корнелиуса с Шеллингом тоже,

(Что Рюккерт твой, - понимаешь ты сам),

Но верни мне Массмана всё же!


О, зять! Довольствуйся тем,

Что меня сегодня так омрачил:

Сейчас в Германии я лишь второй,

А раньше всегда первым был.


III

В Мюнхене, в капелле дворца,

Мадонна прекрасная есть,

Она держит в руках своего Исусика,

Радость земли и небес.


Когда король, Людвиг Баварский

Этот образ святой увидал,

Он кротко склонил колени

И сладко пролепетал


"Мария, царица небесная,

Владычица ты без изъяна!

Из святых состоит твоя челядь,

Тебе ангелы служат рьяно.


Пажи крылатые ждут тебя

И в волос золотое сияние

Ленты вплетают они и цветы

И носят шлейф твоего одеяния.


Мария, лилия без недостатков,

Звезда утренняя небес,

Ты много явила благочестивых,

Невероятных чудес!


Позволь, источнику твоей благодати,

Пролить на меня хоть немного,

Дай мне своей милости знак,

Ты, родившая Бога!"


Матерь Божия тут оживляется,

Заметно шевелится ротик её,

Головой качает нетерпеливо

И ребёнку молвит слово своё:


"Счастье, что ты на моей руке,

Что не в чреве тебя несу я,

И что теперь недосмотра бояться

Мне не приходится всуе.


Если б, когда я была беременной,

Узрела б дурня такого ужасного,

То вместо Бога, я б родила

Чудовище безобразное"


ИЗ СБОРНИКА "ВПЕРЁД!"

(1844)


ИМПЕРАТОР КИТАЯ


Мой отец был недотёпа сухой,

Тихоня, трезвый, безликий.

Но когда я шнапс попиваю свой,

Я - император великий.


Это - волшебный напиток! И я

Всей душою то понимаю:

Как выпьет шнапса глотка моя,

Всё расцветает в Китае.


Великое царство, что зовётся срединным,

Как будто сад расцветает:

И сам я почти что мужчина,

И жена дитя ожидает.


Изобилию не видно конца,

Больные теперь здоровы,

И мысли Конфуция-мудреца

Ясными стали снова.


В пирожные с миндалём

Солдатский хлеб превратился при этом,

И бродят люмпены в царстве моём

В бархат и шёлк разодеты.


Мандаринов увечные головы

Молодую мощь обретают,

И с этими силами новыми

Косами быстро мотают.


Большая пагода - символ идеи

Христианства, готова совсем:

Последние крестятся там иудеи,

Дракона орден положен всем.


Исчезает дух революции,

Благородного призывают Манчу!

Мы не хотим Конституции

Мы желаем палку Канчу!


Эскулапа ученики

Запрещают, полны, коварства,

Пить. Но пить шнапс мне с руки

Для процветания любимого царства.


Ещё один шнапс, и еще один шнапс,

Вкуснее известной манны.

Счастлив народ, имеющий рапс,

Он ликует: Осанна! Осанна!


УМИРОТВОРЕНИЕ


Как Брут спал, спим мы точно так же.

Но вот проснулся он однажды,

Нож в Цезаря вонзил он рьяно,

Рим пожирал своих тиранов.


Но мы не римляне, мы курим табак,

Как каждый народ, имеем свой смак:


Никто не отнимет наше искусство,

Швабские клёцки варить очень вкусно.


Мы - германцы, нам тепло и уютно.

Здоровым сном мы спим беспробудно.

А если мы вдруг проснёмся однажды,

То не крови князя, воды будем жаждать.


Мы, как дерево наших дубов, верны,

И, как дерево, мы горды и сильны.

В стране нежных лип и верных дубов

Вряд ли стать кто-то Брутом готов.


И если бы Брут к нам вдруг пришёл,

Цезаря он бы с огнём не нашёл.

Напрасны были бы поиски эти,

Другие пряники он здесь бы заметил:


Есть у нас тридцать шесть господ,

И каждый звезду на груди несёт:

Звезда, защищая, на сердце лежит,

Нет нужды бояться мартовских ид.


Все отцами этих господ называют,

И Отчизной, те земли, где они пребывают,

Те земли, что отданы им по наследству...

Колбасу с капустой мы любим с детства.


Когда наш отец на прогулку идёт,

С пиететом шапки ломает народ.

Германия - благословенная детская ты,

И суровой римской нет простоты.


НОВЫЙ АЛЕКСАНДР

(1)


Король на острове Фуле живёт,

Пить шампанское он не стесняется.

И когда он шампанское пьёт,

Глаза у него разбегаются.


Сидят рыцари рядом с ним,

Здесь школа истории вся;

И языком тяжёлым своим

Лепечет Фуле король, не шутя:


"Когда Александр-герой

Завоевал с толпой малой весь мир,

То в честь победы такой

Задал себе он пир.


Говорят, он не знал пораженья,

Был, одержим, жаждой войн;

Но после победных сражений

До смерти допился он.


Но мужчина я крепкий очень,

Что, умён, рассудителен, знаю:

Я там начну, где он кончил,

И теперь я к питью приступаю.


В шуме я круг героев раздвину,

Мне удастся это позднее.

Так, шатаясь от кувшина к кувшину,

Целым миром я овладею".

(2)

ПЕРВЫЙ ПОХОД


Тут сидит с заплетающимся языком

Александр новый,

И план завоевания мира

Развивать дальше, готовый:


"Эльзас, Лотарингия, знаю я, мило

Со временем к нашим ногам упадут;

Жеребец всегда следует за кобылой,

За коровой телята идут.


Страна лучшая манит меня,

Шампань. Виноград там произрастает,

Что облегчает нам разум день ото дня

И нашу жизнь услаждает.


Свою военную мощь здесь испробую я,

Великий поход здесь начнётся:

Затрещат затычки; крови белой струя

Из старых бутылок польётся.


Тут доблесть моя молодая

До самых вспенится звёзд:

Я, за славой своей, поспешая,

На Париж двинусь в поход.


Там пред шлагбаумом остановлюсь,

Потому что платить не готов

Пошлину за замечательный груз,

За вина всех лучших сортов.


3 (это не из "Вперёд")

"Аристотель, мой мудрый наставник.

Кода-то попёнком был

Во французских колониях славных

И белые брыжи носил.


Он философом был впоследствии,

Экстремальным посредником стал,

И как печальное следствие,

В своей системе меня воспитал.


Превратился я в нечто среднее,

Гермафродит - ни мясо, ни рыба,

Что в крайностях нашего времени

Глупее выдумать не могли бы.


Я ни плохой, ни хороший,

Ни глупым, ни умным являюсь,

Если шёл вперёд вчера, всё же,

Сегодня назад возвращаюсь.


Мракобес, просвещённый при том.

Ни жеребец, ни кобыла!

Софоклом вместе с кнутом

Увлекаться могу очень мило.


Господин Иисус - моё убеждение,

Но Бахуса так же естественно

Беру я себе в утешение,

Две крайности эти божественные".


ЦЕРКОВНЫЙ СОВЕТНИК ПРОМЕТЕЙ


Рыцарь Паулюс, благородный грабитель,

Твой лоб полон мрачною думой,

Гневом полна неба обитель,

На тебя Боги смотрят угрюмо.


Воровство или просто разбой

На Олимпе ты совершил,

И как бы Прометея судьбой,

Тебя Йовис Хершер не наградил.


Прометей всё же худшее совершил,

Свет украл он, огня благодать,

Он человечеству жизнь облегчил...

У Шеллинга ты утащил тетрадь.


Тьма Бога там расположена 4,

И в отличие, скажем, от света

Её даже пощупать, возможно,

Египтяне давно знали это.


БЕДНЫЕ ТКАЧИ

(Песня ткачей (листовка, 1844)


Мрачно смотрят сухими глазами.

Ткут на станках и скрежещут зубами:

Германия старая, тебе саван мы ткём,

Проклятье тройное туда вплетём.

Мы ткём, мы ткём.


Проклятие Богу, его мы молили,

Когда замерзали и голодны были.

Но тщетны были все ожиданья,

Он нас дурачил в наших страданьях.

Мы ткём, ткём.


Проклятье королю этой страны,

Ему наши беды совсем не важны;

Последний грош он из нас вынимает

И нас, как диких собак, стреляет.

Мы ткём, мы ткём.


Проклятье отчизне фальшивой нашей,

Где стыд и позор пьём полной чашей,

Где вянут цветы, не расцветая,

А гниль и убийца червей ублажают.

Мы ткём, мы ткём.


Челнок летает, станок грохочет,

Прилежно ткём мы все дни и ночи.

Германия, старая и родная.

Тройное проклятье в твой саван вплетаем.

Мы ткём, мы ткём.


ДОКТРИНА


Бей в барабан, не боясь ничего,

Маркитантку целуй и не трусь!

В этом смысл науки всей

И корень глубоких чувств.


Буди людей от глубокого сна,

С юной силой стучать не забудь,


С барабаном шагай всегда впереди -

И в том всей науки суть.


Это - Гегеля философия,

И корень дум глубочайших.

Я это постиг, потому что умён

И искусный я барабанщик.


ПРОСВЕТЛЕНИЕ


Михель! Пелена с твоих глаз не упала?

Может быть, ты теперь замечаешь,

Что лучше убрать её от пасти сначала,

А как это сделать ты и не знаешь.


Когда тебе замена обещана:

Небесная радость, что чище нет

Там, наверху, где ангелы вещие

Готовят без мяса счастья обед?


Михель! Вера твоя слабее,

Или крепче, чем твой аппетит?

Ты кубок жизни сжимаешь сильнее,

И громкая песня в небо летит.


Михель! Никакой не боишься ты силы

И тешишь ты брюхо своё на земле.

Позднее ляжем мы в наши могилы,

И ты тихо всё переваришь во сне.


ПОДОЖДИТЕ


Потому что я так красиво сияю,

Вы верите, что я не могу громыхать!

Не заблуждайтесь, талантом я обладаю

Вам на голову гром вызывать.


Должны вы голос услышать мой,

День придёт, покажу вам кошмар:

Это будет удар громовой,

Настоящей бури словесный удар.


Расколются дубы на кусочки,

Затрещат у некоторых дворцы.

В день великого шторма, знаю я точно,

Рухнут церковных башен венцы!


ИЗ СБОРНИКА "СТИХИ ВРЕМЕНИ"

(1844)


ГЕНРИХ IV


Во дворе замка, в Каноссе

Стоял немецкий император Генрих,

Босой, в покаянной рубахе;

Ночь была холодна и дождлива.


Наверху свет луны заглянул в окно

И осветил две фигуры:

Над лысиной Григория померцал

На груди задержался Матильды.


Бледными Генрих губами

Покаянно бормочет молитвы,

Но тайно он в глубине души

Говорит, зубами скрипя:


"В моей далёкой немецкой земле

Высятся крепкие горы,

И в руднике, тихом, горном

Растёт железо для топора боевого.


В моей далёкой немецкой земле

Дубовые леса возвышаются:

Растёт там ствол высочайшего дуба

Для рукоятки топора боевого.


Моя Германия, любимая, верная,

Родишь ты на свет героя,

Что вереницу моих мучений

Обрушит вниз боевым топором".


ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР


Это - мир перевёрнутый,

На головах все гуляют;

И дюжинами охотников

Вальдшнепы убивают.


Телята повара жарят,

На людях клячи ездить готовы

За свободу науки и просвещенья

Католические ратуют совы.


Хериг станет вдруг санкюлотом,

Беттина нам правду скажет,


И Софокла кот в сапогах

Нам на сцену притащит.


Для славных немецких героев

Возведёт Пантеон обезьяна;

Немецкие газеты нам сообщат,

Что Массман постригся недавно.


Нет в германских медведях веры,

Все атеистами станут упорными.

А французские попугаи

Станут вдруг христианами добрыми.


И "Укератский Вестник"

Вдруг расцветёт своими страницами:

Злые эпитафии на живущих

Будут написаны мёртвыми лицами.


Вы, братья, не заставляйте

Нас против течения плыть вперёд!

Дайте взойти на тамплиеров гору

И крикнуть: Король, да живёт!


НОЧНОМУ СТОРОЖУ

(при позднем удобном случае

в январе 1844)


Твоё сердце и стиль хуже стать неспособны,

И в любую игру ты играешь охотно;

Мой друг, не будет ошибки позорной,

Коль советником тебя назову я надворным.


Они поднимают крик в изумлении

От твоего нежданного назначения:

От берега Сены до Эльбы самой

Много дней слышу я этот вой.


Ноги прогресса быстро менялись,

И тут же в движенье назад превращались.

Скажи, ты и впрямь на швабском раке катался

И взглядами с любовницей князя менялся?


Ты быть может, устал, и ночь напролёт

Рогом во сне созываешь народ;

Но свой рог на гвоздь ты повесил всё же,

Пусть трубит для черни, кто хочет и может!


Ты в постель ложишься, глаза закрывая,

Но в покое тебя не оставляют:


Крикуны под окном устроили хай:

"Брут, ты спишь? Избавитель, вставай!"


Один крикун не понимает совсем,

Почему часовой самый лучший нем;

Не понять хвастуну молодому вовек.

Почему закрывает пасть человек.


Ты спросил, как нам живётся пока? -

Тут тихо. Не дует ни ветерка.

Флюгера смущены: такая досада!

Не знают, куда им крутиться надо...


НАШ МОРСКОЙ ФЛОТ

(Навигационное стихотворение)


Нам снился недавно наш флот морской:

Плавали мы в море свободном,

Ветер отменно дул в паруса, -

Плаваньем этим мы были довольны.


Во сне у нас были наши фрегаты

С высокими гордыми именами:

Один звался "Прутц", другой - "Гоффман

Фон Фаллерслебен" был назван нами.


Тут также плыл катер "Фрейлиграт-

Король мавров", важен, как бюст,

Чёрный, один, как одна луна,

Всех он приветствовал тут.


"Пфицер", "Мауэр", "Кёме" и "Шваб"

Приплыли сюда заранее.

На каждом было шваба лицо

И лира, лица деревяннее.


А бриг "Бирх-Пфейфер, гордо он герб

Адмиралтейства немецкого нёс;

Чёрно-золото-красная тряпка

Украшала задранный нос.


Мы карабкались по бушпритам и реям

И матросами себя мнили:

Короткие куртки, чёрные шапки

И морские брюки носили.


Раньше некто пил только чай,

Прилично к жене шёл домой. -


Теперь он пьёт ром, жуёт табак

И бранится, как волк морской.


Некто докучной болезнью морской

Оказался даже сражён,

На "Фаллерслебене" добрых линьков

Был удостоен он.


Прекрасный сон! В битве морской

Мы почти победили...

Но солнца утреннего лучи

Сны и флот растопили.


В домашних постелях лежали мы,

Вытянув руки и ноги.

Тёрли глаза, чтоб скорей изгнать

Из них этот сон глубокий.


И говорили: "Земля кругла. -

На праздной волне качаясь,

Парусник вокруг обходит весь мир,

В то же место, опять возвращаясь.


ЭКС-ЖИВУЩЕМУ


Брут, скажи, где Кассий твой,

С кем бродили вы по берегу Сены,

Часовой твой, глашатай ночной,

Свидетель твоих излияний душевных?


Видели вы иногда в вышине,

Как по небу тёмные тучи мчались;

Но идеи были тех туч темней,

Что в душах у вас задержались.


Брут, скажи, где Кассий твой?

Он об убийстве уже не мечтает

Он говорит: мол, в долине речной

Он вслух тирану читает.


Ты - дурак, - Брут возражает,

Близорук ты, как все поэты,

Мой Кассий вслух тирану читает,

И тирана убьёт непременно это.


Стихи Матцерата читает он с мукой,

Кинжалом каждая строчка бьёт,

И от отчаянной этой скуки

Рано иль поздно тиран умрёт.


ИЗ СБОРНИКА "РОМАНСЫ"

(1844)


ФОРТУНА


Госпожа Фортуна! Совершенно напрасно

Ты жеманишься тут ежечасно:

Силой, борьбой, благосклонность твою

Я завоюю в открытом бою.


Но ты не сдаёшься, одолевая,

И пока я хомут на тебя одеваю,

Твоё оружье меня поражает:

Я ранен. Раны мои зияют.


Красная кровь струится моя,

И мужество жизни оставляет меня.

Гасну я, сознанье теряя,

После победы я умираю.


ПРАЗДНИК ВЕСНЫ


Это весны праздник печальный!

Цветущие девушки дикою стаей

Бегут, волосами их ветер играет,

Груди нагие! Кричат, причитая:

Адонис! Адонис!


Опускается ночь, и при факельном свете

Ищут в лесу пропавшего друга:

Эхо запуталось от испуга,

От вина, смеха, рыданий этих.

Адонис! Адонис!


На земле лежит юноша дивный,

Он мёртв и бледен ужасно;

Вокруг цветы окрашены красным,

Звенят жалобы в воздухе непрерывно:

Адонис! Адонис!


ЗАКЛИНАНИЯ


Одиноко в маленькой келье

Сидит францисканец юный,

Заклинанья для адских сил

Ищет в книге, старой и чудной.


Когда пробил полуночный час,

Его терпенью конец наступил:

Он губами бледными вызвал

Легион адских, тёмных сил.


Духи! Доставьте мне из могилы

Женщины тело прекрасной;

Воскресите её для этой ночи

И для любви моей страстной.


Говорит он заклинанья ужасные,

И желанье его исполняется:

В его комнату тихо входит

В саване белом красавица.


Уныл её взгляд и грудь холодна,

Вздохи боли к небу летят,

Она садится рядом с монахом:

Смотрят оба они и молчат.


ИЗ ОДНОГО ПИСЬМА


(Солнце говорит):


Тебя беспокоит моё сияние?

Но на это я полное право имею:

Для слуг и господ это сверкание,

Потому что другого я не умею.


Сияние моё глаза твои жжёт?

Подумай о том, что есть долг у тебя,

Возьми жену, в мир ребёнок придёт,

Бюргера честного слепи из себя.


Я сверкаю, я не умею другого,

Я брожу по небу взад и вперёд

И от скуки смотрю на вас снова и снова,

Сияние моё глаза твои жжёт?


(Поэт говорит):


Просто моя добродетель это

Что терплю так долго твоё сияние,

Что полно вечного, юного света,

Красоты слепящей, счастливого пламени.


Но теперь чувствую я напряжение,

Сила зрения пропадает,

Завеса чёрная, ночные тени

Веки бедные накрывают.


(Хор обезьян):


Мы обезьяны, мы обезьяны,

Разинув рот, мы глазеем рьяно

На солнца сияние. -

Оно нам противиться не в состоянии.


(Хор лягушек):


В воде, в воде

Сыро везде.

Чем на суше,

У нас гораздо лучше,

Упиваться при этом

Можем солнечным светом.


(Хор кротов):


Ну и вздор всё же люди болтают

О солнца лучах и его сиянии:

Кроты лишь тепла зуд ощущают

И заботятся лишь о чесании.


(Один светлячок говорит):


Как солнце важничает своим

Очень коротким блеском дневным.

Нескромностью я не отличаюсь

И ночью мрак осветить стараюсь

Светом большим!


ВЕДЬМА


Соседи, милые, скажу вам точно:

С колдовством ведьма связана прочно.

Может в зверя себя превращать,

Чтобы потом людей терзать.


Теперь её кошка - моя жена:

Её повадка сразу видна.

По запаху, хитростям, блеску глаз,

По мурлыканью её узнаю тотчас.


Сосед и соседка, "терпи"- сказали,

Тебе помочь мы можем едва ли.

Дворовый пёс лаял: "вау-вау",

А кошечка мурлыкала: "мяу-мяу".


К "ПЕСНЯМ ТВОРЕНИЯ"


1

И Бог сказал в день шестой:

Вот мой труд к концу подошёл,

Завершил я прекрасное это творение

И сделал я всё хорошо.


Как солнце, розово-золотистое,

Блестит в синеве морской!

Как деревья зелены и блестящи!

Не всё разве окрашено мной?


Разве не белые, как алебастр,

Телята, что так приятны?

Не прекрасно ль они сотворены,

Естественны и натуральны?


Земля и небо наполнены

Всем величьем моим:

И человеком везде и повсюду

Буду, в вечности я хвалим.


2

Материал для создания стихотворения

Из пальца высосать сложно...

Богу нужно для мира творения

Больше, чем поэту, возможно.


Я тела всех мужчин сотворил

Из древней грязи ужасной;

Потом по ребру у них отпилил

И создал женщин прекрасных.


Из земли я создал небесный свод,

Ангелы - из женщин творение...

Но ценность материи придаёт

Искусство своим оформлением.


ДЛЯ АЛЬБОМА ЭЛИЗАБЕТ ФРИДЛЕНДЕР


Я смотрю на тебя, вспоминая неясно:

Родендендрон цвёл там прекрасный,

Ветерки в голове моей пролетали

И мозг мой порой усыпляли.

Воспоминания приходят сюда:

Как глуп и молод я был тогда! -

Теперь глуп я и стар. И так страдаю,

Страшную боль в глазах ощущаю.


Тяжко нанизывать в рифму слова,

Моё сердце полно, но пуста голова!


Ты, маленькая кузина-бутон,

Смотрю на тебя, будто вижу я сон:

Печаль странная приходит ко мне,

Виденья просыпаются в глубине,

Виденья-сирены глаза открывают,

Смеются, плещутся, кверху всплывают:

Прекрасно это столпотворение,

На тебя похожи эти видения!


Весны и юности сон прекрасный

При виде тебя вспоминаю неясно!

Это шествие сирен дорогих,

Взгляды нежные и речи их.

Сирены мечты, сладкие, наглые

Чаруют сердца, большие и малые;

В зелени льстивые глазки играют,

Дельфинов причудливых призывают,

И смотрят глаза небольшие серьёзно,

Как дугой изгибаются грациозно,

Как будто бы победой гордятся...-

Под глазами круги густо гнездятся,

Щёк румянец потускнеет, наверно:

Увы, ни люди, ни ангелы несовершенны:

И в этой жизни, прекрасной, но зыбкой,

Кроется всё же одна ошибка.

Как в старых сказках сюжет мы имеем:

Получил Лузиган прекрасную фею;

Но как-то у морской красавицы дивной

Вдруг обнаружил он хвост змеиный.


VIII

1844-1851


***

(1845)

Целуют руки, шляпы снимают,

Головы и колени склоняют, -

Дитя, не верь, это просто ложь,

В сердце пустом ничего не найдёшь.


НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

1844-1845


ПОМАРЕ


(1845)

I

В сердце моём боги любви

Ликуют, трубя в фанфары,

Кричат радостно: Да живёт,

Да живёт, королева Помаре!


Это не та, что на Таити

Миссионерством так занята;

Это - другая, думаю, дикая,

Необузданная красота.


Дважды в неделю являет народу

Себя, несмотря на сан:

В саду Мобил она танцует

Польку, а также канкан.


Её величество каждым шагом

Милостью осыпает своей,

Каждый дюйм от бёдер до икр

Выдаёт государыню в ней.


Танцует она, и трубят

Боги любви в фанфары,

В сердце моём громко кричат:

Да живёт королева Помаре!


II

Она танцует. Как корсаж колыхается!

Грациозно тело её изгибается!

Она так парит и вибрирует тоже,

Будто выпрыгнуть хочет скорее из кожи.


Она танцует. Она кружится, порхает

И вдруг на одной ноге замирает,

И простирает руки в страсти своей...

Боже, рассудок мой пожалей!


Она танцует танец точь-в-точь,

Как танцевала Царицына дочь

Перед Иродом, царём Иудеи,

И молнии глаз её смерти сильнее.


Она танцует, - и схожу я с ума, -

Что тебе подарить? Скажи мне сама.

Ты улыбаешься? Слуги, скорее бегите!

Крестителя голову сюда принесите!


III

Вчера ещё ради хлеба насущного

Глубоко в грязь ты была опущена,

Но сейчас четвёркой ни дать, ни взять,

Гордая женщина едет гулять.

Покоится на подушках шёлковых

Голова в затейливых локонах.

Свысока на толпу смотрит она,

Что своими ногами бежать должна.


Когда я вижу тебя, то невольно

Моему сердцу становится но:

Думаю, как карета твоя

Однажды доставит в больницу тебя,

Где со смертью закончится навсегда

Любая твоя беда и нужда;

Где медик-студент грязной рукой

Любознательно твой нарушит покой:

Прекрасное тело твоё разрезая,

Он анатомию изучает.

А кони твои после этого скоро

У заставы встретятся с живодёром.


IV

Наилучшими сторонами

К тебе судьба повернулась едва:

Хвала Богу! Нет тебя с нами -

Богу хвала! Ты мертва.


В материнской мансарде убогой

Закончила ты свои дни;

Она закрыла печально и строго

Глаза дорогие твои.


Саван купила хороший,

Оплатила гроб и могилу,

Но погребение всё же

Бедно прошло и уныло.


Не пел священник за упокой,

Колокола не звонили тяжко,

За гробом шёл парикмахер твой,

Да ещё пёс твой, бедняжка.


"Помаре причёсывал я всегда", -

Парикмахер вздыхал то и дело, -

"С копною черных волос тогда

Предо мной она в рубашке сидела"


Что касается пса, то сбежал

От ворот кладбищенских он,

И позднее приют отыскал

У некоей Роз Помпон.


Роз Помпон - провинциалка

Твоему королевскому званию

Завидует низко и жалко

И сплетничает по призванию


Королева насмешки бедная,

Из грязи твой королевский венец, -

Пред Богом в нём ты предстала, наверное...

Он так добр: ты мертва, наконец.


Отец небесный, как его Мать,

Милосердье к тебе проявил:

Ему тебя удалось понять,

Потому что он много любил.


ИДИ!

(Добрый совет)

(1845)


Коль женщина тебе изменила,

Другую пригрей на груди.

И лучше покинь город милый,

Вскинь ранец на плечи. Иди!


Голубое озеро находишь ты вскоре,

Что лежит меж плакучими ивами:

Ты плачешь здесь от маленькой боли

И мнишь себя несчастливым.


Может, взойдёшь ты на гору крутую

И достигнешь скалы вершины:

Оглянувшись, увидишь землю другую

И услышишь клёкот орлиный.


И сам ты станешь почти орлом,

Как будто родился сначала,

И поймёшь, что свободен в сердце своём,

И, что внизу потерял так мало!..


В ЮНОСТИ

(К "ДОКТРИНЕ")

(1845)


Не бойся идти, не сбейся с пути

К золотым яблокам Гесперид.

Пусть меч свистит, и стрела летит,

Путь героев прямо лежит.


Смелость атак - пол победы в руках!

Александр так мир покорил!

Нет сомнениям места! Королевы-невесты

Ждут тебя, колени склонив.


Мы - отважные с детства, получим в наследство

Старого Дария ложе и трон.

О, сладко, пьяняще! В борьбе настоящей

Погибнуть, взяв Вавилон.


КАРЛ I

(Колыбельная песня)

(1845)


В лесу, в избушке, король сидит,

Одиноко, печально страдая.

Он баюкает углежога дитя

И поёт, колыбель качая:


Баю-баюшки, что в соломе шуршит?

Овцы блеют в хлеву всё сильнее;

Ты носишь на лбу ужасный знак,

Улыбаясь во сне всё страшнее.


Баю-баюшки, кошечка умерла,

Знак на лбу твоём блещет:

Ты вырастешь, взмахнёшь топором,

Дубы в лесу уж сейчас трепещут.


Исчезла наивная старая вера,-

Так думают углежоговы дети...

Баю-баюшки, нет её больше у Бога,

У короля ещё меньше, поверьте.


Кошечка мертва, и мышки рады,

Мы же терпим от этого боль.

Баю-баюшки, в небе имеется Бог,

А я - на земле - король.


Моё мужество гаснет и сердце болит,

С каждым днём больнее, хоть плачь.

Баю-баюшки, дитя углежога,

Я знаю: ты - мой палач!


Моя смертная песнь - твоя колоыбельная...

С неукротимостью пылкой

Седые локоны срежешь пред тем,

Как зазвенит железо в затылке.


Баюшки-бай, что в соломе шуршит?

Королевство твоё. - Вот дела!

Голова моя с плечь полетит...

А кошечка умерла.


Баюшки-бай, что в соломе шуршит?

Блеют овцы в хлеву за стеной.

Умерла кошечка, рады мышки,

Спи, спи, палачонок мой.


ШЛЕЗВИГСКИЕ ТКАЧИ

(см. выше "Бедные ткачи")


ЛЕГЕНДА ЗАМКА

(Одна сага)


В старом замке под Берлином,

На барельефе одном

Наслаждается дама бесстыдно

Греховной любовью с конём.


Основала это дама

Королевскую семью.

Лишь один, замечу прямо,

Уродился не в родню.


В прусских королях так мало

Человеческой природы:

В каждом ярко проступала

Лошадиной часть породы.


Все жестоки, а в речах

Злобный смех похож на ржание.

Стальные мысли в головах,

А в рожах - зверя очертания.


Но ты, последний отпрыск в роде,

И чувствовать, и думать смеешь.

Не жеребец ты по природе,

И в сердце ты Христа имеешь.


АЗРА

(1846)


Дочь прекрасная султана

Шла к фонтану каждый вечер.

Воды светлые журчали,

Радовались с нею встрече.


Юный раб стоял там также

У фонтана каждый вечер.

Воды светлые журчали,

Бледней он был при каждой встрече.


Однажды вечером княжна

Сказала, подойдя поближе:

"Откуда ты? И где твой дом?

Какое имя я услышу?"


"Я - Мохамед,- ответил раб,-

"Себя мы "Азра" называем.

Известно в Йемене у нас,

Что полюбив, мы умираем.


ГРАФИНЯ ПФАЛЬЦА ЮТТА

(Госпожа Ютта)

1846


Пфальца графиня Ютта в лёгком плыла челне,

В потоке лунного света качает Рейн её на волне.

Графиня бросает служанке несколько слов:

"Ты видишь, плывут там семь мертвецов,

Они сзади нас настигают,

Прямо сюда выплывают -

Печально так плывут мёртвые!


Эти рыцари были полны желания,

На грудь мне склонялись, даря обещания,

Клялись в верности мне, чтоб быть мне уверенной,

Что клятву нарушить они не намерены,

Приказала я их схватить,

Велела тут же их утопить.-

Печально так плывут мёртвые!"


Камеристка правит, смех графини звучит,

Раздаётся громко насмешка в ночи!

До бёдер мертвецы поднимаются,

Их пальцы вверх устремляются,

Словно клянясь, они кивают,

Взгляды стеклянные упирают.-

Печально так плывут мёртвые!


ДЖОФФРЕЙ РУДЕЛЬ И ГРАФИНЯ МЕЕЛИСЕНДА

ИЗ ТРИПОЛИ

(1846)


В замке Блай можно увидеть

Обои из шелков дорогих,-

То Триполи графиня прекрасная

Руками умными вышила их.


Всю душу вложила она

В вышивку. И слёзы любви

Катились на крепкий шёлк

И такую сцену орошали они:


Руделя, лежавшего на берегу,

Графиня видела, умирая.

И прообраз страсти своей

В нём узнала она, замирая.


В первый раз, а также в последний,

Рудель тоже её увидал,

Наяву, ту самую даму,

О которой во сне он мечтал.


Графиня над ним склоняется,

Обнимает любовно и страстно,

Целует смертельно-бледный рот,

Что хвалу ей пел так прекрасно!


Ах! Поцелуй желания был

В то же время поцелуем прощания,

Как бокал высшего наслаждения

И глубочайшего также страдания.


В замке Блай еженощно

Шум, треск и трепет бывает,

И на обоях фигуры

Вдруг оживать начинают.


Трубадур и дама качаются

И из стен выступают,

Они проснулись и через зал

То выше, то ниже шагают.


Шёпот интимный и нежный флирт,

Таинственность сладко-печальная,

И галантность старых времён,

Поэзия рыцарей давняя.


Джоффрей! Моё мёртвое сердце

Голос твой согревает:

В давно погасшей золе

Оно прежний жар ощущает.


"Мелисанда! Цветок и счастье!

Когда смотрю я в очи твои,

Земное страданье во мне оживает

И великая боль любви!"


Джоффрей! Мы любили друг друга,

Лишь во сне отдаваясь мечтам;

Мы друг друга любим и в смерти,

Бог явил это чудо нам!


"Мелисанда! А что есть сон?

Что есть смерть? Только звук пустой.

В любви одна только, правда:

Меня пленила ты вечной красой".


Джоффрей! Как уютно здесь,

Лунный зал интимен и тих,

Не хотела б я снаружи бродить

В лучах солнца дневных.


Мелисанда! Глупышка родная!

Ты сама и солнце, и свет, --

Где ты ходишь, цветёт весна,

Радость мая, и горя нет!"


Тут ласкают друг друга и бродят

Духи нежные, А луна

Смотрит на них охотно

Сквозь высокую арку окна.


Но виденья милые изгоняя,

Наконец наступает рассвет;

Духи скользнули в обои,

На стене движения нет.


МАЛЕНЬКИЙ НАРОД


(1846)

В ночном горшке приплыл он важно,

В наряде свадебном своём,

И задал ей вопрос отважно:

"Ты хочешь быть со мной вдвоём?


Тебя, любимая красотка,

Невестой в замок увезу:

Там крыша, крытая соломкой,

И стружка жёлтая внизу.


И королевой нежной, хрупкой

Жить будешь в гнёздышке со мной:

Послужит ложем нам скорлупка,

А паутина - простынёй.


И ежедневно есть мы будем

Жареных в масле муравьёв,

Салат с червями не забудем,

А позже - сладких мотыльков.


Есть шпик, и есть свиная кожа,

И недостатка нет в вине,

Есть репа в огороде тоже, -

Ты будешь, счастлива вполне".


Невеста локоны взбивала,

Вздыхала громко: "Бог, мой Бог!"

Волнуясь, до смерти устала

И, наконец, вошла в горшок.


Кто, христиане или мыши

Герои песни? - Мысли нет!

Я их мурлыканье услышал

В Беверланде. Тому уж тридцать лет


\ЖАЛОБЫ\

\Наследство\


Они лживым меня целовали ртом,

Сок винограда подносили потом,

Отравили ядом они меня, -

Мои самые близкие и родня.


Истаяло мясо на рёбрах моих,

И подняться с постели нет сил никаких:

Украли юную жизнь у меня, -

Мои самые близкие и родня.


Христианин я по книге церковной,

И поэтому я перед смертью

Должен вас кротко, по-братски прощать.


Но, если честно, то проклятье греховное

Хочется мне вам вслед прокричать,

Чтоб Бог судил вас с проклятьем этим.


***

В любимой Германии, дома

Деревьев живых мне много знакомо.

А больше всего к себе вишня манит,

Но садовое пугало сильнее страшит.


Мы запуганы, как воробьи,

Чёрт гримасы нам строит свои;

Вишня цветёт, смеётся над нами,

Но отречения песню распеваем мы сами.


Вишня снаружи так красна,

Но косточку смерти внутри носит она;

И лишь наверху, где звёзд не счесть

Без косточек вишни есть.


Бога-Отца, Сына и Духа Святого

Наши души славят снова и снова. -

Потом немецкие души, конечно,

Бедняги, тоской охвачены вечной.


Лишь там, где ангелы пролетают,

Радость вечная расцветает...

А здесь, внизу, грехи и мучения,

Кислая вишня и озлобление.


ИЗ СБОРНИКА "К ЛАЗАРЮ"

(1853-1855)


1

Мой день был светел, и счастлива ночь,

Когда звуки из лиры извлекал я руками,

Моя песня была и радость, и пламя,

И ответный жар был такой же точь-в-точь.


Ещё цветёт моё лето, но уже в закрома

Весь урожай я положил,

И теперь оставляю всё, что любил,

Всё, что мне жизнь подарила сама.


Рука упала со струн. И на осколки

Разлетелся бокал, что радостно я

И задорно так к губам прижимал.


О, Боже! Как смерть уродлива горько!

Как сладка и уютна моя земля,

И земное гнездо, что я воспевал!


2

Букет, что Матильда моя собрала,

Улыбаясь, в молящей руке принесла,

Я отверг, ужаса не скрывая,

Не для меня та краса живая.


Цветы говорят мне, что никогда

Прекрасная жизнь не вернётся сюда,

Что теперь я смертью навеки пленённый,

Бедный мертвец, не погребенный.


Когда цветов аромат я вдыхаю,

Плачу и слёз не унимаю,

О мире, где солнце, любовь и радость...

А мне одни лишь слёзы достались.


Как был я радостен беззаветно,

Когда видел на сцене крысок5 балетных.

Теперь слышу фатальное шарканье сильное

Кладбищенских крыс и кротов могильных.


Аромат цветов вызывает на свет

Весь хор оперный и весь балет,

И в моей памяти тут как тут

Ароматы терпких духов плывут.


Кастаньет, цимбал мне звуки слышны,

Летят юбочки, что не очень длинны,

От кокетства и смеха я бешусь,

Ещё угрюмее становлюсь!


Прочь с цветами! Перенести я не в силах

Аромат дней, старых и милых.

Я злой, прекрасный фарс понимаю

И плачу, когда о нём вспоминаю.


3

О, овечка, был я твоим пастухом,

Охранял тебя в этом мире большом,

Вскармливал хлебом своим, любя,

Родниковой водой услаждал тебя.

Когда зимой холод всё сковал,

На своей груди тебя согревал.

И была ты надёжно защищена,

Когда ливней вокруг стояла стена:

Когда волк и ручей, обгоняя друг друга,

Завывали во сне, как осенняя вьюга,

Не тревожилась ты и не дрожала,

Когда молния высокий бор поражала:

Ты спала на колене моём

Тихим и беззаботным сном.


Мои руки слабеют, такая беда!

Бледная смерть подползает сюда!

Пасторали, овчарне конец ожидаю,

О, Боже! Свой посох тебе возвращаю. -

Храни моей бедной овечки сон

Тогда, когда буду я погребён;

В своей доброте не допусти,

Чтоб колючки встретились ей на пути,

Руно её нежное защити,

Постарайся от грязных топей спасти,

И, чтоб вкруг её ножек всегда,

Лучшая произрастала еда.

Пусть будет сон её беззаботен и тих,

Как спала она на коленях моих..


ПРОЩАЙ!


Я, как тот пеликан,

Тебя своею кровью поил,

И от тебя в благодарность

Желчь и полынь получил.


Зло было ненамеренно,

Лоб остался невозмутим;

Забывчивость, к сожалению,

Овладела мозгом твоим.


Ну, прощай! Ты заметишь едва,

Что плачу я, с тобой расставаясь.

Дурочка! Бог тебе сохранит

Непостоянство и жизни радость!


УМИРАЮЩИЙ АЛЬМАНЗОР


На, спящую тихо, Зулейму

Падают слёзы, жарко пылая;

Лебедино-белую руку

Поток моих слёз орошает.


На, спящую тихо, Зулейму

Капли крови упали красные;

Она тяжко стонет во сне,

Слышу стук я сердечка ужасный.


Ах! Боль родилась немой. -

Молча жалит коварно;

Только слёзы и только кровь

Из глубокой смертельной раны.


ЭПИГРАФ К "ЕВРЕЙСКИМ МЕЛОДИЯМ"

(1851)


О, не заставь свою жизнь протекать

Без радости и наслаждения!

И от выстрелов убежать,

Дай себе, во имя спасения.


Если счастье мимо тебя пролетит,

За край ухвати как-нибудь;

Твоя хижина пусть в долине стоит,

Труден к вершине путь.


(ИСТОРИИ)

(1846\1847)

(ПОЭТ)


Если предательство жизнь разрушит,

Будь верен перед людьми;

Если смерть омрачит твою душу,

Лиру скорей возьми.


Струны поют геройскую песню,

Полную пламени жаркого!

И тут же твой гнев растает чудесно,

И душа истечёт мукой сладкой.


ШЕЛЬМА ИЗ БЕРГЕНА

(1846)


В замке Дюссельдорф на Рейне

Громкий маскарад бушует:

Блеск свечей и гром оркестра,

Пары пёстрые танцуют.


Герцогиня так прекрасна,

Мчится в танце безоглядно

С юным, стройным кавалером,

Обходительно галантным.


Чёрной маски мягкий бархат,

Глаз, что на клинок похожий,

Так сверкает из-под маски,

Будто вытащен из ножен.


Шутовской народ ликует:

Пляшут клоуны, селянки,

Щёлкают над головами

Кастаньетами испанки.


Барабаны бьют натужно,

Контрабас взбесился тоже,

И к концу весёлых танцев

Сбилась музыка, похоже.


"Ваша светлость! Отпустите.

Мне бы к дому быть поближе!"

"Не пущу, - она смеётся,

Пока лик твой не увижу".


"Ваша светлость! Отпустите,

Ужаснётесь Вы, я знаю!"

Но смеётся герцогиня:

"Видеть я тебя желаю".


"Ваша светлость, отпустите,

Мною ночь и смерть владеют". -

Но в ответ она: "Твой облик

Видеть жажду всё сильнее!"


Он противился упорно

Этим тёмным уговорам,

Но она своею властью

Маску сдёрнула проворно.


"То из Бергена палач!"-

Быстро пронеслось по кругу,

Тот бесчувственную даму

В миг передаёт супругу.


Был умён, находчив герцог,

На месте погасил скандал:

Вынул меч: "А ну, на колено!"-

Парню грозно он приказал.


Мечом по плечу ударил:

Тебя в рыцари посвящаю!

Так как ты - хорошая шельма,

Шельм фон Берген тебя нарекаю!"


И дворянский род был основан

Палачом, цветущий, сильный..

Шельм фон Берген. Жил на Рейне,

Нынче в склепе спит могильном.


ВАЛЬКИРИИ

(1847)


Битва внизу. Пролетали,

На конях туч воздух пронзали

Три Валькирии. Их пенье звенящее

Звоном разносится дребезжащим:


Правители ропщут, народы враждуют,

Каждый из них власти взыскует;

Господство - это высшее благо,

И высшая добродетель - отвага.


Гей! Никогда не спасут вас от смерти

Гордые железные шлемы, поверьте!

И кровью в битве герой истекает,

А плохой человек всё получает.


Триумфальную арку, венок лавровый!

Явится, требовать всё готовый.

Всем лучшим на свете он овладел,

Страну получил он и людей.


Бургомистр, а также сенаторы,

На своих плечах несут триумфатора,

Преподносят ключи они в свой черёд,

И процессия сквозь ворота идёт.


Гей! Валы грохота нарастают,

Рожки и трубы резко играют,

Колокола в воздухе громко звонят,

И чернь упоённо кричит: "Виват!"


Прекрасные, дамы стоят на балконе,

Из цветов бросают они короны,

Победителю улыбаются нежно,

Отвечает он гордо и безмятежно.


В АЛЬБОМ МАТИЛЬДЫ


Здесь должен я на мятой бумаге

Острым гусиным пером

Всерьёз, но с шутливой отвагой

Балагурить лёгким стихом.


Но привык я себя выражать,

Целуя нежно твой розовый рот

И тем огнём тебя обжигать,

Что прямо из сердца идёт!


О, светская ярость! Поэт мучает нас,

А его жене, между прочим,

Другой светоч, в альбом сейчас

В рифму пишет множество строчек.


ИЗ СБОРНИКА "К ОЛЛЕА"

(1851)


АНГЕЛЫ


Конечно, Фома неверный

Не один на небе, думаю я:

Иерусалим с Римом, наверное,

Учил многих, что-то суля.


Но ангелов существование

Не вызывает сомнений сейчас:

Без недостатков света создания

Живут на земле среди нас.


Но, дамы милые, в крыльях

Откажу я тем существам;

Ангелы ходят без крыльев,

И это я видел сам.


Руками белыми защищают

Человека они от несчастья,

Прекрасным взором благословляют,

От него отводят напасти.


Утешает всех в юдоли земной

Их благосклонная милость при этом,

Но чаще того, кто мукой двойной

Обременён. И зовётся поэтом.


ПРОИСХОЖДЕНИЕ МУЛА


Твой отец, это каждый знает,

Увы, был добрый осёл;

Но от кобылицы чистейших кровей

Ты также произошёл.


Фактически можешь ты утверждать,

Защищаясь, то тут, то там,

Что по праву принадлежишь

Ты к благороднейшим лошадям, -


Что ты происходишь от Буцефала

Коня гордого, что бабка твоя


Отважно за знаменем похода крестового

Бежала в свите того коня, -


Что ты считаешь своей роднёй

Коня белого, что на себе таскал

Господина Бульонского Готфрида,

Что Гроб Господень завоевал.


Сказать можешь, что конь Баярда

Был твой кузен. И что твоя тётка

Носила рыцаря Дон-Кихота

И звалась Россинантой кроткой.


О том, что Санчо серый осёл

Родня тебе, говорить ты не должен был, -

От ослика того скорей отрекись,

Который Спасителя мира носил.


И в гербе красоваться ослом

Нужды нет для тебя:

Стоить ты будешь ровно столько,

Во сколько сам оценишь себя.


ЗИМА


Холод зимой обжигает сильнее,

Чем пламя жалить нас будет;

Сквозь снежную вьюгу несутся быстрее,

От морозов, спасаясь, люди.


О, горькое постоянство зимы!

Наши носы замерзают!

И концерты, что слушаем мы

Уши нам разрывают.


Всё же летом много чудесней:

Могу в лесу одиноко гулять

С моей болью. И любовные песни

Громко могу распевать.


ЕЛЕНА


Ты клялась, своей волшебною волей

Достать меня из могилы.

Оживив меня со сладострастным жаром,

Утолить ты его не в силах.


Твой рот прижимается к моему:

Дыхание людей божественно!


Я же твою выпиваю душу. -

Мертвецы ненасытны, естественно.


УМНЫЕ ЗВЁЗДЫ


Ноги легко цветы достают,

Нагло топчут их без участья,

Идут мимо, рвут напополам,

Не замечая по большей части.


Покоится жемчуг на дне морском,

Но его всё равно найдут,

Дыр насверлят, натянут подряд

На мягкого шёлка хомут.


Звёзды умны. Они держат себя

Вдали от земли, конечно.

На своде небес, как светильники мира,

Стоят они надёжно и вечно.


НУМЕРОЛОГИЧЕСКИЙ ВЗДОР


Мы возносим здесь песню

О цифре "три" замечательной:

К ней пришло за радостью горе,

Рассказ тот весьма занимательный.


Хоть арабского происхождения,

Была набожной и обаятельной. -

Во всей Европе нам не найти

Цифры такой блистательной.


Она была образцом морали,

Красна, как омар, и внимательна:

Застав слугу в постели служанки,

Их сдавала в тюрьму назидательно.


Летом - в семь, зимою - в девять

Кофе пила обстоятельно,

И каждую ночь сладким сном

Наслаждалась она обязательно.


Но теперь изменилась рифма,

И в жизнь пришли изменения:

Теперь должна бедная цифра "три"

Терпеть бедствия и мучения.


Пришёл тут сапожник и сказал:

У "три" голова такая,


Что выглядит, как малая семь,

Что на полумесяце восседает.


Но семь - число из учения

О числах древнего Пифагора:

Полумесяц, значит "служба Диане"

И об арабах напомнит скоро.


Самой цифрой "три" проверяет

Главный жрец Вавилона,

Как любовный триединый сюжет

Породить, она склонна.


Скорняк заметил при этом: будь "три"

Девицей благочестивой,

Почитала бы, как прежде, наших отцов,

Веря каждой придумке счастливой.


Тут портной, улыбаясь, сказал:

Цифры "три" никогда не бывало,

Её можно найти лишь на бумаге.

Только там она существовала.


Когда "три" услыхала такое,

То помчалась, как утка, в отчаянии

То в одну, то в другую сторону,

Громко жалуясь с причитаниями:


Я так стара, как море и лес,

Как звёзды, что на небе сверкают,

Видела, как царства возникают и гибнут,

Как народы гибнут и расцветают.


У жужжащего я стояла станка,

Что ткёт длинных столетий пряжу,

Котёл видела, мир создающий,

Как он бурлит, проливаясь даже.


И чувственным силам тёмным

Всегда отпор я давала,

И свою святую невинность

При всех скандалах я сохраняла.


Что поможет теперь моей добродетели?

Надо мной смеётся дурак и мудрец...

Мир плох, и он так не прав,

Пусть оставит в покое меня, наконец!


Но утешает тебя, моё сердце, однако,

Любовь, надежда и вера опять;

Хороший кофе, глоточек рома,

Что скепсису у меня не отнять.


ВЫСОКОМЕРИЕ


Почитают тебя, графиня фон Гудельфельд,

Люди за то, что деньгам твоим счёта нет!

В карете, четвёркою запряженной,

Ко двору представляться спешишь неуклонно.

Золотая карета тебя несёт

К огням дворца, что давно тебя ждёт:

По мраморной лестнице, шлейфом шурша,

Поднимаешься ты, еле дыша;

Слуг стоит наверху пёстрый ряд,

И все они дружно кричат:

Мадам, графиня фон Гульдефельд!


Гордо, веер, сжимая рукой,

Шествуешь через парадный покой,

Навьюченная жемчугом и брильянтами

И брюссельского кружева кантами,

Весело белая грудь раздувается

И через край переливается;

Книксен и глубокий поклон, -

Кивком и улыбкой каждый сражён!

А герцогиня фон Павиа

Зовёт тебя "дорогая моя"6,

Юнкера и подхалимы подряд,

Все танцевать с тобою хотят;

И остроумный короны наследник

В зал кричит из силёнок последних:

Прекрасно колышет задом Гудель фон Гудельфельд!


Но, если случится, что денег нет,

Спиной к тебе повернётся свет.

И лакеи опять, и опять

На шлейф твой станут плевать;

И вместо подобострастья и лести,

Крест на тебе поставят все вместе

Наглецы, "моя дорогая"!

И крикнет кронпринц, сморкаясь, чихая:

Чесноком воняет от Гудельфельд.


К "РОМАНСЕРО" - КРУГ


ГАНС БЕЗЗЕМЕЛЬНЫЙ


Прощай, жена, - сказал Ганс Безземельный

Меня зовут высокие цели,

Ожидает меня другая охота,

Бараны иные в прицеле.


Оставляю тебе мой охотничий рог,

Труби, ведь мой путь далёк:

Уходит время, но ты умеешь

Дуть в почтовый рожок.


Оставляю тебе я пса моего,

Чтоб замок хранил он мой...

Меня же хранит немецкий народ

Пуделиной, верной душой.


Императора мне предлагают корону,

Любовь эта, едва понятна;

Они несут мой образ в груди своей,

А также на трубках табачных.


Вы, немцы, всё же великий народ,

Способный, хотя простоватый. -

По вашему виду не скажешь никак,

Что вы придумали порох когда-то.


Не императором быть хочу вам, отцом,

Я счастливыми сделаю вас. -

Прекрасная мысль! Я так ею горд,

Словно я - матерь Гракхов сейчас.


Нет не разумом, только душой

Хочу народом я управлять;

И я совершенно не дипломат,

Чтоб о политике рассуждать.


Я - охотник, природы я человек,

В лесу диком вырос, однако

С сернами, вальдшнепами и кабанами,

Не болтун я и не кривляка.


Не маню пустыми я обещаньями,

Что в изданиях печатных навалены;

Говорю: тебе, народ, не хватает лосося,

Будь доволен трескою вяленой.


Тебе не нравится, что император берёт

Лучший вшивый улов? Буду краток:

У меня есть еда, и без тебя

Не терпел я в Тироле нехваток.


Так говорю я. Прощай, всё ж, жена!

Далёкий путь меня ждёт,

Кучер тестя давно ожидает меня

С лошадями у наших ворот.


Протяни скорее фуражку мне

С кокардой золото-красно-чёрной ;

Скоро увидишь ты с диадемой меня,

В императорском платье просторном.


В феврале ты скоро увидишь меня

В мантии пурпурной, старинной, -

Её подарил императору Отто

Когда-то султан сарацинов.


Я при том раньше носил далматинку7

С узором из ценных камней:

Процессией сказочной львы и верблюды

Важно шагают по ней.


Даже столу8 натягивал я на грудь, -

Она чопорна и значительна,

Орлы чёрные и фон золотой,

Она мне шла восхитительно.


Прощай! Обо мне скажут потомки,

Что заработал корону я честно...

Но будут ли они обо мне говорить

Никому это неизвестно.


ТОРЖЕСТВННАЯ ПЕСНЯ

(1849)


Бен-Меер, Меер-Беер!9

Каким слухам ты подаёшь пример?

Неужто и вправду ты хочешь родить

И Спасителя нам подарить,

Который предсказан нам и обещан?

Через неделю с готовой явишься вещью?

Ожидали шедевр мы с нетерпением,

Неужели конец тринадцатилетним мучениям?

Постоянным заботам конец наступает,

"Жан фон Лейден"10 этот шедевр называют.


Это - не выдумка, не наваждение,

Не журнальная утка - это рождение!

Случилось это на самом деле:

Лежит роженик, почтенный, в постели

После родовых болей великих,

Лежит он с просветлённым ликом

На слезами смоченной простыне,

В детской комнаты тишине.

И тряпку тёплую на опустевший живот

Блудница нежно ему кладёт.

Но тишина детской вдруг нарушается,

Громкий ор сюда прорывается,

Звучит он ясно и оглушительно:

То Израиля тромбоны действительно;

Тысячи голосов ликованьем охвачены,

(По большей части они не оплачены):

"Да здравствует Беер-Меер, автор шедевра,

Ура, великому Мейерберу!

Трудился он долго и тяжело,

И, наконец, время пришло!

После долгих трудов жестоких

Он родил, наконец, "Пророка"!


Из хора, что юбилейно поёт,

Юный муж выступает вперёд,

Коренной берлинец, из Пруссии он,

Господином Брандусом был оглашён:

На лице очень скромная мина.

Пожалуй, сходен с тем бедуином,

Что знаменитым был крысоловом,

И, как предшественник, вечно готовый

Причислить к любому себя балагану.

Тут стучит он громко по барабану,

В литавры бьёт, возглашая победу,

Как Мириам делала это,

Когда Мойше выигрывал битву,

И начинает петь, как молитву:


"Гениальный пот художника тут

По капельке наливался в сосуд

И собирался в сосуде том он,

Словно забором от всех ограждён.

Но тут шлюз внезапно открылся,

И в гордом волнении он излился.

Воды эти - Божие чудо!

Этот поток появился откуда?

Поток великий первого ранга,

Сравним с Евфратом и водами Ганга,

Где по берегу растут пальмы,

И слонят купают их громадные мамы,

Как у Шаффхаузена Рейна струя,

Каскадом, пенясь, скачет шумя;

А студенты берлинские в ряд,

Глазея, в белых брюках стоят;

Как Висла, где ищут вшей

Поляки знатные в юдоли своей,

Напевая геройских песен мотив,

На берегу, средь плакучих ив.


Да, тот поток, как море почти

Красное, его армии не перейти,

Утонуть с фараоном должна она тут,

А другие чрез это море бегут

С добычей и сухими ногами.

Какова глубина, широта перед нами!

Здесь, на этом огромном глобусе,

Нет лучшего водного опуса!

Он полон величия и поэтический,

Возвышенный он и титанический.

Велик, как Бог, как сама натура. -

И у меня есть партитура!"


ЭПИЛОГ

К "Торжественной песне на празднике маэстро

Фиаскомо


Сообщают негры, что царю зверей,

Льву удалось излечиться скорей.

Когда он убил обезьяну открыто,

Её кожу и волосы съел с аппетитом.


Я не лев и не царь я зверей,

Но рецепт хотел использовать сей,

Когда поэму эту на свет произвёл,

То сразу в себе улучшенье нашёл.


ОКТЯБРЬ 1849

(ГЕРМАНИЯ)

(1849)


Рванёт вдруг ветер, не шутя,

И дома снова тишь, отрада.

Германия, словно дитя,

Рождественским деревьям рада.


Как щит, что бережёт от зла,

Счастье семьи вперёд мы ставим;

А ласточка, что здесь была,

Вновь вьётся возле мирных ставен.


Под светом бархатной луны

Река и лес спокойно дремлют.

Чу! Треск! Не выстрелы ль слышны:

Неужто кем-то друг застрелен?!


Иль, может быть, вооружён

Безумец встретился бедняге:

Не каждый будет так умён,

Чтоб, словно Флакк, бежать с отвагой.


Треск. Это праздник, может быть,

В честь Гёте фейерверк сверкает,

Чтоб лиру старую почтить,

Ракеты в небо запускают.


И снова вспомнился мне Лист

Франц. В Венгрии, на поле брани

Окровавленный не лежит.

Он жив, он не убит врагами.


Последний венграм пост достался,

Что пал в стремлении к свободе;

Но рыцарь Франц живым остался.

И сабля спрятана в комоде!


Он жив. И старцем своим внукам

Легенды той войны расскажет:

Как тяжела войны наука,

И как владел клинком, покажет.


Камзол немецкий тесен стал,

Как только имя "венгр" услышал,

В ушах шум моря нарастал,

Гул барабанов был не тише.


В душе поднимаются из глубины

Давно ушедших героев видения,

Железная, дикая песня войны

И Нибелунгов крушение.


Это всё та же героев судьба,

Старые те же предания:

Имена другие, но та же борьба,

О медведях хвалёных сказания.


Гордо, свободно реют знамёна.

Их, кажется, не победить.

Но должен герой, - и судьба непреклонна,

Мощи грубой, звериной всё ж уступить.


И бык готов ныне с медведем

Тесный союз заключить.

"Ты пал",- венгр себя утешает этим, -

"Но страшнее позор нам пришлось пережить".


Изрядные бестии тебя одолели

И в ярмо затолкали так,

Что на шею нам свиньи и волки сели,

И стая низких собак.


Во мне всё скулят и хрюкают беды,

Перенести не могу в ночи

Это злой аромат победы!

Тихо, поэт. Ты болен. Молчи.


МИХЕЛЬ ПОСЛЕ МАРТА

(1850)


С Михелем немецким давно я знаком:

Он был лежебока изрядный.

Но в марте, лень поборов с трудом,

Мог достичь перемены отрадной.


Белокурую голову он поднял

Гордо в стране отцов:

"Никому не позволено, - он сказал, -

Изменой пятнать лицо".


Легендой сказочной те слова

В ушах моих прозвучали.

Как у юноши, глупая голова

И сердце им отвечали.


Но, как только старое барахло, -

Чёрно-золото-красное знамя, явилось,

Моё ослепление мигом прошло.

И чудо вдали растворилось.


Я знал цвета в знамени этом,

И что от них ждать, не скрою:

Из немецкой свободы лишь дурные газеты

Они принесли с собою.


Из могил своих борцы прежних лет

Предо мною вдруг появились,

Арндт и батюшка Жан, на свет,

За императора снова схватились.


Студенты же в мои юные дни

Кайзером вдохновлялись,

Когда за здоровье его пили они

И под столами валялись.


Я видел воочию грешную свору,

Дипломаты, попы там были. -

Старого римского права опора,

Единую церковь творили.


Михель, меж тем, терпелив и хорош,

Снова заснул, однако.

А проснётся, под шляпой его найдёшь

Тридцать четыре монарха.


ТОЛКОВАНИЕ ТЕКСТА

(1850)


Не воронами и не с воронами

Элиа вскормлен был. -

Один отрывок, когда-то созданный,

Без чуда нам всё объяснил.


Да, вместо жареных голубей,

Ему зажаренных дали ворон. -

Мы в Берлине с верой своей

Питались так же, как он.


ТЯЖЁЛЫЙ ВЗДОХ

(1850)


Неудобная вера и новая!

Мешать Господу Богу готовая.

Но несёт окончание ругани, к счастью,

Небесно-святое Божье причастье!


В лёгкой молитве все мы нуждаемся

И от нужды горькой ругаемся.

Но спасает нас от врагов и злосчастья

Небесно-святое Божье причастье!


Ни любовь, ни ненависть в злобный час

Господа Бога не отнимут у нас.

И к ругани мешает пристрастью

Небесно-святое Божье причастье.


ОТВЕТ

(Фрагмент одного сонета)

1850


Ты думаешь, путь этот верный вполне,

Но во времени ошибся ты основательно:

Не мирра и не мускус пахнут тут замечательно,

Оскорблений запах шлёт Германия мне.


Рано трубить о победе тут:

Жандармы с саблями так долго кочуют,

Боюсь я гадюк, что любовно воркуют,

И волка с ослом, что о свободе поют.


ПО ЭТУ И ПО ТУ СТОРОНУ РЕЙНА

(1850)


Мягкая травка и ласки дикие,

И кокетство с розами пылкими;

И похоти грубой смягчает пожар

Красивая ложь и сладкий угар.

Короче, любовная это игра. -

Вы - французы в ней мастера!


Но мы понимаем гораздо лучше

Ненависть, что германцев мучит,

Что из глубины души пробивается

И колоссально так раздувается,

И наполняет ядом неистовым

Гейдельбергскую бочку чистую.


***

Друг, кощунство! Отказался

Ты от своей толстой Ханны.

В паутину ты попался.

Худую любишь Марианну!


От мяса отказаться манящего,

Это всё же всегда простительно.

Но милашка с костями торчащими -

Это грех отвратительный!


Из-за злостных шуточек чёрта

Разум наш заблудился точно:

Мы оставляем толстых

И берём себе худосочных!


***

(1850)


Конец. Сомнений ни на йоту:

Пламя любви отправляется к чёрту.

Теперь мы от него свободны:

Лучшее время начнётся сегодня.

Счастье - в быте, домашнем, холодном.

Человек наслаждению отдаётся

Миром, что за деньги смеётся.

Весело готовит он блюда любимые,

Не страдает бессонницей неодолимою,

Кошмаров страшных не видит во снах,

Покоясь вечно у супруги в руках.


СВИДЕТЕЛЬ

(1850)


Ликуй и верь, Плантагенет,

Что последней надежды у нас больше нет,

Потому что слугами найден твоими

Камень. И "Артур" на нём имя.


Артур не умер, не найдено было

Его тело в каменной пасти могилы.

Пару дней назад я видел сам,

Как живой гонялся он по лесам.


Был зелёный бархат на нём,

Рот смеялся, очи пылали огнём;

Восседала охотничья свита гордо

На скакунах, выступающих твёрдо.


Чрез лес и долину звук рога летит,

Тра-ра-ра, - он могуче звенит!

Чудесные звуки, волшебный звон, -

Сыновьям Корнуолла понятен он.


Не пришло ещё время, - рог поёт,

Но очень скоро оно придёт,

И король Артур со своими верными

Очистит страну от норманнской скверны.


МОРФИЙ


Большое сходство есть между ними:

Два юноши, почти меж собою равны:

Один из них гораздо бледнее,

Аристократичнее, я бы сказал.

Когда другой так доверчиво, нежно

Держит меня в объятьях своих,

Улыбка и взгляд его так блаженны...

Мне кажется, он головой своей,

Венком из маков ко лбу прикасаясь,

Ароматом диковинным боль отгоняет.

Из души моей спокойствие льётся,

Оно так коротко. Но излеченным быть

Я смогу, если только факел опустит

Другой брат, что серьёзен и бледен стоит.

Сон - хорошо, смерть - лучше, конечно.

Но лучше всего - рождённым не быть!


IX

1851


ИЗ "РОМАНСЕРО"

1851


ПЕРВАЯ КНИГА

ИСТОРИИ.


РАМЗЕС


Когда фараон Рамзес вошёл

В золотую свою кладовую,

Смеялась тогда его дочь,

И с нею служанки напропалую.


Рабы чёрные и евнухи

Смеялись все вместе тоже,

И от смеха сфинксы и мумии

Расколоться хотели, похоже.


Принцесса сказала: я думала

Схватить вора скорей.

Но он только мёртвую руку

Оставил в руке моей.


Теперь понимаю я, как вор

Проник в хранилище золотое;

И, несмотря на замки и засовы,

Утащил богатство с собой.


Он имеет волшебный ключ,

Все двери им открывает,

Крепчайшие двери и ворота

Устоять пред ним не помышляют.


Я не крепкая дверь, не ворота.

Устоять не хватило сил:

Пришёл воришка, и что я хранила,

Этой ночью он утащил.


Так говорила, смеясь, принцесса

И танцевала при всех,

А служанки и евнухи даже

Не могли удержать свой смех.


Смеялся в тот день весь Мемфис,

И даже все крокодилы

Смеясь, тянули макушки

Из грязного жёлтого Нила.


Гром барабанов на берегу

Ими был сразу услышан,

Также указ, что со скалы

Глашатаем был зачитан:


Мы, Рамзес, милостью Божьей

Фараон, Египтом всем чтимый,

Посылаем привет и дружбу

Нашим подданным и любимым.


В году тысяча триста двадцать четвёртом

До Христа появления

В июне случилось кое-что,

И Наше о том повеление:


Вору в хранилище наше

Удалось незаметно попасть,

И позднее он умудрился

Драгоценностей много украсть.


Чтобы найти преступника, Мы

В кладовой дочь оставили спать,

Но он умудрился хитро

Нас обокрасть опять.


Чтоб то воровство прекратить

И вору хитрому в то же время

Показать глубокое уважение

И нашу любовь перед всеми:


Хотим Мы ему в супруги

Любимую дочь вручить,

И, как наследника, титулом князя

Желаем его наградить.


Поелику адрес зятя

Остался тайной для Нас,

Благую весть принесёт ему

Собственный Наш указ.


Быть по сему. Тысяча триста двадцать шесть

Дату поставил он

И торжественно расписался:

Рамзес. Фараон.


Рамзес сдержал своё слово,

В зятья взял грабителя он,

И тот после смерти Рамзеса

Наследовал египетский трон.


Он управлял, как другие,

Таланты, торговлю он защищал;

И говорили, в правленье его

Никто многого не украл.


БЕЛЫЙ СЛОН


Половиной Индии король Сиама

Владел надменно и упрямо.

Магавазанта двенадцать моголов чтили,

Великие ему дань платили.


Каждый год барабаны, рога и знамёна

Извещали громко и неуклонно,

Что тысячи верблюдов сюда привезли

Все бесценные творенья земли.


Когда видит король верблюдов гружённых,

В душе усмехается он потаённо;

Но открыто забота его сокрушает,

Что места в его кладовых не хватает.


Но его кладовые так велики,

Великолепны и широки,

Что они превосходят, действительно,

Тысячу и одну ночь удивительно.


"Крепость Индры" называется зал,

Где король Богов всех собрал:

Из золота статуи тонкой чеканки,

С дорогими камнями, лучшей огранки.


Тридцать тысяч созданий страшных,

Фантастических и ужасных.

Многоголовые монстры там восседают

И много рук вперёд простирают.


Тринадцать сотен деревьев в пурпурном зале

Из коралла морского вы б увидали:

Большие, как пальмы, странный вид,

Ветки закручены, - лес красный стоит.


Хрусталём прозрачным пол там сверкает,

Деревья прекрасные все отражает.


Фазаны, оперением пёстрым блистают,

Вверх и вниз очень важно шагают.


Обезьянке любимой Магавазант

На шею надел шёлковый бант

И повесил ключ. Открывает он

Зал, что спальней был наречён.


Драгоценные камни работы чудесной,

Как горох, по земле, там рассыпаны тесно.

И алмазы там встречаются дивные,

Размером с яйцо куриное.


На мешках с жемчугом король возлегает,

Вытянувшись на них, отдыхает,

С обезьянкой рядом покоится он,

Оба спят и храпят в унисон.


Но дороже королевских сокровищ всех,

Источник счастья и душевных утех,

Кем горд король был и ослеплён,

Это был большой белый слон.


Чтоб высокий гость где-то жил, наконец,

Магавазант приказал построить дворец:

Крышу покрыть золотым листом

И лотосом завершить колонны при том.


Триста спутников стоят у ворот, -

Это слона почётный эскорт,

И служат, низко сгибая спины,

Сто чёрных евнухов в порыве едином.


В золотой миске, вкусны и мягки

Лучшие ему приносят куски.

В ведре серебряном тащат вино

И сладкие пряности заодно.


Его амброй и маслом из роз растирают,

Голову гирляндой цветов накрывают.

И благородному служат при этом

Из Кашмира бесценные ткани - пледом.


К счастливой жизни он приневолен;

Но на земле никто не бывает доволен:

Благородный слон по причине неясной

В меланхолии оказался опасной.


Среди изобилия меланхолик белый

Стоял печально, ничего не делал.

Как взбодрить его, тут решают задачу,

Но попытки терпят все неудачу.


Напрасно идут к нему баядеры,

Прыгая и распевая без меры;

Тщетно рожки и тромбоны звенят,

Они слона бедного не веселят.


С каждым днём положенье ухудшается точно,

И Магавазанта сердце совсем озабочено.

Он со ступенек трона встаёт,

Астрологов умнейших к себе он зовёт:


"Отрублю тебе голову я, звездочёт,

Если ты не скажешь мне в свой черёд,

Что моему слону не хватает,

И что душу ему омрачает".


Тут три раза об землю стучится лбом

И с серьёзной ужимкой говорит астроном:

"О, король, правду сказать я хочу.

А решение лишь тебе по плечу.


На севере прекрасная дама живёт.

Белое тело, высокий рост;

Великолепен, бесспорно, твой слон,

Но не сравнится с той женщиной он.


С ней сравниться только дерзает

Голубка, что станом напоминает

Бимху, великаншу из Рамаяны

И эфесца великой Дианы.


Её ноги - строение, стоящее твёрдо,

И над землей возвышаются гордо.

На прелестные похожи пилястры,

Из ослепительно белого алебастра.


Её сердце - собор кафедральный,

Там царит Бог Амур колоссальный;

Горит, подобно лампе алтарной,

Оно без фальши и без изъяна.


Зря поэты ломают перья умелые,

Воспеть, стараясь её кожу белую;

И даже сам дикий зверь, похоже,

Как она, беспощадным быть не может.


Гималайского пика шапка снежная

Кажется серой, близ женщины нежной;

И лилия, что держит её рука,

От контраста иль ревности пожелтела слегка.


Графиня Бланка, скажу я прямо.

Имя великой и белой дамы,

Она во французской земле живёт,

И твой слон любовь ей отдаёт.


Душ сродство всех чудес сильней,

Он во сне познакомился с ней

И этот сон для себя украл

И нашёл высокий тот идеал.


Страсть съедает его с тех часов,

Хоть формально он совершенно здоров.

Четвероногая ценность, мечтать, обречён

О дочери севера твой белый слон.


Симпатия, полная тайны своей!

Её не видел, но он думал о ней.

При лунном свете он ходит опять

И вздыхает: если бы птичкою стать!


Лишь тело его остаётся в Сиаме.

Душа - у франков, с Бианкой - не с нами.

Разлука души и тела вредна,

Ослабляет желудок, сушит горло она.


Отвергает слон блюда вкусные странно,

Он любит лишь клёцки и Оссиана.

Он худеет, кашляет, теряет силы,

Страсть раннюю роет ему могилу.


Хочешь спасти, ему жизнь сохранить

И миру снова его подарить,

Тогда, скорее, к франкам, король,

Отослать больного в Париж изволь.


Когда бы там он увидал

Своих мечтаний оригинал

И облик любимый узрел воочию,

От хандры он излечился бы точно.


И красота сияющих глаз

Муки любви излечила б тотчас.

От улыбки её, как привидения,

От солнца исчезнут последние тени.


Её голос, как песня волшебная,

Раздор из души уберёт совершенно.

Радостно уши поднимет он.

Как будто заново был рождён.


Такая любезность и радость такая

В Париже на Сене-реке проживает.

Как слон твой там станет цивилизован,

Развлечён и очарован!


Но, король, осмелюсь тебе напомнить,

Не забудь его дорожную кассу пополнить.

И дай письмо ему для кредита

У Ротшильда, на бульваре Лаффитта.


Дай аккредитив на миллион

Дукатов. И господин Гордон

Ротшильд скажет лукаво:

"Слон твой - парень на славу!"


Так астролог сказал и потом

Три раз о землю ударил лбом.

Король наградил его, как только мог,

И чтоб всё это обдумать, прилёг.


Он думал этак и думал так,

Королевские думы - совсем не пустяк.

Притулилась к нему обезьянка опять,

И оба сразу начали спать.


Что он решил, расскажу вам едва ли,

Индийскую почту, мы не получали.

Последнее, что узнали мы, наконец,

Её дорога шла через Суэц.


ПОЛЕ БИТВЫ ПРИ ГАСТИНГСЕ


Вздыхал глубоко аббат Вальтгам,

Вестью он был удручён,

О том, что Гарольд плачевно

На Гастингском поле сражён.


Азгольд и Аильрик, два монаха,

Отправлены были послами,

Чтоб мёртвого Гарольда отыскали

Между другими телами.


Побрели монахи печально прочь

И печально назад вернулись:

"Преподобный Отец, мир очень зол,

Нам счастье не улыбнулось.


В битве этой пал лучший муж,

Ублюдок всех победил вокруг,

Воры с гербами делят страну

И освобождают всех слуг.


Вшивый подлец из Нормандии

Лордом станет в Британии скоро.

Портного видел я из Баварии,

Он звенел золотою шпорой.


Горе тому, кто остался в Саксонии!

Вся саксонская святость их не спасёт:

Когда явятся в царство на небе,

На них позор всё равно падёт.


Теперь знаем мы, что означала

Большая комета ужасная,

Что мчалась на огненном помеле

По небу кроваво-красному


При Гастингсе в исполненье пришло

Несчастливой звезды предсказание...

Были мы там, на поле битвы,

Выполняя ваше задание.


Мы искали тут и искали там,

Пока надежу не потеряли:

Тело Гарольда-короля

Мы так и не отыскали".


Азгот и Аильрик так говорили

Аббат ломал руки, плача,

Потом глубоко задумался он,

Простонав, "поступим иначе.


В середину леса, к камню поэтов

Вы идите скорее:

Там живёт в хижине бедной

Эдит, Лебединая шея.


Бела, как у лебедя, шея Эдит,

Потому она так прозывается;

Когда-то король Гарольд любил

Молодую эту красавицу.


Он любил её, целовал и ласкал,

Потом оставил её и забыл.

Шестнадцать лет пробежали с тех пор,

Молодой погасили пыл.


Отправляйтесь, братья, к женщине этой,

И пусть пойдёт она с вами;

При Гастингсе найдёт короля

Женщина любящими глазами.


И в аббатство вы доставить должны

Гарольда тело потом. -

Короля погребём мы по-христиански

И душу его отпоём".


В полночь братья были в лесу

У хижины этой убогой:

"Просыпайся, Эдит, и следуй за нами"-

Они прокричали строго:


"Одержал зло над нами победу

Норманнов вождь непреклонный,

И на поле Гастингской битвы

Лежит король Гарольд сражённый.


Иди скорей к Гастингсу с нами,

Мы найдём его среди тел

И в Вальтгам принесём в аббатство,

Как Преподобный Отец хотел".


Не сказала Эдит ни слова,

Собралась она в спешке великой,

Помчалась вслед за монахами,

Летели волосы по ветру дико.


Идёт бедная босиком,

Через болота и чащу...

К концу дня увидали они

Меловой утёс, у поля стоящий.


Покрывает туман поле битвы

Полотном белым, прекрасным;

И галки кверху взлетают

С карканьем безобразным


Много тысяч тел там лежали,

Купаясь в крови своей:

Нагие, растерзанные, ограбленные,

Рядом - головы их коней.


Бродила Эдит лебединая шея,

В крови ноги босые купала,

Но пытливым взглядом застывших глаз,

Она словно стрелы метала.


Она тут искала, искала там, -

От неё взлетали с испугом

Стаи жадно жрущих ворон,

Дышали монахи с натугой.


Целый день уже ищет она,

Наступает вечер, и - вдруг,

Из груди бедной женщины вырвался

Резкий, ужасный звук.


Нашла Эдит Лебединая шея

Кровавое королевское тело, -

Не сказала ни слова, не плакала

Целовала лицо, что белело.


Лоб целовала она и рот.

Обнимала крепко с любовью,

Целовала раны на груди короля,

Покрытые пролитой кровью.


Она на плече Гарольда нашла,

Поцелуями жарко покрыла

Три малюсенькие шрама страсти,

Её укусы кожа хранила.


Монахи старались тем временем

Вместе связать деревца.

Чтоб понести на носилках

Сиятельнейшего мертвеца.


В Вальтгам для погребения

Короля они понесли.

Сзади шла Эдит Лебединая шея

За телом своей любви.


Она пела литанию смерти

В манере кроткой, наивной своей,

Пенье звенело громко в ночи.

Монахи тихо молились пред ней.


МАРИЯ АНТУАНЕТТА


Как весел дворец Тюильри:

Сверкают окна зеркально,

Но там светлым днём гуляют

Привидения старые тайно.


Является в павильон цветов

Мария Антуанетта.


Она утренний там производит приём

Со всей строгостью этикета.


Расфуфыренные дамы стоят, в основном,

Но кто-то присел из них. Ах,

Они в атласе, в парче золотой

В драгоценностях и кружевах.


Талии узки, торчат кринолины,

Мило так выступают

Ножки на каблуках высоких,

И голов только им не хватает.


Нет головы у каждой из дам,

И у королевы её не хватает,

И поэтому Её Величество,

Непричёсанной восседает.


Да, Вы, которая гордую башню

Несла на макушке дерзко,

Дочь императрицы Марии Терезии,

Императора внучка, крови немецкой,


Без причёски должны вы теперь

В кругу появляться тесном,

Благородных, утративших, головы дам,

Одним способом, всем известным.


То были последствия революции

И её фатальной доктрины;

Во всё виноваты Руссо, Вольтер

Врач, что выдумал гильотину.


Но очень странным кажется мне,

Что создания не замечают,

Бедняги, того, что они мертвы,

И что им голов не хватает.


Пустое чванство! Совсем, как всегда,

Лобызаться подлизы готовы,

Как забавна и отвратительна

Учтивость та, безголовая.


Кланяясь, первая дама приносит

Рубашку изо льна к туалету,

Вторая её подаёт королеве,

Приседают обе при этом.


Третья и четвёртая дамы

Приседают, учтивы, легки,

Для того, чтоб Её Величеству

Натянуть на ноги чулки.


Первая фрейлина, учтиво склоняясь,

Утренний капот подаёт,

Другая фрейлина, кланяясь тоже

Юбки нижние, в свой черёд.


Обергофмейстерина королевы

Обмахнуть грудь белую рада,

А за нехваткою головы.

Она улыбается задом.


Солнце сквозь занавески окон

Бросает внутрь любопытный взгляд.

Но, увидев старые те привидения,

Удирает с испугом назад.


БОГ АПОЛЛОН

I

На высокой скале обитель видна,

Мимо Рейн величаво шумит,

И, глядя сквозь решётку окна,

Монахиня юная тихо стоит.


Плывёт там кораблик сказочный,

Блестит он в заре вечерней,

Украшен тафтою праздничной,

Цветами и лавром увенчан.


Юнец белокурый, прекрасный

Посередине виден отлично,

И вышит золотом ясным

Пурпур туники античной.


А у ног его возлегают

Девять мраморных дев чудесных,

Туники короткие обвивают

Тела тонкие и прелестные.


Златокудрый поёт приятно

И на лире играет при том;

В сердце монахини внятно

Звучит песня, пылая огнём.


Дважды она во спасение

Крестом себе осеняет,

Но крест от дикого наслаждения

И от сладких мук не спасает.


II

Я - музыки Бог самой,

Почтеньем всех стран удостоен,

В Греции, мне родной,

На Парнасе мне храм построен.


В Греции, мне родной,

На Парнасе сидел целый день,

Бил Кастальский ключ под горой,

Кипарисы бросали тень.


Забавлялась вокалом порой

Вокруг меня девушек тьма:

Ла-ла-ла неслось под горой,

Болтушки смехом сводили с ума.


И когда из чащи лесной

Рог звенит призывно и твёрдо:

Тра-ра-ра! То с охотой большой

Артемида, сестра, мчится гордо.


Я не знаю, что было со мной,

Но лишь я хлебнул еле-еле

Кастальской воды неземной

Мои губы сами запели.


Я пел, почти упиваясь собой.

Опьяняла лира, звеня.

Будто, ветви раздвинув рукой,

Тихо слушала Дафна меня.


То амброзия чистой струёй

Изливалась в песне моей,

И истинной славы волной

Пронеслась по Вселенной всей.


Из Греции, мне родной,

Тысячу лет изгнан я;

Но сердце моё в ней одной,

Там осталась душа моя.


III

В богомолки одежду грубую,

В плащ с большим капюшоном

Из саржи жёсткой и чёрной

Завернулась монахиня юная.


Торопливо вдоль берега Рейна

Шагает вниз по дороге,


Что прямо ведёт в Голландию,

Осведомляясь жарко у каждого:


"Не видели вы Аполлона?

Ярко-красный плащ носит он,

Поёт приятно, играет на лире,

Он - мой прекрасный кумир"


Никто не хочет вести с ней речи:

Показал кто-то, молча ей спину,

Таращит кто-то глаза, улыбаясь,

Вздыхает некто: Бедный ребёнок!


По дороге, бредя без цели,

Идёт трясущийся, старый мужчина,

Перебирая в воздухе пальцами,

Напевает гнусавое что-то.


Мешок на спине болтается,

Треугольную носит шляпчонку,

Усмехаясь глазками умными,

Слушает заклинанья монахини.


"Не видели вы Аполлона?

Ярко-красный плащ носит он,

Поёт приятно, на лире играя.

Он - мой прекрасный кумир".


Старик ответил монахине.

И в то время как он говорил,

Качал туда и сюда головой.

Теребя забавно бородку острую:


Довелось ли мне его видеть?

Да, достаточно часто

Я видел его в Амстердаме

В синагоге немецкой.


Он был там солистом хора,

Звал его рабби "Фабиш"11,

Что Аполлон, на высоко-немецком -

Но - не кумир он мой.


Красный плащ? Его тоже знаю:

Стоит восемь флоринов за локоть,

Настоящий, подлинный пурпур,

Ещё не полностью он оплачен.


Его отца - Моисея Уитцера

Знаю я хорошо. Обрезальщиком

Служит он при португальцах,

Обрезает и суверенов.


Его мать, моего зятя кузина,

На канале она торгует

Огурцами солёными, также

Поношенными старыми брюками.


Радости им не приносит,

Что сын прекрасно играет на лире.

К сожалению, было бы лучше

Если б в тарок он играл или в ломбер12


Он ещё вольнодумец, к тому же,

Свинину ел, потерял работу

И бродяжничал по стране

С комедиантами грязными.


На рынке он в балаганах

Шута играл, Олоферна,

А также царя Давида -

Того с очень большим успехом.


Так песни царя Давида

Он сам за царя сочинил,

На родном языке исполняя

В Нигена старой манере.


Из амстердамского балагана

Взял он несколько проституток,

Таскается с этими музами

Он теперь, как Аполлон.


Одна толстая среди них

Превосходно и живо хрюкает,

А лавровый убор головной

Свиньёй зовётся зелёной


ДВА РЫЦАРЯ


Вашлапский и Грапюлинский

Поляки из польской земли

С тиранией Москвы за свободу

Долго борьбу вели.


Они храбро бились, но оказались

В Париже, в конце концов:

Сладко всё же остаться живыми,

Числясь дома среди мертвецов.


Как с Патроклом Ахилл,

Давид с Ионатаном,

Целовали они друг друга,

Причитая: "коханый, коханый!"


Никто не продал другого,

Оставшись честны и верны

Меж собой благородно схожи

Поляки из польской страны.


Они жили в одной квартире

И в постели одной они спали,

Одна вошь донимала их душу,

Они себя разом чесали.


Питались в одном трактире,

Но страданий не намечалось:

Каждый платил за себя,

И ссориться им не случалось.


Весёлая Генриетта

Для обоих поляков стирает,

Напевая, раз в месяц приходит

И их бельё забирает.


Бельё у них есть, действительно,

И в этом они равны:

По две рубашки у каждого

Поляка из польской страны.


Сегодня сидят у камина,

Там уютно трещат поленья;

Снаружи ночь и снежная вьюга.

Да ещё фиакров движенье.


Из чаши громадной пунша

Они уже много глотали:

Он был не сладкий, не скисший,

И водой его не разбавляли.


Вот уже уныньем охвачены

Обоих поляков души,

По лицу слёзы катятся,

Говорит Крапюлинский: "Послушай:


Ах, если б были у меня здесь в Париже

Медвежья шкура, халат любимый,

Ночной колпак кошачьего меха,

Что в стране остался родимой!"


Ему возразил Вашлапский:

"О, ты, мой соратник верный,

Не только о шкуре и ночном колпаке

Надо думать, наверно.


У поляков не всё потеряно,

Наши женщины могут родить,

И девы польские тоже

Героев нам будут дарить.


Героев таких, как Собецкий,

Как Шельмувский, а также Уминский,

Эскрокевич и Шубиакский,

И, как великий Езелинский!"


ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕЦ


Звук рогов и скрипок плывёт,

Вокруг идола кружит хоровод:

То дочерей Якова топот,

Вокруг тельца золотого,

Скачут снова и снова,

Звучат литавры и хохот!


До бёдер задраны юбки.

Их крепко сжимают руки.

Девы лучших родов при том

Несутся, не пряча лица,

Вихрем вокруг тельца,

Хохот, литавр гром!


Сам Аарон сюда притащился,

В сумасшествие это включился,

Вызывая насмешливый ропот.

Хранитель веры плясать пошёл.

Словно он какой-то козёл,

Гром литавр и хохот!


ЦАРЬ ДАВИД


Уходит деспот, улыбаясь,

Ни капли в том не сомневаясь,

Что произвол другой рукой

Оставит рабство за собой.


Бедный народ, как лошадь и вол,

Будет трудиться на произвол.

А тому, кому ярмо неудобно,

Сломает шею легко и свободно.


Царь Давид говорил, умирая

Соломону, на царство его наставляя:

Рекомендую тебе Иова,

Одного генерала немолодого.


Генерал этот неустрашим,

Но для меня он стал роковым.

Всё ж не отважился я как-нибудь

На ненавистного посягнуть.


Ты, мой сын, благословен и умён,

Богобоязнен, и тем силён:

Тебе не составит труда большого,

Наконец, умертвить того Иова.


КОРОЛЬ РИЧАРД


Чрез пустынное великолепье лесов

Мчится всадник, горяч и неистов

Он трубит в рог, петь, смеяться готов.

Он счастлив радостью чистой.


Душу сильнее найти не надейся,

В доспехи крепкие он одет, -

Это Ричард Львиное Сердце.

Христианского рыцарства цвет.


Добро пожаловать! Лес кричал

Деревьев зелёными языками,

Рады мы, что из плена ты убежал,

Что ты, о, король, снова с нами.


Воздух свободы король вдыхать рад,

Будто заново он рождён;

Вспоминает крепости аромат

И шпоры коню даёт он.


НЕБЕСНЫЕ НЕВЕСТЫ


Кто идёт мимо обители,

В освещённом окне видения?

То освещённые ярко

Идут процессией привидения.


Это - процессия мрачная

Урсулинок прошедших веков:

Прелестные юные лица

Выглядывают из клобуков.


Несут свечи они в руках,

Те жутко, кроваво мерцают.

Странно галерея обители

Шёпот и свет отражает.


Шествие в церковь идёт,

Опускаются там на сидения,

Что украшены изреченьями,

И своё начинают пение.


Благочестивы напевы их,

Но слова безумны, ужасны...

Бедные души! Они стучатся

В ворота неба напрасно.


"Мы были Христовы невесты,

Но радость греха нас смущала,

И мы отдали Цезарю то,

Что Богу любимому принадлежало.


У Цезаря прелестный мундир,

Усы лощёные и завитые,

Но больше всего нас манили

Эполеты его золотые.


Ах, лбу, который носил

Венец из колючек страшных,

Подарили мы оленьи рога,

Обманули Спасителя нашего.


Иисус, который сама доброта,

О заблуждениях плакал наших

И он сказал: Я проклинаю

Обречённые души ваши!


Как призраки ночи, встав из могил.

Искупить грехи вы должны:

Бродить, блуждая в этих стенах.

В сознании своей вины.


Ах, хорошо в могиле,

Но гораздо лучше бы было,

В тёплом небесном царстве...

Господи! Нас помилуй!


Иисус сладчайший! Прости

Вину нашу, что так тяжела.

Открой для нас тёплое небо.

О, нас мука нашла!"


Так поёт монашек толпа,

И церковный служка играет

На органе. И руки тени

По регистрам всем пробегают.


КОРОЛЬ МАВРОВ


Возглавляя вереницу,

Король юный Мавритании

Ехал с тяжестью на сердце

В Альпухарское изгнанье.


А за ним шли иноходцы,

Сияли палантины ярко,

Мул нёс на спине широкой

Чернокожую служанку.


Сотня слуг на скакунах

Арабских вороных сидели,

Но на гордых тех конях

Всадники мешком висели.


Ни цимбал и ни литавр...

Песни тоже не звучали,

Только мулов колокольцы

В горькой тишине стонали.


С вышины, где ясно видеть

Можно Дуэро долину,

На зубцы Гранады милой

Взгляд последний молча кинул.


В стременах король поднялся,

Он омыл слезами щёки,

И сверкал в вечернем свете

Город пурпуром высоким.


Мой Аллах, как он прекрасен,

Полон ароматом амбры,

Но испанский крест и флаги

На башнях гордых над Альгамброй!


Ах, при виде этом рвался

Из сердца боли стон глубокий,


Струились слёзы водопадом,

Омывая его щёки.


Мать короля смотрела молча

На сыновние страданья

И бранила его гордо

За эти горькие стенанья.


"Боабдиль эль Хико" - говорила, -

"По-женски плакать ты готов,

Над тем, что по-мужски достойно

Спасти не можешь от врагов".


Услышав эти речи злые,

Наложница всё поняла

И повелителя любимого

За шею нежно обняла.


"Боабдиль эль Хико",- говорила, -

"Утешься, горячо любимый,

Из пропасти твоих несчастий

Лавр расцветёт неодолимый.


Нет триумфатора на свете,

Что был победно коронован,

Любимца нет слепой Богини,

Что не был бы с несчастьем скован.


Но тот борец, кто так отважно

Сопротивлялся злой судьбе,

В сердцах людей жить будет вечно,

Оставит память по себе.


"Гора последних вздохов мавра"

Зваться будет с этих пор

Вершина та, где на Гранаду

Король последний кинул взор.


Любимый, время наполняет

Пророчествами мир земной;

И твоё имя, король, мавров,

Теперь прославлено тобой.


И эта слава не исчезнет,

Пока последняя струна

Гитары звонкой, андалузской

Не лопнет, горести, полна."


ПОЭТ ФИРДОУСИ

I

Золотые люди, люди серебряные! -

Говорил бродяга о тумане13, -

Его речи лишь о серебре,

О пошлом серебряном тумане.


Рот одного властителя всё же,

Одного шаха вещает лишь

О золотом тумане, и он

Даёт и берёт лишь туман золотой. -


Так считают добрые люди

Так думал и Фирдоуси,

Поэт, Шахнаме создавший,

Труд божественный и знаменитый.


Поэму великую о героях

Писал он по приказу шаха,

Который ему обещал за строчку

По золотому туману дать.


Семнадцать раз цвела уже роза

И раз семнадцать она увядала;

И соловей семнадцать раз,

Воспев её, замолкнуть успел.


А между тем сидел поэт

За станком гениальной мысли

И день, и ночь прилежно ткал

Поэмы ковёр исполинский.


Ковёр исполинский, в котором поэт

Чудесно вплёл своей Родины

Фантастичные хроники

Про древних правителей Фаристана,


Своего народа героев любимых,

Рыцарей и их приключенья,

Мудрецов волшебных и демонов

Дерзко обвил гирляндами сказок.


Всё цветущее и живое,

Сверкая красками, горя и пылая,

Было в песнях. И осветили

Песни святые древний Иран.


Древним божественным светом

Из последнего храма Огня,

Несмотря на короны и муфтиев

Сердце поэта пылало.


И когда завершил он поэму,

Послал срочно своему покровителю

Поэт свой манускрипт -

Двести раз по тысяче строк.


Произошло это в банях,

В банях Газны известных,

Где послы чёрные шаха

Фирдоуси застали.


Каждый тащил мешок денег,

Который к ногам поэта

Возложил, на коленях стоя,

За поэзию вознагражденье высокое.


Поэт поспешно мешок разорвал,

Чтоб скорее золота блеском,

Что долго не видел, потешить себя,

Но обнаружил ошеломлённо


Серебро внутри этих мешков:

Бледные туманы серебряные,

Двести раз по тысяче туманов,

И поэт рассмеялся горько.


Горько смеясь, он разделил

Сумму на три равные доли,

И каждому из двух шахских послов

По доле равной он подарил,


Как плату за доставку товара.

Третью - банщику отдал

В благодарность, как чаевые,

За то, что тот хорошо служил.


Схватил потом он странника посох

И сейчас же оставил столицу,

И с обуви своей перед воротами

Небрежно он пыль отряхнул.


II

"Если б был он ординарен

И не сдержал своих слов,

Я сердиться не был готов

На того, кто так вульгарен.


Но простить нельзя глумливый

Низкий подленький обман,

Речей двусмысленный туман,

Хитрость, что так молчалива.


Он был значителен и важен,

Когда он шествовал, бывало,

Всё в нём величье выдавало,

Он был властитель дюймом каждым.


Как солнце, в небесах сиял,

Смотрел он пламенно и твёрдо

И, был он, человеком гордым,

И всё-таки он мне солгал".


III

Шах Магомет поел за двух

И был доволен его дух.


Журчит вода, в саду светает,

У фонтана на пурпуре шах восседает.


Рой почтительных слуг столпился,

Любимец Анзари у ног примостился.


В мраморных вазах всюду цветы,

Горячей, пламенной красоты.


Сравнимы, со стройными пальмами,

Одалиски машут над ним опахалами.


И, как будто забыть всё на свете, мечтая,

Кипарисов стоит неподвижная стая.


Зазвучала вдруг под звук лютни чудесной

Таинственно-нежная, сладкая песня.


Шах поднимается, как очарованный:

Кто написал этот текст заколдованный?


Анзари очень короток был:

Фирдоуси-поэт его сочинил.


Фирдоуси? - властитель крикнул в ответ:

Где он? Как живёт великий поэт?


В бедности, - тут прозвучал ответ, -

В нужде живёт он уже много лет.


В родном городе живёт он в Тусе,

Там есть маленький садик у Фирдоуси.


Магомет помолчал одно мгновение

И сказал: Анзари, есть поручение:


Иди в конюшню, возьми оттуда

Сто мулов и пятьдесят верблюдов.


Нагрузи их сокровищами подряд.

Теми, что сердца людей веселят.


Всем прекрасным, что только возможно:

Утварью и одеждой роскошной,


Из сандала и кости слоновьей игрушками,

Из серебра и золота безделушками,


Кубками, кувшинами чистыми,

Пантеры мехами очень пятнистыми,


Коврами, шалями, кусками парчи,

В моей стране их соткали ткачи.


Оружие блестящее и чепраки

Смотри, не забудь положить в тюки.


Не меньше напитков возьми с собой

И много горшков с хорошей едой.


Не забудь варенье, миндальные торты,

А также пряники каждого сорта.


К тому добавь двенадцать коней,

Быстрых, как стрелы, арабских кровей.


Возьми рабов целую дюжину.

Тела, как бронза, крепче оружия.


Анзари, ты должен, и то мой приказ,

С вещами прекрасными ехать тотчас.


Ты должен скорей оказаться в Тусе,

Великому привет передать Фирдоуси.


Анзари выполнил шаха приказ,

Мулов и верблюдов навьючил тотчас


Дарами, что ценностью не уступали

Тому, что с провинций в казну собирали.


В три дня Анзари столицу оставил,

Процессию своей персоной возглавил.


С красным флагом он вёл караван.

Выполняя приказ, что был ему дан.


Через восемь дней караван добрался

В Тусу, что в горах затерялся.


Чрез ворота, что на западе находились

С шумом и криком все ввалились.


Барабаны стучали, рога гремели,

Триумфальные песни вверх летели:


Слава Аллаху! Кричали повсюду

Погонщики мулов и верблюдов.


В этот самый момент к воротам восточным

Продвигалась другая процессия срочно.


Она носилки несла погребальные,

Провожая поэта к приюту прощальному.


НОЧНАЯ ПОЕЗДКА


Волновалось море. За тёмными тучами

Месяц плыл над водою.

И, когда мы поднимались в челнок.

Было всего нас трое.


Шлёпали вёсла по воде.

Однообразье дурное.

Белопенные волны шумели вокруг

И видели: нас было трое.


Она стояла в челне, бледна и тонка.

Словно в мёртвом покое,

Как мраморное изваяние

Портрет Дианы, являя собою


Луна скрылась, и пролетал

Ветер стрелой ледяною.

И резко вдруг прозвучал над нами

Крик с угрозою злою.


Крик белой, призрачной чайки, звенел

Предупрежденьем, не скрою, -

Он ужасным зовом звучал в вышине,

Мы испугались все трое.


Жар у меня? Или это виденье

Пришло с грёзой ночною?

Сон заморочил меня совсем

Жестокостью дикой, дурною.


Видел себя Спасителем я,

Жестокая глупость со мною,

Будто бы нёс я огромный крест

С терпеньем и мукой большою.


Красавица, бедная! Осаждена

Стыдом, грехом, злом и тоскою, -

Я сделаю свободной её

От бед, что текут рекою.


Не дрожит красавица бедная,

Приняв лекарство такое:

Сам поднёс я тебе смерть,

Разорвав своё сердце больное!


О, глупость и грёза жестокая,

Ярость, безумье живое!

Ночь зияет, море шумит,

Боже, останься со мною!


О, милосердный Бог Шаддай!

Молю, останься со мною!

Море грохочет, о, Адонай,

Боже! Горе земное!


Солнце встало, мы пристали к земле,

Плыл май дурманной волною.

Но когда вышли мы из челна,

Было всего нас двое.


ВИТЦЛИПУТЦЛИ14


ПРЕЛЮДИЯ


Это Америка!

Мир это новый!


Не сегодняшний и не тот,

Европейский, увянуть готовый. -


Это совсем новый мир,

Который Колумб Христофор

Вытащил из океана,

Сияющий, в свежем приливе.


Стекают жемчужины капель,

Рассыпаясь цветными брызгами,

Когда его солнца свет целует...

Как же здоров этот мир!


Не кладбище романтики он,

Не кучи древней осколки,

Что из символов плесневелых

И каменных париков состоит.


Из почвы здоровой всходят

Деревья так же здоровые,

И нет здесь высокомерья,

И позвоночник ничей не сохнет.


На ветках деревьев качаются

Большие птицы. И их оперенье

Отливает красками всеми;

Носы их длинны и серьёзны,


Очками чёрными глаза окантованы,

Смотрят вниз на тебя молчаливо

И, вдруг, резко вскрикнув,

Как кофейные дамы начинают трещать.


Я не знаю всё же, что они говорят,

Похожи ли их языки на те,

Что знал Соломон Премудрый,

Который тысячу женщин имел


И все языки птичьи знал

Новые, а не только одни

Старые, мёртвые, как чучела,

Отживших давно диалектов.


Новая почва, цветы новейшие!

Цветы новые, запахи тоже!

Неслыханно дикие ароматы,

Что в мой нос проникают,


И дразня, пенятся страстно, -

Обонянье моё размышляет,

Мучаясь: где и когда

Запахи эти я нюхал?


Может быть, аромат исходил

От солнечно-жёлтых рук

Яванки, что на улице оживлённой

Постоянно жевала цветы?


Иль уловил я его в Роттердаме,

Рядом с Эразма статуей,

В белой вафельной лавке.

За занавесом таинственным?


В то время как я Новый мир

Разглядывал озадаченно,

Я сам в него, кажется, влил

Страхов гораздо больше.


Обезьяна, испугавшись, в кусты ускользнула

Крестясь при виде моём,

От страха крича: "Привидение!

Привидение старого мира!"


Обезьяна, не бойся меня!

Не привидение я, не призрак я также

Кровь жарко кипит в моих жилах,

Я - преданный жизни сын.


Просто при долголетнем общении

С мёртвыми я перенял

Какие-то манеры умерших

И их тайные странности.


Жизни прекрасные годы

Провёл я в строгих домах,

А также в гроте Венеры

И в других катакомбах романтики.


Не бойся меня, обезьяна!

Мне мила ты, потому что ты носишь

На коже безволосого зада

Цвета, что я так люблю.


Дорогие цвета! Золото-чёрно-красные!

Колорит обезьяньего зада

На меня навевают тоску

По знамени Барбароссы.


I

Носил лавровый он венок,

На сапогах его высоких

Блестели шпоры золотые,

Но был он не герой, не рыцарь.


Он атаманом был бандитов.

Что в книгу славы записал

Своим нахальным кулаком

Имя дерзкое: Кортес.


Он имя дикое своё

Вписал под именем Колумба.

И каждый школьник оба имени

Зубрит упорно наизусть. -


И после имени Колумба

Кортеса имя произносит,

Вторым великим мужем числя

В пантеоне Света Нового.


Судьбы последнее коварство -

Героя нашего связать

С преступным именем бандита

В доброй памяти людской.


Не лучше ль было бы затихнуть,

Остаться звуком незнакомым,

Чем через вечность волочить

Содружество таких имён?


Христофор Колумб, мессир.

Героем был с душою чистой,

Как солнце, и такой же щедрой,

Как наше яркое светило.


Иной дал людям очень много,

Но этот - целый Новый Мир

Нам очень щедро подарил,

И он Америкой зовётся.


Не мог он нас освободить

Из земной тюрьмы пустынной,

Но знал он, как её расширить

И наши цепи удлинить.


И благодарность человечества

Ему не только от пресыщенной

Идёт Европы. Азия и Африка,

Не менее утомлены.


И лишь единственный герой

Дал больше нам и что-то лучшее,

Чем Колумб. И это тот,

Кто Бога людям подарил.


Отец его Амрамом звался,

И мать была Иохабет.

А сам он звался Моисей, -

Он мой любимейший герой.


Все же Пегас, ты пребываешь

Слишком долго с любимым Колумбом. -

Знай, сегодняшний твой полёт

К человеку дурному, чьё имя - Кортес.


Расправь свои пёстрые крылья

И скорее меня неси

В Новый Мир, в ту прекрасную землю,

Что Мексикой называют.


Неси меня к крепости той,

Где король Монтесума

Радушно испанским гостям

Должен был дать приют.


Но не только пищу и кров

Дал правитель чужому бродяге:

Расточительно великолепные,

Получил тот подарки богатые


Украшенья из цельного золота,

Выточенные, искусно,

Драгоценности дарил Монтесума,

Проявив благосклонность монарха.


И нецивилизованный этот,

Суеверный, слепой язычник

В преданность верил и в честь,

И в святость гостеприимства законов.


Исполнил он просьбу испанцев,

Присутствовать на празднике их,

Чтоб они под кровом своим

Могли ему честь оказать.


Пришёл король со всей свитой.

Доверчиво и благосклонно,

Туда, где жили испанцы,

И фанфары встречали его.


Как сей фестиваль, назывался,

Не знаю. "Испанская верность",

Быть может, но зовёт его автор:

"Дон Фернандо Кортес".


Был дан сигнал. И внезапно

Король был, врасплох застигнут:

Связали его и держали,

Как заложника, в крепости.


Но Монтесума умер,

И была преграда разрушена,

Что защищал от гнева народа

Дерзких авантюристов.


И, словно прилив ужасный

Возмущенного дико моря,

Приближались, бушуя неистово,

Гневные волны людские.


Отбивали испанцы храбро

Каждый натиск. Но ежедневно

Крепость заново штурмовали: -

От игры такой испанцы устали.


Смерть короля прекратила

Также доставку продуктов:

Рационы стали короче,

И вытянулись лица, однако.


И длинными этим лицами

Смотрели Испании сыновья.

Они вздыхали, думали

О своей христианской Родине.


О своей дорогой Отчизне,

Где колокола благочестиво звонят,

И в печи кипит, разумеется,

Пышная олья-патрида.


Пережаренный бараний горох,

Лукаво запах под ним источают,

Украдкой скрываясь, хихикают

Чесночные колбаски любимые.


Держал военный совет полководец.

Постановил Совет - отступление;

Ранним утром другого дня

Оставляла армия город.


Мехико - город-остров,

Лежит средь большого озера,

В середине прибоя шумного,

Как гордая водная крепость.


С побережьем он только связан

Кораблями, плотами, мостами.

Что на высоких покоятся сваях,

Создают у озера малые мели.


Ещё до восхода солнца

Снялись в поход испанцы:

Не дотрагивались до барабанов.

Трубач не трубил побудку.


Не хотели их господа

От сладкого сна пробуждаться...

(Сотня тысяч индейцев

Находилась в то время в Мехико).


Но один испанец проделал это,

Не спрашиваясь у господина.

Но гораздо раньше проснулись

В Мехико сегодня индейцы.


На мостах, на плотах, на мелях

Ждали они терпеливо,

Чтоб поднести прощальный напиток

Там дорогим гостям.


На мостах, на плотах, на мелях,

Гей! Прекрасное пиршество было!

Кровь текла красным потоком,

Дерзких кутил убивали.


Там тело плотно лежало на теле,

И мы видим, на ком-то нагом

Отпечаталась грудь индейца,

Арабески испанских доспехов.


Удушение это было

И резня, что медленно очень,

Страшно медленно дальше катила

По мостам, по плотам, по мелям.


Индейцы пели, громко кричали,

Фехтовали испанцы молча,

Отвоёвывая шаг за шагом

Себе пространство для бегства.


В толкотне этой тесной борьбы

Имели они преимущество-

Европы строгое искусство войны,

Зев огня, доспехи и лошадей.


Испанцы многие были

Тяжело нагружены золотом.

Что, вымогая, добыли...

Ах, этот грехов жёлтый груз,


Парализуя, в бою им мешал,

И металл это дьявольский

Портил быстро не только душу,

Но так же и бедное тело.


Волна в середине озера

Совсем накрыла лодки и барки.

Стрелки, сидящие в них, стреляли

По мостам, плотам и по мелям.


В сутолоке подстрелили, конечно,

Много собственных братьев.

И попадали они порою

В высокородных идальго


На третьем мосту упал

Юнкер Гастон, знаменосец.

В тот день нёс он знамя

С изображением Девы Святой.


В изображение это

Индейцы тоже попали:

Прямо в сердце осталось торчать

Шесть сверкающих стрел,


Словно те золотые мечи,

Что грудь скорбящей Матери Божьей,

Полной боли, пробили насквозь

В процессии Страстной пятницы.


Умирая. Гастон передал

Своё знамя Гонсало, но тот,

Точно так же, смерть свою встретив,

Осел медленно. И тут же схватил


Сам Кортес дорогое знамя:

Он был полководцем и носил

На коне своём знамя до вечера,

Пока не пришла к концу битва.


Сто шестьдесят испанцев нашли

В этот день свою страшную смерть,

Свыше восьмидесяти попали

Живыми в руки индейцев.


Тяжело ранены многие были,

Их позже смерть победила.

И ещё дюжина лошадей

Частью убита была иль захвачена.


К вечеру достигли они,

Кортес с армией, побережья,

Берега, где уныло росли

Горькие ивы плакучие.


II

После дня борьбы ужасной

Ночь призраков идёт с триумфом,

Сто тысяч радостных огней

Разом в Мехико пылают.


Сто тысяч радостных огней,

Лес факелов, венки огня

Свой яркий свет, как будто днём,

Бросают на дворцы и храмы,


На все дома, но ярче всех

Храм Витцлипутцли освещён:

Из камня красного Бога дом,

На вавилонские он похож


Египетские, ассирийские,

Чудовищно-громадные строения,

Которые мы видим на картинах

Британца нашего Мартина Генри.


Такие же широкие там точно

С наклоном лестницы. Так широки,

Что много-много тысяч мексиканцев

Бурлят на них, вверх и вниз, спеша


В то время, как рядами дикими

Бойцы расположились на ступенях

И весело пируют, опьянённые

Победою и пальмовым вином,


Зигзагом эти лестницы ведут

К платформе, что подобна балюстраде,


И обрываются под самой крышей,

Под крышею чудовищного храма.


Там в алтаре своём, на троне,

Сидит великий Винтцлипутцли,

Кроваво-красный Бог войны.

Злой идол Мексики, однако,


Снаружи выглядит забавным:

Так вычурен и так ребячлив,

Что, несмотря на страх внутри,

Смешливость нашу вызывает.


И думаем мы, глядя на него,

В одно и то же время, как о смерти

Бледной, что в Базеле стоит15,

Так и о мальчике, что писает в Брюсселе16.


Стоят по обе стороны от Бога

Миряне - справа, слева - духовенство, -

Из пёстрых перьев облаченье

Топорщится на клире этом.


На мраморных ступенях алтаря

Сидит на корточках столетний человек:

На черепе, на подбородке нет волос,

Багрянцем отливает его куртка.


То, приносящий жертвы жрец.

Он точит острые ножи

И скашивает, улыбаясь

Глаза на Бога своего.


И кажется, что Витцлипутцли

Взгляды слуги своего понимает:

Он будто ресницами машет

И двигает даже губами.


На алтарных ступеньках сидят

Музыканты храма на корточках,

Бьют в литавры, дуют в коровьи рога:

Грохот и трубные звуки!


Грохот и трубные звуки,

И голосящего хора гром,

Мексиканское "Отче наш",

Похожее, на мяуканье кошек.


Мяуканье, как у кошек,

Но у кошек большого сорта,

Что зовутся тигровыми кошками

И вместо мышей, жрут людей.


Когда ветер вечерний свой свист

Сбросит на побережье,

У испанцев, что там находятся,

На душе заскребут когти тигра.17


Печально под плакучими ивами

Стоят всё время испанцы.

Оцепенело, глядя на город,

На озера тёмную гладь.


Отражается в ней, издеваясь,

Всё пламя индейской радости;

И они стоят, как в партере

Одного большого театра.


И платформа светлая храма

Бога войны - это сцена,

Где в честь победного праздника

Трагически сыграют мистерию.


"Жертвоприношение" - зовётся она.

Древность, - сюжет мистерии этой,

Но в христианстве, конечно,

Этот спектакль не так омерзителен.


Там кровь становится красным вином,

И тело дают для причастья

В виде тонких и совершенно

Безобидных мучных лепёшек.


В этом случае у дикарей

Блюдо сырое и очень серьёзное. -

Ясно: мясо, что поедали

И кровь человечьей была.


Чистой была кровь в этот раз,

Кровь христиан старая, что никогда

Не мешалась с презренною кровью

Мавров, а также евреев.


Радуйся, радуйся, Бог Витцлипутцли.

Дают сегодня испанскую кровь,


И тёплым её ароматом

Тешится жадно твой нос.


Сегодня для этого гордого блюда

Восемьдесят зарежут испанцев,

Для обеда твоих жрецов,

Что мясом себя освежат.


Жрец - не Бог, он - человек.

А человек, бедный обжора,

Не может жить одним обоняньем,

Аромат, вдыхая, как Бог.


Ну, уже грозно гремят литавры,

Пронзительно дуют коровьи рога:

Они гласят, что поднимается

Наверх процессия смертников.


Восемьдесят испанцев, позорно нагих,

С руками, связанными за спиной.

Волочат, тащат наверх

По лестнице прямо в алтарь.


Заставляют склонить колени

Перед статуей Витцлипутцли

И танец злой танцевать

Под пытками, их принуждают.


Пытки так зверски мучительны,

Так ужасны крики измученных,

Они похожи на дикий вой

Хора страшного каннибалов.


Бедная публика на побережье,

Кортес и друзья по оружию,

Услышали и узнали тотчас,

Полные страха друзей голоса.


И на сцене, ярко так освещённой,

Они видели совершенно точно

Фигуры и выражение лиц,

Видели нож и видели кровь.


Тогда они сняли шлемы

С голов, преклонили колени,

Голоса, настроив на смерти псалом,

Они пели: Профундус!18


Среди умерших в тот день

Был также Раймонд де Мендоса,

Сын аббатисы прекрасной,

Первой любви Кортеса.


Когда на груди у юноши

Увидел он медальон,

Что заключал образ матери,

Слезами светлыми заплакал Кортес.


Но всё же он вытер их с глаз

Рукавицей суконной и твёрдой,

Вздохнул глубоко и в хоре запел

С другими: Мизерере19


III

Мерцают всё бледнее звёзды,

И туманы, как, привидения,

Что в белых простынях притащились,

Поднялись из глади озера.


На крыше капища ужасного

Погас огонь, окончен праздник.

У алтаря, кроваво-слёзного

Лежат миряне и жрецы.


Лишь Куртка Красная не спит:

В мерцании последней лампы

Сладко скалясь, яростно шутя,

Сказал жрец Богу своему:


"Витцлипутцли, Путцливитцли,

Божок любимый, Витцлипутцли!

Тебя развлёк сегодня знатно

Тот аромат, что нюхал ты


От крови жертвенных испанцев,

Что аппетитно так дымились.

На лакомое падкий нос твой,

Блестя кроваво, впитывал его.


Жертвами завтра будут кони,

Ржущие страшилища знатные,

Которых духи ветра зачали,

С сиренами, любезничая жарко.


Если ты послушным будешь,

Зарежу для тебя двух внуков,

Прелестных мальчиков со сладкой кровью,

Моей старости, единственную радость.


Но должен ты послушным быть

И даровать нам новые победы.

Позволь нам победить, Божок любимый,

О, Путцливитцли, Витцлипутцли!


Сгнои врагов наших скорей,

Тех чужаков, что к нам издалека,

Из неизвестных нам земель

Пришли из мирового океана.


Зачем оставили свою Отчизну?

Гнал голод их иль кровь убитых?

Питает разум твой, однако,

Древняя, известная мудрость:


Что есть желание? В свои карманы

Наше золото они суют;

Хотят при этом, чтобы наверху,

Потом, на небе счастье обрести.


Сначала верили мы, что они

Породы высшей существа,-

Солнца сыновья, бессмертные.-

Оружия их молния и гром.


Но оказалось, смертные они,

Такие же, как мы. Мой верный нож

Испробовал сегодня ночью

Их человеческую смертность.


Люди они, и не прекрасней

Они, чем мы. И есть такие

Средь них, похожие на обезьян,

И лица их покрыты волосами.


И даже говорят, я слышал,

Что некоторые носят брюки,

Внутри, скрывая обезьяний хвост:

Не обезьяне не нужны штаны.


Уродлива мораль их точно так же,

О благочестии не знают ничего;

И даже говорят, они

Их собственного Бога тело жрали!


О, истреби ты этих злых

И гнусных богопожирателей,

Витцлипутцли, Путцливитцли,

Дай, победить нам, Витцлипутцли!"


Так обращался к Богу жрец,

И Бог тотчас ему ответил,

Хрипя, стеная, словно ветер ночи,

Ласкающий камыш озёрный:


Красная куртка, кровавый палач мой,

Ты в жертву мне много тысяч принёс,

Но жертвенный нож теперь свой вонзи

Ты в твоё старое тело.


Из этого разрезанного тела

Наружу выскользнет душа,

И, семеня над галькой и корнями,

Рванётся к лягушачьему пруду.


На корточках сидит там моя тётка,

Крыс королева и скажет она:

"Душа нагая, добрый день!

Как поживает мой племянник?


Витцлипутцли забавляется

В медово-сладком свете золота

И счастье смахивает со лба его

Вместе с роем мух заботы?


Иль своей железной лапой,

Пропитанной змеиным ядом,

Его терзает Канцлагара,

Богиня страшная несчастья?"


Даёт ответ душа нагая:

Приветствует тебя, мой Витлцлипутцли,

Тебе чумы желает он,

Проклятая, в твоей утробе!


Ему войну советовала ты,

И твой совет привёл в пучину

В исполнение пророчества

Древнего и очень злого,


Что принесут погибель царству

Ужасные мужчины с бородами,

На деревянных птицах прилетевших

Сюда с далёкого востока.


Изреченье старое гласит:

Бабья воля - Божья воля,-

Божья воля крепче вдвое,

Если баба - Матерь Божья20.


Есть Та, что на меня сердита,

Она - небесная царица,

Она - без недостатков Дева,

Что волшебства и чудеса творит.


Народ испанский она защищает:

Теперь навек должны мы закатиться,

Я - из всех Богов беднейший

И также Мехико, мой бедный.


Как выполнишь задание моё,

Так, душа нагая Красной Куртки,

Ползи в дыру и там засни,

Чтобы не видеть моего несчастья.


Разрушат храм со мною вместе,

Останутся развалины и дым:

В дым кану, без остатка, растворясь,

Никто меня здесь больше не увидит.


И всё ж я не умру. Мы - Боги

Старые, совсем, как попугаи,

Линяем, как они, и часто

Меняем так же оперенье.


На Родину моих врагов,

Что называется Европой,

Теперь хочу я убежать,

Начну там новую карьеру.


Себя я зачерню и стану

Там для всех я Богом.

Как злейший враг моих врагов,

Я стану там без устали трудиться.


Своих врагов я стану мучить

И их фантомами пугать:

Господство ада, и вкус серы

Они должны всё время ощущать.


Их мудрецов, а также дураков

Желаю я в ловушку заманить,

Их добродетель щекотать хочу,

Пока не засмеётся, как блудница.


Да, дьяволом хочу я стать

И, как друзей, приветствовать своих

И Сатану, и Астарота,

И Велиала, и Бельцуба.


Приветствую тебя, Лилит,

Гладкая змея и мать грехов!

Твоей жестокости меня учи,

Твоей прекрасной лжи искусству!


О, Мехико, любимый,

Никогда тебя спасти я не смогу,

Но страшно мстить я за тебя хочу,

Мой Мехико любимый.


КНИГА ВТОРАЯ: ЖАЛОБЫ


Счастье - это продажная девка,

В одном месте долго не пребывает.

Сдув волосы, в рот поцелует крепко

И тут же прочь убегает.

Несчастье ведёт себя по-другому:

Крепко любя, толкается в сердце:

Зачем спешить, - говорит, - из дома?

На кровати вяжет, и некуда деться.

УЕДИНЕНИЕ


В дни мои юные, ясные

На голове носил я венец прекрасный,

Цветы сверкали дивным огнём,

Чары волшебные жили в нём.


Нравился всем прекрасный венок,

Но кто-то от зависти изнемог.

От жёлтой зависти неутолённой

В уединенье бежал я зелёное.


В лес! В лес! Тут жизнь свободную

Мог вести с духами и животными.

Феи, а также олени гордые

Без страха ко мне приближались твёрдо.


Без страха ко мне подошли они близко,

Они знали, нет никакого риска:

Я не охотник, косуля знала,

Во мне нет здравомыслия, фея считала


Болтать о милости фей, как дурни, не будем,

Но как другим уважаемым людям,

Благосклонность леса весьма завидная,

Была для меня совсем очевидна.


Вокруг любезно рой эльфов порхал,

Воздушный народец трещал и болтал.

Один слегка уколол меня взглядом,

Суля сладкое счастье со смертью рядом.


Меня майскими играми развлекали,

Двора истории мне рассказали:

Хроники, к примеру, скандальные

Великой королевы Титании.


Я сидел у ручья: С волосами летящими

Выходили вакханки воды настоящие,

В вуалях серебряных длинных

Толпа русалок являлась дивных.


Играли скрипки и цитры в свой черёд,

Прекрасен русалок был хоровод:

Мелодии, позы цариц волны

Звенящей ярости были полны.


Но порою, пресытясь безумием этим,

Вели себя, как малые дети:

У ног моих ложились они,

Пряча головы в колени мои.


Галльскими песнями заливались старинными,

Например, песней о трёх апельсинах

И волшебные оды пели в конце

Обо мне и моём человечьем лице.


И в пение часто они вставляли

Вопросы, что часто мне задавали:

"Скажи, для какой цели своей

Бог любимый создал людей?


Душа бессмертная любому дана,

Из кожи иль из холста она?

И также ответь нам к примеру,

Почему ваши люди глупы без меры?"


Скрою, какой дал я ответ.

Для души, я думаю, горя нет:

Бессмертной душе никогда не вредило,

Что бы русалка ни говорила.


Грациозные эльфы, русалки стройные

Не как духи земли, служат достойно:

Помочь людям простодушно пытаются...

Я люблю тех, что гномами называются.


Красные плащики гномы носили,

Честны и пугливы лица их были.

И тайну их разгадать я смог,

Почему прячут они ступни своих ног:


Лапы утки ступни их напоминают.

Они думают, это никто не знает.

Очень глубока эта тайная рана,

Но издеваться над этим было бы странно.


Ах, небо! На карликов мы похожи,

И что скрывать, есть у нас тоже.

Христианином тот считаться б не мог,

Кто открыл бы тайну наших утиных ног.


С саламандрами не общался я никогда,

Об их склонностях у других узнавал иногда.

В лесу их немного. При появлении

Скользили мимо, как робкие тени.


Совсем, как дети они, похудевшие:

Лица подавлены и пожелтевшие

Тесно камзольчики их облегали,

Золотом вышиты, багрянцем сияли.


На каждом из них сверкает коронка,

Вся в рубинах, огранки тонкой.

И каждый из них полагает при том

Себя единственным королём.


Что не сгорают они в огне,

Просто фокусом казалось мне:

Кто не способен воспламеняться,

Может ли духом огня являться?


Мандрагоры лесные, умные, кроткие.

Бороды длинные ножки короткие,

С палец длиной старообразные лица, -

Неясно, как удалось им на свет появиться.


Когда в свете луны стремглав выбегают

Корни писающие напоминают.

Только добро я видел от них

Хоть неизвестно происхождение их.


Чарам малым они учили меня:

С ветром болтать, птиц криком маня.

В Иванову ночь я научился искать

Травку, чтобы невидимым стать.


Учили указания звёзд толковать

И без седла на ветре летать.

Рунные заклинания я учил,

Что мёртвых наверх зовут из могил.


Учили меня они свисту специально,

Чтоб дятла обманывать идеально;

И того добивались мои мандрагоры,

Что открывал им дятел сокровищ горы.


Тем заклинаньям учили подряд,

Что бормочут, когда ищут клад.

Но напрасно мне всё объясняли,

Умельцев клады искать, они не встречали.


Мне мало нужды было клад находить,

Я сам за всё мог заплатить:

Владел я в Испании замком воздушным.

Получал доходы, когда было нужно.


О, прекрасное время! С небесного свода

Лилась музыка эльфов для хоровода,

Шутили кобольды, русалки плясали,

Вкруг, упоённого сказками, сердца порхали.


О, прекрасное время! Под высокою кроной,

Как под триумфальной аркой зелёной,

Победителем гордым я шагал,

Волшебный венец меня украшал.


О, прекрасное время! Промчалось оно,

Измениться было ему суждено.

И мой прекрасный, волшебный венец

Был украден у меня, наконец.


С моей головы его кто-то снял,

Как это случилось, я не узнал.

С тех пор, как исчез он, печально и странно,

Душа моя, будто бы бездыханна.


Таращат глаза личины страшные,

Жуткие маски мира вчерашнего.

Как голубое кладбище, пустынно небо:

Там Бога нет. Оно глухо и немо.


Эльфы исчезли. И слышен ясно

Охотника рог, собак лай ужасный

Свои раны косуля в чаще прячет,

Зализывает и горько плачет.


Где мандрагоры, их долго искал,

Но думаю, скрылись в расселинах скал.

Друзья маленькие, я вам клянусь:

Без венка, без счастья, но назад я вернусь.


Где золотоволосая фея,

Красавица, что была всех милее?

Дуб, который приют ей давал,

Стоит печально. Ветер листья сорвал.


Как Стикс, ручей шумит горько, жалко,

На берегу одиноком сидит русалка,

Как изваяние, нема и бледна,

Будто в горе глубоко погружена.


Подойти к ней ближе хотел, сострадая,

Но она испуганно убегает,

Посмотрев на меня с таким выражением,

Будто увидела привидение.


ИСПАНСКИЕ ТАЙНЫ


В день Губерта святого

Тысяча триста восемьдесят третьего

Давал король нам роскошный обед

В пышном замке в Сеговии.


Званые гости Двора вокруг

Зевали весьма внушительно,

Являлись они суверенами скуки

За столом всех князей.


Посуда из золота и серебра,

Из всех краёв лакомства

С тем самым свинцовым вкусом,

Как в кухне отхожего места.


Шёлковая чернь сидела вокруг,

Разодетая пёстро, благородно кивая,

Похожая на клумбу с тюльпанами,

Только с различной приправой.


И шёпот так шелестит,

Словно маком мозг засыпает,


Что ждёт, пока трубный глас

Его не вытащит из забытья.


К счастью, сидел подле меня

Дон Альбукерке Диего.

Из его умных уст звучали

Речи на разные темы.


Превосходно и живо поведал

Он истории Двора кровавые

Тех дней, когда правил Дон Педро,

Что Жестоким в народе звался.


Когда я спросил, почему Дон Педро

Брата своего Фредрего

Втайне от всех обезглавил,

Сказал мой сосед по столу:


Синьор! Не верьте тому, что бездумно

На своих дребезжащих гитарах

В балладах ужасных поют

Погонщики мулов в погребах и тавернах.


Не верьте тому, что болтает чернь

О любви жены Дона Педро,

Прекрасной Донны Бланки Бурбон

И Дона Фредрего отважного.


Нет, то была не ревность супруга,

От зависти, чёрной зависти

Пал жертвой Дон Фредрего,

Мастер Ордена Калатраво.


Преступление Дона Педро

Не прощу: присвоил славу он Фредрего,

Ту славу, что донна Молва

Ему приписала прелестно.


Я ещё не прощу Дону Педро

Гибель чувств высокой души

И прекрасного статного тела,

Что являлось души отраженьем.


В моей памяти остался цветущий,

Героический, тонкий этот цветок:

И никогда не смогу я забыть

Мечтательно юное это лицо.


Оно было того высокого сорта,

Что так обожаемо феями,

Будто тайною сказочной

Его лица дышали черты.


Голубая эмаль его ярких глаз

Сияла, как драгоценный камень,

Но также твёрдость драгоценного камня

Была частью его натуры.


А волосы были черны,

Иссиня-черные, редкого блеска,

И пышных кудрей волна

Каскадом спадала вниз.


В Коимбре, прекрасном городе,

Где мавров он победил,

Его видел в последний раз

Живым я. - О, принц, несчастный!


Он пришёл прямо от Алпухары,

Проезжая по улицам узким;

Мавританки юные слушали

Стук копыт за решётками окон.


Развевалось перо на шлёме его,

Он раскован был и учтив,

Но на плаще строгий крест Калатрава

Отпугивал все же любовные мысли.


Рядом, весело виляя хвостом,

Прыгал его любимец Алан:

Бестия был благородной породы.

И на Сьерре родился он.


Несмотря на свой чудовищный рост,

Был он ловок, словно олень,

А благородная форма его головы

Была чем-то похожа на лисью.


Его снежно-белая мягкая шерсть

Шёлком на спине волновалась,

И рубинами инкрустирован

Золотой был широкий ошейник.


Спас хозяина пёс и этот ошейник

Стал талисманом верности:

Не предавал никогда ни разу

Господина его верный пёс.


О, эта ужасная верность!

До сей поры потрясает душу,

Когда вспомню об этой верности,

Что открылась здесь нашим глазам.


О, полный ужаса день!

Это было здесь, в этом зале:

Как сегодня сидел я здесь.


На высоком конце стола,

Там, где Дон Энрике сегодня

С цветом кастильского рыцарства

Весело так пирует, -


Сидел тогда сам Дон Педро

Молча, мрачно и подле него,

Сияя гордо, словно Богиня,

Восседала Мария де Падилья.


Здесь на низком конце стола,

Где ныне мы видим дам,

У которых жабо изо льна

Так тарелки напоминают,


В то время как пожелтевшие личики

С улыбками, очень кислыми

Так похожи на те лимоны,

Что покоятся на тарелках,


Здесь на низком конце стола

Свободное место было оставлено,

И гостя высокого ранга,

Ожидая, стоял стул золотой.


Да, Фредрего был тот гость,

Кому стул золотой предназначен.

Но не пришёл он, ах, мы знаем

Теперь причину этой медлительности.


Ах, к этому часу уже

Свершилось злодейство ужасное,

И послал палачей Дон Педро

Молодому герою невинному.


Напали они вероломно,

Связали и утащили

В глухой подвал замка

Освещённый лишь факела светом.


Палача там слуги стояли,

И стоял там сам красный мастер,


С коротким топором палача,

И сказал он с миною мрачной:


Теперь гроссмейстер Святого Яго

Приготовиться к смерти должны Вы,

Вам четверть часа дано

Для последней молитвы.


Дон Фредрего колени склонил,

Помолился в спокойствии кротком,

И сказав затем: я закончил,

Он принял смертельный удар.


В то мгновение, как голова

Принца скатилась на землю,

Прыгнул к ней верный Аллан,

Который здесь был не замечен.


Он крепко схватил зубами

За локон голову господина

И с дорогой этой добычей

Волшебно быстро ринулся прочь.


Стенанья и крики звучали

Вокруг на его пути,

В коридорах и пышных покоях,

На лестницах, наверху и внизу.


Со времени пира царя Валтасара

Не было общества за столом,

Что так растеряно было,

Как в нашем зале высокие гости,


Когда чудовище прыгнуло в зал

С головой Дона Фредрего,

Что волочил он зубами

За красивые длинные волосы.


На пустой, оставшийся стул,

Что предназначен, был его господину,

Прыгнул пёс, и как обвинение,

Держал он голову напротив нас.


Ах, это хорошо знакомое было

Лицо героя, но стало бледнее,

Серьёзнее стало в смертной тоске,

И было ужасно обвито оно


Избытком локонов чёрных,

Что вздымались, как страшный

Убор, из змеиных голов, Медузы,

Заставил так же окаменеть.


Да, мы, словно окаменели,

Смотрели глазами оцепенелыми,

И онемел здесь каждый из нас

От ужаса и этикета.


И Мария Падилья одна

Разрушила молчание общее;

Ломая руки, громко рыдая,

Причитала она, полна желания кары:


"Называю теперь я его

Подстрекателем злого убийства!

Его злоба ожидала моих детей,

Моих невинных, бедных детей!"


Дон Диего окончил здесь

Свою речь, так как мы видели,

Что обед был закончен,

И Двор оставляет зал.


Блюдя, придворный, тонкий обычай,

Мне дали рыцаря для охраны,

И вдвоём побрели мы с Диего

Через старый готический замок.


В той галерее, что прямо ведёт

На королевскую псарню,

Что рычанием, лаем и тявканьем

О себе издали извещает,


Увидел я там, в толстой стене

В неё вмурованную и снаружи

Забранную крепкой решёткой,

Келью, похожую очень на клетку.


Фигуры людей виднелись внутри:

Сидели там два юных мальчика.

Сидели они на гнилой соломе,

На корточках со скованными ногами.


Одному едва было двенадцать,

Выглядел чуть постарше другой:

Благородно прекрасны были их лица,

Но увядшие, бледные, как от болезни.


Оборваны были, почти нагие;

И истощенные тельца их

Носили следы жестокого обращения,

И обоих жар сотрясал.


Из глубин бедствий своих

Вверх смотрели они на меня

Глазами белыми, как привидения, -

Я от этого в ужас пришёл.


Что за печальные эти создания? -

Крикнул я, торопясь между тем

Руку дона Диего схватить,

Чувствуя, как трясётся она.


Дон Диего казался смущённым,

Оглянулся, не слышит ли кто,

Сказал, глубоко вздохнув, наконец,

Притворно светским тоном весёлым:


Это два королевских ребёнка,

Рано осиротевших. Король Педро

Отцом их зовётся, а матерью

Им была де Падилья Мария.


После битвы большой при Наварре,

Где Дон Энрико Транстамаре

Брат короля Дона Педро

От тяжкого груза короны


И от большей ноши, от жизни,

Одновременно освободил,

Встретил он детей брата

С великодушием победителя.


И отнёсся к племянникам он,

Как дяде и подобает:

В собственном замке им дал

Бесплатно еду и кров.


Узковата, конечно, каморка,

Та, что предоставил им он.

Но в ней всё же прохладно летом

И не совсем морозно зимой.


Их еда, правда, хлеб ржаной,

Что так вкусен, как если б Богиня

Гера пекла бы сама его

Для Прозерпины любимой.


Иногда посылают им также

Чаши с турецким горохом,

И мальчики тогда замечают,

Что в Испании есть воскресенье.


Но, однако, не всегда воскресенье,

И дают не всегда горох;

И тогда главный дворцовый псарь

Их угощает кнутом.


Ведь главный дворцовый псарь

Не одну королевскую псарню,

Но так же клетку племянников

Под своим контролем имеет.


Он - несчастный супруг

Этой лимонихи кислой,

У которой жабо, как тарелка,

Ею на обеде мы любовались.


И бранится так дерзко она,

Что супруг её очень часто

Хватает кнут и спешит

Псов и бедных детей наказать.


Порицает всё же король

Такой метод. И он приказал,

Чтобы с племянниками его впредь

Не обращались, словно с собаками.


Не кулаку чужому наёмника

Будет в будущем он доверять:

Их повиновение станет он

Направлять собственноручно.


Остановился вдруг дон Диего,

Так как к нам подошёл сенешаль

И вежливо осведомился:

Хорошо ли мы пообедали? -


ЭКС-НОЧНОМУ СТОРОЖУ


Говорят, недовольным он оставлял

Штуттгарт, что на Неккаре,

И суперинтендантом он стал

В Мюнхене, на Изаре.


Местность эта весьма хороша:

Здесь фантастично, нетерпеливо

Пенится Хольдера бока душа,

Самого лучшего пива.


Но, говорят, про интенданта,

Что там он невесел совсем:

Меланхоличен, как Данте,

Как лорд Байрон, мрачен и нем.


Не забавляют его комедии

И худших стихов легион.

Читая печальнейшие трагедии,

Сам не смеётся он.


Красотка одна была бы рада

Развеселить его сердце болезное:

Но все игривые любовные взгляды

Разбиваются о панцирь железный.


Наннерль в чепце высоком

С ним о чувствах весёлых воркует. -

В монастырь иди, горлица робкая, -

Словно принц датский, толкует.


Друзья все совершенно напрасно

К веселью его призывают,

Поют: Радуйся жизни всечасно,

Твой светильник ещё пылает!


Не может тебя ничего

Прельстить в этом городе славном?

Чудаки превосходны его,

И город совсем без изъянов?


Хотя прежде, в былые дни,

Потерял он достойного мужа,

Что был корифеям сродни...

Его лишиться, - что может быть хуже!


Массман своим кувырканием

Твою меланхолию бы изгнал,

Его усердным старанием

Ты бы снова весёлым стал.


Шеллинг незаменим совершенно:

Забавен он, как философ. -

Эта потеря бесценна!

Он, как лицедей, без вопросов!


Стало большой потерей,

Что ушёл "Валгаллы"21 творец,


Закрыл за собою двери,

Бросив все труды под конец.


Ушёл Наставник. И в тот же миг

Молодёжь утрата постигла:

Корнелиус22 шевелюру остриг,

А в его волосах была сила.


В волосы мастер чары вложил,

Потому что был он умён,

Оживлён и весел, поэтому был

И быстро двигался он.


Гёррес мёртв, гиена эта, как раз

Обрушила службу святую,

Но из красных щёлочек его глаз

Лились слёзы напропалую.


Этот хищник чересчур малое

Получил за грехи отмщение:

Ядовитого кролика пожирало

Монашеское несварение.


Кстати! Патер Дольгирий железный,

Его, кажется, так называли?

Для слухов весьма он полезен,

Ещё живёт на Изаре?


Для меня, незабываем, он стал:

При чистом солнечном свете

Никогда уродливей я не встречал

Лица, приговорённого к смерти.


Для прихода в мир, как молва идёт,

Новый способ сумел он избрать:

Дорогу нашёл через задний проход,

В стыд и ужас, повергнув мать.


Я пятницей видел его страстной,

Он шёл в процессии чёрной,

И в тёмной вереницей мужской,

Он был темнейшей персоной.


Монахи, монашество в наше время,

Твердыня невежества и оплот.

Фон Гуттен смеялся над ними всеми,

От него их слава идёт.


Как вздрогнул ты при Гуттена имени!

Экс-сторож, проснись поскорей!

Тут кнуты, там рясы совиные,

Ты, как прежде, ударь их сильней!


Бичуй до крови их спины белые, -

Это делал Ульрих прекрасно:

Удары были по-рыцарски смелые,

И выли они так ужасно.


И Эразмус смеялся бы, вероятно,

Получив удовольствие мощное,

Гнойник бы в горле лопнул, понятно,

И он бы поправился точно.


На Эбесбурге таким же манером

Славно Зиккинген бы смеялся,

И во всех странах немецких наверно

Его хохот громко бы отзывался.


Смеялись бы старые, как молодые...

И весь Виттенберг - то единый смех!

Поют вместе юные и седые:

Веселиться будем за всех!23


Толкуют, будто рясы скверные

Ловлей блох заниматься рады,

И должен был фон Гуттен, наверно,

От их изобилья чесаться с досады.


Но жребий, однако, брошен!

Крик рыцаря бьёт мощно и ровно!

И надломился, криком подкошен,

С блохами строй церковный.


Экс-сторож, глашатай к молитве,

Не чувствуешь ты, как сердце пылает?

Пробудись на Изаре для битвы,

Стряхни сплин, что тебя терзает.


Твои длинные, спешащие ноги

К новому бегу способны;

Тонких и грубых ряс так много,

Бей любую - они друг другу подобны!


Но стонет он, и руки свои

Ломая, мне возражает:


Длинные спешащие ноги мои

Лишь усталость Европы знают.


Немецкая, узкая обувь тут,

Мозоли чешутся, настырно, зудя.

И знаю я, где ботинки мне жмут,

Потому оставь в покое меня!


ПЛАТЕНИДЫ


"Одиссея", Иллиада" -

Нам хвалишься ты натужно,

И в тебе нам видеть надо

Германии великого мужа.


Слова о делах больших,

Что творить тебе, будто дано...

О, мотов таких духовных

Я знаю очень давно!


Здесь Родос. И в танце искусном

Пред нами ты покажись,

А коль танцевать не умеешь с чувством,

То замолчи и катись!


Настоящие принцы из гениев края

За всё наличными платят.

Шиллер, Гёте, Лессинг, не знают

Кредита. Славы и так им хватит.


Ни от кого оваций не ждали,

И, чтоб получить из лавров короны,

Они к публике не взывали,

Не хвалились дерзко и упоённо.


Давно мёртв Старый Юнкер24, знаю,

Но его семя живёт в наши дни.

Однако враньём я считаю

То, что бессмертны они!


Это истинно! Платена25 дети,

Платениды кровью своей;

Дорогие уста галльские26 эти

Хорошо известны душе моей.


МИФОЛОГИЯ


Да, Европа27, конечно, пала,

Кто устоит пред быком?

Мы Данаю прощаем при том,

Что пред златом дождя не устояла.


Семелу простить есть резон:

Не опасалась тучки она:

Мол, тучка небесная, не должна

Нанести её чести урон.


Но относимся к Леде иначе:

Возмущённо о ней мы читаем,

Её глупой гусыней считаем,

За то, что лебедь её одурачил.


НЕВЕРУЮЩИЙ


Ты покоиться будешь в руках моих!

Сердце трепещет, ему тесно в груди

От наслаждения без границ.

О, волшебство, что ждёт впереди!


Ты покоиться будешь в моих руках!

С золотыми кудрями играть я хочу,

И прелестная головка твоя

К моему прислонится плечу.


Ты покоиться будешь в моих руках!

Хочет грёза правдою стать,

И должен я небесный восторг

Здесь на Земле испытать.


О, Святой Фома! Я верю с трудом!

И сомневаться я стану

До часа того, когда я смогу

Потрогать пальцем блаженства рану.


К. - ПЛАЧ


Туч толпа угрюма, сера

Из моря веселья встаёт.

И должен жалеть я в свой черёд,

Что был так счастлив вчера.


Ах, вермут собою являет

Нектар. Но муки похмелья


Отвратительны после веселья,

Желудок и сердце обременяют.


ДЛЯ ДОМАШНЕГО МИРА


Много баб и много блох,

Силы нет терпеть их зуд:

Ты не смеешь пикнуть "ох!",

Пока они тебя грызут.


Мстят с улыбкой задорной...

Хочешь в будущем покоя?

Дави на них, хрипя любовно,

Вмиг повернутся к тебе спиною.


ТЕПЕРЬ КУДА?


Куда теперь? Дурная нога

В Германию тащит меня скорей.

Но голова с ногой не согласна,

Мой разум умно возражает ей.


Правда, войне там пришёл конец,

Но остались законы войны:

Много ещё расстрелянных тел,

Как писал ты с той стороны.


Да, правда, было бы неприятно,

Если б меня застрелили.

Я - не герой. И патетики жесты

Чуждыми мне всегда были.


Охотно отправился б в Англию я,

Если б там не было смога:

Аромат английский зовёт к рвоте меня,

Меня даже трясёт немного.


Иногда мне мысль приходит на ум,

Плыть в Америку кораблём,

В это большое стойло свободы,

Где все невежи равны при том.


Но всё же пугает меня страна,

Где люди табак жуют,

Где в кегли играют без короля

И при этом всё время плюют.


Россия - это прекрасное царство

Было бы мне приятно...


Но зимою мрачной российской кнут

Не вынес бы я, вероятно.


Печально гляжу я в вышину,

Мне тысячи звёзд кивают;

Но где мне найти мою звезду

Единственную, я не знаю.


В сияющем лабиринте неба

Может быть, заблудилась она;

Как давно и сам заблудился я

В суматохе земного сна.


НАДЁЖНОСТЬ


Любовь обратилась песнями к Богу:

Надёжности просит она.

Раньше она без неё обходилась,

Но плохие, мол, были те времена.


Да, времена изменились, -

Улыбаясь, даёт ответ Бог, -

А ты, как старый говоришь ростовщик,

Что деньги даёт под залог.


Ах, у меня одна только лира,

Но сверкает чистым золота светом.

Сколько поцелуев ты мне взаймы

Дашь, моя прелесть, при этом?


АУТОДАФЕ


Пыльные локоны, фиалки увядшие,

Остатки поблекшего банта,

Половина билета рваного,

Что тешили сердце когда-то -


С ними в пламя камина

Бросаю взгляды мрачные следом:

Боязливо трещат эти обломки -

С ними счастье моё и беды.


Обещания любовные и фальшивые

Клятвы в жерло летят.

Это маленький Бог горит,

Невидимо крылья трещат.


При камина мерцающем пламени

Сижу мечтая. В золе.

Искорки тихо гаснут...

Спокойной ночи! Адье!


ЛАЗАРЬ


I

МИРОВОЙ ПОРЯДОК


Кто много имеет, тот очень скоро

Много больше того получит.

Тот, у кого есть немного,

Взять немногое сможет при случае.


Если же ты ничего не имеешь,

Можешь себя хоронить спокойно:

Лишь те негодяи, кто что-то имеют,

В этом мире жизни достойны.


II

РЕТРОСПЕКТИВА


Все ароматы были со мной

В этой прекрасной кухне земной.

Все наслажденья, что мир подарил,

Я, как главный герой, вкусил!

Пил кофе, в еде был неутомим

И прекрасными девами был одержим.

Жилет из шёлка, тончайший фрак,

И мешок дукатов звенел в руках.

Ездил верхом на лихом скакуне,

Дом и замок были при мне.

Лежал я счастливый в зелёных лугах,

Мне солнце привет посылало в лучах.

Лавровый венок мне лоб обвивал,

Ароматы мечты в мой мозг навевал:

Мечты о розах и весной весне, -

Они так по сердцу были мне.

В этой дремоте лениво-смертельной

Готовые голуби в пасть летели,

И ангелы меня навещали,

Из карманов шампанское доставали.

Но нет прочности в мыльном цветном пузыре.

Он лопнул. Лежу я на влажном одре,

Ревматизм терзает меня жестоко,

И душа моя смущена глубоко.

За каждую радость и наслажденье

Получал я жестокие огорчения.

Я был напоен желчью горчайшей,

И клопами искусан жесточайше.

Заботы чёрные меня притесняли

И деньги в долг брать заставляли:

У богатых плутов и старых клюшек

Просил, как нищий. Что может быть хуже?!

Теперь я устал, и нет большесилы,

Пора отдохнуть мне в прохладе могилы.

Прощайте, братья! Даю вам слово:

Там, наверху, мы встретимся снова.


III

ВОСКРЕСЕНИЕ


Воздух звуки труб наполняют

И страшно звучат они тут,

Мёртвые плиты отодвигают,

Треща костями, встают.


Кто ноги имеет, катится споро;

Фигуры белые устремляются

К Иосафату, на место сбора,

Справедливый суд там свершается.


Как, Председатель, Христос там сидит,

Он апостолами окружён:

Они - заседатели. Их вердикт

Мудр и любви полон он.


Они лицо открывают каждого,

Маски сразу наземь летят

В светлый день Суда Страшного,

Когда трубы жутко звучат.


В Иосафата долине и на дороге

Стоит толпа приглашённых:

Так как ответчиков слишком много,

Суд свершается сокращённо.


Козёл - налево, овца - направо,

Все быстро построены в ряд:

Овечке кроткой - небо по праву,

Козлу похотливому - ад!


IV

УМИРАЮЩЕМУ


Лететь к счастью и солнцу ты был рад,

Нагим и больным возвратился назад.

Сорочки, верность немецкой земли

На чужбине совсем в негодность пришли.


Выглядишь ты бледным ужасно.

Но ты - дома, и это - прекрасно!

Тепло, как на плите согретой,

Лежать в немецкой земле при этом.


К сожалению, некто разбит параличом,

И домой не вернуться ему нипочём.

И тянет он просящие руки:

Боже! Пожалей его муки!


V

НЕГОДЯЙСТВО


Богатые люди всё получили,

Благодаря лести банальной.

Дитя, деньги всегда пошлыми были,

Но они тоже хотят лести нахальной.


Кадильницей все лихо машут

Перед тельцом золотым,

Поклоняясь в пыли, себя грязью мажут,

Но не так уж он и хвалим.


Хлеб слишком дорог для этого года...

Но изреченье прекрасное известно давно:

Кому бы хвалу ни пел ты в угоду,

Трёхголовый пёс тебя съест всё равно.


VI

ВОСПОМИНАНИЯ


Жемчужину эту в душе я нашёл:

Вильгельм Визецки, ты рано ушёл,

Но кошка, но кошка была спасена.


Ты шёл по бревну, обломилось оно,

И сразу в воде ты пошёл на дно.

Но кошка, но кошка была спасена.


За гробом любимым понуро мы шли,

Тебя под ландышами погребли.

Но кошка, но кошка была спасена.


Ты был умён, избежал штормов,

Нашёл для себя ты вечный кров.

Но кошка, но кошка была спасена.


Ты убежал, ты был умён,

Ведь жизнь - это боль, а смерть - это сон.

Но кошка, но кошка была спасена.


Долгие годы, малыш, о тебе

Думал, завидуя этой судьбе:

Ведь кошка, ведь кошка была спасена.


VII

НЕСОВЕРШЕНСТВО


Ничего совершенного свет не знает.

И розы без шипов не бывает.

И любимые, милые ангелы тоже

Свои недостатки имеют, похоже.


Тюльпан не пахнет. На Рейне замечено тонко:

Стащила честность один раз поросёнка.

Пришла бы Лукреция через неделю,

Не заколись она, в самом деле?


Павлин горд, но ноги его безобразны.

И женщина, богатая талантами разными,

Надоесть нам может, как Генриада

Вольтера, и Клопштока длинная Мессиада.


Незнаком испанский корове умнейшей,

Как не знает латыни Массман милейший.

Канова Венеру ваял слишком гладко,

И нос у Массмана сплющен гадко.


В сладкой песне рифмы часто кислы,

А в сотовом мёде торчит жало пчелы.

Неуязвимый Ахилл в пятку ранен ловко,

Александр Дюма - вообще полукровка.


Звезда чистейшая на небе сияет,

Но насморк, схватив, к земле припадает.

Вкус бочки в яблочном лучшем вине;

Пятна чёрные видны на солнце вполне.


И даже ты, почтенная дама,

Не без недостатков, скажу я прямо:

Что мне не хватает, спросить ты спешишь:

Так, малости: сердца, а в оном - души.


VIII

БЛАГОЧЕСТИВОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ.


Душа бессмертная, прими во внимание,

Что ты не потерпишь урона,


Когда уйдёшь из земного лона

Сквозь ночь и смерть мироздания.


У столицы света ворот золотых

Божьи солдаты стоят,

Знать о делах и поступках хотят,

Имена и посты не интересны для них.


Бросают все, стремясь в дверь заветную

Пыльную обувь жизни земной.

Заходи, ты найдёшь здесь покой,

Мягкие туфли и музыку светлую.


IX

ОХЛАЖДЕНИЕ


Умрёшь и долго в ожидании

Лежишь в могиле без дыхания.

Боюсь того, что воскрешение

К нам не придёт без промедления.


Когда-то жизни погаснет свет,

И сердце рухнет, сойдёт на нет,

Но перед смертью хотелось бы мне

Ощутить женскую милость вполне.


Это быть блондинка должна,

Чтоб в мягких глазах светилась луна.

А то под конец я б совсем изнемог,

Получив от брюнетки солнца ожог.


Полный жизненной силы юный народ

Суматоху влечений вокруг создаёт:

Клятвы, буйство, упрёки гневные,

А также взаимные муки душевные.


А я не здоров и уже не молод,

В этот час к сердцу подбирается холод:

Хотелось бы мне любить и мечтать,

Быть счастливым, но шума не создавать.

X

СОЛОМОН


Умолкли рога, трубы, литавры.

У Соломонова ложа стоят на часах

Ангелы с мечами в ножнах,

Шесть тысяч - слева, шесть тысяч - справа.


Защищают царя, во сне он страдает:

Как только мрачно сдвинет он брови,

Двенадцать тысяч мечей наготове,

Вытащённые из ножен, сверкают.


Но тут же спрятаны снова в ножны

Мечи ангелов. Мрак ночной тает,

Гневная складка меж бровей исчезает,

Слова, что губы шепчут, нежны.


О, Суламифь! Без тебя страдаю.

Я - царь, мне покорна страна,

Иудея и Израиль зовётся она,

Но не полюбишь меня, я умру, увядая.


XI

ПОТЕРЯННЫЕ ЖЕЛАНИЯ


Похожие по душевному складу,

Мы друг друга обогащали.

И всегда мы, вполне сознательно,

Расположенье друг к другу питали.


Оба мы скромны и честны,

Понять друг друга были мы рады,

Мы не нуждались даже в словах,

Достаточно было взгляда.


О, как страстно желал я

Всегда оставаться с тобой,

Словно собрат по оружию,

Полон нежности золотой.


Да, лучшим моим желанием было,

Чтоб с тобой я всегда оставался:

Всё, что радость тебе доставляло,

Тебе в угоду делать старался.


Блюда, что для тебя вкусны,

Доставлял, нелюбимые, убирая.

Захотела б, я сигары курить

Научился бы, дым пуская.


История некая польская

Всегда возбуждала твой смех.

На еврейском диалекте её

Я рассказывал лучше всех.


Чтоб на чужбине не потеряться,

Придти я к тебе хотел:

Тогда бы я в счастье очага твоего

Свои колени согрел.


Золотые желания! Пузыри из мыла!

Рассыпались так же, как жизнь моя.

Ах, лежу я теперь на земле,

Никогда не поднять мне себя.


Прощай! Рассыпались в прах

Золотые мечты и надежды вмиг:

Ах, смертелен был удар кулака,

Что сердце моё настиг.


XII

В ПАМЯТЬ


В день моей смерти не будет

Отслужена месса святая.

И кадеш не прочитают,

От горя громко стеная.


Но если в тот день погода

Будет мягка и приятна,

С Паулиной пойдёт Матильда

Гулять на кладбище Монмартра.


Венком из бессмертников вечных

Она украсит мою могилу

И вздохнёт: "ах, страдалец бедный",

Слёзы, сдержав через силу.


Живу я теперь, к сожаленью,

В небесном очаровании,

И стул твоим ножкам усталым

Предложить я не в состоянии.


Сладкая моя толстушка,

Пешком до дома идти не надо.

Ты увидишь: стоит фиакр

У решётки, там, за оградой.


XIII

ВСТРЕЧА


Мы, как прежде, сидели вдвоём у окна:

Летний вечер, и жимолость в цветении,

На небо взошла оживлённо луна,

Но мы были, словно два привидения.


Двенадцать лет успели упасть

В бездну, с тех пор, как мы вместе сидели:


Пламя любви и нежную страсть

Мы тогда погасить сумели.


Я молча сидел, а моя визави-

Болтунья, мне всё время мешала;

Но золу, остывшую прежней любви

Ни одна искра не оживляла.


Она говорила, как мысли злые

Гнала, как слаба добродетель её. -

Длинный рассказ и слова пустые,

И глупым было лицо моё.


Я ехал домой, мимо бежали

Деревья, как духи, тайны полны,

Голоса печально о чём-то кричали,

Я и мёртвые мчались в свете луны.


XIV

ГОСПОЖА ЗАБОТА


Счастья сиял мне солнечный глянец,

Вкруг меня порхал комариный танец.

Дороги друзья любили меня,

Всё моё, по-братски деля:

Жаркое моё за столом обеденным,

А также в кармане дукат последний.


Счастье ушло, опустел кошелёк.

И пустились сразу друзья наутёк.

Потускнел для меня солнечный глянец,

И рассыпался комариный танец.

И, как комары, все друзья мои,

Вместе со счастьем исчезли вдали.


На кровати моей в зимнюю ночь

Сидит Забота, как сиделка точь-в-точь.

Её белую кофту объемлет мрак,

В чёрной шапочке, нюхает шумно табак.

Жестянка трещит громко ужасно,

Старуха кивает так безобразно.


Иногда мне снится: вернуться снова

Ко мне майские дни и счастье готовы,

И дружба, и рой комаров звенит...

Но Боже спаси! Жестянка трещит,

Мыльный пузырь разрывается звонко,

И носом шмыгает старушонка.


XV

АНГЕЛАМ


Злой Танатос на бледном коне,

Он направляется прямо ко мне:

Стук копыт я слышу глухой,

Тёмный рыцарь едет за мной.

Мысли собрать нет сил у меня:

Матильду должен оставить я.


Ребёнок и женщина жили в ней:

Когда я сойду в королевство теней,

Она станет вдовой и сиротой,

Ей придётся быть в этом мире одной.

Ребёнок, женщина заботы не знала,

Спокойно на сердце моём отдыхала.


Ангелы, нашу, лелея судьбу,

Услышьте рыданья мои и мольбу!

Когда в могиле буду лежать одиноко,

Защитите ту, что любил я глубоко;

Послужите опорой её и защитой:

Храните дитя моё! Берегите Матильду!


Заклинаю вас я всеми слезами,

Что льёте над болью людской и над нами;

Тем именем, что священник лишь знает,

И без дрожи никто не называет,

Всей добротой и милостью вашей,

Отведите от губ её горькую чашу!


XVI

В ОКТЯБРЕ 1849 (см. выше стр. 325)


XVII

ЗЛЫЕ СНОВИДЕНИЯ


Во сне я был я весел и молод опять:

У края горы стоял дом вдалеке,

Мне было легко по траве бежать

Вниз с Оттилией рука в руке.


Капризно и тонко она создана:

Глаза, как море, и плавны движения,

Стоит крепко на маленьких ножках она, -

Силы и грации воплощение.


Её голос так задушевно звучит,

Будто из сердца глубин поднимается он,


Разумно и чутко она говорит;

А рот её, словно розы бутон.


Не любовная боль охватила меня,

В разуме полном, я не тоскую,

Но смягчён её поведением я,

Трепеща, тайно руку её целую.


В конце сна принёс я ей лилию,

Дал ей, сказав голосом нетерпеливым:

Выходи за меня замуж, Оттилия,

Я кроток, как ты, и буду счастливым.


Её ответ никогда не узнаю.

Я проснулся, и грёз больше нет:

Я больной в своей комнате, снова страдая,

Безутешно лежу уже несколько лет.


XVIII

ОНА ГАСНЕТ


Занавес падает, спектакль окончен:

Господа и дамы домой спешат очень.

Им тоже нравится пьеса эта?

Я слышал, звучали аплодисменты.

Публика высокочтимая

Благодарить поэта старалась,

Но смолкло всё в театре любимом,

Исчезли вдруг смех и радость.


Но, чу! Грохочущий, резкий звон

Звучит за стеной пустынной:

Быть может, это струны тяжкий стон

Задрожал на скрипке старинной?

Шелестят так противно в партере

Крысы, место, заняв в интерьере;

И маслом горьким мир пахнет большой.

Последняя лампа, унынья полна,

Шипит, трещит и гаснет она, -

Был свет её бедный моею душой.


XIX

ЗАВЕЩАНИЕ


С жизнью близится расставание,

И я оставляю своё завещание:

Христианнейше хочу я решить

Чем на прощанье врагов одарить.


Противники, чья добродетель в порядке,

Должны наследовать мои недостатки:

Всё: болезнь ужасную, как таковую,

А также гибель мою роковую.


В желудке колики вам завещаю,

Что, как клещами, его сжимают,

А также все затрудненья с мочой

И коварный прусский, злой геморрой.


Получить мои судороги вы должны

И усыхание костей спины,

Трясущиеся руки и ноги. -

Всё это - лучше подарков Бога.


Ещё заветное есть желание,

Его я вставляю в своё завещание:

Чтоб ухнули воспоминанья в пучину,

И память разрушилась по этой пучине.


XX

ПАРТИЗАН


Потерян пост в борьбе за свободу,

Я тридцать лет держал его честно.

И знаю, я не увижу победу,

Что здоровым домой не приду, мне известно.


Я день и ночь заснуть был не в силах

В палатке тесной, набитой плотно,

Храпевшее воинство меня будило,

Когда смежал я веки дремотно.


Ночами съедали страх и скука,

Лишь дурак ничего не боится при этом,

Напевал я сквозь зубы, чтоб прогнать докуку,

Дерзкие рифмы злого поэта.


Да, я зорко стоял с ружьём наготове:

И когда подозрительный тип появился,

Я горячую пулю ему приготовил

И в гнусный живот всадить умудрился.


На войне такое случиться может,

Что тип плохой хорошо стреляет...

Отрицать не буду. Он выстрелил тоже:

Истекаю кровью, мои раны зияют.


Пост вакантен. Изранено тело,

От смерти мне никуда не деться.

Не побеждён я. Оружие цело.

И только моё разорвалось сердце.


КНИГА 3:


ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ


ПРИНЦЕССА СУББОТА


В арабской книге сказок

Чарами принцев превращают в чудищ,

Безобразны они, но на время

Себе назад красоту возвращают.


Это чудовище волосатое

Стало вдруг королевским сыном,

Богато украшенным и разодетым,

Притом, волшебно владеющим, флейтой.


Но проходит волшебный срок,

И тут видим мы с удивлением

В королевском его высочестве

Безобразное снова чудовище.


Об одном принце с такою судьбой

Поёт теперь моя песня:

Израэль его звали. И ведьма

Его превратила в собаку.


Собакой с собачьими мыслями,

Дворнягой бегал он всю неделю

По грязи жизни, чрез дрянь и мусор,

Для юнцов уличных - насмешки предмет.


Но каждую пятницу вечером

В час сумерек серых

Отступают чары, и пёс

Обращён в существо человечье.


Человеком с такими же чувствами,

С головой поднятой, и сердцем возвышенным,

Чисто, празднично, богато одетый

Вступает он в Дом Отца своего


"Приветствую тебя, Обитель любимая,

Моего царственного Отца!

Шатры Иакова28, ваши святые

Опоры целует мой рот!"


Через Дом, тайною полный,

Пробегают движенье и шёпот,

И Хозяин Дома невидимый

В тишине дышит зловеще.


Тише! Только распорядитель,

Обычно, служитель синагогальный,

Деловито встаёт и наклоняется,

Чтобы лампы зажечь.


Как сверкают и как мерцают

Утешенье сулящие золотые лампы.

Гордо вспыхивают так же свечи

На парапете Альмемора29,


Перед ларцом, что завешен бесценным,

Драгоценностями искрящим

Шёлковым покрывалом,

Где священная Тора хранится.


Там у пюпитра стоит

Наготове певец общины; -

Человек элегантно, кокетливо

На плечо чёрный плащ накинул.


Чтоб руки белые показать,

Его странно у горла держит

Указательного пальца фаланга,

Будто кутает горло.


Совсем тихо, про себя, напевает сначала,

Но внезапно голос он возвышает,

Почти до крика. И громко поёт:

Приди, друг, сюда скорее!


Приди, друг, сюда скорее,

Приди, возлюбленный, тебя ожидает

Невеста, что для тебя откроет

Стыдливо своё лицо!


Этот прекраснейший свадебный гимн

Сочинён великим и знаменитым,

Известным миру всему, певцом,

Доном Иегудой бен Галеви.


В песне той прославляется

Бракосочетание принца Израэля

С госпожой принцессой Субботой,

Что государыней тихой зовётся.


Из перлов и цветов, красоты невиданной,

Состоит будто государыня.

Не была прекраснее царица Савская,

Соломона подруга сердечная.


Та, синий чулок Эфиопии,

Хотела блистать остроумием,

И наводила длинную скуку

Заумными своими загадками.


Принцесса Суббота, которая

Олицетворяла собою покой,

Ненавидела всей душою

Бои духовные и дебаты.


И досадны ей одинаково

Ногами топанье и декламация страстная,

С пафосом и горделиво парящими,

Растрёпанными волосами.


Скромно государыня прячет

В чепчик прекрасные косы;

Смотрит мягко, словно газель,

И тонка она, как антилопа.


Она возлюбленному всё разрешает,

За исключением табакокурения -

"Курить, любимый, запрещено,

Потому что сегодня суббота.


Поэтому в полдень сегодня

Должна дать я тебе возмещение:

Одно блюдо, что божественно истинно,

Сегодня должен, Шалет ты есть30.


Шалет - то прекрасный дар Божий,

Элизиума дочерей!

И звенит напев песни высокий,

Чтобы Шалет ты отведал.


Шалет - это небесное блюдо,

Что учил любимый Господь Бог

Учил Моисея когда-то варить

Сам на горе Синай,


Где всем самым высоким

И добрым веры учителям

Поведано было сиянием

Десять заповедей Господних.


Шалет - эта амброзия

Приготовлена истинным Богом,

Хлеб райского наслаждения.

И с такой пищей сравнима


Только ничтожная чёртова дрянь.

Эту амброзию фальсифицировали

Боги языческие Древней Греции,

Что были чертями скрытыми".


Отведал принц этого блюда,

Засияли глаза его преображено,

Он расстегнул свой жилет

И проговорил со смехом блаженным:


"Не слышу ли я, как шумит Иордан?

Это ведь не фонтан в Брюсселе.

Звучит это в долине пальм,

Где расположились верблюды?


Не колокольчики стада я слышу?

Не жирные ли это бараны,

Которых с далёких гор

Вечером гонит пастух?"


Но прекрасный день отблестел,

И с длинными ногами теней,

Шагами быстрыми приходит проклятый

Злой час. И стенает принц,


Его сердце, как морозом охвачено,

Палец ведьмы в него проникает,

И приближается ужас

Его превращенья в собаку.


Подаёт принцу принцесса

С лавандой баночку золотую.

Он медленно нюхает. Хочет ещё раз

Благоуханием насладиться.


Подносит ему принцесса

Также прощальный напиток:

Торопливо он пьёт, и в бокале

Остаются лишь тёмные капли.


Окропляет он ими стол

И маленькую свечу восковую

Он окунает во влагу

Так, что та с треском гаснет.


ИЕГУДА БЕН ГАЛЕВИ


I

"Пусть от жажды изнеможет мой язык,

Высохнет, увянет правая рука,

Если когда-нибудь я забуду

Тебя, мой Иерусалим!"


Нескончаемо текст и мелодия

Кружатся сегодня в моей голове,

И слышу я голоса мужские,

Поющие этот псалом.


Иногда мне видятся очень ясно

Бороды, пышные, длинные бороды,

Во сне фигуры вдруг появились:

Кто из вас Иегуда бен Галеви?


Но они проскользнули мимо:

Духи робки, они боятся

Живущих бестактного обращения.,

Однако, его я узнал -


Узнал я его по бледному,

Осенённому гордыми думами лбу,

По слабому оцепенению глаз:

Смотрел на меня он пытливо болезненно.


Но всё же, скорее всего, я узнал

Его по улыбке загадочной,

Тех прекрасно срифмованных губ,

Что принадлежат лишь поэтам.


Годы идут, пронеслось их много,

С рождения Иегуды бен Галеви

Протекло уже над землёю

Семьсот пятьдесят долгих лет.


Увидел в Толедо, в Кастилии

Он свет впервые когда-то,

И колыбельные песни пела

Ему золотая Тахо.


О развитии его духа рано

Стал заботиться строгий отец:

Занятия с сыном он начал

С книги Божией Торы


Изучал он его с сыном

В старинном оригинале,

Написанном иероглифами живописными

Старым, плоским, квадратным шрифтом.


Тогда ещё пору младенчества

Переживал наш мир, и поэтому

Сиял он навстречу интимно

Каждой детской душе.


Эти подлинно старые тексты

Декламировал также мальчик;

Они принесли из древности

Тропы - манеру монотонного пения,


При котором клокочет в связках

Приятный звук горловой,

И трели при этом искусные

Отшлифованы, как у птицы.


Библию также он изучал,

Что написана теми гладкими

Иудейскими идиомами.

Что мы арамейским зовём,


И к языку пророков

Он также едва относится,

Как швабский язык к немецкому.

И этот золотой еврейский язык


Мальчик тоже учил очень рано;

И пришли к нему эти знания

Скоро, и очень ему пригодились

При изучении Талмуда.


Да, рано направлен он был

Отцом к изученью талмуда,

И тут он открыл для себя

Галаху эту великую


Фехтования школу, где лучшие

Атлетыот диалектики.

Мастера Двуречья и Вавилона

В своём мастерстве состязались.


Мог изучать здесь мальчик

Всё искусство полемики:

В искусстве этом своё мастерство

Показал он в книге Козари.


С небес льётся на нас в изобилии

Свет двух различных видов:

Яркий солнечный свет дневной

И приятное свеченье луны.


Так же точно светит Талмуд,

Двойным разделённым светом,

Что Галахой и Агадой зовётся:

Школой фехтования называю я первую,


Но вторую, Агаду хочу

Я цветущим садом назвать,

Невероятно фантастическим садом,

Что лишь сопоставить возможно


С теми, что распустились,

Взойдя на земле Вавилона

Во время оно. И садами Семирамиды

Звались. Агада - чудо восьмое.


Царица Семирамда ребёнком

Была воспитана птицами,

И некое птичие общество

Постоянно её охраняло.


Она не хотела по пошлой земле,

Гулять, как мы, млекопитающие,

Поэтому вырастила она

Сад фантастический в воздухе:


Высоко, на колоссальных колоннах

Красовались пальмы и кипарисы,

Золотые деревья31 и клумбы,

Фигуры из мрамора и также фонтаны.


Всё умно и надёжно связано

Несметными мостами висячими,

Что выглядели, словно лианы,

И на них птицы качались, -


Большие пёстрые, серьёзные птицы,

Как мыслители глубокие, не поют,


В то время, как порхал вокруг

Народец чижей, трелями заливаясь.


И счастливо все вдыхают

Чистый бальзам аромата,

Который не смешан с презренными

Земными миазмами, вонью навозной.


Агада - такой же сад,

Фантастический, воздушный и детский,

И ученик юный Гагады,

Когда сердце его покрывало


Пылью нескончаемых перебранок

И диспутами в Галахе

О том роковом яйце,

Что снесла курица в праздничный день,


Или вопросами, похожими

На странные чуждые танцы,

Убегал скорей освежиться

В сады Агады цветущей,


Где прекрасные легенды старые,

Сказания об ангелах и легенды,

Истории тихие святых мучеников,

Песни праздничные, изреченья мудрые,


А также гиперболы очень забавные,

Но проникнуто всё крепкой верой,

Пламенной верой. И это блестяще

Пробилось и пышно взошло


В сердце мальчика благородном.

Его захватили буйная,

Фантастически странная сладость

И чудный восторг, болезненный.,


И баснословный трепет

От тайны мира блаженной,

Того величайшего откровения,

Что мы называем поэзией.


Весёлое искусство поэзии,

Прекрасные знания и мастерство,

Что зовём искусством стихосложения,

Сильно влияло на разум мальчика.


И Иегуда бен Галеви

Стал не только учёным мужем,

Он стал мастером стихосложения,

А также великим поэтом.


Да, он стал великим поэтом,

Своего времени факелом и звездой,

Своего народа светом и светочем,

Чудесным великим столпом,


Столпом огненным песнопений,

Который вёл караван боли

Израиля сквозь его горечь

В пустыню изгнания.


Чиста и правдива, без недостатков,

Была его песня, как и душа.

Когда Творец создал её,

Была душа - само совершенство!


Поцеловал Он прекрасную душу.

И поцелуя прекрасного отзвук

Трепетал в каждой песне поэта.

Освящение такой милостью,


Как в жизни, так и в поэзии, -

Высочайшее благо и счастье!

Кто имеет её, тот не может грешить

Ни в стихах, ни в прозе.


Поэта "милостью Божьей"

Называем мы гением,

Не ответсвенен ни перед кем,

Он - царь в царстве мысли.


Только с Богом ведёт он речи,

Но не с народом. В искусстве,

Как в жизни, народ может нас

Убить, но не направить.


II

У вод Вавилона сидели мы,

Мы плакали, наши арфы

Прислонились к ивам плакучим. -

Помнишь ты ещё эту песню?


Знаешь ты тот старый напев,

Который в начале так элегически

Хныкал, жужжа, как котёл,

Что кипит на горячей плите?


Уже тысячу долгих лет

Варится во мне это тёмное горе,

И время зализывает мои раны,

Как пёс, гнойники Иова.


Благодарю тебя, пёс, за твою слюну,

Но может она лишь охладить и смягчить,

Но излечить меня только смерть способна

Но, ах, я бессмертен!


Годы приходят и проходят,

В ткацком станке снуёт деловито

Шпулька туда и сюда:

Что ткёт станок, и ткач не знает.


Годы приходят и уходят,

Слёзы людские льются, струясь

Прямо на землю. А земля

С тихой алчностью их глотает.


Адский бульон! Прыгает крышка,

Святой Манно! Сильной рукой

Твоё молодое потомство берёт

И разбивает отвесную стену.


Богу хвала! Бульон испаряется,

В котле постепенно становится тише.

И замолкает совсем. Это смягчает

Западно-восточный мой сплин.


Весело ржёт мой крылатый конёк

И, кажется, освобождает меня

От злого духа ночного,

И глаза умные вопрос задают:


Мы поскачем назад, в Испанию,

К тому маленькому талмудисту,

Который стал великим поэтом,

К Иегуде бен Галеви?


Да он стал великим поэтом,

Абсолютным властителем мира фантазий,

С королевской короной духовной,

Поэт милостью Божьей.


Он в балладах святых,

В терцинах и мадригалах,

В газелях и канцонеттах

Излил всё яркое пламя,


Поцелованной богом души!

Истинно равен он был,

Трубадур этот, всем наилучшим

Лютнистам Прованса,


Пуату, Росссильона, а также других

Земель апельсиново-сладких,

Что славятся так своим

Христианством галантным.


О, галантное христианство,

Апельсиново сладких земель!

Как ароматно они звенят и блестят

В сумраке воспоминаний!


Мир соловьиный, прекрасный!

Там не молятся Богу истинному,

Только фальшивому Богу любви

И Музам поклоняются там.


Клирики с розовыми венками

На лысинах пели псалмы

В очень весёлом духе

И арфисты, и благородные рыцари,


Возвышаясь гордо на скакунах,

Выпевают строфы и рифмы,

Прославляя прекрасных дам,

Кому сердца их радостно служат.


Без женщин любви не бывает,

И для каждого миннезингера

Дама нужна обязательно,

Как масло для бутерброда.


Герой, которого мы воспеваем,

Иегуда бен Галеви,

Имел тоже свою даму сердца,

Но была она особого рода.


Она была не Лаура, чьи глаза,

Два смертельных светила,

В соборе, в страстную пятницу,

Знаменитый пожар сотворили.


Не маркиза была она также,

Та, что юности в полном цвету

Царствует на турнирах и венками

Из лавра победителей оделяет.


Она была не знаток поцелуйного права,

Была она не доктринёркой,

Что в школе готовых сентенций

Преподает науку любви.


Та, которую рабби любил,

Его любовь была бледна и печальна,

Являла разрухи картину печальную

И называлась: Иерусалим32.


Уже в ранние детские дни

Иерусалим был его любовью,

Его душу в трепет бросало

Одно слово: Иерусалим.


С пурпурным пламенем на щеках

Слушал мальчик того пилигрима,

Что явился в Толедо

Из далёкой утра страны33


И поведал: как опустел

И был осквернён тот кров,

Что стоит на земле, сохранивший

Чистый свет от ступней пророков.


Где в воздухе витает бальзам

Дыхания вечного Бога. -

О, горестный вид! - так кричал

Паломник, чья борода


Светло серебряно вниз струилась;

Но концы странной той бороды

Чернели опять, и казалось,

Что борода помолодела.


И пилигрим чудесный,

В чьих глазах отражалась великая

Тысячелетняя скорбь народа,

Стонал громко: "Иерусалим!


Ты, многолюдный святой город,

В пустыню страшную превращён,

Где лешие, оборотни и шакалы

Гнусно носятся друг за другом.


Змеи, птицы ночные гнездятся

В обветренных каменных стенах,

А сквозь арки светлых окон

Лиса смотрит с большим удовольствием.


Здесь и там иногда шныряет

Оборванный пустыни слуга,

Он горбатого своего верблюда

Пасёт в высокой траве.


На благородной горе Сион,

Где золотые твердыни высились

И показывали великолепие

И блеск царя величайшего,


Там заросло всё бурьяном,

И лежат одни лишь развалины,

Которые выглядят так болезненно,

Что заставляют всё время плакать.


И, действительно, они плакали

Один раз в год, в новый день

Месяца Аба, я видел сам

С плачущими глазами,


Как слёзы крупными каплями

Из камней колоссальных лились,

И я слышал жалобный стон

Колонн разрушенных храмов". -


Благочестивые саги паломника

Будили в юной груди

Иегуды бен Галеви

Тоску страстную по Иерусалиму.


Страсть поэта, мечта и предвиденье,

Она была роковой;

Такую же в замке Блай

Испытывал старый поэт.


Сам мессир Джоффрей Руделло:

Когда рыцари возвращались

Домой из утренних стран,

Заверяли они звоном бокалов:


Достойный прелести образец,

Перл и цветок всех женщин, -

Это прекрасная Мелисанда,

Макграфиня из Триполи.


Знал каждый об этой даме,

И о ней мечтал трубадур,

Воспевая её, и тесно

Было ему в замке Блай.


Он помчался скорее в гавань,

Взошёл на корабль, но на море

Он заболел, и в Триполи

Приехал, уже умирая.


Здесь увидел он Мелисанду

Умирающими глазами,

Которую тени смерти

Уже в тот момент покрывали.


Свои последние песни любви

Спел он, и умер у ног

Дамы своей Мелисанды,

Маркграфини из Триполи.


Однако, чудесное сходство

Было в судьбе двух поэтов:

Великое паломничество своё

Совершил уже в старые годы


Рабби Иегуда бен Галеви,

И у ног любви своей умер,

Головой, умирая, лежал

Он на коленях Иерусалима.


III

После битвы при Арабелле

Великий царь Александр

Дария людей и страну,

Двор, гарем, лошадей и женщин,


Слонов и персидские дарики34,

Корону, скипетр с золотым барахлом,

Непринужденно легко запрятал

В широкие македонские брюки;


В палатке великого Дария

Куда убежал, чтоб тоже

В карманах широких не утонуть,

Герой молодой нашёл ящичек,


Маленький, золотой ларец,

С миниатюрными фигурками по углам,

Инкрустирован был камнями

И камеями богато украшен.


Этот ларчик сам был сокровищем

Бесценным, но, однако, служил

Хранилищем для сокровищ,

Украшавших тело монарха.


Последние подарил Александр

Храбрецам великой армии,

И улыбался, глядя, как мужчины

По-детски рады камешкам пёстрым.


Бесценную, прекрасную гемму

Подарил он любимой матери,

А золотая Кира печать

Стала красивою брошью.


Своему старому света учителю,

Аристотелю, он послал

Оникс большой, что украсил

Естествознания кабинет колоссальный.


В шкатулке были жемчужины,

Большая, чудесная нитка,

Что когда-то королеве Атоссе

Подарил самозванец Смердис.


Но жемчуг подлинным был;

Его победитель отдал весёлой,

Одной прекрасной танцовщице

Из Коринтии, что Таис звалась.


Она носила его в волосах,

Что вакхически развевались

В ночь пожара, когда танцевала

Она в Персеполисе, дерзко швырнув


В королевскую крепость свой факел.

Тот, громко треща, разгорелся,

И море огня вверх взметнулось,

Как на празднике, фейерверки.


После смерти прекрасной Таис,

Она заболела вавилонской болезнью,

И умерла в Вавилоне,

Остались жемчужины там.


На бирже их приобрёл

Из города Мемфиса жрец,

Он же привёз их в Египет;

И позднее они оказались


На туалетном столике Клеопатры:

Растолкла прекраснейшая из женщин

Одну, и смешав с вином,

Выпила, чтоб Антония подразнить.


Появилась с последними Омаядами

Нить жемчуга позже в Испании

И вилась она по тюрбану

Халифа знаменитой Кордовы.


Абдерам Третий носил её,

Как нагрудную цепь, на турнире,

Где разом тридцать колец золотых

И сердце Сулеймана пробил.


После господства мавров

Стали Испанией владеть христиане,

И жемчужины очутились

В сокровищах королев Кастильских.


Их католические Величества,

Королев испанских они украшали

При придворных праздничных играх,

На боях быков и процессиях,


А также на аутодафе,

Где они, на балконах сидя,

Услаждали себя ароматом

Сжигаемых старых евреев.


Впоследствии Мендисабаль35

Внук сатаны, жемчугом этим,

Отдав его под заклад, покрыл

Финансовый дефицит казны.


И, наконец, прекрасная нитка

Нашлась во дворце Тюильри,

Красовалась на шее, сверкая,

Баронессы де Саломон.


Так меняли владельцев жемчужины

Авантюрно и фантастически...

Куда-то ушёл и ларец,

Что хранил для себя Александр.


Он поместил туда песни

Божественного Гомера,

И держал своего любимца

В изголовье кровати ночью.


Стоял ящичек, мирно спал царь,

А вокруг вставали героев

Светлые изображения

И в его сны вторгались.


Другие времена - другие песни -

Я прежде тоже любил

Легенды о великих деяниях

Пелида и Одиссея.


На душе тогда у меня

Было солнечно и золотисто,

Сверкал пурпур в сердце моём,

И звучали громко фанфары.


Но тихо! - Разбитая там лежит

Триумфальная гордая колесница,

И леопарды, что тащили её

Издохли и умерли женщины,


Что с литаврами и цимбалами

Вокруг меня танцевали,

А я сам качусь по земле убогим

Инвалидом, - ни слова об этом!


Не надо об этом. - Речь идёт

О прекрасном ларчике Дария.

И думал я про себя,

Что если б я его получил,


Я не стал бы нужду покрывать

Тем, что в деньги его обратил,

Я бы спрятал внутри его

Поэзию нашего рабби


Иегуды бен Галеви:

Праздничные песни, причитания скорбные,

Газели и путевые картины

Его паломничества, - всё бы оставил


Им изложенное мировоззрение

На чистейшей коже пергамента,

Положил бы я эту рукопись

В маленький ящичек золотой,


Его бы я поставил на стол

Рядом с постелью. И пришли бы

После мои друзья и дивились

Великолепию этой шкатулки, -


Барельефами редкими, что так малы

Но, однако, закончены,

Великолепием инкрустации

Из больших драгоценных камней.


Им бы я сказал, улыбаясь,

Это лишь, грубый ящик,

Что лучшие сокровища хранит.

Здесь, в этом ящичке лежат:


Брильянты, свет которых, -

Отражение отблеска неба,

Рубины красно-кровавыми

И бирюза без изъянов,


Предсказатели-изумруды

И жемчужины, чище, чем те,

Что королеве Атоссе

Подарил самозванец Смердис,


И что впоследствии украшали

Всех знаменитых женщин

Нашей подлунной Земли,

Таис и Клеопатру,


Жрецов Исиды, мавританских владык,

Их величеств, Испании королев

И высокоуважаемую, наконец,

Баронессу де Саломон.


Но этот, миру известный жемчуг, -

Всего только бледная слизь

Одной бедной устрицы,

Что в море, на дне хворала.


А жемчужины в этом ящичке

Вылились из прекрасной души человека.

Что глубже неизмеримо,

Чем весь мировой океан,


Так как это - жемчужины слёз

Иегуды бен Галеви,

Которыми он оплакивал

Иерусалима крушение.


Жемчужины слёз связали

Рифм золотыми нитями,

А золотой кузнец от искусства

Ковал песню, что вырывалась наружу.


Это жемчужно-слёзная песня

И есть тот плач знаменитый,

Что пели во всех шатрах,

Развеянного по миру народа Иакова,


В новый день того месяца,

Что называется Аба, в день печали

Иерусалима разрушения

Титом Веспасианом.


Да, это песня Сиона,

Что Иегуда бен Галеви

На святых развалинах Иерусалима

Пел, умирая.


Босиком, в покаянной хламиде

Сидел он там на обломке

Разрушенной до основания колонны

До того, как на грудь упал


С головы седой лес волос,

Фантастически закрывая,

Потрясённо бледный лик

С призрачными глазами.


Так сидел он и пел, как пророк

Из очень древнего времени,

Будто вышел сам из могилы

Светлый старик Иеремия.


И птичий народ на руинах

Почти привык к дикому звуку боли

Той песни. И коршун, слушая,

Прилетел, почти сострадая.


Но дерзкий один сарацин

Пришёл той же самой дорогой,

На высоком коне качая

Молча копьё блестящее,


И в грудь певца бедного

Воткнул смертельное это копьё

И быстро умчался прочь,

Как силуэт стремительный.


Спокойно текла кровь рабби,

Спокойно допел он песню,

Он пел, и последний вздох

Его был: Иерусалим! -


Утверждает легенда старая,

Что сарацин тот был

Совсем не злой человек,

А даже ангел замаскированный,


Который был послан небом,

Чтобы любимца Божьего

Забрать с Земли и без мук

Перенести его в Царство блаженства.


Наверху, говорят, его ждал

Очень лестный приём,

Совсем особенный для поэта

Большой, небесный сюрприз.


Навстречу ему хор ангелов

Празднично вышел с музыкой,

Как гимном, его приветствовали

Собственными строками


Той синагогальной свадебной песни,

Тем торжественным субботним пением,

С хорошо известной ликующей

Мелодией. - Какие звуки!


Ангелы дули в гобои,

Играли одни на скрипках,

Другие гладили альты,

Били в литавры, в цимбалы.


И лилась, любовно звеня,

Ликуя с высокого неба,

Отзываясь во всей Вселенной:

О, приди к нам, друг, о, приди!


IV

Моя жена недовольна очень

Моей прошлой главой:

Ей не нравится всё, что касалось

Ящичка царя Дария.


Почти с горечью мне замечает она,

Что муж, истинно благочестивый,

Ящичек бесценный такой

Вмиг обратил бы в деньги


И купил бы для бедной жены,

Для своей законной супруги,

Кашемир на новое платье,

В чём она так нуждается.


Ведь Иегуда бен Галеви

Мог бы с большим почётом

Сохраняться в красивом футляре

Из изысканного картона,


С орнаментом элегантным китайским,

Как прекрасная бонбоньерка

От Маркуса, что в галерее,

Называемой Панорамой.


Странно! - добавляет она сверх того,

Что я никогда не слыхала

Поэта великого имя:

"Иегуда бен Галеви"


Любимое дитя! - Я отвечу:

Прекрасное это невежество

Обнажает большие пробелы

Твоего французского воспитания.


В парижском пансионе,

Где девушки, матери будущие

Франции народа свободного

Заполняют свои занятия


Мумиями фараонов Египта,

Вытащенных, из старых горшков,

Тенями королей Меровингов,

Не напудренными париками,


Также косами монархов Китая,

Императоров фарфоровых пагод, -

Всё учили там наизусть

Умные девочки. Но, о, небо!


Об именах величайших не знают

Алтаря золотого великого

Арабско-старо-испанской

Еврейской поэтической школы.


Спрашивают о созвездии тройном:

Об Иегуде бен Галеви,

О Габриоле Соломоне,

И Моисее ибн Эзре.


Спрашивают о таких именах,

Потом смотрят большими глазами

На маленьких нас, и встают

В мозгу дыбом глупые мысли.


Моя любимая, могу дать совет,

Чтоб могла наверстать упущенное:

Театры оставить, а также концерты

И выучить древнееврейский


И посвятить изученью такому

Несколько своих лет. И тогда

В оригинале ты сможешь читать

Ибн Эзру и Габриоля


И открыть для себя Галеви -

Триумвират искусства поэзии,

Что игрою на скрипке Давида

Извлекали прекрасные звуки.


Альхаризи36, - держу я пари,

Также тебе незнаком,

Не его ли французский остряк

Харири сейчас пересмеивает.


В Макаме, известной области,

Там жил один вольтерьянец, -

За шестьсот лет до Вольтера

Альхаризи этот сказал:


"Габриоль своей мыслью сверкает,

И больше нравится, как мыслитель;

Ибн Эзра блистает искусством,

И больше нравится, как художник;


Но оба качества эти есть

В Иегуде бен Галеви. -

Он и великий поэт,

И всех людей он любимец".


Верно, Ибн Эзра был другом

И, думаю, даже кузеном

Иегуды бен Галеви,

Что в своей "Книге паломника"


Жалуется с болью большой,

Что тщетно в Гранаде искал

Своего друга. И только нашёл

Брата, что медиком был.


Рабби Мейер был тоже поэт,

И к тому же отец той прекрасной,

Которая в сердце ибн Эзры

Зажгла безнадёжное пламя.


Чтобы забыть одну тётушку,

Схватил он странника посох,

И как многие собратья его,

Жил, как паломник безродный.


Когда брёл он в Иерусалим,

Захватили его татары,

Они его привязали к кляче

И в степь его утащили.


Должен был он делать работу,

Что была недостойна рабби:

Нет унизительней службы,

Чем доить каждый день коров.


Однажды, когда он сидел

Под животом коровы на корточках,

Пальцами, теребя шершавое вымя,

Чтоб текло молоко в ушат,


(Позиция, недостойная рабби,

Так же, как служба его),

Овладела им тут такая тоска,

Что он начал петь.


Он пел так прекрасно и мило,

Что растрогался даже хан,

Что мимо здесь проходил,

И дал свободу рабу.


Наградил он его, подарил

Лисью шубу, а также длинную

Сарацинскую мандолину,

И деньги, чтобы вернуться домой.


Судьба поэта! Злая звезда

Не милует сынов Аполлона,

Обижает смертельно и даже

Их отца не щадил.


Аполлон, гоняясь за Дафной,

Вместо белого тела нимфы,

Схватил лишь шершавый лавр.

Он - Шлемиль, Божественный неудачник!37


Да, он - высокий дельфиец,

Неудачник, и короны из лавра,

Которыми гордо лбы коронует,

Лишь знаки несчастья его.


Неудачник называется Шлемилем,

И знаем мы, что Шамиссо38

Гражданство в нашей Германии

Дал давно этому слову.


Но осталось всё ж неизвестным,

Где начало святого источника?

И размышлял я об этом

Едва ли не каждую ночь.


В Берлине, тому много лет,

Брёл я как-то к нашему другу,

К Шамиссо, чтобы сведенья

О Шлемиле найти у него.


Но он не смог мне помочь

И послал меня к некоему Хитцигу,

Что предал имя своё,

Как тень свою продал Шлемиль.


Взял я немедленно дрожки

И скорей покатил к советнику

Уголовной полиции, что звал себя

Хитциг, хотя, действительно, был он Итциг.


Когда ещё был он Итциг,

Снилось ему, что он написал

На небесах имя своё,

Но с буквой "Х" почему-то39.


Что буква "Х" здесь значит?

Герр Итциг? - или, пожалуй

Итциг святой?40Святой -

Титул прекрасный, но не подходит


Он совсем для Берлина.

Мучаясь долго, назвался Хитцигом -

И друзья только верные знали,

Что в Хитциге скрывался святой.


Святой Хитциг, - спросил я его,

Когда я к нему явился, -

Происхождение слова "Шлемиль"

Вы мне должны объяснить.


Отговорок много нашлось у него,

Но не мог он правильно вспомнить

И найти лазейку, чтоб за другими

По-христиански сбежать.


Наконец, разорвались все кнопки

У брюк моего терпения,

И начал я так браниться,

Что богохульствовал даже.


Тут святоша благочестивый,

Мертвенно-бледный, дрожащий,

Немедленно просьбу исполнил

И следующее рассказал:


"Как читаем мы в библии,

В то время как дети Израиля

Брели по пустыне, часто они

С дочерьми Ханаана резвились.


Тут, кажется, Пинхас-пророк

Видел, как благородный Некто

Завёл любовную связь с бабёнкой

Из Канонитов рода.


Тут сразу схватил он гневно

Своё копьё и негодного

Пригвоздил сразу на месте. -

Так говорит нам библия


Но передавалось из уст в уста

В народе эта легенда:

То был не тот негодник,

Что копьё Пинхаса встретил


Его особая ярость слепая,

Вместо грешника, внезапно совсем

Невинного поразила,

Шлемиля милостью Божьей.


Тот самый был Шлемиль Первый,

Основателем Шлемилей рода:

Мы все от него происходим,

От Неудачника милостью Божьей.


Не о подвигах, конечно, геройских

Нам рассказали легенды,

И знаем мы только имя

Также, что Шлемиль он был.


Но ценим ли мы древо рода,

А не только добрые плоды его?

Но только ли платить старику

За нас три тысячи лет!


Годы идут, годы проходят,

Уже три тысячелетия протекло,

Как мёртв основатель рода,

Господин Шлемиль милостью Божьей.


Давно также Пинхас мёртв,

Но копьё сохранилось его:

Мы слышим над нашими головами,

Как свистит постоянно оно.


И лучшие встречает сердца.

Как в Иегуду бен Галеви,

Попало оно в Моисея бен Эзру,

Не миновало и Габриоля,


Габриоля, этого верного

Богом освящённого миннезингера,

Благочестивого того соловья,

Что Розой Господа был.


Соловей, который так нежно

Свои любовные песни пел

В беспросветной готической тьме

Средневековой ночи!


Пел неустрашимо, беспечно

Рожам ли, приведениям ли,

Вороху смерти и сумасшествия,

Что бродили во мгле этой ночи.


Он, соловей, думал тогда

О божественной лишь возлюбленной,

О любви, которой он плакал

И хвалебною песнею прославлял.


Тридцать вёсен он видел всего,

Но молва разнесла далеко

Его имени великолепие

По всем землям, людям известным.


В Кордове, где жил он тогда,

Был мавр, сосед ближайший его,

Что тоже складывал вирши

И славе поэта завидовал.


Когда слышал поэта он пение,

Разливалась у мавра желчь,

И стала сладкая радость песни

Горькой тоской для завистника.


Заманил ночью он ненавистников

В дом поэта и там убил его,

Похоронив потом мёртвое тело

За домом в тенистом саду.


Но смотрите! Вдруг из земли,

Где тело закопано было,

Выросло инжирное дерево,

Чудеснейшей красоты!


Его плод был невиданно длинен

И диковинной, пряной сладости:

Кто им насладиться успел,

Тонул в мечтаньях прелестных.


В народе ходило об этом

Много сплетен и разговоров;

Всё это так громко звучало,

Что ушей халифа достигло.


Он своим языком проверил

Тот феномен инжирный

И назначил он строгую очень

Розыскную комиссию.


Вскоре всё стало известно.

Шестьдесят бамбуковых палок

Получил по пяткам владелец инжира,

Что сотворил злое дело.


Приказал халиф выкопать дерево

Прямо с корнями из почвы,

И там обнаружилось тело

Убитого Габриоля.

Торжественно он был похоронен

И горько оплакан братьями.

И в этот же самый день

Был повешен мавр из Кордовы.


ДИСПУТ

Фрагмент


В замке короля в Толедо

Голоса фанфар звучат,

На турнир религиозный

Толпы пёстрые спешат.


То не светский бой на копьях,

Не оружие блещет прочное,

Слово служит здесь копьём,

Что схоластикой отточено.


Не паладины здесь галантные

Ради дам, вступают в бой,

То раввин и капуцин

Схватятся между собой.


Не шлемы, а шапочка и капюшон

Головы их защищают,

А сутана и талес полосатый,

Как доспехи прикрывают.


Кто есть истинный Бог?

Иудей он закостенелый?

Иуда Наваррец за единого Бога

В битву кинется смело.


Или Он - тот триединый

Бог христиан любимый?

За него воюет брат Хосе,

Францисканцев пастырь неумолимый.


Благодаря аргументов силе

И логике, в цепь заключённой,

С цитатами наперевес

Почтенных авторов и учёных


Надеялся каждый из тех бойцов

Абсурдом другого шокировать,

Бога своего божественность истинную

Перед всеми продемонстрировать.


И правило тут было крепкое:

Кто будет здесь побеждён,

Религию своего оппонента

Сразу же примет он.


Иуде таинство святого крещения

Немедленно предстоит;

В противном случае христианин

Обрезанию подлежит.


Каждого сопровождают бойца

Товарищей одиннадцать верных,

Которые разделят его судьбу:

Победы восторг, поражения скверну.


Монахи, собратья пастыря

Уверены в Боге своём

И держат уже наготове

Ковш с водой и с вином.


Они кропилами машут,

И кадилы сверкают тоже,

А их протвники для обрезения

Точат ножи, похоже.


Оба ряда, готовые к бою,

Стоят в середине зала;

У барьера народ в нетерпении

Ждёт требовательно сигнала.


Под золотым балдахином,

Между свитой, шумящей звонко,

Сидит король с королевой,

Что похожа так на ребёнка.


Французская глупая лакомка,

С лукавой смеющейся миной:

Обворожителен её рот,

Улыбаются губ рубины.


Прекрасный ветреный цветок,

Бог, пожалей её глубоко, -

Со светлых Сены берегов

Пересажена жестоко


На почву твёрдую и злую:

Бланш де Бурбон звалась она,

Теперь грандессой Донной Бланкой

Быть вечно она должна.


А король зовётся Педро

И Жестокий в добавление,

Но сейчас он лучше, чем имя,

Полон к людям благоволения.


В хорошем он настроении,

Беседой Двор развлекает,

Маврам, а также евреям

Любезности он расточает.


Эти рыцари, без крайней плоти,

Его любимые подданные:

Одни командуют армией,

Другим дела с финансами отданы.


Но звенят литавры и трубы,

Всех, извещая при этом,

Что пасти начали диспут,

Борьбу двух больших атлетов.


Пастырь сразу рванулся вперёд,

Благочестивым гневом пылая,

Изменившимся голосом, сетуя громко,

Грубо ярость вокруг рассыпая.


Отца, Сына, и Духа Святого

Именем триединым

Проклинает Иакова семя,

Бесов, гоня из раввина,


Так как при споре таком

Чертей невидимых стая

Проницательного еврея

Легко доводами снабжают.


Чертей, тут изгнав молитвами,

Мощью всей заклиная,

Переходит монах к догматам,

С Катехизиса начиная.


Он говорит, что в Божестве

Три сущности пребывают,

Но единым они становятся,

Когда надобность возникает.


Кто этого таинства суть

Поймёт и душою примет,

Тюрьмы разума избежит

И тот его не покинет.


Бог, - говорит он, - мир поразил,

На свет в Вифлееме явившись,

Что родила его Дева,

Невинности не лишившись.


Что Спасителя мира уютно,

В яслях расположили,

Что его бычок и коровка

Благоговейно почтили.


Он рассказал о том, как Господь

От палачей Ирода убежал

В Египет, а много позднее

Жестокие муки смерти узнал.


Понтий Пилат приговор подписал,

Фариссеями понукаемый:

Совершил он жестокое дело,

Иудеями побуждаемый.


Он рассказал о том, как Господь

Сень оставил могил

И в небо уже на третий день

Свой полёт совершил.


Но, однако, время придёт

Ему вновь по Земле ходить,

И в долине Иосафата

Живых и мёртвых станет судить.


"Иудеи, дрожите", - кричал монах,

"Перед Богом, кого вы били

И колючками мучили и кого

К смерти приговорили.


Его убица - мести народ,

Евреи прошедших времён:

Убили Спасителя из-за угла,

Но вас спасти хотел Он.


Еврейский народ - это падаль,

И бесчинствуют демоны в ней:

Ваше тело - это пристанище

Для демонов и чертей.


Сказал это Аквинский Фома,

Его большим дураком называют

Эрудиты, а он, между тем,

Собой светоч Веры являет.


Еврейский народ! Вы - гиены,

Волков и шакалов стая,

Роетесь в могильных отбросах,

Тела христиан пожирая.


Евреи, евреи, свиньи вы,

Павианы и те страшилы,

Что носорогами называются,

Вампиры и крокодилы.


Вы - вороны, совы, филины,

Полевые мыши, удоды,

Базилик домовые сычи,

Бродяги, ночные уроды.


Медянки вы и гадюки,

Ядовитые жабы и змеи,

Ужи, аспиды, - наш Христос

Головы вам растоптать сумеет.


Но, может быть, от проклятья хотите

Спасти выши бедные души?

Тогда от зла синагоги бегите

В место благочестия лучше.


В тот любимый светлый собор,

Где святая купель стоит,

И головы туда окуните,

Где милости источник бурлит.


Смойте с Адама старого

Пороки, что чернят так его,

И плесень застарелого зла

Удалите из сердца скорей своего.


Вы не слышите голос Спасителя?!

Именами новыми он вас нарекает,

От вшей и грехов насекомых вредных

Вас грудью Христос защищает.


Наш Бог - есть любовь!

Как жертвенный агнец когда-то,

Чтоб нашу вину искупить,

На кресте он умер, распятый.


Наш Бог - есть любовь!

Иисус Христос - его имя!

Его терпимости и терпению

Хотим подражать делами своими.


Поэтому мы так мягки,

Покой и приветливость Он дал,

Никогда не спорим мы об ягнёнке,

Он миротворца для нас идеал.


Когда-то на небе окажемся мы,

Просветлённо-благословенные,

Будем мы, словно блаженные

В руках у стебля лилейного.


Не в грубых рясах там будем ходить,

А в светлые платья одетые

Из муслина парчи и шёлка,

С золотыми кистями лентами.


Нет лысин! Локоны золотые

Вкруг лбов будут виться игриво,

Прелестные юные девы

Заплетут нам косы красиво.


Кубки вина там наверху

Будут для нас наградой,

Объёмом они будут больше тех,

Из каких здесь пьём мы сок винограда.


И чем женские рты здесь на Земле,

Гораздо уже у женщин небесных

Ротики. И это очень красиво,

Что там, наверху, известно.


Вечность мы проводить хотим

С вином, смеясь и целуя,

И в упоении будем петь:

Помилуй, Господи! Аллилуйя!"


Так закончил христианин. И монахи,

Веря, что пришло просветление

В их сердца, потащили скорей

Сюда купель для крещения.


Но иудеи, воды боящиеся,

Скалят зубы пренебрежительно,

И рабби Иуда Наваррец

Речь в ответ начинает пронзительно:


"Чтобы удобрить свой посев,

Духа засохшего пашню,

Целую тачку навозных ругательств

На меня свлил ты бесстрашно.


Каждый следует той методе,

Что для него привычна;

Но вместо ругани, я благодарность

Приношу здесь мирно и лично.


Доктрина триединого Бога

Не подходит для ваших людей:

Лишь в молодости верить можно

В правильность подобных идей.


К тем трём персонам, что в твоём Боге,

Как ты говоришь, пребывают,

Прибавь ещё шесть тысяч богов,

Их люди с древности знают.


Мне совсем незнаком твой Бог,

Что Христом вы привыкли звать,

И также Мать его, девственницу

Не имею я чести знать.


И я сожалею, что прежде,

Лет сотен двенадцать назад.

В древнем городе Иерусалиме

Он испытал неприятностей ряд.


Еври ли убили его,

Нам не узнать никогда:

Ведь все улики на третий день

Исчезли вдруг без следа.


Что Он родственник нашему Богу, -

Скажу я здесь без затей, -

Известно, по меньшей мере,

Что наш Бог не имеет детей.


Нет, наш Бог не умер,

Как бедный овечий хвостишко,

Для человечества не филантроп он

И не сладкий он болтунишка.


Наш Бог - совсем не любовь:

Клювом тереться - не дело его,

Так как он - мстительный Бог

И Громовержец, прежде всего.


Его молнии попадают

В каждого грешника неумолимо,

И за грех отцов платят внуки,

И это - неотвратимо!


Наш Бог - совершенно живой,

Существовать будет он впредь:

В своём зале небесном

Не может в вечности он умереть.


Наш Бог - и это так, -

Здоров, не легенда он,

Не тонкая он облатка,

Не тень у реки Ахерон.


Наш Бог силён. И в руках своих

Несёт он солнце, звёзды с луной.

Ломаются троны, исчезают народы,

Когда лоб нахмурит он свой.


Давид поёт: не измерить,

Насколько велик наш Бог!

А Земля - всего только плесень

У Его божественных ног.


Наш Бог очень любит музыку,

Игру на струнах и пение тоже,

Но звоны ваших колоколов

На поросячий визг для него похожи.


Левиафан, называется рыба,

Что на дне морском обитает:

Ежедневно по часу в день

С ним наш Господь играет.


За исключением девятого дня

Месяца Аб. В этот день

Божий храм был сожжён,

И Он мрачен, как чёрная тень.


Левиафан имеет в длину

Сотню миль, и его плавник

Больше, чем король обезьян,

А хвост, словно кедр, велик.


А мясо его - деликатес,

Черепахи нежнее при том;

И в день воскрешения будет Господь

Молитву читать за столом.


Все избранные, благочестивые

Праведники с мудрецами подряд

Бога нашего любимую рыбу

Затем непременно съедят.


Частично с белым чесночным буульоном,

Или коричневым, тушёном в вине,

Со всеми пряностями и изюмом,

И будет он безопасен вполне.


В чесночном белом бульоне

Плавают редьки кусочки;

Тебе бы понравилось брат Хосе,

Держу пари! Это точно.


А коричневый так аппетитен,

С упомянутой изюмной подливой,

Он твой желудок, брат Хосе,

Сделает совершенно счастливым.


Что готовит Бог, сварено хорошо!

Прими, монашек совет, мой ясный,

Пожертвуй свою крайнюю плоть

И насладись этим вкусным мясом!


Рабби так заманчиво говорил,

Завлекал, таинственно усмехаясь,

И евреи, размахивая ножами,

Блаженно хрюкали, выдвигаясь,


Готовые, как победители, резать

Плоть обречённую, вскоре,

Считая, что победа одержана

В этом чудесном споре.


Но монахи держались крепко

За веру отцов своих:

Должна была их крайняя плоть

Навсегда остаться при них.


После евреев ринулся снова

Миссионер католический в бой,

Опять ругается и каждое слово,

Что ночной горшок не пустой.


На это раввин возражает тоже

С довольно сдержанным рвением;

Но, чтоб сердце это перенесло,

Он слюну глотает с терпением.


На "Мишну"41 при этом ссылается он,

На комментарии и трактаты,

"Из тысячи наставлений"42 приводит

В доказательство он цитаты.


Но подумать, какое кощунство

От монаха услышать должно?!

Тот сказал: "Тысячу наставлений"

К чёрту отправить можно.


"Ты всё слышишь о, Боже!" -

Пронзительно рабби взывает;

На части рвётся терпенье его,

Упрямо он в бой вступает.


"Ничего не стоит "Тысяча наставлений",

Что так цениться должны? Адонай!43

Мести, Боже, за этот грех,

Преступника Ты покарай!


"Тысяча наставлений" о, Боже,

Это ты! И дерзкого наглеца,

Что Тебя отрицает, должен ты,

От Твоего наказать лица.


Дай пучине его проглотить,

Как те дикие злые стаи,

Что с заговорами и мятежами

Против Тебя выступают.


Порази своим гневом страшнейшим

Кощунство, так же, к примеру,

Как послал ты на Содом

И Гоморру раньше смолу и серу.


Господь! Порази капуцина,

Как ты поразил фараона,

Когда евреи, хорошо нагружённые,

От него бежали во время оно.


Отряд в сто тысяч всадников

За евреями послан был:

Стальные доспехи и мечи

Божий гнев поразил.


Боже! Ты вынул тогда

Свой бич, вместе с армией вскоре

Утопил, как юную кошечку,

Фараона ты в Красном море.


Порази, Господь, капуцинов,

Покажи подлецам отвратительным,


Что гнева твоего молнии

Ещё не исчезли, действительно.


Для славы твоей и награды,

Как Мириам хочу поступить:

Петь хвалу Тебе и при том,

Танцевать и в литавры бить".


Но пламенно выступил тут монах,

С гневом против врага заклятого:

"Тебя самого может Бог поразить,

Окаянного и проклятого!


Могу противиться твоим я чертям

И Богу мушиному, грязному,

Велиалу, Люциферу и Астароту

С другими бесами разными.


Могу противиться духам твоим,

Твоих тёмных шуточек стае,

Так как во мне Иисус Христос,

И я его тело вкушаю.


Христос - тела моего пища,

Лучше Левиафана она;

А твой белый чесночный бульон

Готовил сам сатана.


Ах, чем дискутировать тут,

Я б зажарил тебя скорей

На жарком костре для еретиков

Вместе с кучей друзей".


Так идёт турнир за Бога и Веру

В оскорблениях серьёзных.

Но напрасно оба бойца ярятся,

Фыркают, бранятся грозно.


Двенадцать часов идёт уже бой,

И конца сраженью не видно;

Начинает публика уставать,

И потеют женщины сильно.


Двор проявляет нетерпение,

Зевает какая-то камеристка,

И король вопрос задаёт,

К королеве, склонившись близко:


Скажите мне Ваше мнение,

На чьей теперь Вы стороне?

Голос Ваш в пользу раввина

Или с монахом согласны вполне?


Донна Бланка глядит на него

И с помощью рук размышляет,

Скрещёнными пальцами трёт она лоб

И, наконец, отвечает:


Я не знаю, кто из них прав,

Пусть решают между собой,

Но думаю тем не менее,

Что воняет тот и другой.


ПОСЛЕСЛОВИЕ К "РОМАНСЕРО"


Я назвал эту книгу "Романсеро", потому что в стихах, которые здесь собраны, преобладает мелодия баллады. Я их писал, за небольшим исключением, в течение последних трёх лет, при различных физических препятствиях и муках. В это же время я издаю в том же самом издательстве книжечку, которая озаглавлена: "Доктор Фауст, танцевальная поэма с курьёзными рассказами о чертях, ведьмах и искусстве поэзии. Я предлагаю досточтимой публике то, что можно хорошо воспринять без умственного напряжения и подобных вещей; это моё золотое изделие, над которым, несомненно, не один кузнец покачает головой. Я сначала имел намерение эту работу присоединить к ""Романсеро", но потом я отказался от этого, чтобы не разрушить единства настроения и колорита, его составляющего. Эту поэму танца я написал приблизительно в 1847 году, в то время, когда злая болезнь уже далеко зашла, но всё же не наложила ещё свою мрачную тень на мою душу. Во мне было тогда кое-какое мясо и язычество, и я еще не исхудал до состояния духовного скелета, которого теперь ожидает полный распад. Но я ещё существую реально? Моё тело так сильно усохло, что почти ничего не осталось, кроме голоса, и моя постель напоминает мне звучащую могилу волшебника Мерлина, которая находится в Броцеланде, в Британии, под высокими дубами, верхушки которых, как зелёное пламя, пылают, устремляясь в небо. Ах, я завидую тебе, коллега Мерлин,

тем деревьям и их свежему дуновению, так как не зелёный лист шелестит здесь, моей матрасной могиле в Париже, где я слышу только шум экипажей, стук молотков, да бренчание пианино. Могила, без покоя, смерть без привилегии умерших, которые не нуждаются в деньгах для трат, и в том, чтобы писать книги или письма, - это очень печальное состояние. Давно уже снята мерка для моего гроба, и готов некролог, но я умираю так медленно, что это, в конце концов, станет скучным как для меня, так и для моих друзей. Но терпение. Всё имеет свой конец. Вы однажды найдёте закрытой ту каморку, где вас так забавлял кукольный театр моего юмора.

Но что будет, когда я умру, с бедным шутовством, которое уже много лет использовал я в своих произведениях? Что будет, к примеру, с Массманом? Неохотно я оставляю его, меня почти охватывает глубокое уныние, когда я думаю об этих стихах:

Не увижу я его плоского носа

И ног, запятым подобных:

Как деревья карлики, он скрылся в траве

Пуделем свежим, светлым, свободным.


И он знает латынь. Я, разумеется, в своих писаниях утверждал противоположное, так что никто больше не сомневается в моих утверждениях, и бедняга стал служить мишенью для всевозможных издевательств. Ученики спрашивали его, на каком языке написан Дон-Кихот? И когда мой бедный Массман отвечал: на испанском, - они возражали, что он ошибается, эта книга написана на латыни, которая представляется ему испанским. Даже собственная жена была достаточно жестока и при домашних размолвках она выказывала удивление, что муж её не понимает, ведь она говорит на немецком, а не на латыни. Бабушка Массмана, прачка, безупречной морали, и прежде стиравшая для Фридриха Великого, умерла с горя из-за стыда за своего внука. Дядя, славный, старо- холодный прусский сапожник, посчитал обруганной всю семью, и с досады запил.

Я сожалею, что моя молодая опрометчивость причинила такое несчастье. Достойную прачку не могу я, к сожалению, призвать назад к жизни, и чувствительного дядю, опустившегося в Берлине на дно, я теперь не могу отучить от шнапса; Но его самого, жертву моего шутовства, моего бедного Массмана хочу я теперь реабилитировать в общественном мнении: всё, что я о нём внешне выражал: его незнание латыни, его латинскую несостоятельность, его романское языковое невежество я, разумеется, опровергаю.

Так я хотел бы облегчить свою совесть. Когда лежишь на смертном одре, то становишься чувствительным и мягкосердечным, и хотелось бы достичь согласия с Богом и миром. Я сознаю это, я царапался и кусался и я не был агнцем. Но думается, те хвалёные агнцы кротости, принимавшие, как минимум, благочестивый вид, обладали зубами и лапами тигра. Я могу себя похвалить за то, что такое врождённое оружие я только редко применял. С тех пор, как я сам нуждаюсь в Божьем милосердии, я всем моим врагам дал амнистию; некоторые прекрасные стихи, направленные против высоких и низких персон, поэтому не были включены в представленный сборник. Стихи, которые наполовину содержали оскорбительные колкости против любимого Бога, я с боязливым рвением сам предал огню. Это лучше, если строчки горят, как и рифмоплёт. Да этим делом я достиг согласия с Творцом, к величайшей досаде моих просвещенных друзей, которые упрекают меня за это падение в суеверия, как они соблаговолили называть моё возвращение к Богу.

Другие, в нетерпимости, бросаются в крайность ещё суровее. Высокое духовенство атеизма совместно предало меня анафеме,

И эти фанатики юного неверия охотно предали бы меня пыткам с тем, чтобы я признался в ереси. К счастью, в их распоряжении нет других орудий, кроме сочинений. Но я хочу без пыток всё признать. Да, я вернулся к Богу, как блудный сын, после долгого времени, когда пас я Гегельянских свиней. Была ли это беда, которая призвала меня назад? Может быть, этот жалкий маленький повод. Чудесная тоска по Родине напала на меня и гнала вперёд через леса и ущелья, по головокружительным тропам диалектики. На моей дороге нашёл я Бога пантеистов44, но я в нём не нуждался. Это бедное, мечтательное существо так срослось с миром, словно заключено в тюрьму, и как открылось мне, безвольно и бессильно. Чтобы иметь волю, нужно быть личностью, и чтобы её проявить, локти должны быть свободны.

Когда жаждешь Бога, то думаешь себе помочь, - но всё же главное дело - это принять свою индивидуальность, своё отличие от окружающего мира, свои святые признаки, своё милосердие, своё всеведение, своё чувство справедливости и т.д. Бессмертие души после смерти нам дано как бы в придачу, как прекрасная мозговая кость, которую мясник подкладывает в короб совершенно бесплатно, чтобы покупатели были довольны. Такая прекрасная мозговая кость в обиходном французском языке называется "развлечением", и из неё при этом варятся крепкие превосходные бульоны, которые для бедного истомлённого больного весьма укрепляющи и живительны. Почему я не отказался от этого "развлечения", что доставило моей душе, скорее приятное, ощущение, каждый чувствующий человек поймёт.

Я говорил о Боге пантеистов, но я не могу здесь не заметить, что в основе их веры не Бог, так как вообще пантеисты - это, собственно, стыдливые атеисты, которые меньше боятся дела, чем тени, отбрасываемой стеной, боятся названия. Так же в Германии, во время Реставрации большинство разыгрывало такую же пятнадцатилетнюю комедию (с Богом)45, какую во Франции конституционные роялисты, которые по большей части были республиканцами в сердце своём, играли с королевской властью. После Июльской революции по эту и по ту сторону Рейна маски упали. С тех пор, особенно после свержения Людовика Филиппа,

наилучшего монарха, что когда-либо носил корону с колючками, здесь во Франции установилось мнение, что только две формы правления, абсолютная монархия и республика выдержали проверку разумом и опытом, что надо бы выбирать из этих двух, что всё смешанное, лежащие между ними, лживо, несостоятельно и пагубно. И тем же самым образом в Германии вдруг появилось мнение, что выбирать надо было бы между религией и философией, между известной догмой веры и последними выводами разума, мышления,

Между библейским Богом и атеизмом.

Чем решительнее характеры (людей46), тем легче становятся они жертвами подобной дилеммы. Что касается меня, то я не могу похвалиться особым прогрессом в политике, я придерживаюсь тех же самых демократических принципов, которые я почитал в ранней юности, и за которые я с тех пор в пламени сгорал. В теологии, напротив, должен я повиниться в регрессе: так как я уже сверхзрелым вернулся к старым суевериям, к единому личному Богу. И это нельзя скрыть, как пытался некий просвещённый и доброжелательный друг. Однако я определённо должен тут возразить на те толки, что будто бы меня кто-то привёл назад к церковному порогу и к коленям церкви. Нет, мои религиозные убеждения и мировоззрения остались свободными от любой церковности; колокольный звон не манит меня, алтарные свечи не ослепляют меня. Я не играл с символами и совсем не отказался от разума. Я ни от чего не отрёкся, я не отвернулся от моих старых языческих Богов, но расстался с ними с любовью и дружбой. Это было в мае 1848 года, в день, когда последний раз я вышел, когда распростился с прекрасными кумирами, которым я поклонялся во времена моего счастья. Только с трудом дотащился я до Лувра и почти обессилел, когда вошёл в высокий зал, где стоит на постаменте всемирно прославленная Богиня красоты, наша любимая женщина Милосская. У её ног лежал я долго и плакал так безумно, что и камень должен был сжалиться. Богиня так сострадательно смотрела на меня сверху вниз, и вместе с тем, так безотрадно, как будто хотела сказать: ты не видишь, что у меня нет рук, и я не могу тебе помочь?

Я останавливаюсь тут, так как у меня получается слишком слезливый тон, который, пожалуй, может возрасти, когда я подумаю, что я должен расстаться с Тобой, дорогой Читатель. Неминуемое умиление подкрадывается ко мне при этой мысли, так как неохотно расстаюсь я с Тобой. Автор свыкается, в конце концов, со своей публикой, как, если бы она была одним разумным существом. Также тебя, кажется, опечалит то, что я должен сказать тебе на прощание. Ты будешь, растроган мой дорогой Читатель, и бесценные жемчужины упадут из твоих слёзных мешочков. Всё же я успокою тебя: мы опять увидимся в новом мире, где я для Тебя думаю написать лучшие книги. Я предполагаю, что там моё здоровье улучшится, и что Сведенборг47 мне не солгал. Ибо он рассказал об этом с большой уверенностью, что мы в другом мире свои старые дела, какими занимались в этом мире, спокойно продолжим, и что мы там сохраним свою индивидуальность, сохраним неизменной,

Что смерть не принесёт особых разрушений в наше органическое развитие. Сведенборг - в высшей степени честный малый и заслуживает доверия. Его рассказ - о другом мире, где он своими глазами видел те персоны, которые играли роль на нашей Земле. Он говорит, что они, большей частью, остались неизменными и занимаются теми же делами, которыми они занимались прежде; они остались постоянными и были обветшавшими осколками рококо, что порой выглядело очень забавно. Так, например: наш дорогой Мартин Лютер остался при своём учении о Милости. В его защиту, в течение трёхсот лет, изо дня в день излагал всё те же заплесневелые аргументы, таким же самым образом, каким покойный барон Эккштейн, который в течение двадцати лет печатал во "Всеобщей газете" одну и ту же статью, постоянно пережёвывая старую иезуитскую жвачку. Но, как говорил Сведенборг, не всех, играющих роль, находил он в таком окаменелом состоянии. Они основательно развили свои способности в другом мире, как во зле, так и в добре, и там это было удивительным явлением. Герои и святые этой Земли опустились до оборванцев и бездельников, в то же время имело место противоположное. Так , например, спесь охватила голову Святого Антония, когда он узнал, какое неслыханное почитание оказывает ему всё христианство. И он, противостоящий в этом мире страшнейшим искушениям, стал теперь совсем безалаберным шалопаем и дерзким озорником. Наперегонки валяется в грязи со своей свиньёй. Целомудренную Сусанну в совершеннейшую ловушку завело высокомерие её морали, которой она непоколебимо верила: и она, которая прежде так прославилась противостоянием старикам, уступила соблазну юного Абсалона, сына Давида. Дочери Лотта, напротив, стали с течением времени очень добродетельными, и ценятся, как образцы добропорядочности; старики остались, к сожалению, при бутылке вина. Они также по-дурацки трезвонят, но их новости так же важны, как и остроумны. Великий скандинавский провидец постиг единство и целостность нашего существования, так как он тоже узнал о праве человека на индивидуальность и признал его. Продолжение после смерти для него не тот идеальный маскарад, где мы, одев, новые куртки, превращаемся в других людей. Человек и костюм для него неизменны. В другом мире Сведенборга бедные гренландцы будут чувствовать себя тоже уютно. Раньше, когда датские миссионеры хотели их обратить в новую веру, гренландца нападали на них с вопросом: есть ли в христианском небе тюлени? На отрицательные ответы они огорчённо возражали: тогда христианское небо не подходит для гренландцев, они без тюленей существовать не могут.

Как ощетинивается наша душа при мысли об отказе от нашей личности, об уничтожении её навечно! Ужасная пустота, которая приписывается природе, скорее, присуща человеческой душе. Будь спокоен дорогой Читатель, есть продолжение после смерти, и в другом мире мы опять найдём наших тюленей.

И на этом прощай! И если я Тебе что-то должен, то пришли мне своё счёт.


Написано в Париже 30 сентября 1851 г.

Генрих Гейне


X

1851-1855


КОРОЛЬ-ОСЁЛ I


Когда средь зверей короля выбирали,

Большинством голосов ослы обладали.

Королём был выбран, конечно, осёл. -

Вот какой рассказ до меня дошёл:


Осёл решил: "Быть по сему:

Я похож на льва и равен ему".

На себя он львиную шкуру одел

И львом рычал громко, как только умел.

Он знался лишь с обществом скакунов,

Чем раздосадовал старых ослов.

Его армией были волки, бульдоги,

Но это сердило ослов очень многих.

Но как канцлером он назначил быка

Бушевали ослы, как в бурю река:

Революцией они ему угрожали,

Король снести мог это едва ли.

Корону на голову он надвинул

И львиный мех на плечи накинул,

На ступени трона торжественно встал

И подданных к трону тут же призвал

И речи держал перед ними такие:


"Ослы мои, старые и молодые!

Ослом считаете вы меня,

Но вы ошиблись: я - лев с этого дня!

В моём дворе подтвердят это прямо

Все, от служанки до благородной дамы.

Стихи пишет мой придворный пиит

И вот, что он обо мне говорит:

"Как уродился верблюд с горбом,

Так и ты от рождения схож со львом.

Великодушие льва есть в душе твоей,

И нет у сердца длинных ушей".

Так славит меня он в стихотворении,

И весь мой двор от него в восхищении.

И павлины гордые, надо сказать,

За право борются меня почесать.

Искусство я защищаю геройски:

Я сразу Август и Македонский!

У меня прекрасный театр придворный:

Главный актёр там - кот проворный;

Кукла Мими примою станет,

Двадцать мопсов труппу составят.

Имею художеств я академию,

Для обезьян она создана, гениев,

Руковожу я, в запасе имея

Из гамбургского гетто Рафаэля,

Лучше директора в мире нет...

Он будет писать также мой портрет.

У меня есть опера и труппа балета,

Где танцовщицы наполовину раздеты.

Любимые птицы должны там петь,

Капельмейстер - Мейер-медведь.

На моём торжестве в честь помола

Попробую сам я исполнить соло.

Как Фридрих Прусский, я играю,

Он дул во флейту, я лютню терзаю:

Прекрасные очи глядели с тоской,

Поражённые моею игрой.

Как ударял я по струнам с чувством,

Королева радовалась искусству

И музыкальности также моей:

Она - кобыла лучших кровей,

Рождённая в стойле аристократов,

Приходилась роднёй Росинанте,

На которой ездил сам Дон Кихот,

И от Баярда свой род ведёт,

Это был конь служителя верного;

А также в роду её был, наверное

Тот жеребец, выше всех похвал,

Что под Готфридом Бульонским ржал,

Когда тот завоёвывал Город Святой,

Она так же блистает своей красотой,

И когда трясёт она своей гривой

И раздувает ноздри игриво,

Трепещет сердце моё восхищённо!

Она - цветок, драгоценность короны,

Мне наследников трона подарит она,

И каждому связь между нами видна:

Так династия нами основана будет,

И история имя моё не забудет,

В анналах своих его сохранит.

Богиня высокая говорит,

Что в груди моей львиное сердце горит,

Что мудр и умён я в своём правлении,

И по лютне бью хорошо, без сомнения"


Король рыгнул, ненадолго прервался,

Но тут же продолжить речь постарался.


"Я люблю молодых и старых ослов

И милость свою оказать готов:

При этом достойно себя ведите

И вовремя налоги платите,

Добродетели всегда ходите путями,

Как заповедано вам отцами.

Ослы старые терпеливо таскали мешки,

И чувства их были так глубоки:

В религии коренились они,

О революциях не слыхали в те дни,

Ворчания с их губ не срывались,

Из полезных ясель они питались,

Ежедневно и мирно жевали сено, -

Не вернутся те времена, наверно!

Вы - новые ослы остались ослами,

Но не знакомо смирение с вами:

Себя, обмахивая хвостом,

Высокомерьем гордитесь при том.

Но подлость храните зря в головах,

Весь держится мир на честных ослах.

А вы - бесчестны, при этом злобны,

И глупости ваши речи подобны,

Как будто вам зад присыпали перцем,

От ослиного рёва некуда деться,

Ужасные звуки. Вы б могли распугать

Весь мир. А умеете только визжать.

Ваша вспыльчивость здесь совсем не нужна,

А бессильная ярость очень смешна.

Вашего месива каждый вид

Много коварства в себе таит,

Ваша подлая низость безумна,

Ваша мерзость совсем слабоумна:

Яд и желчь, вероломство натуры

Содержали в себе ослиные шкуры".


Король рыгнул, ненадолго прервался,

Но тут же продолжить речь постарался.


"Ослы, мои старые и молодые!

Я знаю и вижу вас не впервые.

Рассержен в высшей степени я

За то, что нелепо браните меня,

Порочите глупо моё правление

С вашей дикой, ослиной точки зрения.

Моих идей величие львиное

Вам не понять мозгами ослиными.

Но вам придётся усвоить тут:

Большие дубы в королевстве растут:

Добрые виселицы построить

Из этих дубов ничего не стоит.

Хороши из них палки. Чтоб вам не пропасть,

Советую я: закройте пасть.

А ораторов, грешных и безрассудных

Прикажу я тут же пороть прилюдно,

А также на каторгу шерсть чесать

Будем этих глупцов посылать.

Тех, кто мостит улицы под баррикады,

Повешу сразу, будут не рады.

Это, ослы, я внушить вам желаю

И домой убраться скорей предлагаю".


Когда король эту речь держал,

Стар и млад тут ликовал:

Согласно ослы кричали: "И-А,

Пусть живёт король, ура! ура!


МОЕМУ БРАТУ МАКСУ


Мах! Ты в русские степи назад

Едешь, хвосту коровьему рад:

Ведь в этом - весь мир для тебя

И радость дарит тебе день от дня.


Ты с ближайшей Гретой в этот час

Под звуки труб пускаешься в пляс,

Бам-бам! Литавры звенят,

Танцуешь ты все танцы подряд.


Тебя там манят большие чаши,

И ты в ответ не скупишься так же.

И когда ты Бахусом полн,

Рифмоплётствуешь, как Аполлон.


И ты всегда исполняешь, конечно,

Девиз Лютера, знакомый и вечный:

Кто не любит женщин, пение и вино,

Тому всю жизнь дураком быть дано.


Макс, пусть твою голову счастье венчает,

И пусть тебя ежедневно встречают

Вином в огромном бокале

В великолепном коровьем зале!


ПЕСНЯ МАРКИТАНТКИ

(Из тридцатилетней войны)


Гусаров очень я люблю

Различнейшего сорта,

Люблю, не отличая, всех:

И голубых, и жёлтых.


И мушкетёров я люблю,

Всех мушкетёров славных:

Всех, офицеров, рядовых

Салаг и ветеранов.


Пехоту, также кавалерию, -

Я всех люблю их, бравых,

И даже ночью с артиллерией

Дремала я, бывало.


Французов, немцев, нидерландцев

Люблю я без затей:

Богемцев, шведов и испанцев, -

Люблю я в них людей.


Какой страны, какой он веры,

С каких таких краёв?

Всяк человек мне люб и дорог,

Лишь был бы он здоров.


Отечество, религия -

Одежды лишь детали.

Прочь оболочку! И печать

На сердце я поставлю.


Я - человек, и человечеству

Служу душой и телом,

А кто не может заплатить,

Долг запишу я мелом...


Венок пред палаткой зелёный

Свету смеётся солнца...

Из мальвазии новой бочки

Вино вам в подарок льётся.


ОРФЕЙ


То был кинжал в руке твоей,

Злой демон, в час очень злой. -

Не знаю я, как звали тебя,

Но отравлена рана тобой.


В тихие ночи, думаю часто:

Ты появиться обязан из царства теней,

И должен распутать мне все загадки,

В невинности меня убедить своей.


Я жду тебя - о, приходи скорей!

Нет, не ходи, я сам в ад сойду,

Предстану я там пред Сатаной,

У тебя и чертей ответ я найду.


Вопреки всем кошмарам ада,

Я приду, как когда-то пришёл Орфей,

Я найду тебя в самой глубокой,

В тёмной, адовой луже твоей.


Теперь внизу, в царстве мучений,

Где от скрежета некуда деться зубовного,

Я сорву с тебя пурпурную тряпку,

Маску великодушия хвалёного. -


Теперь я знаю, что знать хотел;

И тебя, мой убийца, хочу я простить;

Но позорно плюнут черти тебе в лицо,

Не могу я это предотвратить.


СТИХОТВОРЕНИЯ 1853 и 1854 гг.


I

ЖАЖДА ПОКОЯ


Оставь свои раны кровоточить,

Пусть неудержимо слёзы текут по щекам,

Есть тайное наслаждение в боли,

А рыдания - это сладкий бальзам.


Ранит тебя не чужая рука,

Ты сам себя ранишь, пощады не зная,

И спасибо большое любимому Богу,

Что слёзы лицо твоё увлажняют.


Шум дня стихает. Нисходит ночь,

Ночь в тёмной длинной вуали:

В её складках не прячутся шельмы

И болваны, что твой покой нарушают.


Здесь от музыки ты защищён,

От мучений пьяно и форте

И от блеска мишурного оперы

И от ужасно бравурного грохота.


Здесь не терзает тебя, не преследует

Виртуозов тщеславный сброд,

Гений Джакомо48 тебя не коснётся,

Всем известная клака49 тебя не найдёт.


О, могила - рай для страдальца,

Для черни боящихся нежных ушей.

Смерть хороша, но лучше бы было,

Чтоб не рожали нас матери для участи сей.


II

В МАЕ


От друзей, что целовал и любил,

Самое худшее я получил.

Но солнце, что наверху обитает,

Блаженства месяцем нас награждает.


Цветёт весна. В лесу зелёном

Птичьи песни звучат упоённо,

Взор цветов и девушек невинно ясен -

О, мир прекрасный, - как ты ужасен!


Ад я почти хвалю. Ежечасно

Не оскорбляет он нас контрастом ужасным:

Сердцам, страдающим, скорей подойдёт

Внизу быть, у Стикса ночных, тёмных вод.


И шум его меланхоличный,

И Стимфалидов50 крик, резкий и зычный,

Фурий монотонное пение,

И Цербера резкий лай и сипение


Гармонирует с бедой и мукою всей

Печальной долины в царстве теней,

В вотчине, где Прозерпина мается,

Со слезами нашими всё сочетается.


Но солнце и розы средь белого дня,

Наверху так жестоко колют меня!

Глумится небо. Май весел и ясен,

О, мир прекрасный! Как ты ужасен!


III

ТЕЛО И ДУША


Душа бедная обращается к телу:

Не уйду от тебя из земных пределов,

С тобой в смертной ночи хочу я быть,

С тобой разрушение вместе испить.

Ты было всегда моим вторым я

И нежно так облекало меня,

Как сатиновым платьем, меня обнимая,

С подкладкой из мягкого горностая. -

Горе мне! Нагой быть так неприятно,

Совсем без тела, совершенно абстрактной.

Там, наверху, в царстве света

Ничто блаженное, безделье при этом.

В холодном небе как находиться,

Где вечность молча куда-то струится!?

Зевает она пред моим лицом,

Шаркая шлёпанцами со свинцом.

О, страшно мне быть в небесных пределах,

Останься со мной, любимое тело!


Бедной душе отвечает тело:

Утешься, так огорчаться не дело!

Спокойно должны мы перенести,

Что судьба развела наши пути.

Я - лампы фитиль, и сгореть должно я,

Ты же бессмертна, душа моя,

С избранными наверху будешь ты

Сиять, как звёздочка, средь темноты

Светом чистейшим на небесах...

Я - материал гнилой, обращусь я в прах,

Был я землёю ничтожной,

И только в землю уйти мне должно.

Прощай и утешься! Думаю я,

Что-то сможет развлечь тебя

На небе лучше, чем ты полагаешь:

Большую Медведицу там повстречаешь,

(Не Мейера-Бера51) И скажи ей в раю,

Я ей тысячу приветов передаю.


IV

КРАСНЫЕ ДОМАШНИЕ ТУФЕЛЬКИ


Старая кошка, злая и серая

Сказала: сапожница я умелая.

Небольшой прилавок был пред окном,

Домашние туфельки стояли на нём:

Эти туфельки были на вкус любой,

Из сафьяна, сатина, с золотой каймой,

Бархат мягкий в пёстрых цветах, -

И восторг сиял в девичьих глазах.

Но лучше всего там сияла, сверкала

Ярко-красных туфелек чудная пара,

И цветным великолепием тонким

Улыбнулась сердцу одной девчонки.


Благородная мышка, юна и бела,

Мимо дома сапожницы шла,

Обернулась и осталась стоять,

Глаз от окна не могла оторвать

И сказала: госпожа Кошка, приветствую Вас,

Красивые красные туфельки я вижу сейчас:

Если недорого, хочу я купить,

Скажите, сколько за них заплатить?

Вскричала кошка: моя дорогая,

Прошу покорно, сомнений не зная,

Соизвольте дом мой посетить,

Своим присутствием его почтить.

С красивыми девицами имею я дело:

Герцогини сюда являются смело,

Дёшево туфельки я Вам отдам,

Примерьте, подойдут они Вам? -

Входите, садитесь, сделайте милость. -


Заливаясь, кошка зло веселилась.

Малютка, невинная, юна и бела,

Без задней мысли в ловушку вошла;

На скамейку садится милая крошка

И маленькие протягивает ножки,

Чтобы туфельки примерить спокойно. -

Вела невинно себя и достойно.

Но тут хватает её кошка злая

И душит лапами, пощады не зная,

Откусывает головку бедную

И говорит, улыбаясь скверно:

Белая мышка, создание бедное,

Красные туфельки ты получишь наверно:

Их поставить хочу на твою могилу.

Когда трубы протрубят, что есть силы,

К новому танцу, о, мышка белая,

Из своей могилы поднимайся смело

Вместе с другими. И тут прекрасно

Сможешь одеть ты туфельки красные.


Мораль


Во вниманье примите, белые мышки:

Не прельщайтесь светской роскошью слишком.

Вам советую: Лучше босыми бежать,

Чем у кошки туфельки покупать.


V

ВАВИЛОНСКИЕ ЗАБОТЫ


Смерть зовёт меня. - О, услада моя,

Я хотел бы в лесу оставить тебя,

В еловом бору, где волчья стая

Воет, а коршуны гнёзда свивают,

И хрюкают свиньи, визжа от натуги,

Белых, диких кабанов супруги.


Меня зовёт смерть. - Было бы лучше, не спорю

Оставить у вод высоких на море

Мою женщину, любовь и дитя.

Но ветер северный дует там, не шутя,

Бичом бешено гонит волны он;

Из глубин чудовищ морских легион

Поднимается: крокодилы, акулы

Открыли пасти, раздвинули скулы.

Но, моя Матильда, дитя и жена,

Стихия дикая не так уж страшна:

Гневное море, лесов своенравие

Не опаснее нашего здесь пребывания:

Страшнее акулы, коршуна, волка,

Морских чудовищ различного толка,

Свирепые бестии, что здесь пребывают

И Париж блистательный населяют.

Прекрасный Париж, спешащий, поющий, -

Рай для чертей, ад для ангелов сущий.

Что оставить здесь я должен тебя,

С ума меня сводит, стал бешеным я.


Жужжа насмешливо, над кроватью летают

Чёрные мухи, нос и лоб осаждают, -

Сброд фатальный! Всюду садится,

У некоторых даже человечьи лица,

Хоботок слоновий любого достанет,

Как Бог Ганеша в Индостане.

В моём мозгу щёлкает и шумит:

Думаю, чемодан упакован стоит.

О, горе! Разум мой будет в пути

Раньше, чем сам я смогу уйти.


VI

КОРАБЛЬ РАБОВ


1

Господин суперкарго Минхен ван Коек

В своей каюте сидит, считая.

Он прикидывает стоимость груза,

И получится ли прибыль большая?


"Каучук хорош и перец прекрасен,

Триста полных мешков и бочек:

Слитки золота, слоновая кость,

Но чёрный товар выгоден очень.


Шесть сотен негров я обменял

По смешной цене на Сенегале:

Жилы подтянут, твёрдое мясо,

Из железа отлиты все детали.


На водку, ножи и стеклянные бусы

Купил я их у местных владык.

Выиграл я восемьсот процентов -

Половина - на жизнь, к которой привык.


Если негров останется только триста,

В порту города Рио де Женейро

Отсчитает мне сто дукатов за штуку

Торговый дом Гонзалеса Перейро".


Тут мысли Минхера ван Коека

Прерваны были внезапно:

Ван Смиссен к нему в каюту вошёл,

Корабельный хирург, невзрачный.


То была сухая, как щепка, фигура,

Бородавки нос украшают.

"Ну, как дела, мой водный фельдшер,

Мои чёрные как поживают?"


Доктор подумал слегка над вопросом:

"Я сообщить явился сюда,

Что выросла смертность сегодня ночью

И была велика, как никогда.


В среднем каждый день умирают двое,

Нынче ночью я семерых потерял:

Женщин три и четыре мужчины,

Я их всех в черновик записал.


Я тут же их осмотрел, конечно,

Потому что проклятые шельмы готовы

Даже мёртвыми притвориться,

Чтоб подальше от нас оказаться снова.


Я с мёртвых снял сейчас же оковы

И сделал то, что делал обычно,

Утренней ранью бросил трупы

В море твёрдой рукой привычно.


И сразу наружу рванулись акулы,

Словно воинов целая армия:

Они очень любят чёрное мясо,

У меня они на содержании.


Они плывут по следам корабля,

Следят корабля продвижение:

Бестии чуют трупный запах

И ждут от жратвы наслаждения.


На это очень забавно смотреть!

Как хватают они, что придётся:

Одна тащит ногу, другая - голову,

Остальным тряпьё достаётся.


Потом, наевшись, резвятся они,

Забавляются у корабля,

Глаза таращат, как будто меня

За завтрак благодарят".


"Однако", - вздохнув, прервал его речь

Ван Коек: "в чём корень зла?

Что я должен делать теперь,

Чтобы смертность меньше была?"


"Собственно", - доктор сказал, - "вина

Смерти негров - воздух плохой,

Он давно испорчен на корабле,

Он в трюме слишком гнилой.


А ещё они от меланхолии мрут,

Скука смертная им не полезна:

Немного воздуха, музыки, танцев тотчас

Вылечат их от болезни".


Тут Коек вскричал: "Хороший совет,

Дорогой мой водный целитель!

Ты совсем, как Аристотель, умён,

Что был Александра учитель.


Под тюльпанным деревом, в благородном кругу,

Занимал он почётную середину.

Но такого ума, как у Вас,

Не имел он и половину.


Музыку, музыку! Негры должны

Танцевать на палубе здесь.

Для тех, кто будет ленив в прыжках,

Добрая плётка есть".


2

С высокого синего свода небесного

Смотрят тысячи звёзд,

Полные блеска, страсти, ума,

Как женских глаз хоровод.


Они смотрят вниз на широкое море,

Взглядом поверхность его покрывая,

С сияющим фосфорным ароматом,

Сладострастно с волнами играют.


Над кораблём рабов не трепещет парус,

Он свёрнутый мирно в углу лежит;

Но фонари освещают палубу,

Где музыка танцев во всю гремит.


Терзает скрипочку рулевой,

Повар тоже на флейте играет,

Корабельный юнга бьёт в барабан,

Из тромбона доктор звук выдувает.


Сотни негров, мужчины и женщины,

Крутятся, прыгают. Всё летит

В бешеном сумасшедшем танце,

И железо в такт прыжкам дребезжит.


Они в пол стучат с неистовой страстью:

И чёрных красоток руки

Иногда обнимают товарищей голых,

Под мерзко скрипящие звуки.


Палач - владыка этих забав:

И кнута ударами сильными

Вялые танцы он погоняет,

Настроение радости стимулирует.


Дум-дум, дум-дум и шнед-дерум...

Шум выгнал из глубины

Сотни чудовищ мира морского,

Что спать тупо были должны.


Они ещё сонные явились сюда,

Сотни хищных акул.

На корабль удивлённо глядели они,

И кто-то даже зевнул.


Они знали, завтрака час не пришёл,

И пасти свои открывали:

Эти зубы, если бы им пришлось,

На опилки бы сосны строгали.


Дум-диделдум и шнеедерум...

Ах, танцы ещё не кончились,

И в нетерпении кусают акулы

Своих хвостов серебристых кончики.


Я думаю, не любит музыку сброд,

От неё этим бестиям больно;

"Не любящим музыку не доверяй", -

Сказал великий поэт Альбиона.


Трамтарарам, дидудльдумдей -

Танцам не видно конца:

У фок-мачты стоит Минхер ван Коек

И, сложив руки, молит Творца:


"О, Христос! Я прошу Тебя, пощади

Жизнь чёрных грешников этих!

Если тебя рассердили они,

То глупее их нет на свете.


Пощади, Христос, их жизнь, - я прошу!

За нас пошёл ты на крест.

Если не выживет триста штук,

Чёрт мою прибыль съест!"


VII

ЗАМОК ОСКОРБЛЕНИЙ


Время течёт, но этот замок,

Старый замок с зубцами, башней

И глупым народом, что там проживал,

Не идёт из ума, словно день вчерашний.


Вижу всё время флюгер на крыше,

Он трещит, крутится во всю прыть;

И кто взглянул бы наверх боязливо,

Подумал бы прежде, чем рот открыть.


Кто хотел говорить, сначала б из страха

Посмотрел, куда ветер направлен:

Старый, брюзгливый медведь Борей

Свиреп и совсем не забавен.


Умнейшие молчали, конечно,

Ничего нельзя в этом месте сказать,

Потому что здесь отражённое эхо

Старается все слова переврать.


Фонтан мраморный в виде свиньи

В середине сада стоял,

И, хотя он был совершенно сух,

Порою, он слёзы ронял.


Проклятый сад! И не было здесь

Места, где б меня не оскорбляли,

Где б не страдало сердце моё,

И глаза б мои слёз не проливали.


И дерева, правда, не было тут,

Под которым меня не ждали обиды,

Причиняли их мне злые и мягкие,

Все языки любого вида.


Жаба подслушивала в траве

И сообщала всё крысе там,

Гадюка-тётушка в сей же час

Шипела злобно по всем углам.


Всё рассказано было зятю лягушки:

И так узнать могла точно

Об этом вся грязная банда,

Что меня оскорбляла нарочно.


Садовые розы были прекрасны,

И меня манил их аромат,

Но рано умерли, увяли они,

Их отравил необычный яд.


С тех пор смертельно заболел соловей,

Благородный певец, что пел свою песню

Для тех, рано увядших роз...

Вкусил он, думаю, яд неизвестный.


Проклятый сад! И проклятья ли бремя

Влачил в своём сердце так тяжко я?

Но иногда в светлый, ясный день

Охватывал страх привидений меня.


Мне ухмылялся зелёный призрак,

Он надо мной издевался упорно,

И ко мне из тисовых рвались кустов

Скрипы, хрипы, вопли и стоны.


И, наконец, поднялась аллея

К террасе высокой над Северным морем,

Где бурные волны во время прилива

Разбиваются, с горной породой споря.


Далеко было видно буйное море:

Там стоял я часто в мечтах неизменных,

В моей груди был тот же прилив,

Были ярость, неистовство, пена. -


Было буйство, неистовство, пена,

И бессознательно, словно волны

Бились жалобно они о скалу

И росли, как они, гордостью полны.


С завистью смотрел я вслед кораблям,

Что мимо плыли к земле отрадной...

Но всё же держал меня замок проклятый,

Я был скован с омерзительной бандой.


VIII

К "ЛАЗАРЮ"


1

Оставь гипотезы святые,

Решить их сразу, не стараясь,

Но на проклятые вопросы

Ищи ответ, не уклоняясь.


Ну почему за крёстной ношей

Святого горе волочится,

А на коне, как победитель,

Гарцует злой, собой гордится.


На ком вина? Иль наш Господь

Не всемогущ, не всё он знает?

Иль сам на нас он гонит горе?

Ах, это подлость означает!


И так мы спрашиваем вечно:

Когда же горсточкой одной

Земля в конце нас в пасть засунет?..

Неужели это есть ответ?


2

Моя голова женщину чёрную

В сердце моё заключила нежно;

Где слёзы её текли проворно,

Поседели волосы мои безнадёжно.


Целовала паралитика она больного,

Целовала в слепые глаза меня

И все остатки мозга спинного

Её рот сосал, жадности не тая.


Моё тело сделалось трупом жутким,

А дух, словно в тюрьму заключён:

Но порой грубо, наперекор рассудку,

Проклинает, бушует, свирепствует он.


Проклятья бессмысленны! Самое худшее

Неспособно даже муху убить.

Прими свой рок и себя не мучай,

Тихо плакать пытайся и Бога молить.


3

Как медленно время здесь ползёт,

На странную улитку похоже,

Я, неподвижен, совсем лежу

В углу всё одном и том же.


В мои тёмные строки не проникают

Солнечный луч и надежда живая:

Я знаю, лишь на кладбищенский склеп

Эту комнату я поменяю.


Может быть, я умер давно.

И только фантазии произведение

Ночью мой посещает мозг

Процессией пёстрою привидений.


Это могли бы, пожалуй, быть,

Боги языческого старого света:

Площадкой для игр избирают они

Череп уже неживого поэта.


Такая ужасная, сладкая оргия,

Ночной, бешеный бег привидений!

Но пытается мёртвая поэта рука

Записывать утром эти видения.


4

На пути видел я много цветов,

Цвели они, улыбаясь мне.

Но собирать их внизу я не был готов

И ехал мимо на гордом коне.


Теперь болен смертельно и немощен я,

Ждёт могила, зев разинув большой,

Возникает в памяти, смеясь и дразня,

Аромат, когда-то отвергнутый мной.


Фиалки огненно-жёлтой сияние

Прямо в мозгу полыхает горько,

И чёрное мучит меня раскаяние,

Что не насладился милой девчонкой.


Но есть утешение: воды Леты

Не потеряли ещё своей мощи:

Сердце глупое человека при этом

Утешает забвением сладкой ночи.


5

Я наблюдал, как смеются они,

И как они погибают затем:

И плач, и хрипы я слышал все дни

И был при этом спокоен совсем.


За гробами их следовал я, скорбя,

И до кладбища шёл со всеми открыто.

И скрывать не хочу от людей и себя,

При этом я не терял аппетита.


Но теперь я с меланхолией скорбной

О толпе, умерших давно, вспоминаю,

Словно влюблённая, чуду подобна,

Штурмует сердце моё, полыхая.


Особенно слёзы по Юленьке милой

В моей памяти текут непрерывно,

Грусть и тоска растут с дикой силой,

День и ночь я кричу ей призывно.


Умерший цветок в виде чудного дара

Приходит ко мне в лихорадочном сне

И утоленье любовного жара

Посмертно даёт она мне.


О, нежный фантом! Меня обними

Крепко. И свой божественный рот


Ко рту моему скорее прижми,

Подсласти последних часов моих ход.


6

Ты была белокура, молода и прекрасна,

Так холодна, что совершенно напрасно

Ждал я часа, чтоб сердце открылось твоё,

И чтоб вызвало вдохновенье моё.


Вдохновение того большого накала,

Что рассудок и прозу уважает так мало,

Но что на Земле восторг вызывает:

Красота, благородство для него расцветает.


На берег Рейна, где холм виноградный,

Пришли однажды в день летний, отрадный:

Смеялось солнце, и чашечки нежных

Цветов лили аромат безмятежно.


Пурпуром гвоздики и розы сияли

И поцелуев пламя нам посылали,

И в заботливой маргаритке, казалось,

Идеальная жизнь для нас открывалась


Но ты шла рядом со мною пристойно,

В белом атласе, так церемонно, спокойно,

Сердечко в корсете, как маленький глетчер,

Какие писал живописец Нетшер.


7

Перед строгим судейским столом

Оправдана ты, безусловно.

Приговор говорит: малышка,

Ни словом, ни делом, ты невиновна.


Стояла ты, молча и неподвижно,

Когда горел я диким огнём:

Ты не жгла, но не сказала ни слова.

Тебя проклял я в сердце моём.


Каждую ночь в моих снах

Чей-то голос звучит обвинительно,

Говорит, что злою волей твоей

Я погублен навек, действительно.


Он приводит свидетельства и доказательства,

Актов связку кладёт предо мной,

Однако утром вместе со сном

Исчезает и обвинитель твой.


На дно сердца моего, в глубину,

Ухнул он, забрав с собой акты,

Только в памяти остаётся моей

Одно - я погиб безвозвратно!


8

Письмо молния прислала своё,

Осветив бездну ночи в её глубине.

Ослепительно ясно вдруг стало мне,

Как глубоко несчастье моё.


И сочувствия тебя затопила волна,

Дикость моей жизни печальной!

Ты молча стояла, картиною странной,

Как мрамор, прекрасна и холодна.


Как должно быть я жалок, о, Боже мой!

Она сказать пытается что-то сейчас.

Но слёзы потоком рвутся из глаз,

Камень сжалился бы надо мной.


Камень меня потрясает чуткий!

Сжалься Ты, наконец, надо мной,

Господи! Подари мне покой

И конец трагедии жуткой.


9

Стан настоящего сфинкса

Не уступит женщине дивной,

Но бредовое дополнение

К этому телу - лапы львиные.


Тёмная смертельно загадка

Сфинкса была не трудна

Иокасты сыну и мужу,

Легко разгаданной оказалась она.


Но к счастью, не ведает он

Загадку бабы своей:

А то сказал бы кусочек отгадки,

И, в руины мир превратился бы, сей.


10

На перекрёстке три женщины восседают,

Они ухмыляются и прядут,

Они охают и прядут,

Они верх уродства собой представляют.


Одна, прялкой двигая настоящей,

Нитки крутит перед собой,

Каждую смачивает слюной,

И суха её губа висящая.


Пляшет веретено у второй,

Оно очень забавно,

Крутится быстро и плавно,

И красен глаз её злой.


А третья парка в руке

Ножницы держит свои,

Напевает: О, малые сии!52

Нос остёр, бородавка у неё на щеке.


О, разрежь быстрее, злое создание,

Эту нить муки моей!

И меня излечи скорей

От ужасных жизни страданий!


11

Небесные свиньи53 не заманят меня

В рай, в ту страну блаженных,

Где женщин земных не встречу я,

Прекрасных и совершенных.


Ангел, что крыльями машет нежно,

Жену не заменит мне;

На облаке петь псалмы безмятежно,

Годится для меня не вполне.


О, Господи, думаю, было бы лучше

В этом мире оставить меня:

Излечи моё тело, на этот случай

И деньгами одари, любя.


Я знаю, что полон греховности злой

Мир. Но прошу я, позволь

Брести мне привычною мостовой

Через земную юдоль.


Не стеснит меня суматоха земная,

Потому что редко я выхожу:

В домашних туфлях, халат не снимая,

Охотно дома с женой сижу.


Оставь меня с ней! Её болтовня

Для души наслажденье моей,


Её милый голос пью, как музыку я,

Её взора нет в мире честней!


Здоровьем и доходов увеличением

Буду я доволен вполне.

Оставь, Господи, прежнее положение,

А меня при моей жене.


IX

СТРЕКОЗА


Стрекоза танцует пленительно,

На волне ручья восхитительно:

Мерцая, блестя и сверкая,

Танцует фокусница, не уставая.


Один совсем юный жучок

Флёром синим, любуется дурачок,

Дивится он её телу, блеска эмали,

А также её узенькой талией.


Другой жучок-дурачок одним разом

Потерял малый жучиный разум.

О любви и верности оба жужжат.

Обещают ей Голландию и Брабант.


Стрекоза прекрасная смеётся в ответ:

"Нужды в Голландии и Брабанте мне нет,

Но, женихи, порадуйте вы меня,

Принесите мне искорку от огня.


Повариха ушла на неделю моя,

И сама теперь супчик готовлю я.

Погашены угли в печи моей,

Огня искорку мне принесите скорей".


Едва сказала обманщица слово,

Жуки тотчас же лететь готовы.

Они ищут огонь, и скоро исчез

Далеко позади их родимый лес.


Видят пламя свечи сквозь ветки,

Это свечи в садовой беседке,

И влюблённые с отвагою слепой

Рванули друг с другом наперебой.


Огонь, треща, поглотить готов

Сердца влюблённых глупых жуков:

Один из них с жизнью расстался,

А другой без крыльев остался.


О, горе жуку! Сожжены его крылья,

Страдает в чужой стране от бессилья.

Должен, как червь, по земле ползать он,

Насекомыми мерзкими окружён.


Плохое общество, как известно поныне,

Наказание худшее на чужбине:

Нас поглощает толпа дураков,

Насекомых вредных и даже клопов.


Как друзья, они обращаются с нами,

И с ними в грязи мы валяемся сами.

Ученик Вергилия54 об этом когда-то

Писал. - Поэт изгнанья и ада.


Я думаю с грустью о тех временах,

Когда величаво на лёгких крылах

В эфире родины я порхал

И, смеясь, подсолнух я качал,


Сок сосал из чашечек роз,

И общались со мной легко и всерьёз

Бабочки, чьи помыслы благородны,

И цикады, артистки природные.


Мои бедные крылья теперь сожжены,

И в Отчизну назад пути не видны.

Я - червь, и издохну я не в полёте,

Окончу дни я в чужом помёте.


О, если б не мелькали передо мной

Кокетки крылья над водой голубой,

И узкая нежная талия

Прекрасной, фальшивой канальи!


IX

ВОЗНЕСЕНИЕ


На катафалке лежало тело,

А душа бедная отлетела,

Вырвана из суматохи земной.

Путь на небо держала свой.


Там стучит она в ворота большие

И, вздыхая, слова произносит такие:

Святой Пётр! Приди, ворота открой!

Я так устала от жизни земной. -

На мягкой подушке я б хотела поспать,

С милыми ангелами поиграть

В жмурки. На небе, где нет ненастья,

Наконец, насладиться покоем и счастьем.


Прошаркали шлёпанцы по полу несмело,

И будто связка ключей зазвенела,

Из-за решётки окна в воротах

Показал лицо сам Святой Пётр.


Он ворчит: "Тут ходят бродяги,

Цыгане, торговцы, а также поляки,

Ленивые воры с готтентотами,

Приходят по одиночке и ротами,

Все хотят на небо взобраться,

Святыми и ангелами оказаться.

Ой-ой! Для висельного отродья

На небесах не готовы угодья.

Бродяги подобного сорта должны

Быть добычею Сатаны.

Прочь отсюда! Катитесь скорей

В вечный ад, в болото чертей". -


Так ворчит старый, но не может он

Всё время держать грохочущий тон.

В конце говорит добродушное слово:

"Но ты, душа бедная, сорта иного,

Не принадлежишь ты к негодяям,

И сейчас твою просьбу исполнить желаю,

Потому что сегодня день рождения мой,

И смягчает мне душу восторг неземной.

Назови мне город и государство,

Откуда пришла ты в небесное царство.

Состояла ль ты в браке? Страдания брачные

Искупают вину самую мрачную,

Не заслужил подобный муж ада,

И у небесных врат ему ждать не надо".


Душа отвечает: родился я в Пруссии,

В Берлине в самом центре Боруссии.

Там Шпрее течёт. И часто бывает,

Кадеты юные там себя омывают.

Так уютно течёт она, и прелестно...

Берлин тоже прекрасное место;

Был я там приват-доцентом

И читал философию бедным студентам.

Росла в пансионе жена моя,

Часто страшно кричала она на меня,

Особенно, когда в доме не было хлеба...

Я умер, и теперь я - на небе.


Вскричал Святой Пётр: "О, горе, горе!

Философия - занятье плохое.

Правда, я не понимаю совсем,

Кому философия нужна и зачем?

Не даёт ничего и очень скучна,

И греховна, к тому же, она.

Сомневаются философы и голодают,

А после к чёрту они попадают.

Причитала тут Ксантиппа55 твоя:

Водянистый суп часто ела я!

Ни глазка жира там не болталось,

Но здесь бы, утешившись, она б улыбалась.

Душа, уверить тебя в этом смею!

И хотя я строжайший приказ имею,

Того, кто хоть раз в жизни своей

Занимался, дурной философией сей,

Особенно, немецкой, безбожной,

Позорно бичом изгонять непреложно,

Но день рождения праздную я

Как раз сегодня. И тебя,

Душа бедная, я не изгоняю,

Ворота в рай для тебя открываю.

Теперь в безопасном месте ты:

Ты можешь с рассвета до темноты,

По небу везде свободно гуляя,

Фланировать, чудесно мечтая,

По улочкам алмазным шатайся,

Но философией не занимайся,

А то скомпрометировать меня бы ты мог,

И это мне не простил бы Бог.

Ты слышишь, ангелы там поют?

Но косую рожу радости корчу я тут.

Но одного архангела пение

Настоящим проникнуто вдохновением.

Скажи ему: Малибран56, как ни странно,

Никогда не владела таким сопрано;

И от души апплодирую сам

Херувимов и серафимов я голосам:

Похожи они на синьора Рубини57,

А также на Марио и Тамбурини58.

Титулом "светлейшие" их награждаю,

Но колени пред ними не преклоняю.

На Земле и на небе певцы повсеместно

Одинаково все нуждаются в лести;

Но наверху здесь один мировой дирижёр

Охотно слушает хвалебный хор.

С удовольствием он слушает тут,

Как хвалебно Господу Богу поют

Псалом во Славу Его всей толпой,

И плывёт в ответ ладана дым густой.

Не забудь обо мне, когда станет скучным

Величие неба, пустым и докучным,

Приходи ко мне, поиграем в карты:

Я игры знаю, что очень азартны.

От ландскнехта до фараона, приятель,

И выпьем тоже. Да, вспомнил, кстати:

Если Бога любимого встретишь случайно,

Что берлинец ты - пусть будет тайной.

На вопрос его, ответь непременно,

Что ты из Мюнхена или из Вены".


XI

ВЫБОР ОБРУЧЁННЫХ


Ты плачешь и думаешь, слёзы твои

Оплакивают горькие беды мои.

О, женщина! Неизвестно тебе,

Что льёшь слёзы ты по своей судьбе.


О, скажи мне, может ли быть такое,

Что завладело прозренье твоею душою

И тебе совершенно ясно открыло,

Что воля судьбы нас соединила,

Что счастье в мире было нам уготовано,

А раздельно только гибель дарована.


Записано было в книге судьбы:

Любить друг друга должны были мы,

Место твоё на груди моей,

Ты видишь это с ясностью всей.

Из толпы растений тебя вырвал бы я,

О, цветок, наверху целовал бы тебя;

Я б к высшей жизни тебя призвал

И бессмертную душу тебе бы дал.


Теперь, когда загадок не стало,

И песчинок в часах песочных так мало, -

О, не плачь, эта участь нам суждена,

Я ухожу, ты увянешь одна.

Ты увянешь, но ты перед этим цвела,

Ты угаснешь, но полной огня ты была,

Ты умрёшь, и смерть тебя схватит,

Но ты жила, и этого хватит!


О, Боже! Я знаю, ты была той,

Что я любил всей душой.

Как горек этот миг узнавания,

Когда часы бьют вечное расставание!

Здравствуй и в то же время прощай!

Навсегда расстаёмся мы. Не мечтай

О свидании в вышине голубой:

Мы не встретимся на небе с тобой.

Красота твоя в пыль упадёт,

Рассыплется, навеки умрёт;

Другое есть у поэтов в сердцах,

Что смерть не может убить до конца:

Уничтожение не грозит нам вполне,

В поэтической дальше живём мы стране,

В королевстве фей, в Авалоне беспечном...

Прекрасное тело! Прощай навечно!


XII

ФИЛАНТРОП


Жили любимые дети одной семьи:

Бедна сестра была, брат - богат.

Богатому бедная как-то сказала:

Дай мне, братец, хлеба кусочек.


Отвечает богатый бедной:

"Оставь меня на сегодня в покое,

Торжественный даю я нынче обед

Для господ из Большого Совета.


Один из них любит черепаховый суп,

Ананас другому по вкусу,

Третий ест охотно фазанов

С трюфелями от Перигорда.


Четвёртый любит лишь рыбу морскую,

Пятый тоже обожает лосося,

Шестой всё подряд пожирает

И пьёт ещё больше к тому же".


Бедняжка сестра пошла,

Голодная, к себе домой,

Рухнула на тюфяк из соломы,

Глубоко вздохнула и умерла.


Мы все должны умереть!

Под смерти косу попадёт

Богатый брат точно так же,

Как бедная попала сестра.


И когда тот богатый брат

Час свой последний увидел,

За нотариусом он посылает

И составляет своё завещание.


Папский легат получил

Большую часть в пользу церкви,

Кое-что получил институт

И большой музей зоологии.


О благородных суммах подумал

Большой завещатель вдобавок,

Для "Общества обращения евреев"59

И для института глухонемых.


Подарил он большой колокол

Для новой башни Святого Стефана:

Пятьсот центнеров колокол весит,

И из лучшего отлит металла.


Этот громадный колокол

Звучит с утра и до вечера,

Звенит он к хвале и славе

Незабвенного человека.


Он языком сообщает почтительно,

Сколько добра сделал он городу,

А также своим согражданам

Из каждой городской конфессии.


Человечества большой благодетель!

Как в жизни, так же и в смерти,

О каждом благодеяния твоём

Должен объявить большой колокол.


Прошли похороны со всей

Роскошью и великолепием.

Многие устремились сюда

И изумлялись почтительно робко.


Чёрный катафалк был накрыт

Балдахином роскошным,

Украшен был перьями страуса:

И на нём покоился гроб.


Покрывало в чеканке серебряной,

И всё в серебряной вышивке:


Давало на чёрном фоне

Серебро прекрасный эффект.


Катафалк везли шесть коней,

Укрытые попонами чёрными,

Они падали тёмными складками

До самых лошадиных копыт.


Шли за гробом плотной толпой

Служители в чёрных ливреях,

Держа белоснежные платки носовые

Перед огорчённо красными лицами.


Все видные люди города

Очень длинной процессией

В чёрных парадных каретах

Сзади тряслись не спеша.


В этой похоронной процессии

Находились, понимая друг друга,

Господа из Большого Совета,

Но они были не в полном комплекте.


Не хватало того, кто охотно

Фазанов ел с трюфелями:

Перед этим он незадолго

Умер от несварения желудка.


XII

НАСТРОЕНИЕ ВЛЮБЛЁННЫХ

Одна истинная история из старых документов,

переложенная на прекрасные немецкие рифмы.


Жук сидел на заборе и был огорчён,

В прекрасную бабочку был он влюблён.


"О, бабочка, души моей идеал!

Ты, супруга, и тебя я избрал.


Согласись и будь благосклонна ко мне.

У меня живот в золотом галуне;


Спина моя роскошь собою являет,

Пламенеют рубины, смарагды сверкают".


"Ну и дурочкой я бы была,

Коль за жука я б замуж пошла.


Рубины, смарагды не манят меня,

И с богатством счастливой не стану я.

Об идеале я мечтаю всегда:

Я - бабочка, и этим горда".


Жук улетел, глубоко скорбя,

Бабочка вымыть помчалась себя.


В ванной ждала служанка-пчела

И мыться, как всегда, помогла.


"На коже разгладь мне каждое место:

Жука богатого я невеста.


Я богатую партию делаю ныне,

Такого здесь не было и в помине.


Его спина собой роскошь являет,

Пламенеют рубины, смарагды сверкают.


У него галуны золотые на брюхе,

От зависти лопнут навозные мухи.


Пчёлка, скорее меня причеши,

Стяни талию мне и подуши,


Эссенцией розовой натри поскорей,

Масло лаванды на ноги налей.


При том буду я благоухать,

Когда жениха придётся обнять.


Уже стрекозы вьются над нами

И почитают меня, как замужнюю даму.


Они мне готовят подвенечный убор,

И цветы померанца вплетают в узор.


Музыканты многие приглашены,

И певицы-цикады очень знатны.


Выпи и шершни, слепни и шмели

Литавры и трубы с собой принесли.


На свадебном пире играть они будут,

Пёстрокрылые гости спешат отовсюду.


Чиста и бодра, шагает семья,

Но насекомых низких не вижу я.


Саранча, осы, кузины и тётки

Дуют в трубы, трещат в трещотки.

Пастор-крот в мантии чёрной

Сюда идёт. Но довольно уж поздно.


Колокола звенят, все слышат их...

Но куда же исчез любимый жених?"


Бим-бам гремел колокольный звон,

Но где жених? Вдаль умчался он.


Колокола звенят, все слышат их,

Но где остался любимый жених?


До навозной кучи жених долетел

И очень он долго он там просидел.


Семь лет оставался он там между тем,

Пока не сгнила невеста совсем.


XIV

МИМИ


Я не обычная домашняя кошечка,

Я не пряду, как кроткая крошка,

На крыше, на свежем воздухе,

Живу я - свободная кошка.


Когда я летней ночью мечтаю

В прохладе на крыше родной,

Мурлычет, урчит во мне музыка,

Что чувствую, поёт голос мой.


Так говорит она, и из груди

Льётся дикое брачное пение,

Его благозвучие манит сюда

Всех юных котов нетерпение.


Все юные парни кошачьи

Приходят, урча и мурлыча,

С Мими помузицировать,

Гонясь за любовной добычей.


Они вовсе не виртуозы,

Ради платы, музыку оскорбляющие,

Они есть и были всегда

Апостолы музыки настоящей.


Не нуждаются они в инструментах,

Альты и флейты здесь они сами,


Литаврами служат им животы,

А трубят они своими носами.


Они возвышают свои голоса

Тут в совместном концерте;

Это похоже на фуги Баха

Иль на опусы Гвидо фон Ареццо.


Симфонии эти блестящие

На Бетховена каприччо подходят;

А музыку Берлиоза

Они давно превосходят


Чудесная звуков мощь!

Волшебный гром несравненный!

Он потрясает небо само

И звёзды бледнеют мгновенно.


Когда слышит волшебные звуки,

Что гремят, потрясая даль,

Селена, то кутает она лик свой

В небесную туч вуаль.


И старый лишь клеветник,

Премьер-певец соловей,

Мими песню, презирая, хулит

Холодной душой своей.


Всё равно! Распевает она,

Несмотря на зависть сеньора:

До горизонта песня звенит,

Улыбается алая фея Аврора.


XV

ДОБРЫЙ СОВЕТ


Оставь сомнения и опасения,

Представляйся лихо и требуй смело:

И тогда в свой дом ты, без сомнения,

Сумеешь невесту ввести умело.


Брось своё золото музыкантам:

Хорошая скрипка делает праздник.

Тётю невесты целуй приятно

И подумай: "чума на тебя!", проказник.


Говори о князе хорошо и почтительно

И жену князя тоже не обижай,

И когда свинью забиваешь рачительно,

Своими колбасами их оделяй.


Чем больше церковь тебе ненавистна,

Тем чаще ты её посещай:

Пред пастором шапку ломать не стыдно,

И бутылки с вином ему посылай.


Если ты чувствуешь, чешется где-то,

Чешись, только, как аристократ,

Коль тесные сапоги одеты,

Туфли не зря под кроватью стоят.


Если суп пересолен женою,

Ярость свою твёрдо сдержи:

"Куколка, сварено что тобою

Очень вкусно", - ты ей скажи.


Если потребует шарф красивый,

Не чинясь, ей сразу два раздобудь,

В золотых заколках будет счастливой,

И про камешки не забудь.


Если совет ты усвоишь вполне,

То насладишься раем небесным

Там наверху. А здесь на Земле

Будешь вкушать ты покой чудесный.


XVI

ВОСПОМИНАНИЕ О ГАММОНИИ


Сиротские дети по двое тут

Благочестиво и кротко мимо бредут,

Щёчки у всех красного цвета,

В голубые костюмчики все одеты, -

О, прелестные сироты!


Каждого трогает их кроткий вид,

И железная кружка звенит:

Щедрые руки тайных отцов

Не жалеют для них богатых даров, -

О, прелестные сироты!


Женщины, что добры и сердечны,

Кого-то из них целуют, конечно:

Его мордашку к себе прижимают

И сладостями одаряют, -

О, прелестные сироты!


Шмульхен бросает взгляд боязливый

И талер бросает в кружку стыдливо.

У него есть сердце. И весело дальше

Он свой мешок нелепый тащит, -

О, прелестные сироты!


Один господин золотой луидор

Бросил, подняв перед этим взор

Прямо в небесную высоту,

Видел ли Бог сию доброту? -

О, прелестные сироты!


Слуги рабочие и бочары,

Сегодня праздничны и добры,

Опустошают бутылки с любовью


За малышей и за их здоровье. -

О, прелестные сироты!


Гаммония - города берегиня,

Невидимо за шествием идёт Богиня,

Гордо двигаясь массой огромной,

Невероятною заднею формой, -

О, прелестные сироты!


У ворот на зелёной траве

Звенит музыка в высоком шатре;

Он украшен флажками и мишурой:

Организован здесь пир горой, -

Для этих прелестных сирот.


Сироты в длинном ряду сидят

И охотно сладкую кашу едят,

Торты, пироги и разные сладости,

Словно мышки хрупают радостно, -

Эти прелестные сироты.


Но из ума, к сожаленью, нейдёт

Дом для очень многих сирот:

Нет в нём таких весёлых гостей,

Не плачет никто над несчастьем детей,

Там много миллионов сирот.


Не всё ли равно, кто во что одет,

Тому, кого не зовут на обед?

И не с другими туда идут,

А одиноко, печально бредут

Много миллионов сирот.


XVII

РАЗБОЙНИК И РАЗБОЙНИЦА


В то время, как на кушетке нежно

Рука Лауры меня обнимала,

Лис, супруг её, не смутясь нимало,

Тащил деньги из брюк моих безмятежно.


Стою я, пусты карманы мои,

Поцелуй Лауры также был ложью...

Что есть правда? - Спросил Пилат тоже

И руки умыл спокойно свои.


Мир развращён, как и ты,

Скоро оставлю тебя я навек:

Наполовину мёртв тот человек,

У которого карманы пусты.


Вы, истинно чистые души,

Вы обитаете в светлом царстве,

Я тоскую по вам. Но богатство

Вам ни к чему. И красть вам не нужно.


XVIII


ОБЩЕСТВО ПОЭЗИИ И МУЗЫКИ, МОЛОДЫХ КОТОВ


Кошачье общество филармоническое

Собирается ночью на крыше:

Но здесь нет возбуждения,

О ласках любовных никто не услышит.


Это - не летняя брачная ночь,

Не песни влюблённых жестоко,

Это - зимнее время, мороз и снег,

И замёрзли все водостоки.


Вообще-то здесь новый дух

Котов общества преобладает:

Юность всех этих младо-котов

К большой серьёзности призывает.


Старое фривольное поколение

Издыхает. И новые чувства

Кошачьей весны поэзия

Будит в жизни, а также в искусстве.


Котов общество филармоническое

Возвращается к примитиву,

К простому искусству звука,

К, кричащему грубо, наиву.


Оно всю поэзию музыки,

Рулады, трели не принимает,

Инструменты и искусство вокала

Не музыкой называет.


Признаёт оно владычество гениев,

Хоть те, конечно, портачат порой,

Но в искусстве высокой ступени

Достигают своей игрой.


Они преклоняются перед гениями,

Что от природы не отдалились,

Не гордятся большими знаниями

И вправду ничему не учились.


Эта программа кошачьего общества

Полна идеями такими до края;

И оно первый зимний концерт

На крыше сегодня вам представляет.


Это ужасное наказание

Великой идеей, - и пышность такая -

Твоя вина, дорогой Берлиоз,

Хоть ты не был при этом, я знаю.


Эта какофония звуков,

Похожая на вином опьянённых,

Игру трёх дюжин волынок,

Прыжками коров вдохновлённых.


Это был такой там тарарам,

Как если бы на корме у Ноя

Вопили звери все в унисон,

Потопу великому вторя.


О, какое карканье, вой и рычание!

Кто-то мяукал, а кто-то ворчал,

Будто старые трубы, настроившись дружно,

Запыхтели церковный хорал.


Большей частью слышался голос,

Грубый, в то же время, визгливый,

Как голос Зонтаг60, когда она

Потеряла его так несчастливо.


Прекрасный концерт! Думаю это

Было "Хвалим Господи" грандиозное,

Это был праздник победы над разумом

Сумасшествия наглого и серьёзного.


Быть может, кошачье общество это

Большую оперу репетирует,

Иль Венгрии пианист величайший

В Шарантоне сейчас музицирует?


Наступил рассвет, и эта суббота

К своему концу подошла.

Но одна повариха из-за сей суматохи

На неделю раньше дитя родила.


С ума сошла она совсем,

Память свою потеряла,

Не помнила имя отца ребёнка,

Которого она тут рожала.


Это был Пётр? А, может быть, Пауль?

Кто отец, Лиза, где живёт?

Улыбнулась светло она и говорит:

О, Лист! Ты - небесный кот!


XIX

ГАНС БЕЗ СТРАНЫ

(Ганс Безземельный)

см. Стихотворения 1844-1851. Стр.321


XX

ВОСПОМИНАНИЕ ИЗ ДАЛЁКОГО,

СТАРОГО ЗАХОЛУСТЬЯ.


Мы - бургомистр и правление

Для классов всех постановление

Хотим немедленно составить

И верным бюргерам представить.


Чужие бродят между нами

И сеют смуту семенами,

Но, слава Богу, те грехи

Для наших сыновей редки.


А атеистом кто назвался,

И кто от Бога отказался,


Предателем земных властей

Будет объявлен без затей.


Во всём повиноваться власти

Должно для всех являться счастьем.

Еврей иль христианин ты,

Лавку закрой до темноты.


А если вы втроём стоите,

Немедленно все врозь бегите:

Никто не должен ночью гулкой

Бродить без света в переулках.


Кто при себе оружье носит,

В дом гильдии его приносит,

И всех сортов патроны честно

Должны, сданы быть в то же место.


На улице, кто рассуждать намерен.

Будет немедленно расстрелян.

И всяк, руками говорящий,

Для наказанья подходящий.


Все магистрату доверяют,

Ведь он сверхмудро охраняет

Страну, чтоб ей не дать пропасть...

А ты закрой учтиво пасть!


XXI

АУДИЕНЦИЯ

(Одно старое сказание)


Я не оставлял малыша, как фараон,

Там, где протекает Нил,

Я так же не Ирод-тиран,

Никаких детей не убил.


Я хочу, как мой Спаситель когда-то,

Радоваться виду детей,

Приходите, дети, и захватите

Малыша из Швабии поскорей.


Так сказал король. И камердинер

Побежал и пришёл назад,

Привёл большого ребёнка из Швабии,

И король был этому рад.


Король спросил: Ты, действительно, Шваб?

Стыда в этом нет, скажи мне.


Это верно, - Шваб отвечает, -

Я родился в Швабской стране.


От семи Швабов ты происходишь? -

Король спросил любознательно.

Происхожу я только от одного,

От всех сразу не обязательно.


Король спросил дальше: В этом году

Клёцки там хороши, как всегда?

Благодарю за внимание, - Шваб отвечает,

Хороши они, как никогда.


Есть у вас ещё большие мужчины? -

Королю интересно опять. -

В данный момент нет больших,

Только толстых не занимать.


Много ли Менцель, - спросил король, -

Новых мулов теперь покупает?

Благодарю за внимание, - отвечает Шваб, -

Ему и старых хватает.


Да ты не так глуп, - король сказал, -

Как выглядишь, прелесть моя...

От того это, что в колыбели

Кобольды подменили меня.


Король изрёк: Шваб привычно

Живёт, Отчизну любя;

Тогда ответь, из Родины милой,

Что изгнало тебя?


Шваб отвечает: Там ежедневно

Капусту кислую и репу, давали,

Варила б матушка моя мясо,

То я бы уехал едва ли.


Проси, что хочешь, - король сказал, -

Окажу милость тебе в угоду!

Шваб королю поклонился:

О, Сир! Дайте немцам свободу!


Человек свободен! Не родила

На свет слугою его природа!

Отдайте, Сир, права человека

Немецкому снова народу!


Король встал, потрясённый глубоко,

Прекрасна сцена такая! -

Рукавом куртки вытер Шваб

Слёзы, что капали, не уставая.


Король сказал, наконец: Сон прекрасен! -

Прощай и разумным будь,

Ты сомнамбула, и два провожатых

С тобой разделят твой путь.


Два надёжных жандарма сейчас

До границы тебя доведут;

Прощай! А я спешу на парад,

Слышу, как барабаны бьют.


Так трогательная аудиенция эта

Трогательный конец получила...

Но король с тех пор никогда

Не звал к себе деток милых.


XXII

КОБЕС I


В году тысяча восемьсот сорок восьмом

Открыл свое заседание

Во времена возбуждения большого

Парламент народа Германии.


На ратуше Рёмер видели многие

Белой дамы явление:

Шафферин, звали когда-то

Это бедное привидение.


Говорят, что она каждой ночью

На ратуше появляется:

Часто таким глупыми шутками

Немцы любимые забавляются.


Видел в то время я сам:

В ночной тишине пустынных покоев

Идёт она в тот забытый зал,

Где собраны цацки средневековья.


Лампу, а также связку ключей

Она держала в бледных руках,

Она открыла большой старый ларь

И двери в стенных шкафах.


Там лежат регалии императора

И булла папская золотая,

Корона, скипетр, императорский жезл

И подобная мелочь другая.


Лежит императора мантия старая,

Пурпурный, выцветший хлам,

Гардероб Германской империи

Истлевший, спрятанный по углам.


Дама трясёт головой уныло,

Угнетает её этот вид:

Как ужасно это воняет всё! -

С отвращением вдруг кричит.


Очень воняет мышиным дерьмом,

Заплесневело всё подряд,

И в гордом тряпичном том барахле

Насекомых тучи кишат.


И, правда, на том горностае,

На королевской мантии пыльной.

Кошки, живущие в ратуше,

Устроили дом родильный.


Выбивание здесь не поможет!

Боже! Всеблаг Ты и вечен,

Храни императора! С мантией той

На всю жизнь блохами он обеспечен.


Мы знаем, когда у императора зуд,

Народы чешутся преотвратно:

Боюсь я, немцы, блохи владыки

Обойдутся вам в куш изрядный.


Но к чему нам император и блохи?

Заржавел и истлел давно

Старый костюм. - Новому времени

Новое платье носить суждено.


По праву сказал немецкий поэт

Ротбарту в пещере когда-то:

"Я очень точно смотрю на вещи,

Не нужен нам император!"


Но хотите вы власть императорскую,

Императора хотите избрать?

Не соблазняйтесь духом и славой,

Любимые немцы, совет хочу дать:


Не выбирайте сына патрициев,

Выбирайте из плебса его,

Вам ни лис не нужен, ни лев,

Здесь глупый баран лучше всего.


Выбирайте сына провинции,

Кобес глупый вам подойдёт:

В своей дури он почти гений

И не станет лупить свой народ.


Чурбан всегда самый лучший монарх,

Как Эзоп показал нам в басне:

Он не жрёт, нас, бедных лягушек,

Как аист, с клювом ужасным.


Кобес точно не будет тираном,

Не Олоферн он и не Нерон,

У него не мрачное, античное сердце,

Сердцем, новым, мягким он награждён.


Гордость мелочную отвергает то сердце,

Что в груди бьётся: тук-тук,

Мастерскую илот бросил обиженный,

И цветок превратился в сук.


Братья цехов ремесленных

Избрали Кобеса представителем:

Он делит с ними последний кусок,

Они хвалу поют предводителю.


Они хвалились, что никогда

Не учился он в университетах

И книги свои сам выпускал

Без всяких там факультетов.


Да, своим полным невежеством

Он обязан себе самому:

Чужие науки и знания

Не портили душу ему.


В то же время его дух и мышление,

Философских абстракций не зная,

Всегда остаются сами собой,

Органичность его сохраняя.


В его прекрасных глазах сверкает

Слеза, она совершенно шаблонна,

И глупость всегда произносят

Его губы легко и охотно.


Он болтает и хнычет, хнычет, болтая,

Балаболка с ушами длинными:

Одна женщина, слушая его речи,

Осла родила неожиданно.


Написанию книг и вязанию

Досуг отдаёт он свой,

И те чулки, что он вяжет,

Имеют успех большой.


Аполлон и Музы так рады,

Что вязанью он себя посвящает,

Они боятся, когда слишком часто

Перо гусиное он терзает.


Вязание на старое время

Ясно так намекало:

Герои Кёльна вязали тогда на посту,

И ржавчины железо не знало.


Если императором Кобес будет,

В жизнь вернёт непременно он

Старого времени искры,

И гвардия окружит его трон.


Хорошо, если б он возглавил

Против французов отряд:

Эльзас, Бургундию и Лотарингию

Германии вернул бы назад.


Но не бойтесь, он останется дома,

Ведь прикован он до сих пор

К мировой высокой идее -

Завершить Кёльнский собор.


Но когда достроят собор, наконец,

Будет Кобес всерьёз разозлён,

И призовёт тотчас же с мечом в руке

Французов к ответу он.


Эльзас, Лотарингию он вернёт,

Решит извечный с Францией спор

И потащится сразу в Бургундию,

Как достроят Кёльнский собор.


Немцы, в своём уме оставайтесь!

Императора вы хотите?

Так вот император вам карнавальный,

Кобес Первый его зовите.


Шуты Кёльнского карнавала

С колпаками звенящими

Должны его министрами быть,

А в гербе чулок вязаный настоящий.


Дрикс у него будет канцлером,

Граф фон Дрикс его будут звать;

Метресса официальная Марисабель

У императора будет вшей искать.


В добром, святом Кёльне-городе

Утвердит резиденцию он,

И горожане ради весёлой новости

Иллюминируют радостно Кёльн.


Колокола, собаки железные воздуха,

Лай поднимут с радостью всей,

И святые восточные три короля

Вдруг проснутся в капелле своей.


Они вступят наверх, громыхая ногами,

Станцуют, попрыгают тут,

И "Аллилуйя, всеблагий Боже!",

Я услышу, они споют.


Так говорило привидение ночное

И во всё горло смеялось.

И ужасно через все залы

Эхо ей отзывалось.


XXIII

ЭПИЛОГ


"Нашу могилу согреет слава!"

Какой дурак это выдумал, право!

Гораздо лучше согреть должна

Коровница, если она влюблена,

Губами толстыми целует отлично

И при этом навозом пахнет прилично.

Хорошо также кишки согревает,

Когда человек глинтвейн потребляет.

И также пунш очень хорош,

Когда по желанию сердца пьёшь

В притонах самого низкого сорта,

Где воров и негодяев до чёрта,

Что от виселицы сбежали с трудом,

Но живут и дышат, сопя при том.

И участь их завидна весьма...

Что Тетис? - она ребёнок сама;

Но правильно Пилид заметил,

Что лучше слугой быть на этом свете

Чем в водах Стикса проводником,

Теней в Аид тащить прямиком,

Героев, которых нам в пример

В древнее время воспел Гомер.


БИМИНИ


ПРОЛОГ


В чудеса вера! Голубые цветы

Исчезли бесследно. Как величаво

Цвели они в сердцах человеческих

В то время, о котором мы здесь поём.


Вера в чудеса! И волшебством было

Это время само. Так много чудес

Совершалось тогда, что человек

Совсем перестал им удивляться.


В холодном, будничном свете привычки

Человек видел порою вещи,

Волшебные и чудесные вещи,

Что могли превзойти, однако,


В сумасшествии самые дикие

Сказочные легенды

Благочестивых сумасбродных монахов

И старых рыцарских книг.


Однажды утром, в цвету, как невеста,

Вынырнул вдруг из океана

Голубого прилива, как чудо морское,

Мир совершенно новый.


Новый мир, с такими же новыми

Сортами людей и новыми бестиями,

Деревьями, цветами и птицами

И с новыми мировыми болезнями.


Между тем наш старый,

Наш старый собственный мир,

Изменившись, преобразившись,

Стал совершенно волшебным,


Благодаря открытиям духа,

Современного волшебного духа

И чёрному искусству Бертольда Шварца

И многим другим чёрным искусствам


Майнцского чертей заклинателя.

Благодаря также магии,

Что находится в старых книгах

И в мастерстве колдунов бородатых


Из Византии и из Египта две книги

Принесли, переведя нам любезно.

Книгой красоты одна называется,

Книгой правды - другая.


Но обе сам Господь Бог

Сочинил на двух совершенно различных

Языках небесных. И думаем мы,

Он писал их собственноручно


Золотыми булавками, и они

Волшебной лозой моряку служили:

Нашёл он тогда самую ту

Дорогу в известную Индию.


После долгих поисков была найдена

Родина пряностей, где они

В безалаберном изобилии водились.

Иногда из земли поднимались прямо


Фантастические, невероятно, растения:

Деревья, травы, цветы, многолетники-

Королевства растений дворянство

Или сокровища королевские.


Эти редкие специи

С силой, полною тайны,

Они очень часто врачуют людей,

Но чаще больными делают, -


Если смешивает их рука

Какого-нибудь аптекаря умного,

Или же глупого венгра

Из приграничной области "Батен".


Когда открылись ворота сада,

Что Индией называется,

То, волнуясь живительно, благовоний море,

Сладострастия всемирным потопом,


Ароматами невероятными,

Опьяняя мозг, опьяняя чувства,

Хлынуло вдруг прямо в сердце,

В сердце старого мира.


Как, гонимая, горящими головнями,

Прутьями огненными, вскипая,

В венах людей, бушевала кровь

В страстном желании наслажденья и золота.


Всё же золото было единственным лозунгом,

Так как золото - жёлтый сводник,

Для каждого может приобрести

Все наслаждения мира.


"Золото" - было первое слово,

Что испанец сказал, как вступил

В индийскую хижину, первое

После того, как воды попросил.


Видели Перу и Мексика

Эту жаждущую золота оргию:

Опьянённые золотом, Писсаро и Кортес

Катались, катались по золоту.


При штурме храма инков в Като

Лопес Вакка солнце стащил:

В нём было двенадцать центнеров золота;

Но проиграл его в кости


В эту же самую ночь...

А в народе осталось присловье:

Это Лопес, который солнце

Проиграл перед солнца восходом.


Гей! То были великие игроки,

Великие воры! (В вероломных убийцах

Человеческого не было ничего)

Всё же творили они чудеса,


Храбростью своей превосходя,

Всю кошмарную солдатню,

Начиная с великого Олоферна,

И кончая Радецким и Гайнау.


Во время веры в чудесное

Чудеса люди сами творили:

Кто в невозможное верил,

Мог невозможное совершить.


В этом только дурак сомневался, -

Смышленые люди верили,

Склонял с верой глубокой голову

Мудрец пред каждодневными чудесами.


Странно! В моём мозгу сегодня звенит

Из веры в чудеса, из волшебного времени

Постоянно одна история

Хуана Понсо де Леона,


Того, что открыл Флориду,

Но тщетно годами долгими

Искал он волшебный остров

Страсти своей: Бимини!


Бимини! При имени этом

Звон радости возникает в груди,

Трепещет сердце, и просыпаются

Мечты, давно умершие, юности.


Видятся мне печально

Венки, увядшие на головах,

Мёртвые свиристят соловьи,

Рыдают нежно, будто истекшие кровью.


И вскидываюсь испуганно я,

Трясутся мои руки и ноги больные

Так сильно, что даже нитки

Лопаются на дурацкой одежде.


Всё же потом я смеюсь,

Так, как мнится мне, что попугаи,

Визжа пронзительно и в то же время

Меланхолично, кричали: Бимини!


Помоги мне муза, умная фея

Горы, что Парнас зовётся,

Дочь Бога, постой со мной

И сохрани магию искусства поэзии.


Покажи, что ты можешь творить чудеса

И во мне превращать мою песню

В корабль, в волшебный корабль,

Что на Бимини меня принесёт.


Едва это слово я произнёс,

Как желание моё исполняется,

И со стапелей моей мысли

Сходит волшебный корабль.


Кто хочет со мной на Бимини?

Взойдите, дамы и господа!

В любую погоду услужливо вас

Приведёт мой корабль на Бимини.


Страдаете вы от подагры

Господа благородные? Прекрасные дамы,

Вы на лбу своём белом

Морщины уже обнаружили?


Следуйте за мною на Бимини:

Этот остров излечит вас

От неприятных всех недостатков,

Водотерапия - лечение лучшее!


Не бойтесь ничего, господа и дамы,

Мой корабль очень добротен:

Из размера крепкого, словно дуб,

Построены киль и палуба.


Фантазия тут правит рулём,

Настроение доброе дует в парус,

Шутка - юнга корабельный, проворный,

А разум, есть на борту? Этого я не знаю.


Мои реи - это метафоры,

Гиперболы - моя мачта,

Мой флаг - красно-чёрно-золотой,

Это легендарные цвета романтики. -


Триколор императора Барбароссы

Который прежде я видел

В Киффхойзере и во Франкфурте,

В соборе Святого Павла.


По морю сказочного мира,

По голубому волшебному морю

Тянет меня мой чудесный корабль,

Мечтательно его бороздя.


Разбрызгивая искры, передо мной

В волнующейся лазури

Плещется, резвится целая армия

Большеголовых дельфинов:


И спины их оседлали

Мои кучера водяные,

Амуры толстощёкие и дуют они

В сказочные, странные раковины,


Что, как фанфары звучат...

Но, чу! Слышу я тут внизу,

Из морской глубины доносится

Хихиканье чьё-то и хохот.


Ах, знакомы мне эти звуки,

Эти голоса, что сладко насмешливы,

Это задорные индейские ведьмы,

Скептически подтрунивают они.


Надо мной, над моим кораблём,

Над пассажирами моими дурацкими,

Над моей глупой поездкой

И над островом Бимини.


I

Одиноко на берегу острова Куба

Перед воды тихим зеркалом

Стоит человек и пристально смотрит

На своё в воде отражение.


Человек этот стар. Он испанец

С осанкой прямой, как свеча,

Полуморской, полусолдатский

Причудлив его костюм.


Под жёлтой курткой лосиной кожи

Раздуваются широкие рыбацкие брюки,

Вышита богато золотая парча

Его дорогой портупеи.


И не ней висит непременный

Длинный клинок из Толедо;

На серой фетровой шляпе дерзко

Развеваются петушиные перья.


Они затеняют меланхоличное,

Обветренное лицо старика,

Которого время и современники

Отделали очень сильно.


С морщинами, что тяготы жизни

И возраст оставили, пересекаются

Роковые шрамы от сабель ударов,

Что были плохо залечены.


Без особой радости седой человек

Смотрится в водное зеркало:

Ему явно совсем не нравится

Его в воде отражение.


Протягивает к отраженью старик

Сразу обе свои руки,

Трясёт головой, и стеная,

Наконец, говорит сам себе:


"Это Хуан Понсе де Леон,

Что при дворе Гомеса гордо

Носил, как паж, длинный шлейф

Дочери алькальда прекрасной?


Тонкий и лёгкий был тот юнец,

И вились локоны золотые

Вокруг головы, что мыслями розовыми

И беззаботностью была полна.


Все дамы Севильи знали

Стук копыт его скакуна,

И быстро подбегали к окнам они,

Когда проезжал он по улицам.


Щёлкая языком, подзывал

Всадник своих собак,

И проникал этот звук в сердца

Зарумянившихся дам прекрасных.


Это тот Хуан Понсе де Леон,

Который был ужасом мавров

И воистину, как головы чертополоха,

Сшибал наземь башки в тюрбанах?


И его при Гранаде на поле битвы

Перед лицом всей христианской

Армии дон благородный Гонсало

В рыцари посвятил. -


Вечером этого дня

Танцевал он при звуках скрипки

В палатке самой Инфанты

С её Двора благородными дамами.


Но ни звуки скрипичных мелодий,

Ни прелестных дам воркование

Не слушал я этим вечером,

Хоть рассыпались они в изобилии:


Бил ногами я в пол палатки

И воспринимал только звон

Только очень приятный звон

Моих первых шпор золотых.


С годами пришла серьёзность,

Честолюбие тоже. И за Колумбом

Последовал я, не сомневаясь,

В мировые две экспедиции.


Я был ему предан и верен,

Этому великому Христофору,

Который свет спасения нёс

Язычникам через моря.


Не забуду я доброты

Его взгляда. Молча страдал он,

Поверяя лишь ночью звёздам

И волнам, страданья свои.


Когда в Испанию назад адмирал

Вернулся, поступил я на службу

К Ойеде и с ним отправился

В погоню за приключениями.


Дон Ойеда был истинный рыцарь,

От пальцев ног до макушки:

Лучшего не была даже

За столом короля Артура.


Работать шпагой - наслаждением было

Его души. Смеясь весело,

Боролся он с несметными ордами,

Что так часто его окружали.


Когда попал в него ядовитый дротик,

Взял железо он, докрасна раскалённое,

Прижёг он им свою рану,

Весело при этом смеясь.


Когда, утопая до бёдер,

Через болота, выход откуда

Был нам совсем неизвестен,

На Гратеволь без воды и еды,


Тащились мы тридцать дней;

Из ста двадцати человек

Восемьдесят мы потеряли,

Они умерли на марше,


Становилась всё глубже трясина,

И мы сетовали, сомневаясь,


То Ойеда своим мужеством нас

Убеждал и смеялся весело.


Позже был я соратником

Бильбао - этот герой,

Мужественный, как Ойеда,

Был сведущ в военном деле.


Орлиные мысли гнездились

В умной его голове,

В его сердце сияло величественно,

Как солнце, великодушие!


Обязана, ему корона Испании

Ста королевствами, что были больше,

Чем Европа, и много богаче,

Чем Фландрия и Венеция.


В награду за сто королевств,

Что были больше Европы,

И гораздо при том богаче,

Чем Фландрия и Венеция,


Пеньковый был дан ему галстук,

И, как нечестивый грешник,

Был повешен Бильбао

В Сан-Себастьяне, на рыночной площади.


Нет такой рыцарской шпаги,

В которой было б так мало геройства,

Как в доне Фернандо Кортесе,

Но полководец он был несравненный. -


В крошечной армаде его,

Что Мексику завоевала,

Был я на службе, и стороной

Не обошли мытарства меня.


Там много золота я добыл,

Но к нему жёлтую лихорадку...

Ах! Хороший кусок здоровья

Оставил я на берегу мексиканском.


С этим золотом я оснастил

Собственный мой корабль,

И лишь своей звезде доверяя,

Открыл я здесь остров Кубу,


На котором теперь я правлю

Для Хуаны Кастилской

И для Фернандо из Арагоны,

Что в высшей степени ко мне расположены.


Тут достиг я всего того,

Что люди так жадно алчут:

Владык милости, достоинства, славы,

А также ордена Калантравы.


Я - наместник, и я владею

Сотнею тысяч песо,

Золотом в слитках, камнями

И мешками прекрасного жемчуга.


При взгляде на те жемчужины

Я сильно печалюсь и думаю:

Лучше б имел я зубы,

Зубы такие, как в юности.


Зубы юности! С ними вместе

Потерял я прекрасную молодость.

О том, думая, бессильно, позорно

Скрежещу я гнилыми огрызками.


Если б мог молодые зубы

С юностью опять получть,

Отдал бы охотно за это

Все мои мешки с жемчугами,


Все мои драгоценные камни,

Всё моё золото в сто тысяч песо

Ценой. И добавил бы сверх того

Я Колантраво орден.


Возьмите богатство, достоинство, славу,

Не зовите меня "Превосходительство",

Зовите лучше меня ротозей,

Простофиля, сорванец и сопливый!


Богородица, Пречистая Дева!

Имей сострадание к дураку,

Что, стыдливо теряя силу,

Скрывал тщеславно своё убожество.


Святая Дева! Тебе одной

Открою я душу, сознаюсь

В том, в чём никогда не признаюсь

Ни одному святому на небе.


Эти святые мужи

И, проклятье! Даже на небе

Ни один не будет сочувственно

Подтрунивать над Хуаном Понсе Леон!


Ты, Пречистая Дева, женщина,

И хоть красота Твоя вечно

Незапятнанной остаётся,

Женским разумом ты понимаешь


Что человек бедный страдает,

Когда его бренного тела

Величие и благородная сила

Сохнет до вида карикатуры.


Ах, гораздо счастливей нас

Деревья, с которых во время одно

Осенние ветры срывают

Их лиственные украшения.


Зимой все одинаково голые:

И нет здесь юных деревьев,

Что зелёной листвой издеваются

Над увядшими лесными собратьями.


Ах, каждый из людей проживает

Один собственное время своё:

И, когда зима у одного,

У другого весна наступает.


И седой чувствует боль вдвойне

И своё бессилье при взгляде

На юный избыток сил. -

Святая Дева! Богом рождённая!


Стряхни с тела моего старость,

Эту злую, зимнюю старость,

Что голову снегом мою покрывает

И замораживает мою кровь.


Скажи солнцу, чтобы оно

Влило жар в мои вены;

Скажи весне, чтоб она разбудила

В моей груди соловьёв,


Дай розы моим щекам,

И золотыми кудрями опять

Заново голову мне покрой!

О, Дева, верни молодость мне!"


В то время как сам с собой

Говорил Хуан Понсе де Леон,

Уткнул он своё лицо

Скорбно в усталые руки


И всхлипывая, плакал навзрыд,

Так сильно и бурно так,

Что слёз его светлый ливень

Струился сквозь пальцы худые


II

На суше рыцарь верен

Старым морским привычкам,

И, как прежде на своём корабле,

Ночью он спит в гамаке.


С качкой морской, привычной ему,

Что так часто его баюкала,

Расставаться рыцарь не хочет,

Потому и спит в гамаке.


Выполняет важное это дело

Кака, старая индианка,

Что москитов от старого рыцаря

Отгоняет опахалом павлиньим.


В то время как лёгкая колыбель

С седым ребёнком качается,

Баюкает индианка его

Сказочной песней Родины.


Колдовство содержится ль в песне?

А, может быть, в голосе женщины,

Что звенит, как щебетанье

Чижа? И поёт она мягко:


"Птичка маленькая, колибри,

Веди нас прямо на Бимини,

Лети вперёд, за тобой мы последуем

В пирогах, флажками украшенных.


Рыбка маленькая, бридиди,

Веди нас на остров Бимини,

Плыви вперёд, за тобой мы последуем

На лодках с венками на стеньгах.


На этом острове Бимини

Цветёт вечная весенняя радость,

И жаворонки золотые

Стремят в лазурь свои трели.


Цветы стройные покрывают,

Словно в саванне, там землю,

Изливая страстные ароматы,

Пылая пышными красками.


Возвышаются большие пальмы

И веерами они обвевают

Цветы, даря им поцелуи тени

И прохладу благословенную.


На прекрасном острове Бимини

Бьёт ключом чудесный родник:

Из волшебного источника этого

Течёт вода омоложения.


Если увядший цветок

Обрызгать немногими каплями

Этой воды, он расцветёт

И заблещет свежей красой.


И совсем засохший побег,

Окроплённый немногими каплями

Этой воды, опять выпустит

Почки живые, мило так, зеленея.


Отопьёт старик этой воды,

Станет юнцом опять и старость

Сбросит с себя, точно, как жук

С себя сбрасывает оболочку личинки.


Выпил некто с седой головой

Воду и в юношу обратился

Белокурого. Постыдился вернуться

Домой юнцом желторотым.


Одна старая матушка тоже,

Молодой воды наглотавшись,

Не хотела домой возвратиться

Малышкой, юной девчонкой.


И оставались хорошие люди

Навсегда на острове Бимини,

Счастьем весенним прикованы

К вечно юной стране.


В край вечной, счастливой юности,

На маленький остров Бимини

Тянут меня тоска и желание...

Прощайте вы, друзья дорогие!


Старая кошка Мими,

Старый петух Кукареку,

Прощайте, мы уже не вернёмся

Никогда с острова Бимини!"


Так женщина пела, а рыцарь

Пил песню вместе с дремотою,

Иногда только во сне

Лепетал по-детски: О, Бимини!


III

Озаряет весело солнце

Залив и берег острова Куба,

И будто в синем небе звучит

Скрипок громкое пение.


Румянит поцелуй дерзкой весны

Корсаж изумрудной зелени;

Пёстро украшен, и, словно невеста,

Цветёт и пылает остров прекрасный.


На берегу, отливая всеми цветами,

Кишит народ всех возрастов,

Не разбирая сословий,

Стучат сердца, как биение пульса.


Они растроганы все одинаково

Утешительной очень мыслью

И счастливы, проявляется это

В тихом, радостном трепете,


В старом одном инвалиде,

Что тащится на костылях,

И чётки перебирая,

"Отче наш" он бормочет, -


Проявляется это в тех самых,

Утешительных мыслях, в улыбке

Синьоры, что восседает

В сверкающем паланкине,


А также в устах цветочка,

Что кокетничает с идальго,

А тот, усов подкрутив концы,

Спешит весело в её сторону.


Как на жёстких солдатских лицах

Вдруг появляется радость,

Так и духовенства лики

Разглаживает сейчас человечность.


Как забавно худющий поп

Потирает руки! И так радостно!

Как капуцин разжиревший

Довольно гладит двойной подбородок!


Сам епископ, который обычно

Угрюмым выглядит, когда обязан

Мессу служить, потому что он должен

Терпеть отсрочку завтрака своего, -


Сам епископ усмехается радостно,

И весело сияют карбункулы

На носу, и, одетый празднично,

Ковыляет он забавно вперёд.


А под балдахином пурпурным

Хор мальчиков кадил ладаном

И следовал за духовенством,

Что наряжено в парчу золотую.


И жёлто-золотые зонты от солнца

Великаны держат над их головами.

И на шампиньоны огромные

Они все очень похожи.


И к престолу высокому Божьему,

К алтарю подвигается шествие,

Что под открытым и чистым небом

Здесь воздвигнут на морском берегу.


Цветами украшен он и святыми

Образками, бантами, пальмами,

Серебром и золотой мишурой,

Свечами из воска, искрящими весело.


Его высокопреосвященство епископ

Торжественную мессу служит на море

И с болью, а также с молитвой

Благословляет он празднично


Тот маленький флот, что качаясь,

Стоит на рейде у берега

И собирается в плаванье

Прямо на остров Бимини.


Дон Хуан Понсе де Леон

Оснастил полностью те корабли

И целиком команду набрал,

Чтоб отыскать остров Бимини,


Тот, где родник омоложения

Бьёт любезно ключом...

И тысячи благословений и пожеланий

Летят вслед спасителю человечества,


Тому, кто мир осчастливит;

И надеется каждый, что рыцарь,

Вернувшись однажды на Кубу.

Принесёт ему юность во фляжке.


Кто-то эту усладу уже

В душе глотает, и они наслаждаются,

Качаясь, словно на корабле,

Что на рейде стоит на якоре.


Флотилия эта - пять кораблей,

Среди них каравелла большая

Две фелюги и к ним ещё

Две маленькие бригантины.


Свой флаг адмирал держит на каравелле,

Украшен флаг гербами тремя:

Виден там Кастилии герб,

Герб Арагона, а также Леона.


Украшена капитанская рубка

Сейчас майской зеленью и венками,

Гирляндами из цветов и флажками,

Что на ветру пёстро трепещут.


"Донна Эсперанса" зовётся корабль,

И на корме, как кукла, стоит

Этой донны изображение,

Вырезанное из дубового дерева.


Она отменно раскрашена

И покрыта отличным лаком:

Она устоит пред ветром и бурей,

Эта, статная, большая фигура.


У неё лицо кирпичного цвета,

И кирпичного цвета шея и грудь,

Что переливается через корсаж,

А одежда зелёным покрашена.


На голове венок тоже зелёный,

И, как смоль чёрные волосы.

И, как смоль глаза и брови её,

А в руке она держит якорь.


Вся команда флотилии

Сто восемьдесят включает едва

Мужчин, а среди них также

Шесть женщин и шесть попов.


Восемьдесят мужчин и дама

На борту каравеллы, где сам

Дон Хуан Понсе де Леон

Командует. И Кака - дама зовётся.


Та дама - старая Кака,

Здесь теперь дама единственная,

И синьорой Хуанитой зовётся.

С тех пор, как рыцарь возвысил её


До званья гранд дамы при опахале

И главной фрейлиной при гамаке

И виночерпия будущей юности

На сказочном острове Бимини.


Как символ службы, держит она

Золотой кубок в руке.

С подобранным подолом туника на ней,

Такая же, как у Гебы.


Драгоценные брюссельские кружева

И ниток жемчуга много дюжин

Насмешливо покрывает увядшие

Синьоры коричневой прелести.


Причудлива каннибальская

Караибская Помпадур, -

Головной убор из волос возвышается,

Усыпан несметными птичками.


Птички, величиной с жука.

Великолепному, благодаря оперению,

Выглядят, словно цветная эмаль,

Что делают из драгоценных камней.


Причёска та - совершенно дурацкая,

И птицы очень подходят Каке,

К её чудесно невероятному

Попугайно-птичьему облику.


Этой роже прекрасную пару

Хуан Понсе де Леон составляет,

И он совершенно уверен

В своём скором омоложении.


Уже заранее он оделся

В костюм юности дорогой,

И разодёлся он очень пёстро

В дерзкую одежду по моде:


На остроносых туфлях пряжки из серебра,

И штаны желторотого молокососа

С разрезами и розовой правой ногой,

В то время как нога левая


Разрисована зелёной полоской;

С буфами атласный колет,

Короткий плащ и, лихо задранный

Берет с тремя страусиными перьями.


И снаряжён таким образом,

Приплясывая, держа лютню в руках,

Отдаёт приказы по кораблю

Адмирал небольшой флотилии.


Сниматься с якоря он велит:

Окончание мессы на берегу

Кораблям подаёт сигнал,

Что им пора отправляться.


Он приказывает при отплытии

Пушками всех кораблей

И тремя дюжинами выстрелов

В честь Кубы салютовать.


Он командует, смеясь и повернувшись

На каблуках, как волчок, -

До опьянения он одурманен

Сладким напитком надежды.


Он так щиплет бедные струны

Лютни, что те жалобно стонут,

И надломленным старостью голосом

Народной песни он блеет слова:


"Маленькая птичка колибри,

Маленькая рыбка бридиди,

Бегите, плывите вперёд и покажите

Нам дорогу на Бимини!"


IV

Хуан Понсе де Леон воистину

Не был совсем дураком легковерным.

Когда пустился в скитания он

На остров чудесный Бимини.


Сомневался ли он когда-то

В существовании этого острова?

Песня его индианки старой

Была гарантией ему и порукой.


Больше других детей человеческих

В чудеса верит моряк:

Всегда у него пред глазами

Огромное, пламенное небесное чудо.


Вокруг него постоянно шумит

Полное тайной, огромное море.

Из лона, которого встала когда-то

Донна Афродита Венера.


В следующих строфах дадим

Мы вам точный отчёт.

Как рыцарь много мытарств и бедствий

В странствиях испытал.


И, ах, не излечившись от старых болезней,

Стал этот бедняга страдать

От многих новых тяжких и злых

Болезней бренного тела.


В то время как он юность искал,

С каждым днём становился старее,

Он сморщился и истощился совсем,

Когда пришёл, наконец, в тихий край.


В тихом краю так жутко

В тени кипарисов тёмных

Течёт речка, воды которой

Так же чудотворно целебны.


Летой зовётся забвенья вода:

Выпил и ты навсегда забыл

Все страдания. - Да, ты забудешь

Что так когда-то страдал.


Добрая вода! Хороший край!

Кто достигнет его, никогда не оставит.


Так как этот чудесный край

И есть настоящий Бимини!


СИМПЛИЦИССИМУС I

(ПРОСТОДУШНЕЙШИЙ I)


Один не может несчастным быть,

Другой примириться со счастьем.

Одного губит мужская ненависть,

Другого - женщин пристрастье.


Когда я увидел тебя в первый раз,

Тебе чужда была льстивость галантная,

Не покрывали твои плебейские руки

Перчатки лаковые, импозантные.


Платье твоё было зелёным,

Ему вёсен было уже немало:

Рукава слишком коротки, полы длинны

И хвост трясогузки напоминало.


Твой шейный платок твоей маме когда-то

Служил салфеткой прекрасно.

И твой подбородок не подпирал

Вышитый галстук атласный.


Сапоги твои, правда, смотрелись так,

Будто Ганс Закс их тачал;

И не сверкающий лак французский,

Немецкий рыбий жир их покрывал.


Не пах ты мускусом, одеколоном,

Не висел лорнет на шее твоей,

У тебя ещё не было жилетов от Заммета,

Жены и золотых цепей.


В то время ты одежду носил

По галльско-швабской новейшей моде,

Но лучшего, чем этот период,

В твоей жизни не было вроде.


У тебя были волосы на голове:

Под ними, велик и благороден

Ум развивался, - но теперь уже

Твой череп от дум и волос свободен.


Также исчез лавровый венок,

Чтоб лысину прикрыть хоть немножко.


Кто так тебя обкорнал? Действительно,

Ты выглядишь, как драная кошка!


Золотые дукаты тестя,

Что торговал шелками,

Растаяли, - жалуется старик, -

Немецкий шёлк не соткать стихами.


Это тот самый, что жадно хотел

Мир с клёцками, колбасами, кнелями

Съесть жадно. И прямо в Аид

Князей Рюккер-Муска отправил немедленно?


Это рыцарь странствующий, который,

Как другой смельчак написал

Письмо с отказом тирану

И школярской дерзостью потрясал?


Это генералиссимус и знаменосец

Немецкой свободы и равноправия,

Что въехал сюда на высоком коне

Впереди партизанской армии?


Как все лошади богов и героев,

Его кобыла была белой строго;

Герои и боги заплесневели давно,

Рыцаря Отчизны ждали клики восторга.


Он был верховой езды виртуоз,

Лист коней сомнамбулический,

Крикун, Ганс-дурак, черни кумир,

Жалкий актёр ролей героических!


Рядом ехала, как амазонка,

С длинным носом супруга его:

В глазах прекрасных блистал экстаз,

На шляпе дерзко торчало перо.


Говорит легенда, что эта жена

Тщетно борется с робостью мужа,

Его нервы нежные в животе

Трясутся от звуков охотничьих ружей.


Она ему говорила: "Зайцем не будь,

Не превращайся в упавшую духом жену,

Речь идёт теперь о победе иль смерти,

Императорский трон стоит на кону.


Думай о нуждах Отечества больше,

О своих долгах и их количестве.

Коронуйся во Франкфурте, и Ротшильд

Даст тебе в долг, как другим величествам.


Как прекрасно мантия из горностая

Облечёт тебя! "Виват", слышу ясно

И вижу, осыпают цветами тебя,

Одетые в белое, девицы прекрасные


Тщетны призывы! Лишь отвращение

Рождают. Уж лучше болеть:

Наш герой, как Гёте дым табака,

Запах пороха не мог совершенно терпеть.


Выстрелы щёлкают, бледный герой

Безумные фразы еле вымолвить смог,

Как в лихорадке бредёт, супруга

Пред длинным носом держит платок.


Так говорит легенда. Правдива она?

Кто знает! Людей нет без недостатков:

Даже великий Гораций Флакк

С поля битвы бежал без оглядки.


Какой на Земле жребий прекрасен?

Гибнут ловкие, как неуклюжие,

Их песня станет макулатурой,

Превратятся поэты во что-то похуже.


ХВАЛЕБНАЯ ПЕСНЯ

(Фрагмент)


Откидываю лавры со лба,

Нависают они надо мной,

И свободным ухом слушает Беер,

Что рот с трудом произносит мой.


Да, лишь лепетать, заикаться могу я,

Выступать пред мужем великим, рискуя,

Чьё искусство высокого гения,

Большое для всех наслаждение,

И труд его и слава большая,

Не случай, не удача слепая,

Что без усилья приходит во сне,

Откуда и как, неизвестно мне,

К примеру, как Моцарта и Россини

Вдруг поражал насморк сильный.


Нет, мастера нам дорогого,

Беер-Меера такого родного

Прославлю за то, что делами своими

Сам себе создал он имя:

Силой воли и мощью своей,

Ясным умом и наукой всей,

С помощью интриг политических

И тонких расчётов арифметических. -

И королём, его покровителем,

Полновластным правителем

Музыкальные все заведения

Отданы были в его владение

Властью большою он

Был наделён.......................................


К которой я покорно, с почтительным страхом, апеллирую.


1649-1793-???


Британцы оказались очень грубы

И неотесанны, как дубы.

Карлу Первому спать было невмочь

В Витенхале, в его последнюю ночь.

Под окном его пересмешник пел,

С эшафота стук топор звенел.


Не намного вежливей французы были,

Что Луи Капета на судную площадь тащили:

В фиакре простом и без почтения,

Не дали карет ему в сопровождение:

Ведь по старинному этикету

Величеству было положено это.


Ещё хуже везли Марию Антуанетту:

Она получила лишь одну карету,

Вместо коляски и портшеза для дам.

Санкюлот один находился там

Подняла брезгливо вдова Капет

Толстую нижнюю губку в ответ.


У британцев, французов нет вовсе души. -

В этом лишь немцы одни хороши:

Немец всегда приятным бывает,

Даже тогда, когда он убивает.

С их величествами немец при этом

Обращаться будет всегда с пиететом.

В запряжённой шестёркой придворной карете

Монарх на судную площадь поедет.

Султаны чёрные, прекрасные кони,

Чёрным кнутом их кучер погонит,

И плача на козлах сидеть будет он. -

Монарх верноподданно будет казнён.


ЦИТРОНИЯ


Я из младенчества вырос едва

И носил широкие рукава,

Ещё детский сад посещал

И азбуку только учить начинал.

Я был единственным малышом

В той птичьей клетке, набитой битком.

Дюжина девочек там по привычке

Чирикали весело, словно птички;

Смеялись и щебетали там,

Но убого читали они по слогам.

Сидела в кресле госпожа Гиндермонс,

Очки оседлали длинный нос,

(Как у совы, клюв был большой)

Она, покачивая головой,

Держала в руке берёзовый прут,

Каким бесенят маленьких бьют,

И маленькую крошку била при всех,

Что совершила маленький грех:

Слегка приподняв свою юбчонку,

Два глобуса нам показала девчонка:

Они были трогательно круглы,

Как розы, красивы и милы,

И на лилии были похожи,

На фиалки желтоватые тоже;

Но старой госпожой избиты при этом,

До коричневого и синего цвета.

Живёт красота на Земле без прощенья,

Терпит брань и жестокое обращение.


Стране волшебной я дал название,

Её разглядел я в солнце сиянии:

Цитронией её я назвал,

От Гиндермонс туда убегал. -

Страна была нежная и идеальная,

Лимонного цвета и овальная.

Так дружелюбна, мягка и горда,

Ты пред взором моим стояла всегда.

Не покидала ты мысли мои,

Первый цветок моей любви.

Ребёнок мужчиной стал, и откуда

Опять появилось это чудо!

Чудо детской мечты золотой

Снова всплывает передо мной!

В поисках мир обошел я весь,

А она бродит где-то здесь.

Я вздыхаю: близка и прекрасна

Она, но все же ужасно:

Шёлк коричнево-чёрного цвета

Отбирает сладкое зрелище это;

Глупая тряпка так тонка,

Словно пряжа у паука,

Но за ней скрываться должна

Цитрония, колдовская страна.


Я, как мифический царь Тантал,

Неутолимую жажду познал:

Напиток манит отрадой меня,

Но, как от царя, ускользает, дразня,

Плод, которым я наслаждался легко,

От меня так близко и далеко:

Проклятье тем червям шелковичным,

Что шёлк пряли этот отличный,

А также ткачу, что соткал тафту,

Тёмную и ужасную ту,

Из которой гардины сделаны были,

Что мне всё великолепие закрыли

И весь солнечный блеск золотой

Над Цитронией, волшебной страной!


С бешеным жаром, бывая порой,

Охвачен вдруг озорной игрой:

Проклятую эту преграду взять,

Рукой дерзновенной её сорвать,

Убрать шёлковое проклятье

И схватить моё чистое счастье.

Однако из разных соображений

Отказаться я должен от этих движений.

Тем более, дерзость такая

Нашему времени не подобает;

И задницы неприкосновенность даёт

Обычаев наших и правил свод.


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Открыто также в других местах

Прочитаете вы в ясных словах

Гораздо позже и чуть подробнее,

Что существовала на свете Цитрония.

Между тем, кто мастера понимает,

Ему никогда не изменяет, -

Но знаете вы, искусство любое -

Тумана облако голубое.


Был ли то цветок с голубым бутоном,

Что цвёл так сладко во время оно,

Романтично красуясь, всё чудеснее,

В не раз повторенной песне?

Был ли то нос голубоватый

Кузины чахоточной, что когда-то

Умерла в богадельне дворянской?..

Иль то был цвет голубой подвязки,

Что с ножки упала вдруг на балу

И, голубея, лежала там на полу?

Мне нравится цвет. - Ах, что за вздор!

Но тому, кто подумает дурно - позор!


(ИЗ ТОМАСА ГРЕЯ)


Бесценный, благородный жемчуг

Океан прячет. И лес жесток:

Взор человека не поцелует цветок,

Чей румянец в дикой чаще укрыт,

И кто аромат безутешно струит,

Тщетно, сладостно его расточая.


ПОДСЛУШАННОЕ.


"Умный Йекиф, сколько тебе

Стоила дылды-христианина рука

Супруга для дочушки твоей?

Она у тебя заржавела слегка.


Ты платишь шестьдесят тысяч марок,

А, может быть, семьдесят даже?

Это не много за христианское мясо?

Что капризная доченька скажет?


Я - неудачник! И вдвойне

Ты обобрал меня.

И мои прекрасные деньги

Получит лишь дрянь у тебя"


Улыбается умный Йекиф умно

И говорит, как Натан-Мудрец:

Ты отдаёшь так много и быстро,

Что нас разоришь, наконец.


В твоей голове только сделки твои,

Не можешь с дум о железной дороге сойти

Я же - бездельник, хожу гулять,

Планы, вынашивая, по пути


Переоцениваем мы христиан:

Цена уменьшена должна быть,

Я думаю, за сто тысяч марок

Можешь папу ты получить.


Для моей второй доченьки, например,

У меня есть жених один:

Он сенатор, шести ступней роста

И не имеет в гетто кузин.


Всего сорок тысяч марок

Даю я за этого христианина,

Половину сумму наличными,

В рассрочку оставшуюся половину.


Мой сын станет бургомистром однажды,

Хоть не умеет он спину склонять.

Я добьюсь того, что весь Вандрам

Моё семя поклонами будет встречать.


Мой шурин, большой пройдоха,

Клятвенно меня уверял:

"Ты умён Йекиф, и, как говорят,

Тебе сам Талейран проиграл".


Эти слова, что мне однажды,

Когда в Гамбурге я гулял,

Проходя, кто-то мимо меня,

Прямо рядом с ухом сказал.


МНОГИЕ ДЕЛАЮТ ЭТО


"Пироги, что стоят три серебряных гроша,

Я отдавал за два спокойно.

Многие делают это"


Никогда не сотрётся, как из бронзы отлитое,

Объявление, памятью моей не забытое,

Что оставил я в газете культурной

В главном центре Боруссии бурной.


Боруссии центр, - любимый Берлин!

В такой славе вечной цветёшь ты один.

А кроны лип твоих знаменитых

Страдают ещё от ветров сердитых?


А твой зоопарк? Существо то живо,

Что пило спокойно светлое пиво


В хижине вместе с женою привычно,

Где холодны миски и святы обычаи?


Боруссии сердце, Берлин, чем живёшь?

Всё так же насмешкой бездельников жжёшь?

В мои времена не обидно то было,

Одному остроумию только служило


Господина Визоцкого, и ещё каждый знает,

Того, кто ныне трон занимает.

Забавы прошли, он сегодня не весел,

В короне голову низко повесил.


У меня к королю есть слабость всё же,

Мне кажется, мы с ним немного похожи:

Связанный дух и талантов куча. -

Из меня правитель был бы не лучший.

И как мне, ему так же плохо

От музыки дворянской, дурной суматохи.

Не переносит на этой почве, к примеру,

Разрушителя музыки Мейербера.

Король от него денег не получает,

Как упорно фальшивый, злой мир утверждает...

Лгут много! Но ровно такою мерой

Не платит король и Бейермеру,

Тому, кто слух короля услаждает,

Берлинской оперой управляет.

И у того благородства хватит:

Лишь тому, кто громко поёт, заплатит,

Тому, кто титул и сан имеет...

Он работать для прусского трона умеет.


Как о Берлине вспомню порою,

Университет тут же встаёт предо мною.

Там красные ездят верхом гусары,

И очень громко поют фанфары,

И достают солдатские горны

До зала актового сынов Аполлона.

И что там делается с профессорами

С более или менее длинными ушами?


Как живёт лизоблюд элегантный,

Трубадур наук правовых приятный,

Некто Сэвидж? Персона высокая эта

Может давно жилец того света?

Не бойтесь, если я это узнаю,

Известие меня не испугает.

И Лотто мёртв! Что же часы, однако,

Для людей и собак бьют одинаково.

Тем более, кто собак представляет,

На рассудок он непременно лает,

И сделал бы из немецкой свободы

Римских слуг он вполне охотно.

И Массман, с носом своим расплющенным

Ещё не спит, в могилу опущенный?

Если он сдох, молчите только,

А то мне придётся заплакать горько.

Пусть долго живёт, и, если возможно,

Семенит по земле на коротких ножках


Человечек, на мандрагору похожий,

С висячим брюхом и дряблой кожей.

Существо это было любимо мною,

Я долго видел его перед собою:

Так мал, но словно в дыру вливалось

Пиво, что студентам его запрещалось.

Мастер гимнастики, в конце концов

Был сильно побит толпою юнцов:


Хамство всё доказать хотело,

Что грубая сила не оскудела:

Герои, храброго Германна внуки,

Пустили в ход немытые руки.

Они били, били его ногами,

Свою правоту, утверждая пинками.

Бедняга в страданиях весь изнемог...

Я восхищён! Как вынести мог

Так много палок ты, Брут, при этом?

Но Массман сказал: "Многие делают это".


Какой удалось, мне б хотелось узнать,

Урожай репы нынче собрать?

И огурцы кислые такие же вкусные

В моём любимом центре Боруссии?

Литература бодра и умна

И так же гениев лишена?

Впрочем, гении сейчас не важны,

Простые таланты больше нужны.

И порядки потребны обществу строгие:

Двенадцать делают дюжину. Это делают многие.


И как лейтенанты живут в Берлине?

Гвардия высокомерна поныне?

И также узко шнурованы талии?

И шатаются там эскадроны каналий?

Я вам советую смотреть внимательно:

Что не рухнуло, лопнет обязательно.

У вас ворота есть Бранденбургские,

Они высоки и совсем не узкие.


И прусских принцев целую роту

Можно разом выкинуть за ворота.


Многие делают это.


ДУЭЛЬ


Два быка спорили страшно

На скотном дворе однажды.

Они оба были гневных кровей,

А диспут кипел всё сильней:

И один из них, гневом пылая,

Другого вдруг "ослом" называет.

"Осёл" - для дуэли повод серьёзный,

Как Джон Буль, он будет боксировать грозно.


На том же дворе и во время то же

Ослы ссорились очень, похоже:

Ожесточённым очень было сражение,

И один совсем потерял терпение:

И-Я, И-Я, - дико он закричал

И "быком" другого назвал.


Знаете, осёл оскорблён очень был,

Когда титул "быка" он получил,

И два боя тут состоялись,

Головами, ногами две пары дрались,

Пинки по зад давали все вместе,

Как им предписывал кодекс чести.


Мораль? Я думаю, в случаях этих, друзья,

Никак избежать дуэли нельзя;

Должен драться студент непременно

И зваться глупым юнцом, несомненно.


ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ


Не рань тоном холодно-строгим

Юношу чужого, что в немощи

Вдруг попросит тебя о помощи, -

Он может быть сыном Бога.


Увидишь однажды ты, как чудно

Слава пылает вкруг его головы;

Но проклятие строгого взгляда, увы,

Твоим глазам будет вынести трудно.


***

Не прельщал я девушку никогда

Словом любви и лести.

Женщину не трогал тогда,

Не трогал замужней чести.


Всё иначе было б, действительно,

Не сверкало б имя моё в книге славы:

И что совершенно не удивительно,

Мне в лицо плевать все могли бы по праву.


ЭДУАРД


Раскрашен катафалк весь чёрным,

Кони - в чёрном, траур вечен:

В последний путь влекут покорно

Того, кто счастием не отмечен.


Был молод он. Другим подобно,

Он мог бы на земных банкетах

Все наслажденья пить охотно,

Но не нашёл он счастья в этом.


Шампанское - подарок тайный,

Жемчужной пеною красуясь,

Пред ним стояло, но печально,

Серьёзно он сидел, понурясь.


Он позволял в бокал уныло

Слезам порою тихо литься,

В то время, как кругом кутилы

Старались громко веселиться.


Спокойно спи! Много веселья

Отыщешь ты в небесных кущах;

И отзвук светского похмелья

Тебя, как прочих, не замучит.


ЭДУАРДУ Г.


У тебя титул есть, ордена и посты,

Есть герб, украшенный пёстрым шлемом:

"Высокопревосходительством можешь быть ты,

Но для меня остаёшься бедной шельмой.


Не импонирует мне гвоздь в душе твоей,

Который для себя перенял ты отлично,

Хотя сияет алмазной прелестью всей,

Как булавка в манишках, у граждан приличных.


О, золото! Я знаю, в придворной ливрее,

Что украшена мишурой золотой,

Вздыхая, голый человек цепенеет,

Все недостатки, таская с собой.


Я знаю, бедный, как и другие тоже,

Ты сам - еда и испражняешься так же;

Не морочь мне голову фразой расхожей

О чувствах высоких, не старайся даже!


***

Свободно сердце моё от желаний,

До дна испит любовный бокал,

Исчез напиток, что нас терзал

Коньячным пуншем горячих страданий.


Но лёгкое дружбы тепло прославляю,

Что любую душевную боль усмиряет,

Горячее наше нутро освежает,

Как благочестивая чашка чая.


***

Смягчает грубость средних веков

Искусства высокого взлёт:

Инструмент новейший, прекрасный рояль

Нам просвещенье несёт.


Неустанно на благо семейной жизни

Работают дороги железные:

Для того чтоб скорее сбежать от родни,

Дороги эти весьма полезны.


Как мне жаль, что мой позвоночник

Мешает моим интересам:

Он сохнет, и я пребуду недолго

В этом мире прогресса.


***

Вечность, как ты длинна,

Длиннее тысячи лет, наверно.

Тысячу лет уже жарюсь я,

Но, ах, не готов совершенно!


Вечность, как ты длинна,

Длиннее тысячи лет, наверно:

А под конец придёт сатана,

Мою кожу и волосы сожрёт непременно.


***

Вечности долгой часы и дни

Ползут, словно улитки они.

Улитки гигантские и седые

Далеко выставляют рога большие.


Но иногда в пустоте глухой

Засияет в море тумана порой

Сладкий, яркий свет золотой,

Как глаза моей любви дорогой.


Но пропадает в одно мгновение

Это блаженство и упоение.

И тяжкое мне остаётся сознание

Моёй ужасной беды и страдания.


ЮДОЛЬ ЗЕМНАЯ


Вечер ночной сквозь люки свистел,

И две души бедные

В мансарде, на кровати лежали,

Они были худые и бледные.


Одна бедная душа говорит:

Обними меня, моё сердце,

Сильнее свой рот к моему прижми,

Я хочу о тебя согреться.


Вторая бедная душа отвечает:

Когда твои глаза вижу я,

Исчезает беда, голод, мороз

И вся боль земная моя.


Целовались много, но плакали больше,

Они, вздыхая, руки сжимали,

Они смеялись, даже пели порою,

Но под конец они замолчали.


Утром пришёл туда комиссар,

И с ним появился, конечно,

Честный хирург, констатировал он,

Что оба отправились в вечность.


Погода суровая, - он объяснил, -

С желудком пустым совместно

Смерти двоих послужили причиной

Или ускорили, такое известно:


Когда морозы вступают в права,

То нужно для сохранности большей


Одеяла шерстяные иметь

И позаботиться о пище хорошей.


БРОДЯЧИЕ КРЫСЫ


Крысы делятся на подвиды:

Голодные одни, другие сыты.

Остаются сытые дома охотно,

Голодные по миру бродят свободно.


Много миль они покрывают,

Остановок они, привалов не знают.

В их яростном беге нет преград,

Не остановит их ни ветер, ни град.


Они в вышину взлетают легко

И сквозь моря плывут далеко.

Если кто тонет, затылок ломая,

Живые мёртвых тотчас оставляют.


Таких чудаков знает свет -

Морд ужаснее в мире нет.

Стрижка голов ровна и единая,

Совсем радикальная и крысиная.


И живёт радикальная стая,

Ничего о Боге не зная.

Владеют женщинами совместно,

Крестить приплод им неуместно.


Крыс толпу ничем не унять,

Лишь напиваться желают и жрать.

В то время как нажраться спешит,

Не думает о бессмертии души.


Дикая крыса, не боясь ничего,

Ни ада, ни кошки, хочет всего.

Ни добра, ни денег не случилось нажить,

Но она хочет весь мир поделить.


О, горе! Бродячие крысы сюда

Приближаются без труда!

Я слышу их свист, - ужасен он,

И они идут, Их число - легион!


О горе! Мы совершенно пропали,

Они уже пред воротами встали!

Бургомистр и Сенат головами трясут,

И не знают они, где выход тут.


Оружие бюргерство хватает,

Попы в колокол ударяют. -

Угроза всем великим святыням, -

Нет государству защиты отныне.


Ни звон колокольный, ни молитвенный труд

Вам не помогут и не спасут.

И пушки, сколько б вы их не набрали,

Сберегут любимых детей едва ли.


Не поможет тут паутина слов,

Искусство ораторов всех веков:

Крыс не поймать в капкан силлогизмов,

Они легко прыгают и по софизмам.


В сотни желудков находят путь

Лишь логика супа и клёцек суть.

И говядины жареной аргументы

Помогают постичь цитату момента.


Рыба, сушенная в масле на славу,

Радикальной стае больше по нраву,

Того, что за все свои бренные дни

От Мирабо и Цицирона узнали они.


ВЫБОРЫ ОСЛОВ


Наевшись по горло свободой своей,

Решили, что будет отлично,

Если республикой править зверей

Регент будет единолично.


Делегаты всех пород здесь собрались,

Бюллетени написаны были,

От партийных страстей небеса тряслись,

И интриги всех закрутили.


От имени всех старо ослов

Стал комитет ослов управлять;

И украшеньем ослиных голов

Пришлось чёрно-золото-красному стать.


Малая партия лошадей

Свой голос поднять боялась:

Яростных криков старых ослов

Очень она испугалась.


Когда кто-то один подумать рискнул

О коне, как о кандидате,


Один старо осел завопил: "Караул!",

Крича: "Ты - подлый предатель!


Ты - предатель и в твоих жилах нет

Ослиной крови ни грамма!

Ты кобылой французской выброшен в свет,

И найден в помойной яме!


А, может быть, зеброй ты порождён

И шкура твоя полосата?

И в голосе слышен гнусавый тон,

Так древнееврейский звучал когда-то.


Ты не был пришельцем, ты же осёл,

И разумным всегда считался,

Ты глубин ослиной души не прочёл,

Её мистикой не пропитался.


Я душу свою погрузил при том

В мистический сладкий котёл:

Я осёл, и даже в хвосте моём

Каждый волос - осёл!


Не славянин я, не римлянин тут,

Я - осёл немецкий и умный!

Здесь мои отцы, они весело ждут,

Прорастая в земле разумно.


Не играли в порочные игры они:

Рысью весело и свободно

На спинах мешки все свои дни

К мельнице возили достойно.


Отцы не мертвы. В могилах лежат

Мёртвые ослиные шкуры.

Радостно вниз они с неба глядят

На ослиные наши натуры.


Преображайся в свете славы, осёл!

Мы на вас хотим походить,

Чтоб, куда бы каждый из нас ни пошёл,

На шаг от долга не отступить.


О, какое блаженство быть ослом

И внуком такого осла!

Я хочу прокричать со всех крыш о том,

Что ослом меня мать родила!


Великий осёл, что меня произвёл,

Подлинным немцем был:


От ослицы немецкой произошёл,

Молоко немецкое пил.


Я - осёл и хочу быть верен душой,

Как наши предки старинные,

Нашей любимой ослятне родной

И нашему братству ослиному


Сам я осёл, и совет мой таков:

Осла в короли изберём!

Мы создадим королевство ослов

И командовать будем в нём.


Мы все ослы! И-А, И-А!

Не слуги мы лошадиные.

Долой коней! Пусть живет "ура!"

Король из рода ослиного".


Так говорил патриот, и зал

Ослов криками разражался:

Каждый националистом себя считал

И копытами сильно лягался.


Оратора лоб был увенчан по праву

Из дубовых листьев венком.

Он, онемев от счастья и славы,

Всё махал и махал хвостом.


ИЗ ВРЕМЁН КОСИЧЕК.

Басня


В Касселе две крысы сидели,

Они давно ничего не ели.


Была каждая из них голодна,

И прошептала из них одна:


"Я знаю кастрюлю с кашею пшённой.

Но при ней часовой стоит непреклонный,


Униформа курфюрста одета на нём

И косичку большую он носит при том.


В ружье его дробь, и кто подойдёт.

Он того непременно убьёт!"


Другая крыса, зубами скрипя,

Тихо шепчет, почти про себя:


"Его светлость разумом наделён

И любит старое время он.


Хатты в старое время жили

И длинные косы они носили.


И своими длинными косами

Они состязались с крысами.


Косица - это символ хвоста,

Дала нам природа его неспроста.


Мы - твари избранные, без вопросов,

Потому у нас натуральные косы.


О, курфюрст! Хаттов ты любишь,

Потому о крысах ты не забудешь.


И для нас твоё сердце стучит,

Ведь наша коса от природы торчит.


Благородный философ, благосклонно

Бесплатно дай нам своей каши пшённой.


Отдай нам кастрюлю с кашей скорей,

И пусть часовой не стоит у дверей.


За милость твою и эту кашу

Отдадим мы любовь и преданность нашу.


У могилы твоей, как скончаешься ты,

Мы печально обрежем свои хвосты.


Венец на голову получишь ты,

Твои лавры - крысиные наши хвосты!"


ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ СОБАКА


Пудель, что жил когда-то тут

По праву носил имя гордое "Брут".

На всю страну был он известен,

Умён и безукоризненно честен,

Был нравственности он образцом,

Скромности и долготерпенья при том.

Его хвалили и славили многие,

Как Натана Мудрого четвероного.

Был драгоценностью он большой,

Так честен и верен! С прекрасной душой!

Хозяин полностью ему доверял

И даже за мясом его посылал:

Благородный пёс чуть не версту

Нёс большую корзину во рту.

Нарубил мясник это мясо классно,

Упаковал три сорта в корзину прекрасно;

Манил запах жира прелестью всей,

Но Брут не касался даже костей.

И, как стоик, уверенно и спокойно

Нёс домой он ношу достойно.


Как во все времена, одинаково,

Средь собак было много отребья всякого:

Между нами - все простые дворняги,

Лентяи, завистники и забияки.

Нравственных радостей не знают они,

В возбуждении пустом, проживая дни.

И сговорились они меж собой

На честного Брута идти войной,

Когда от мясника, возвращаясь, домой,

Он понесёт в пасти короб свой.


И когда, однажды, он шёл домой,

От мясника с ношей мясной,

На него бестии злые напали

И всей ордой его атаковали,

Порвали короб, благоразумью не внемля,

И куски вкуснейшие упали на землю.

И алчно добычу свою очень скоро

Ринулась жрать голодная свора.

И с философским спокойствием тут

На этот спектакль взирал честный Брут.

Но когда он увидел, массой, какой

Пировали и жрали собаки гурьбой,

Разделил он с ними обед под конец

И охотно откушал бараний кострец.


Мораль


Ты тоже, Брут жрёшь с ордой неприлично? -

Восклицает моралист меланхолично.

Но заразителен злой пример,

Млекопитающие каждый на свой манер

Несовершенны. И в свой черёд

Пёс добродетельный жрёт.


ЛОШАДЬ И ОСЁЛ


По железным рельсам быстро, как молния,

Паровоз кареты вез за собой.


Они, треща, мимо скользили,

С украшенной дымом чёрной трубой.


Проехал поезд мимо усадьбы,

Где у изгороди живой,

С длинной шеей белая лошадь стояла,

Рядом осёл чертополох глотал свой.


Неподвижным взором смотрела кобыла

Вслед поезду. И вдруг говорит,

Вздохнув и дрожа клеточкой каждой:

Меня потрясает этот вид!


Не была бы, правда, я от природы

Белой кобылой уже создана,

Побледнела б от ужаса моя кожа,

О, небо, белой бы стала она!


Угрожают роду всему лошадиному

Ужасной судьбы удары:

Хоть бела я, но провижу сейчас

Чёрное будущее недаром.


Нас, лошадей убьёт конкуренция,

Что с паровой машиной придёт;

Человеку для езды и извоза

Будет служить железный скот.


И может человек езды и извоза

Нас, лошадей, лишить. -

Прощай овёс! Сено прощай!

Кто нас будет потом кормить?


Человека сердце твёрдо, как камень,

Даром не даст ни кусочка:

Изгонят нас из нашей конюшни,

И умрём мы с голоду точно.


Занимать и воровать мы не умеем,

Как человечества дети;

Не можем льстить, как человек и собака,

Обречены мы на этом свете.


Так печалилась лошадь, вздыхая,

Осёл же время провёл неплохо:

С приятным душевным спокойствием

Сожрал два кустика чертополоха.


Он облизал нос языком,

Начав говорить добродушно:


Я думаю, ломать над будущим голову

Мне сегодня не нужно.


Вам, лошадям, угрожает, конечно.

Это завтра ужасно;

Но для скромных ослов тем не менее

Оно совсем не опасно.


Белые, вороные, пегие, рыжие

Совсем не нужны, станут кони, -

Но ослов пострел с дымовой трубой

Едва ли совсем изгонит.


Какие бы машины разумные

Ни создавал человек,

Жизнь ослам во все времена

Дарована будет навек.


Не оставит небо ослов своих:

Они с чувством долга пристойно

Будут трусить, как их отцы,

На мельницу благочестиво, спокойно.


Жернова стучат, мельник мелет муку

И в мешки её засыпает;

Я везу мешки к пекарю прямо,

Хлеб и булки он выпекает.


И в этом круговороте природы

Мир будет вертеться вечно.

И неизменно, как природа сама,

Существование ослов обеспечено.


Мораль


Прошло время всадников безвозвратно,

И голод ждёт гордого коня непременно;

Но бедняжке ослу не угрожает

Никогда нехватка овса и сена.


КЛОП


1

На пфенниге коричневый клоп восседал,

Топорщился, как рантье, и вещал:

"У кого есть деньги, имеет тот

В мире авторитет и почёт.


С деньгами он мил и любезен тоже,

И женщина пред ним устоять не может,

Женщины бледнеют, дрожа заранее,

Когда почуют моё дыхание.


И летняя ночь порою, бывало,

В кровати королевы меня заставала:

По матрасу каталась она постоянно

И чесаться должна была непрестанно".


Один чиж весёлый был возмущён,

Когда речь хвастливую услышал он.

Негодуя, насмешливо он клюв шлифовал

И песню с издевкой клопу распевал.


Но подлый, грязный клоп был готов

Отомстить, как водится у клопов:

Мол, чиж потому злобно так пел,

Что одолжить денег хотел.


И мораль: Рассказчик о ней

Умолчит сегодня, робея разумно:

Ведь нет никого в наше время безумное

Паразита с мошною богатой сильней:

Мешок с деньгами под задом у вредного,

И барабанит он марш победный.


2

Насекомые каждой страны

Объединяться должны:

Создают святые альянсы

Те, кто клепает плохие романсы,

(Что, как часы Шлезингера стоят).

Повсюду в союзе они состоят,

У Моцарта в Вене зуд вызывают

Ростовщик эстетскими перлами,

Что строят козни с лавровыми Меерами

Мастеру, что в Берлине страдает.

Статейки, выношенные тлями,

Вместе со всеми другими клопами

Контрабандой в прессу суют за наличные,

Лгут, выгибая спину отлично,

И меланхоликами притворяются;

И публика верит тем, что лгут

И страдая, процессиями идут

Лицемеры, их лицам с лживой тоской.

Что будешь делать с бедой такой?

Ты должен терпеть клевету спокойно,

Говорить ты не можешь, молчи достойно.

Хочешь ты раздавить паразитов?

Но смрадом испортят воздух сладкий,

И ноги грязью испачкаешь гадкой.

Лучше молчать. - И в другой раз

Моралью я дополню рассказ.


***

Две ноги дал нам Господь Бог,

Чтоб стремиться вперёд каждый мог,

Он не хотел, чтоб к клочку земли

Мы, люди, прилепиться могли.

Ведь для безмятежного покоя слуги

Достаточно будет одной ноги.


Пару глаз дал Бог нам прекрасных,

Чтоб мы видели чисто и ясно:

Если верить всему, о чём пишут газеты,

То одного глаза довольно на это.

Подарил Господь оба глаза нам,

Чтобы мы глазели по сторонам,

Поняв, как мило его творения

Созданы для людей наслаждения.

Чтоб глазеть в переулках, будут сразу

Необходимы нам оба глаза,

Чтоб не наступить, зашипев от боли,

На наши любимейшие мозоли,

Те, что терзают особенно нас,

Когда сапоги надеваем подчас.


Бог снабдил нас двумя руками,

Чтоб вдвойне добро отдавали сами,

Не для того, чтоб вдвойне хватать

И под себя добычу сгребать,

Уложив её в сундуки железные,

(Как делают многие люди известные

Но называть их по именам

Очень трудно осмелиться нам;

Мы бы повесили их охотно,

Но вешать больших господ неудобно:

Они - филантропы, почётом богаты,

И наши есть среди них меценаты,

К тому же немецкий дуб не идёт

На виселицы для богатых господ.)


Богом нос лишь один нам дан,

Чтобы два рыла не лезли в стакан,

Чтоб опустошение не вносили

И вино не лакали, а пили.


И рот нам один дал Бог с любовью:

Две пасти очень вредны для здоровья.

И с одной пастью, не уставая,

Сын Земли так много болтает:

Имел бы он пасть двойную,

Больше жрал бы и лгал напропалую.

Когда пасть кашей набили,

Молчать при этом обязаны вы:

Если б две пасти мы получили,

Лгали бы даже во время жратвы.


Бог оснастил нас двумя ушами,

Что хорошо, говоря между нами:

Они для симметрии нам даны,

И при том совсем не так длинны,

Чем те, что отличием главным

Служат друзьям, серым и славным.

Дал Господь эти два уха,

Чтоб шедевры Моцарта, Гайдна и Глюка

Слушать могли бы без помех.

А для музыкальных колик тех

И геморроя, что музыкой называют,

Какой Мейербер нас услаждает,

Вполне одного уха хватает!


Когда одной белокурой тевтонке

Я мудрость эту сказал,

Ах! Вздох её услыхал:

Размышлять, - заметила тонко,

О Божьих делах грешно. -

Критиковал бы горшок горшечника,

Было бы так же смешно.

Человек всегда спрашивает: почему?

Если видит глупость не по уму.

Друг, слушала я внимательно,

Ты мне всё объяснил обстоятельно,

Как по мудрости неисчислимой

Дал двойные людям Бог любимый

Руки, ноги, глаза и при том

Нос и рот в экземпляре одном

Подарил он очень занятно.

Но всё же одно мне непонятно:

Почему Бог - Создатель природы

Создал в одном экземпляре что-то,

Тот атрибут, о котором молчим,

Но он мужчине необходим,

Чтоб разводить свою породу

И сливать в то же время воду?

Друг дорогой, один дубликат

Необходим здесь, вероятно,

Чтоб функции две совместить приятно,

Что важнее для общества, как говорят,

И важны для каждой личности очень,

Всей публике это нужно. Короче

Две функции эти так отвратительны,

Так постыдны и омерзительны,

Друг с другом они контрастируют

И человечество компрометируют.

Невинная любая девица

От всей души должна стыдиться,

Видя, как высокий её идеал

Омерзительной пошлостью стал!

Как тот же алтарь любви высокой

Гнусным становится водостоком.

Психея от ужаса содрогается,

Когда Амур, простясь, с темнотой,

При свете лампы её превращается

В истекающего мочой.


Так говорила тевтонка моя;

Спокойно ей ответствовал я:

Ты, как женщина, не умна,

Дитя, понимать ты должна

Всю полезность Божьей системы:

Экономия - вот проблема

Того, что машина одна

Потребностям разным служить должна.

Профанам святым, как известно,

Детали пикантные не интересны:

Они толкуют всё упрощённо. -

Но мир создан непревзойдённо:

Человек создаёт себе подобных

Тем, чем ему мочиться удобно,

И на волынке одной и той же

Всякий сброд упражняться может;

Нежные лапки и грубые пальцы

На одном альте играть умудряются.

Пар скачет, поёт, колёса толкает

И своим грохотом оглушает.

И тот же самый весёлый пар

Везёт наш вагон прямо в Тартар


***

В небе солнце, луна, звёзды сияют

И силу Господа нам являют.

Набожный вверх глядит без конца,

Он превозносит и хвалит Творца.


Мне не нужно смотреть так высоко,

Нахожу на земле много я и легко

Великие шедевры Творения,

Достойные глубокого восхищения.


Да, дорогие люди, склонён

К земле взор мой тихий:

Человека сердце находит он, -

Шедевр Творенья великий.


Как великолепно солнце сияет,

Как прелестью тихая ночь поражает,

Звёздный блеск и лунный свет

Сверкают, как и хвосты комет.


Но светила небесные, вместе и врозь,

Грошовые свечи собою являют,

Потому что их с сердцем сравнить довелось,

Что в груди человека пылает.


Оно - мир миниатюрный чудес:

Здесь есть горы, нивы и лес,

Пустыни, где бестии обитают,

Что часто бедное сердце терзают.


Струятся ручьи здесь, и рек немало,

Зияют бездны, рушатся скалы,

Много пёстрых садов и газонов зелёных,

И на них ягнят и ослов спокойных.


Фонтаны весело прыгают тут,

В то время как бедные соловьи,

Чтобы пленить розы свои,

До чахотки в горле поют.


Недостатка в разнообразии нет:

Сегодня тепло и солнечный свет,

А завтра, как осенью, холодны

Лес поле, в тумане еле видны.


Цветы лепестки теряют прекрасные,

И бушуют ветры ужасные;

И, наконец, снег выпадает,

Реки, озёра подо льдом застывают.


И теперь зимних игр искусство

В пелену кутают наши чувства,

Что маскараду хотят отдаться

И шуму карнавального танца.


Но средь радостей часто бывает,

Страдание чувствами овладевает,

Несмотря на музыку, и масок танца,

О потерянном счастье им вздыхается.


И вдруг трах! - Пугаться не надо!

Это лёд трещит где-то рядом:

И холодная, гладкая плавится корка,

Что держала сердце в плену так долго.


Мрак и холод гонит природа.

О, величие! Это весна!

Возвращается лучшее время года

Волшебным шумом будит любовь она!


Велик Господь во славе своей,

Как в вышине, здесь, внизу, ликуя,

Ему я пою с радостью всей:

Слава, Господи! Аллилуйя!


Прекрасное сердце с большим стараньем

Создал, наполнив сладким дыханием

Души своей и сладкою болью...

А мы называем это любовью.


Прочь, Древней Греции лира,

Прочь, музы, и танцы развратные,

Мелодией, набожной и приятной,

Хочу славить я Создателя мира!


Язычников музыка пусть молчит!

Звук набожной арфы Давида чудесный

Сопровождает мою хвалебную песню:

Аллилуйя! - псалом мой звенит!


К "ЛАЗАРЮ"

(1853-1854)


У кого есть сердце, и кто любовь

Носит в нём - уже побеждён

Наполовину; и так лежу я

К месту, с кляпом во рту пригвождён.


Мой язык, когда я умру,

Из тела вырежут моего:

Если вдруг я приду из царства теней,

Чтобы не говорил ничего.


Молча мёртвым в могилу сойду,

Не выдав себя ничем:

Но совершать смешные кощунства

Стану я между тем.


***

Когда присосалась пиявка,

Рассыпь соль на её спине,

И она отвалится, но, мой друг,

Как от тебя избавиться мне.


Мой друг, покровитель, старый вампир!

Где б найти мне соль для тебя?

Последние капли костного жира

По-дружески тянешь ты из меня.


С той поры я совсем исхудал,

Скелет остался, лишь кости видны,

Но ты раздулся очень заметно,

Жирен животик и щёчки красны.


О Боже! Пошли мне бандита славного,

Что выстрелом быстрым со мною справится. -

Только не скучную эту пиявку,

Что медлительна так. - Как от неё мне избавиться?


***

Как прекрасен и мучителен тоже,

С его остатками прежних огней,

Этой жизни сон лихорадочный. -

О, Боже! Закончи его скорей.


Открой мне твою страну теней:

Хочу губы смочить в том течении,

Что охлаждает и дарит нам

На всю вечность забвение.


Забудется всё, - но любви одной

И в смерти не приходит конец:

Выдумал сказку о береге Леты

Бессердечный греческий певец.


УХОДЯЩЕЕ


В моей груди теперь умерли

Все наслаждения этой земли.

И внутри меня почти умерла

Ненависть, что сердце жгла.

Свою беду ощущаю чужой уже,

Жива только смерть в моей душе!

Занавес падает, спектакль окончен;

И, зевая, домой торопятся очень

Немецкие зрители дорогие,

Добрые люди, не глупей, чем другие;

И, наслаждаясь, порою ночной,

Ест, пьёт и смеётся благородный герой.

И он прав, нам известно, к примеру,

Слова старые из книги Гомера:

Самый маленький обыватель живой

Счастливей, чем я, мёртвый герой,

Пелид, который сегодня

Служит князем теней в преисподней.


***

Я ночью высмеивал и при свете дня

Баб и мужчин к тому же;

Большие глупости делал я,

Но получалось умное хуже.


Служанка вдруг родила от меня. -

Зачем рыдать с унылым лицом?

Тот, кто дураком не был, любя,

Никогда не был и мудрецом.


***

Любовь пришла в марте, и от неё

Заболели мозг и сердце моё.

Но когда мы май зелёный встречали,

Пришли к концу все мои печали.


В три пополудни то случилось со мной

У жилища отшельника на скамье моховой.

За липами спрятан домик тот был,

И здесь я ей сердце моё открыл.


Аромат цветов. И средь ветвей

Сладко и нежно пел соловей:

Но едва могли мы, хоть звук услыхать,

Много нам надо было сказать.


Мы клялись в верности до могилы.

Заря огни свои погасила,

Но долгое время сидели мы

И плакали под покровом тьмы.


***

Экипаж дерзкий, - для причуд

Свою жизнь использовал я;

Игра проиграна ныне моя,

Но сердце жалобы не завлекут.


Говорят саксонцы: людская воля, -

Воля неба, и некуда деться:


Причудами потешил я сердце

И отдал жизнь, с роком не споря.


Высшему счастью, что меня наполняло,

Быстро конец наступил:

Но тому, кто в жизни блаженство пил,

Часы считать не пристало.


Где блаженство, там вечности свет,

И пылают здесь все огни любви:

Для этого общего жара в крови

Ни пространства, ни времени нет.


Духами схвачен ночью проклятыми,

Расплющен их кулаками сжатыми;

Грозит рука моя, изнемогая,

Падает, силы мне не хватает.


Душа и тело в разрухе полной,

Я умираю не отомщенный,

И нет друзей по крови, что гневом горя,

Дело мести взяли бы на себя.


Друзья по крови! Ах, знаю я,

Какую смерть приготовили эти друзья:

Смерть от гнусного злодеяния,

Измена - ему название.


Я похож на Зигфрида, что рогом покрыт,

И так же подло, как он убит:

Удалось легко высмотреть им,

В каком месте герой уязвим.


***

Сыновьям счастья не завидую я.

Не жизни их, а только смерти:

Без боли быстрому расставанию

Завидую я только, поверьте.


Одежды роскошны, увенчаны головы,

И на губах всегда смех:

Сидят они весело на жизни пирах,

Но коса смерти вдруг косит всех.


В одежде праздничной, украшены розами,

Они, ещё живые цвели,

Но попали фавориты Фортуны

В царство теней с Земли.


Никогда угасанье не портит их:

И мёртвых с хорошею миной

Принимает милостиво в своём Дворе

Царевна Прозерпина.


Завидую как я этому жребию!

Семь лет, мучительно, горько страдая,

Кручусь отчаянно я на земле

И тщетно смерть призываю.


О, Боже! Сократи мои муки!

Дай умереть мне поскорее:

Ты знаешь, что к мученичеству

Таланта я не имею.


Непоследовательность Твоя, Боже,

Достойна, согласись, удивления:

Ты создаёшь радостнейшего поэта

И отнимаешь хорошее настроение.


Боль глушит светлое чувство

И превращает меня в меланхолика:

Не кончится ли эта печальная шутка

Тем, что я стану католиком.


О, прямо в уши тебе рыдаю,

Все христиане делают так:

Помилуй меня! Кто всё потерял,

Лучший тот весельчак!


***

На Земле ужасно и нездорово,

И к разрушению всё готово:

Всё, что велико и прекрасно,

Прямо к гибели идёт ясно.


Яд миазмов старых летает,

Весь мир вокруг заполняет,

Тихо в воздухе появляется,

Нас всех отравить пытается.


Цветы свои нежные чаши

Раскрыть не успеют даже

Навстречу солнцу любимому,

Как губит их смерть незримая.


Герои коней погоняют,

В пути их стрелы встречают:


Стараются жабы опять

Их подвиги оклеветать.


Что вчера так гордо горело,

Сегодня напрочь истлело.

И лира великого гения

Расколота, без сомнения.


Как умно, в надёжной дали,

Звёзды держатся от Земли,

От того смертельно больного,

Ужасного шара земного.


Потерять не хотят они, нет,

Жизнь, покой и небесный свет

И стать на Земле в царстве тьмы

Слабыми, жалкими, как и мы.


Не хотят они с нами тонуть,

Проходя наш зловещий путь,

Где возятся черви с навозом...

Пахнут там тоже не розы.


Звёзды хотят быть подальше от них,

От роковых ошибок земных,

От клик всех цветов и мастей,

От хаоса низких страстей.


С высоты глядят, сострадая:

Их трогает боль земная.

Иногда слезу золотую

Роняют на юдоль земную.


***

"О нём здесь не говорят!" -

Я из уст бедной, старой

Эстер Вольф слышал эти слова,

Они в мозгу у меня застряли.


Стёрты из мозга людей

Воспоминания все подряд,

Это - проклятья цветы,

О нём здесь не говорят!


Сердце, сердце моё стремится

Обогнуть твоих горестей ряд,

И о том не может быть речи,

О нём сейчас не говорят.


О нём сейчас не говорят,

Ни книга, ни песнь, без изъятия,

Тёмный пёс в тёмной могиле,

Гниёшь ты с моим проклятием.


В день воскрешенья из мёртвых,

Когда все фанфары разбудят,

И, трясясь, толпы умерших

На праведный суд прибудут.


Сам ангел в ведомстве Божьем

Все имена, что в списке стоят,

Хитро выведает, но, что же:

О нём сейчас не говорят!


***

В моём мозгу, волнуясь, пылает

Наплыв гор, лесов и полей;

И из дикого вороха вдруг проступает

Картина, что всех ясней.


О Годесберге думаю я,

Он витает в мозгу моём:

Там опять под зелёными липами

Перед старым сижу кабачком.


В горле сухо, словно я проглотил

Заходящего солнца кусочек:

Трактирщик! Скорее бутылку вина

Из ваших лучших бочек!


Льётся чудесный сок винограда

Вниз, в мою душу прямо:

И гаснет по этому поводу

В горле огонь упрямый.


Ещё бутылку, трактирщик! Эту пил

Я без всякого благоговения,

В совсем неприличном рассеянии...

Вино благородное! Прошу прощения.


Наверх я смотрел на скалу дракона,

Что так романтично озарена

Вечерней зарёй, и отражается в Рейне

Руинами старого замка она.


И зябликов слышал я щебетанье,

И винограда сборщиков пение:


О вине в это время не думал я,

Потому пил в лёгком рассеянии.


Но теперь нос опущу я в стакан

И рассмотрю обязательно

Серьёзно вино, что порою глотал,

Не глядя, совсем невнимательно.


Но странно! Во время глотания

Я словно бы раздвоился,

И другой какой-то бедняга

Будто со мною слился.


Он так жалко, болезненно выглядит,

Бледный такой, и худой:

Смотрит мучительно он на меня,

Издеваясь, словно бы, надо мной.


Утверждает малый, что он - это я,

Мы едины - и он замечает:

Мы - это один человек,

Что сейчас от жара страдает.


И не в Годесбергском трактире,

А в каморке больного бедной,

Будто мы в далёком Париже...

Ты лжёшь! Собеседник бледный!


Ты лжёшь, я здоров и румян,

Цветущей розе подобно,

И крепок. Ты прими во внимание,

Я даже не злюсь серьёзно.


Пожимая плечами, он стонет: "Дурак!"

Я гнев в себе разжигаю

И с проклятым своим вторым я,

Наконец, я в драку вступаю.


Но как-то странно, каждый удар,

Что ему наношу я в борьбе,

Ощущаю я на собственном теле,

Шишку за шишкой ставлю себе.


И от этой роковой потасовки

Горло опять засыхает...

Я крикнуть хочу: Трактирщик, вина!

Но слова во рту застревают.


Я теряю сознание и сквозь сон

О припарках, слышу я, говорят,


И микстуру, двенадцать капель

Каждый час мне давать велят.


ДОБРЫЙ СОВЕТ


Не выдай их имена случайно,

Героев всех твоих басен.

Не рискуй обнародовать эту тайну:

Ты - осёл, и результат будет ужасный:

Дюжина серых дурней подряд, -

"Мои длинные уши", - тут закричат,

Заорут они друг с другом, ссорясь, -

"Этот яростный рёв ужасный - мой голос,

Я - осёл! Хоть не назван по имени я,

Узнает меня страна моя,

Германия - Отчизна моя!

Я - осёл! - И-Я! И-Я! И-Я!"

Тебе глупую голову придётся спасать,

Все двенадцать будут вокруг громыхать.


***

Смерть идёт, - и хочу я сказать,

О чём молчала гордость моя,

Теперь кричит: для тебя, для тебя

Моё сердце стремится стучать.


Уже гроб готов, и опустят они

Меня в могилу - там мой покой:

Но ты, Мария, ты - ангел мой,

Обо мне будешь плакать все дни.


Ты даже руки заломишь страстно.

Но таков уж судьбы венец:

Плохой уготован всему конец,

Что добро, велико и прекрасно.


ЦЕЛИМЕНА


Не думай, что из глупости я

Чертовщину твою терплю,

И не думай, что я - Господь Бог,

Привычно морщиться не люблю.


Твои капризы, твоё коварство

Переносил, конечно, я тихо:

Другие люди на месте моём

Забили бы тебя до смерти лихо.


Тяжёлый крест! Но его тащу!

И ты видишь моё терпение:

Знай, женщина, затем я тебя люблю,

Чтобы искупить свои прегрешения.


Да, ты - огонь моей музы,

Но из рук твоих цепких всё же

Избавит меня, это слышу я,

Господня жалость и милость Божья.


***

В песочных часах, уже вижу,

Тонкой струйкой песок истекает;

Сладкий ангел! Жена дорогая моя!

Меня смерть от тебя отрывает.


Она тянет меня из твоих рук,

Сопротивление не помогает,

Вырывает душу из тела вдруг,

От страха душа умирает.


Из старого дома её гоню я,

Где жизнь вместе не так и плоха:

Она дрожит и трепещет, не видя меня:

Где я? Она, словно в сите блоха.


Не изменить ничего, хоть упираюсь смело,

Кручусь, извиваюсь, будто бы связанный;

Но мужчина и женщин - душа и тело,

В конце жизни расстаться обязаны.


(ПОСРЕДНИЧЕСТВО)


Ты вдохновлён отвагой большой,

И это - так хорошо!

Но сокровище восторга не может

Заменить осмотрительность всё же.


Знаю я, бороться за право и свет

Не станет враг, нет -

У него есть ружья и также немало

Пушек, сотни сортов, пожалуй.


Возьми в руки ружьё, не моргнув и глазом,

Курок взведи сразу! -

Целься лучше, когда враги падут вдруг,

Услышишь радостно бешеный сердца стук.


(ДЛЯ МУШКИ)


1

Захватили в плен мои мысли тебя:

О чём размышлял и думал, любя,

Ты должна это всё перенять,

Ты не можешь от моего духа сбежать.


Совершенно тонкое дуновение

В этом самом моём привидении:

Бог, как духа высокого его почитает,

И тётка Змея его уважает.


На тебя дико дышит он неизменно,

Где ты, будет и он непременно.

И тебя не спасёт даже кровать:

Хихикая, он придёт тебя целовать.


Мой дух живой за тобою летит

В то время как тело в могиле лежит.

И живёт теперь, как домовой,

В сердечке твоём, милый ангел мой!


Уютное гнёздышко дай ему,

От него спастись не дано никому:

от разбойника не скрыться, родная,

Хоть беги до Японии и Китая.


И хоть весь мир объезди кругом,

Мой дух всегда в сердечке твоём:

Здесь безумные сны приснятся ему,

И кувыркаться станет он потому.


Ты слышишь: теперь игрою своей

Он блох забавляет в рубашке твоей:

Его игра на скрипке и пение

Заставляют их скакать в упоении.


2

ЦВЕТОК ЛОТОСА


Правда, оба мы представляем

Пару довольно занятную:

У возлюбленной слабые ноги,

Любовник в параличе безвозвратном.


Она - страдающая кошечка,

А он - больной, как собака,

И думаю, в голове у обоих

Не всё в порядке, однако.


Души их очень близки,

Но каждый из них чужой

Тому, что находится у другого

Между рубашкой и тонкой душой.


Любимая цветком лотоса

Себя мило воображает,

А он, бледный парень, ошибочно,

Что он - месяц, предполагает.


Цветок лотоса открывает

В лунном свете свои лепестки,

Но вместо оплодотворяющей жизни,

Получает только стихи.


3

Слова! Слова! Дела никакого!

Мяса и девочек нельзя никогда,

Живу лишь духом я, без жаркого

И без клёцок в супе всегда!


Для тебя, может быть, не полезна

Бёдер буйная сила,

Что галопирует ежедневно

Со страстью дикой кобылы.


Да, дитя, я боюсь, что силы твои

Истощились в том состязании,

В той самой дикой охоте любви,

С Амуром в конном соревновании.


Здоровее гораздо, скажу, не тая,

Для тебя муж больной совсем:

Такой безопасный любовник, как я,

Что шевельнуть не может ничем.


Поэтому союзу наших сердец

Порыв отдай, милая, свой:

Очень здоров для тебя, наконец,

Способ любви такой.


4

Раскалёнными рви меня щипцами,

Люто кожу с лица моего сдирай,

Бей нещадно палками и батогами,

Только ждать меня, ждать не заставляй!


Всеми пытками, что известны,

Вывихни кости моих ног и рук,

Но не заставляй ждать меня тщетно:

Ведь ожидание горше всех мук!


С полудня и до шести вчера

Ждал терпеливо, с часами не споря;

Маленькая ведьма, ты не пришла,

Я чуть с ума не сошёл от горя.


Нетерпение душит меня, как змея:

Слыша звонок, в минуту одну,

С надеждой вверх поднимаюсь я,

Но ты не пришла, я иду ко дну!


Ты не пришла, я бушую, сопя,

Но Сатана шепчет в ухо так:

Цветок лотоса, как думаю я,

Над тобой смеётся, старый дурак!


5

Приснилось мне летней ночью одной:

В лунном свете рухнувшие сооружения,

Остатки роскоши лежали былой,

Руины из времён Возрождения.


Только там и тут дорически важно,

Одиноко из мусора поднимаясь,

Колонна в небо смотрит отважно,

Словно над громами его насмехаясь.


Двускатные крыши, скульптуры, порталы

Вперемешку лежат в позициях странных,

Люди, звери, сфинксы, кентавры,

Химеры, сатиры времён легендарных.


Каменной женщине здесь лежать довелось,

Заросла бурьяном средь высоких трав:

Хуже сифилиса время с ней обошлось,

У нимфы кусок благородного носа украв.


Саркофаг мраморный открытый стоит:

И средь руин, не задет разрушением,

В гробу невредимый мертвый лежит,

С болезненным, кротким лица выражением.


И вытянув шеи рельефно,

Кариатиды держат с трудом монумент,


И многофигурные барельефы

С двух сторон появились в этот момент.


Величие Олимпа здесь проявилось

С его язычеством и Богами распутными;

Адам и Ева вдруг появились,

Прикрытые листиками целомудренно.


Здесь - Трои пожар и закат,

Парис и Елена, и Гектор даже;

Моисей, Аарон, Эсфирь рядом стоят,

Олоферн, Юдифь и Аман на страже.


И можно заметить здесь Бога Амура,

Аполлона, Вулкана и, непременно,

Венеру, Плутона Приама фигуры,

Прозерпину, Меркурия, Вакха, Селену.


Рядом стоял осёл Валаама,

Осёл хорошо с разговором справлялся...

Испытание было там Авраама,

И Лот, что с дочками накачался.


Иродиада свой дерзкий танец ведёт,

Крестителя голову в миске несут,

С ключами Пётр от небесных ворот,

Сатана появляется там и тут.


Изваяния Юпитера, чередуясь,

Его сладострастную похоть являют:

Соблазняет Леду, как Лебедь, красуясь,

Данаю золотым дождём осыпает.


Промчалась дикая охота Дианы,

За ней нимфы в коротких хитонах, собаки;

Геркулес в женском платье выглядел странно,

Крутилось веретено его прялки.


Рядом гора Синай возвышается,

У горы Израиль со своими быками:

Им Бог в образе ребёнка является,

И спорят все с ортодоксами в храме.


Радость греков, аскетизм иудеев

Яркий контраст здесь составляют;


Но усики плюща, несмотря на идеи,

Как орнаментом их обвивают.


Но чудо! Пока по сторонам

Я, всему, удивляясь, гляжу,

Пришло мне на ум, что это я сам

В гробу мраморном мёртвый лежу.


И в головах моего погребения

Загадочный маячил цветок,

Фиолетово-серно-жёлтым свечением

Сиял прелестно каждый его лепесток.


Народ его цветком страданий зовёт:

Мол, сквозь черепа пророс он один

Там, где Спасителя кровь течёт,

И где распят, был Божий сын.


Свидетелем крови звался цветок,

И любой инструмент для страшных мучений,

Какой палачу послужить бы мог,

Он носил на чашечке, без исключения.


Да, все реквизиты Божьих страстей

Каждый здесь увидеть бы мог:

Крест, чашу, бич, горстку гвоздей,

Терновый венец и молоток.


Тот цветок, у могилы моей тоскует,

И низко склонясь, печально и нежно,

Как жена в трауре мне руки целует,

Целует лоб, молча и безутешно.


Колдовство сна! Как непонятно

Серно-жёлтый цветок Божьих страстей

Обратился в женщину невероятно,

В ту, что люблю я душою всей!


Это ты была тем цветком, дорогая,

Мне открыли загадку поцелуи твои:

Нежных губ так у цветов не бывают,

И не жгут так цветочные слёзы любви.


Закрыты глаза мои, но душа

Смотрит в лицо твоё взором чудным;

Ты глядишь восторженно, еле дыша,

Сияя призрачно в свете лунном.


Не говорили мы, но сердце тогда

Знало, о чём молчали губы твои:

Слово, сказанное, не знает стыда,

Но немота - целомудренный цвет любви.


Как красноречиво это молчание!

Здесь сказано всё без риторики лживой,

Без фиговых листиков иносказаний,

Без словоблудия и метафор красивых.


Беззвучный диалог! Поверят едва ли,

Как в нежно-молчаливой болтовне

Летней ночью часы быстро бежали

В сплетённом из страха и радости сне.


Ах! Не спрашивай, что разговор этот значит!

Спроси, зачем светлячок мерцает в траве,

Зачем западный ветер веет и плачет,

И зачем волны шумят в ручье?


Спроси, зачем рубины сверкают мятежно,

Ночная фиалка и розы льют аромат...

Не спрашивай, о чём в лунном свете так нежно

Цветок страстей и мертвец его говорят!


Как долго я наслаждался, не знаю,

Счастьем сна, крепкого, незамутнённого

В холодном гробу. - Но вдруг начало таять

Блаженство покоя невозмущённого!


О, смерть! Лишь могильною темнотой

Ты наслаждаться нам позволяешь. -

Страсти судорог, восторг без покоя

И счастье от жизни грубой лишь получаем.


О, горе мне! Блаженство исчезло скоро,

Когда возник шум невообразимый:

Брань, крики, гневная ссора,

Буйство, спугнули цветок любимый!


Да, снаружи поднялся яростный вал,

Ругань, брань, лаю подобье,

Я думал, что чей-то голос узнал:

Это были барельефы с надгробья.


Мираж веры в камне родился снова?

И мраморные маски диспут ведут?

Страшный крик Пана, дикого Бога лесного

Спорит с Моисея анафемой тут!


О, этот спор никогда не кончается:

Правда, с прекрасным всегда не в ладах:

Армия людей всегда распадается

На варваров и эллинов во всех временах.


Проклинали, бранились без конца, упрямо,

В этом споре, скучном ужасно,

Перекрикивал голос осла Валаама

Всех: Богов и святых прекрасных!


И этим рёвом: И-Я! И-Я! -

Звуком рыгающим, всех ослов,

В отчаянье привёл глупый зверь меня,

Я сам вскричал. И проснулся, в конце концов.


Переведено с издания: Heinrich Heine- S"mtliche Gedichte in zeitlicher Folge- Insel Verlag, 20004?


1 Пудель - студенческий жаргон: сторож, надзиратель. (прим. пер.)

2 Тянуть чёрта за хвост, значит, требовать денег. (Выражение французское). (Прим. пер.)


3 Гейне называет субботнее блюдо еврейской кухни: "Шалет". Это блюдо упоминается в разных произведениях. Слово "шелуха" я употребила по созвучию: Шале (шелуха)

4 Речь идёт о теории Шеллинга, который считал, что у Бога, как у всего на свете есть, кроме светлой, тёмная сторона, (прим. пер.)

5 "крысами, крысками" шутливо называли молоденьких

танцовщиц кордебалета. (Прим. пер.)

6 У Гейне "дорогая моя" написано по - итальянски "cara mia"

(прим. пер.)

7 Далматинка, стола - древние одеяния. (прим. пер.)

8 Стола - древние одеяния. (прим. пер.)

9 Речь идёт о композиторе Мейербере (Meerbeer),

чьё подлинное имя: Якоб Либман Бер (Beer). Гейне обыгрывает фамилию и псевдоним композитора.(прим. пер.)

10 Опера Мейербера "Ян Лейденский".- Ян Лейден, бунтарь, анабаптист, (прим. пер.)

11 Фабиш - Феб - одно из имён Аполлона

12 Тарок и ломбер - карточные игры.

13 Туман - денежная единица в древнем Иране

14 Витцлипутцли - имя собственное Бога войны в индейской мифологии.

15 "Бледная смерть" - скульптура .

16 "Писающий мальчик" - скульптура.

17 У Гейне игра слов: Katzen - кошки и Katzenjammer.- похмелье. По-русски игры слов бы не получилось.

18 Латинские слова католической молитвы.

19 Латинские слова католической молитвы.

20 "Бабья воля - Божья воля"- Эти строки переведены русским поэтом 19 века М. Л. Михайловым. Лучше не скажешь, "хоть проглоти перо". (Прим. перевод)

21 Здесь: Пантеон славы, созданный художником Петером фон Корнелиусом.

22 Корнелиус Петер фон (1783-1867) - немецкий живописец.

23 Здесь Гейне цитирует студенческий гимн: Gaudeamus igitur!

24 Имеется в виду Август Платен, немецкий поэт, к которому Гейне относился резко отрицательно.

25 См. прим. выше.

26 галльские - имеется в виду жители немецкого города Halle, по-русски пишется, как Галле.

27 Европа, Данная, Семела, Леда - все женщины, кого соблазнил Зевс.

28 Иаков - здесь одно из имён Бога.

29 Альмемор - это сооружение для чтения библии.

30 Шалет - я нигде не нашла этого слова. Но по описанию, это субботнее блюдо, которое готовится заранее, в пятницу, и сохраняется тёплым до субботы. Вероятно, оно казалось Гейне очень невкусным.

31 Аукуба. Кустарник, сем. кизиловых. Растёт в Азии и Гималаях.

32 По-немецки город - die Stadt,-женского рода. Поэтому по-немецки очень легко называть Иерусалим возлюбленной поэта.

33 Das Morgenland - дословно, утренняя страна. Так называется по-немецки ближний Восток, Левант. Я предпочла дословное звучание..

34 Дарики - персидские золотые монеты с портретом Дария.

35 Мендисабаль, Хуан Альварес. - был премьер-министром в Испании в 1835-1836гг

36 Альхаризи. - великий древнееврейский поэт.

37 Дальше игра слов. Неудачник - по-немецки "Шлемиль" (Schlemihl) Это же имя носит герой книги Адальберта Шамиссо "Приключения Петера Шлемиля. Поэтому Гейне всё время обыгрывает это имя.

38 Здесь опять игра слов. По-немецки "Хитциг" пишется так: "Hitzig". В русской традиции Н пишется и произносится как Г или Х: Герр Хитциг. Но святой по-немецки "heilig" По-русски эту игру слов невозможно передать. Я, во всяком случае, не смогла.

39 См. прим. выше.

40 См. прим. выше.

41 "Мишна" - часть Талмуда.

42 "Тысяча наставлений", - видимо, часть Торы.

43 Адонай - одно из имён Бога.

44 Пантеисты - их учение, пантеизм, отождествляет Бога и мировое целое.

45 уточнение переводчика.

46 уточнение переводчика.

47 Сведенборг Эмануэль (1688-1772) - шведский учёный и теософ-мистик.

48 Джакомо - композитор Джиакомо Россини.

49 Клака - сборище фанатов композитора.

50 Стимфалиды - Стимфалийские птицы-убийцы греческой мифологии.

51 Мейер- Бер - здесь Гейне обыгрывает настоящую фамилию композитора Мейербера - Бер - B"r - медведь. Der Grosse B"r - Большая Медведица.

52 Очень приблизительный перевод начала католической молитвы.

53 Небесные свиньи"- здесь означают "блага небесные" Для немцев - свинья -символ благополучия.

54 Ученик Вергилия - Данте Алигьери, автор "Божественной комедии"

55 Ксантиппа - жена Сократа, известная своей исключительной сварливостью.

56 Малибран - итальянская певица; Рубини, Марио, Тамбурини - итальянские певцы.

57 См. прим. выше.

58 См. прим. выше.

59 "Общество обращения евреев в христианство" - основано в Берлине в 1823 г.

60 Зонтаг - Зонтаг Генриетта, немецкая певица, современница Гейне.

"Хвалим, Господи!" - очень приблизительный перевод начала католической молитвы.

Шарантон - сумасшедший дом в Париже, где содержался маркиз де Сад.

Кобес - кельтское написание имени Якоб. Здесь Гейне высмеивает Якоба Венедее, бывшего радикалом, ставшего после революции 1848 года реакционером "христианским ослом", по выражению поэта.

Имеется в виду революция 1848 года.

Гейне имеет в виду себя. Разговор с императором Ротбартом, Барбароссой, - в поэме Гейне "Германия. Зимняя сказка".

Метресса - фаворитка власть предержащих.

См. "Германия. Зимняя сказка".

Бальбоа Васко Нуньес, конкистатдор

Название связано с одноименным сатирическим романом Х. Гриммельсхаузена.

Ганс Закс - сапожник и поэт, живший в 16 веке.

Здесь непереводимая игра слов. Шиммель (Schimmel) по-немецки - белая кобыла и плесень.

Квинтий Гораций Флакк - древнеримский, сатирический поэт.

Мейербер - композитор, которого Гейне всю жизнь высмеивал.

Шесть ступней - старая немецкая мера роста.

Хатты - древнее германское племя. В 18 веке так звали немцев, живущих между реками Фульда и Лан.

Зигфрид - герой немецкого эпоса "Кольцо Нибелунгов" Он был покрыт оболочкой из рога. Его подло убил свояк, ударив кинжалом под лопатку, где рогового покрытия не было.

Это соответствует русской фразе: "О мёртвых хорошо или ничего".

Целимена - героиня пасторальных эклог, в которую влюблён пастух Оронт.

У Гейне Змей-искуситель женского рода.

Танец Иродиады: На самом деле библейская легенда говорит о танце семи покрывал дочери Иродиады, Саломеи.


1