# Симонов и Цапля

Максим Борисович Эрштейн

Роман о бессмертии, историософская фантазия, написанная от первого лица. Иуда Искариот в роли вечного жида скитается по свету, переживая муки одиночества, любви и предательства. Обреченный на бессмертие и неизменно пребывающий в сорокалетнем возрасте, герой романа ищет искупления своего греха, пытается выжить в новых, чуждых ему временах и странах, учится и учит, встречается и расстается, влюбляется и теряет близких. Его современники уходят в небытие, а он остается и продолжает свою бесконечную жизнь, мучительную и полную тяжелых испытаний, но не лишенную эпизодических проблесков счастья. Действие романа происходит во многих странах и охватывает период со времен Христа до наших дней и чуть дальше. Роман раскрывает трагедию бессмертия и проблематику вечной жизни, а также темы предательства, духовного поиска, одержимости местью, искусством и наукой.

Часть первая. Знакомство.


Глава первая. Цапля.


Этот октябрь был зажат в тисках мучительного ожидания, растянут в безжалостно длинную вереницу дней, конца которой, казалось, никогда не будет. Дневное время, насквозь пустое и безвоздушное, надо было хоть чем-то заполнять, и это при том, что каждая пылинка, каждый предмет вокруг, ясно и твердо говорили мне, что заполнить его нечем. Поэтому я не мог даже найти в себе сил, чтобы вставать по утрам с постели, и просто пил снотворное, чтобы как-то отключиться на день и дотянуть в полузабытьи до вечера. Ночью, когда открывались бары, становилось полегче - там можно было, крепко подзарядившись спиртным, переброситься в карты с какой-нибудь случайной компанией, а то и попробовать зацепить такую же потерянную, как и я сам, девицу из пригорода. Вообще в последнее время у нас завелась мода встречаться больше по ночам, в сумерках и потемках. Наверное, это от того, что мы начали стесняться друг друга, бояться заглянуть друг другу в глаза и увидеть в них себя, свою же праздность и пустоту; а также это от того, что все хотят казаться занятыми в дневные часы, как были по уши заняты на работе наши далекие предки. На самом же деле, о ужас, вот оно - проклятие нашего времени - никто у нас не занят ничем.


"Чертовы роботы, они режут нас без ножа. Они обездвижили наши мышцы, а искусственный интеллект парализовал наши мозги. Нам предлагается сидеть дома, писать книги и картины, сочинять музыку, творить. Ага, конечно. Я и рисовать-то как следует не умею, и с музыкальным слухом у меня неважно. Эх, если бы я только знал тогда, в школе, какова она, взрослая жизнь, я бы всю кровь свою вскипятил, только бы научиться чему-нибудь, что роботы не умеют - ну хоть басни сочинять, или сказки для детей, или, может, слышать потусторонние голоса и гадать по ладони? А впрочем, если вспомнить, разве я не старался? Неправда - пробовал, старался. Но увы, нет у меня никаких особых талантов. Не творческий я. Сегодня это для человека - приговор. Вот Ирка Распутина - другое дело, а ведь она за мной в десятом классе бегала, в любви клялась. Она стала известной виолончелисткой, играет, ездит с концертами. Две недели назад встретил ее, так она насилу узнала меня, смутилась, всю свою вежливость и терпение в кулак собрала, чтобы пятнадцать минут со мной поговорить. И с великим облегчением убежала. Конечно, она ведь из живых, она смогла найти для себя смысл и цель. А я - из заживо мертвых, и мне, наверное, недолго уже остается коптить небо. Ну, Ирке я, положим, верю, да. Но другим - не верю. Притворяются все, делают что-то и гонят от себя мысли, что это никому не нужно. Пишут, сочиняют. Все с творчеством было еще более или менее в порядке, пока десять лет назад не вскрылась эта грандиозная афера с мертвыми душами - оказывается, всех этих читателей, слушателей, всей этой аудитории, кто подписывался и ждал продолжения, кто радовался твоим креативам и отзывы писал - всех их никогда не было. Правительство сфабриковало этих людей, их аккаунты, их активность и интересы, чтобы у нас была мотивация творить для них. Ну кто после былой популярности сможет работать в стол, для себя? Вот с тех пор большинство наших креативщиков скисло. Депрессия, тоска. Зачем жить, зачем творить? Конечно, многие еще борются, притворяются, но уже как-то вяло и обреченно. Мать-природа, где же ты, почему ты ничегошеньки не придумала для нашего спасения, разве ты не должна заботиться о продолжении нашего рода? С детства мы всем обеспечены, все достается бесплатно, производство полностью автоматизировано, людям вообще не нужно работать, чтобы добывать хлеб насущный. В давние времена была такая страна - СССР, там думали и мечтали о коммунизме - это когда от каждого по способности, каждому по потребности. Почему-то считалось, что при коммунизме люди будут счастливы. Вот он - коммунизм. Сдохнем мы все скоро от безделья при этом вашем коммунизме. Сейчас на дворе 2135 год, и многие думают, что протянем мы таким макаром еще лет пятьдесят, не больше. До недавнего времени я еще как-то держался, нырял с аквалангом, украшения вырезал из раковин. У меня, о чудо, иногда эти поделки брали, и даже уговаривали еще смастерить. Я каждую такую просьбу помню, каждый разговор об этом, каждую заинтересованную интонацию в голосе. Я готов был тогда не то что на руках моих заказчиков носить - я мог бы для них горы свернуть; всякий раз после таких случаев энергия целую неделю била из меня фонтаном, я был так же кипуче, страстно жив, как отец в его лучшие годы. Но потом отменили закон, запрещающий задействовать роботов в индустрии эстетики и украшений, и все, конец. Роботы такие сувениры в десять раз быстрее и красивее меня делают. Бесталанный я.


Почему мировое правительство не возрождает ремесленные школы? При подавлении последнего восстания против роботов погибло два миллиона человек. Нам говорят, что мы без роботов уже не сможем выжить, что мы забыли все ремесла, все навыки. А так, как сейчас все устроено, мы что, выживем? Практически единственная работа, которую правительство все еще доверяет людям - это приготовление пищи. Слава Богу, что еда, состряпанная роботами, не так вкусна, она всегда какая-то одинаковая в их исполнении. Когда мне было пять лет, деньги окончательно отменили и все общественные столовые и рестораны стали бесплатными. Они у нас на каждом углу, и наша кухня - самая изысканная, самая тонкая и разнообразная, ибо люди вкладывают всю свою душу в приготовление пищи. Еще бы, ведь очередь на должность повара - около трех лет, а работаешь всего полгода. Мне удалось пока лишь раз поработать поваром. Счастье, конечно, неземное. Господи, к вечеру в мышцах усталость! Настоящая жгучая усталость, как в детстве после футбола. У нас это самое высшее удовольствие и привилегия - усталость от труда.


Ну ничего, совсем скоро будет и на моей улице праздник - через несколько дней подходит моя новая очередь на работу. Ресторан мексиканской кухни! Уж за эти-то полгода я изменюсь, я это время не потеряю! Придумаю новый язык, смешанный русско-испанский, есть пара идей. По вечерам, пока в теле будет эта удивительная, живительная усталость, разработаю концепцию. Сейчас никак не могу - полная апатия, ни на что нет сил. Ирке покажу мое изобретение. Может быть, она вспомнит меня тогда, настоящего, живого? Думаю, до следующего такого шанса я уже не доживу."


Поток таких отчаянных, нестройных мыслей бурлил в моей голове по дороге к лодочной станции, куда я выбрался по крайней необходимости в один из последних октябрьских дней. Мне нужно было официально оформить расставание с посудиной, на которой я раньше выходил в залив, чтобы понырять с аквалангом. Тащился я по улицам с большим трудом, щурясь от яркого дневного света, от которого уже порядком отвык; мне казалось, что в это время года не должно быть так светло вокруг. Кроме того, бросались в глаза признаки засухи, весьма необычной для нашей поздней осени; дождя не было уже, наверное, с месяц. Из-за этого и сама природа как будто выглядела такой же растерянной и унылой, как и я сам: травы, теряющие законную надежду на последний глоток влаги, безвольно жухли на склонах оврагов; листья кленов, липкие от засохших смол и соков, приклеивались к подошвам ботинок, а затем быстро ломались и рассыпались в ветхую труху.


Я добрался до станции, подписал отказ от моего двухмоторного вельбота, и навестил его в последний раз, чтобы забрать свои вещи. Я не был здесь с июля; мой старый друг стоял, покачиваясь на волнах, весь заброшенный, заваленный какими-то мешками с мусором, но совершенно при этом невозмутимый и довольный собой. Ясное дело - он качается себе на волнах, что еще нужно лодкам для счастья? Лишь бы только не вытаскивали их на берег - там они, убого склоненные на бок, стыдящиеся наготы своего днища, выглядят до боли беспомощно и трагично, словно выброшенные на сушу рыбы. Но на сантименты у меня не было в тот день никаких душевных сил; я вытащил из носовой каюты свою кожаную сумку, выбрался обратно на палубу и занес уже ногу над мостками, чтобы покинуть вельбот. Однако другая моя нога, погруженная по щиколотку в разбросанный мусор, наступила на что-то твердое и блестящее. Это была небольшая, с ладонь, изящная серебряная статуэтка, изображающая цаплю. Потемневшее серебро и художественный стиль выдавали, несомненно, старинную и талантливую работу. "Неужели искусственный интеллект и роботы могут создать такую цаплю?" - подумал я, любуясь статуэткой. Я захватил ее с собой, и уходя, все-же обернулся и похлопал моего верного морского товарища по корме. "Если выбьюсь в живые, вернусь и найду тебя, понял?" - заявил я ему, бодрясь из последних сил, и отправился восвояси.


Придя домой, я хорошенько отмыл и оттер цаплю, осмотрел ее с лупой и не нашел на ней ровно никаких пометок об авторе, дате изготовления или материале, что было совершенно нехарактерно для современного производства - ни для авторского, ни для роботизированного. Это укрепило меня во мнении, что передо мной была работа мастера времен, по крайней мере, предшествующих универсальной роботизации, охватившей человечество в конце двадцать первого века. Такие вещи у нас теперь можно увидеть только в музеях или в унаследованных частных коллекциях; я сам, пожалуй, в первый раз в жизни держал в руках столь древний артефакт.


Находка взбодрила и освежила меня, сознание мое прояснилось, депрессия отхлынула и я почувствовал, что вполне дотяну без всяких эксцессов до понедельника, когда нужно будет явиться в районное отделение занятости и получить направление на работу в ресторан. Я водрузил цаплю на самое видное место в моей крошечной квартире-студии и почти все оставшееся до понедельника время, за неимением других занятий, любовался моей находкой. Цапля была запечатлена в излюбленной классической позе этих птиц: стоящая на одной ноге, с поджатой другой, крылья полураскрыты, головка чуть опущена вниз. Хвостовое оперение было у нее как живое: перья топорщились на ветру и были сбиты на левую сторону; присутствие ветра также угадывалось по форме крыльев и небольшому наклону цапли вправо: она явно старалась удержать равновесие. Ветер был скорее всего северный, так как по умиротворенным, безмятежным чертам передней части цапли (особенно по углу между шеей и клювом) чувствовалось, что изображена она была в вечернее время, смотрящей на запад, на закат. Работа мастера, действительно, была виртуозной: цапля была схвачена в металле во всей цельности момента и олицетворяла собой соединение жизни со стихией.


В понедельник утром я, не расслышав будильника, проспал, и собираясь впопыхах, совершенно рефлекторно, машинально, схватил цаплю и сунул в рюкзак, как какой-то привычный предмет первой необходимости. Затем, наскоро перекусив, я выскочил из дому и помчался получать долгожданное направление на работу.


Глава вторая. Симонов.


Уже за два квартала до улицы, на которой находился офис трудоустройства, я почувствовал неладное: встречные прохожие вели себя крайне возбужденно, не скрывали своего возмущения и расстройства, их демонстративная нецензурная брань щекотала уши. Вполне приличного вида дамочка в бешенстве хлестала своей сумкой по афишной будке; куски старых, пожелтевших объявлений разлетались по сторонам. Я добрался до офиса с опозданием на десять минут и наткнулся на волнующуюся очередь, которая гудела и шумела о том, что рабочих мест на всех не хватает. Люди отказывались в это верить и наперебой расспрашивали о положении дел выходящих из офиса посетителей; некоторые из них, кажется, все же получили свое долгожданное место, поэтому надежда в очереди не угасала, хотя и тонула в злости и недоумении от такого неслыханного произвола властей. Едва я переступил порог офиса, как кровь бросилась мне в голову; я был уже не в силах контролировать себя и сжимал кулаки, наблюдая, как чиновник изучает мое дело в компьютере. Через пару минут он что-то решительно отбил на клавиатуре и повернулся ко мне. "Поскольку вы сегодня опоздали, а у нас, как вам известно, закрылось несколько крупных ресторанных сетей, то мы вынуждены были отдать ваше место другому кандидату. Ваша очередь переносится на три месяца. Приносим извинения", - проговорил он казенным голосом и протянул мне номерок с новой датой. "Чтооо? Какому еще другому кандидату? Ах ты сволочь!" - заорал я на него, и полностью потеряв самообладание, наотмашь ударил его своим рюкзаком. Он сумел схватиться за лямки и не отпускал мой рюкзак; вскоре боковым зрением я заметил появление охранников. Затем сознание мое выключилось; больше про тот день я ничего не помню.


Очнулся я ранним утром следующего дня на деревянном лежаке в узкой полутемной комнате; первое, что бросилось мне в глаза - это решетка на окне под потолком, прямо напротив моей постели. Я сообразил, что нахожусь в тюремной камере и попытался вспомнить события вчерашнего дня, которые привели меня сюда, но голова трещала и болела так сильно, что я оставил всякие попытки напрячь память; я присел на постели и огляделся. У противоположной стены, почти не освещенной из окна, была еще одна кровать; на ней стоял человек в весьма странной позе. Глаза мои постепенно пришли в согласие с мозгами и я совершенно точно отметил для себя, что человек этот стоял на руках. "Ну, хотя бы весело будет", - успел подумать я перед тем, как мой сосед по камере слегка подпрыгнул на одной ладони, сохранив при этом идеально прямую вертикальную линию тела и ног, а другую ладонь сжал в кулак и нанес резкий удар в воздух прямо перед собой.

- Получил, рыжая борода, вот тебе еще! - воскликнул он и проделал тот же трюк еще раз, но переменив опорную и боевую руки. Так он упражнялся еще с минуту, разговаривая с кем-то воображаемым; мое первоначальное любопытство постепенно сменилось испугом, ведь мой сокамерник выполнял все эти телодвижения сосредоточенно, с вполне серьезным видом. Затем он мощно отжался обеими руками от своей кровати и, перевернувшись в воздухе резким кульбитом, приземлился на ноги в проходе между нашими лежаками.

- Будем знакомы, Симонов, - звонким, веселым голосом сказал он мне, приблизившись и протянув руку для приветствия.


Человек этот, назвавшийся Симоновым, сразу показался мне ошеломляюще, удивительно живым. И не потому, что он прыгал на кровати на руках и боксировал с пустотой. Нет, таково было мое необъяснимое, но совершенно ясное, глубокое чувство от его рукопожатия, от его искрящихся черных глаз. Он был заряжен. Он был настолько живым по сравнению со мной, насколько фабричный аккумулятор живее маленькой девятивольтовой батарейки. Или, если выразиться еще точнее, насколько дамочка, колотившая вчера афишную тумбу (она почему-то всплыла у меня в памяти после его чудодейственного рукопожатия) была живее портрета княгини Юсуповой, с детства висевшего у меня над столом.


Внешность Симонова выдавала его несомненное южное происхождение: смуглый, черноволосый, с густыми бровями над чуть более широко открытыми глазами, чем у большинства наших местных жителей. Он был худ, невысок, двигался легко и изящно, и даже издалека, я в этом убежден, произвел бы на меня освежающее, сочное впечатление. Я вспомнил, наблюдая за ним в первые минуты нашего знакомства, что подобное чувство было у меня в театре, на балете, и решил дать ему кличку "танцор". Есть у меня такая привычка - раздавать приятелям меткие, емкие прозвища, они всегда приживаются и находят одобрение среди моих знакомых. Возраст же Симонова я бы даже приблизительно угадать не мог - он был, несомненно, молод, но поживши молод - об этом свидетельствовали его глубокие, умные глаза и его аура в целом. Он был, по ощущению, намного старше меня.


Почти сразу же после нашего знакомства во мне, а точнее, в моем самочувствии, произошла удивительная метаморфоза: голова не только перестала болеть, но и напрочь избавилась от того ощущения ватности, апатии, что безвылазно поселилось в ней в последние месяцы; исчезли столь уже привычные для меня нервозность и раздражение - я почувствовал себя так же безмятежно и спокойно, как, наверное, чувствовал в далеком детстве. Симонов определенно зарядил меня своей жизненной энергией. Но вот язык у меня отнялся; понимая, что Симонов - человек другого калибра, я поначалу не решался заговорить с ним.


Мой сокамерник заметил мое смущение и робость, и несколькими шутками дал мне понять, что стесняться его нечего и ни в каком почтительном обращении он не нуждается. Я испросил, однако, разрешения обращаться к нему на "ты", и поинтересовался, для затравки, кого это он колотил, стоя на руках.

- Это Барбаросса, рыжая борода. Получил по бороде, голубчик!

- Барбаросса?

- Да, германский король и большой любитель кулачных боев. Ты не удивляйся, я иногда представляю себе всякое такое. И не бойся, я не сумасшедший.


Симонов нисколько не производил впечатление сумасшедшего, и я решил, что он просто эксцентричный чудак и что это именно то, что мне сейчас необходимо: он поможет мне скоротать дни в тюремной камере и отвлечься от мыслей о том, что будет со мной после тюрьмы и как мне продержаться еще три месяца до назначения на работу. Я вкратце рассказал ему свою историю и причину попадания в этот решетчатый клозет, и спросил его, за что он загремел сюда.

- За морское грабительство, оно же пиратство. Я - бродячий актер и неисправимый клептоман; я нанимаюсь на корабельные вечеринки шутом и бардом, но не могу удержаться, чтобы что-нибудь не стащить у моих клиентов; наутро у них обычно не хватает пары-тройки фамильных золотых колец и всяких таких побрякушек.

- А если серьезно? Я вот тебе все по-честному про себя рассказал, - с легким неудовольствием отвечал ему я.

Шутки шутками, но мне хотелось бы какой-то взаимности с его стороны, скоморошество ведь тоже хорошо лишь в меру.

- Да я серьезно. За воровство, - вполне спокойно и искренне подтвердил он свои слова, - у меня генетическая клептомания. Она, как бы это выразиться поточнее, у меня на роду написана.

- Интересно. Я о таком только в книжках читал. Но зачем воровать-то, не легче ли бесплатно взять в магазине или одолжить на время в музее?

- Видишь ли, это привычка. Что сильнее всего? Правильно, привычка. Потребность у меня такая физиологическая, ничего не поделаешь. К тому же, на своих кораблях и яхтах люди во все времена любили хранить всякие драгоценности - ну не идиотизм ли - ведь как раз там они скорее всего пойдут ко дну - но нет, народ побогаче упрямо тащит туда свои побрякушки и украшает ими каюты и капитанские рубки. Ну и, соответственно, меня туда как магнитом тянет. Впрочем, не только туда.


Я с сомнением смотрел на Симонова. Он, несомненно, лукавил, но было ясно, что глубины в нем - как в Марианской впадине, а такие люди всегда общаются именно так - веселятся, травят всякие байки и даже украдкой не намекнут о том, что у них на душе. В общем, я понял, что говорить по-другому он не мог, и решил тоже настраиваться на шутливый лад - а и правда, чего бы не пошутить, ведь как давно я этого не делал, даже страшно подумать. Я рассказал ему о моих приключениях на вельботе и плаваниях с аквалангом, наврав с тридцать три короба, и так, действительно, сам развеселился, что только баяна мне не хватало для полного счастья. Симонов слушал замечательно, со знанием дела и явной симпатией к подобного рода историям. Он достал откуда-то из-под матраса коробку с диковинными длинными сигарами, мы закурили, и он, в свою очередь, рассказал пару старинных морских анекдотов. Время близилось к завтраку, и очень кстати - ничто так не пробуждает аппетит, как хорошее настроение и веселая беседа.


Но разумеется, никакое веселье не могло затмить моего ощущения совершенной необычности этого человека. Анекдоты его были не чета моему косноязычному бахвальству - как он ни старался держаться и выражаться попроще, но они были полны таких словечек, деталей обстановки и оттенков чувств действующих в них персонажей, что я ловил себя на мысли, что Симонов дословно пересказывает какой-то великолепный роман, или даже, что еще поразительней - события, происходившие с ним самим. При этом события эти происходили в далекие времена - кажется, с семнадцатого по девятнадцатый век. Я очень люблю читать, прочел немало исторических романов, и лишь там встречал такого уровня ситуации и описания.


- Да неужто ты и вправду обыкновенный вор? - вдруг, неожиданно для себя самого, воскликнул я в порыве какого-то детского простодушия.

Симонов чуть погрустнел, видимо, осознавая, что я все-таки хочу от него откровенности и что своим дальнейшим шутовством он обидит меня.

- Ну, положим, не совсем обыкновенный, но в целом - да, увы, это так, - ответил он тихим, серьезным голосом, - ты зря думаешь, что я шутил с тобой. Я вор и предатель. Однако, открою тебе один секрет - я вор со стажем и всегда знаю, когда меня поймают, а когда - нет. Это значит, что иногда я сам даю себя поймать, чтобы попасть на какое-то время за решетку. Видишь ли, самостоятельная жизнь на воле меня иногда утомляет. Хочется порой заботы, внимания и дисциплины. Хочется уединения в карцере, с пером и бумагой, когда можно наконец собраться с мыслями и спокойно привести в порядок накопившиеся наблюдения и идеи, подвести им итог в виде, ну например, эссе или автобиографии. Хочется гигиены и размеренного, сбалансированного питания без кофе, вина и пирожных. Сейчас с пропитанием на воле проблем нет, но бывали раньше такие времена, когда только в тюрьме можно было рассчитывать на чистую простыню и кусок хлеба на ужин. Хочется ложиться спать вовремя и чтобы не было рядом ни прокаженных ни крыс. Тюрьма, брат, поверь мне - одно из лучших изобретений человечества. Но самое главное я тебе еще не сказал - где, как не в тюрьме, люди оголяют свои души и говорят друг с другом начистоту, как дети, без лицемерия и гордыни? Где тебе еще горестно расскажут о рухнувших надеждах и сладко нашепчут о спрятанных кладах?


Монолог Симонова был прерван скрипом входной двери; в камеру вошел охранник с подносом, на котором стояли две алюминиевые миски. Он сообщил мне, что во второй половине дня меня отведут к следователю, который предъявит мне обвинение и объяснит мои ближайшие перспективы.


На завтрак были тосты с клубничным повидлом и овсяная каша; все было весьма недурно приготовлено каким-то счастливчиком, которому, небось, вчера повезло больше, чем мне. Мы прекратили разговор и молча позавтракали, каждый на своей постели, а затем Симонов достал для себя еще одну сигару, прилег, и принялся задумчиво пускать кольца дыма в потолок. Я же покопался в своем рюкзаке, в надежде, что там завалялась какая-нибудь книжка; не обнаружив ее, я вытащил цаплю, лег на свой лежак ровно в той же позе, что и Симонов, и полюбовавшись немного статуэткой, вскоре безмятежно уснул.


Глава третья. Тайна Симонова.


- И тебе, Дионисий Кассий, спасибо, за то, что научил меня бережливости и воздержанию, раскрыл мне их подлинную суть, состоящую в том, что мир - это исчерпаемая чаша с драгоценностями и нам необходимо черпать из нее разумно, чтобы она оставалась изобильной и для будущих поколений.


- И тебя, Валентиниан, благодарю, за то, что первым указал мне, как по некоторым признакам поведения даже самых скрытных людей, можно распознать, какой из трех сортов покорности они носят в себе: с мучением, с отстранением или с мудрой любовью - последний сорт я наблюдал лишь несколько раз, у самых любознательных и сильных, которые во всем видели предмет для воспитания характера и обучения.


- А тебе, Швелий, я признателен за объяснение того феномена, который я никогда не мог понять, хотя и наблюдал и отмечал для себя бесчисленное количество раз, а именно: что в знании ровно столько же силы, сколько и слабости, и что за силу лишь уважают, а вот за слабость любят.


Я открыл глаза, присел на постели и смотрел, как Симонов в совершенно очумелом состоянии барражирует по камере, проникновенно, с искренним чувством декламируя все эти философические сентенции. В руках он держал мою цаплю, да и сам он был удивительно похож на нее сейчас - такой же взъерошенный и остроносый, с опущенной вниз головой и резко поднимающимися при ходьбе коленями. Он заметил, что я проснулся, кивнул мне, но продолжил свое странное занятие.


- Тебя, Смбат, я благодарю за науку терпеть и никогда не вытаскивать своего главного козыря в любом противостоянии, кроме того критического момента, когда этот козырь однозначно решает дело в твою пользу.


- Тебе, Борис, я говорю спасибо за то, что посоветовал мне всегда искать в супе муху - только так я научился не торопиться при приеме пищи и наедаться даже самой маленькой порцией.


- Тебе, Агриппа, я благодарен за талант внимательности к деталям - один из немногих талантов, который можно развить в себе - ведь Дьявол, как известно - в деталях, и зачастую при разборе деталей кажущаяся характеристика явления меняется на противоположную. Мы с тобой настойчиво пытались изгнать Дьявола из деталей и поняли, что это невозможно - без него там не останется и Бога.


Симонов продолжал в том же духе еще некоторое время, и мне вспомнилось, что Гамлет, кажется, подобным образом прощался с родными перед отъездом на учебу во Францию; впрочем, может быть, так говорил какой-то другой персонаж из классики, порядком уже перемешавшейся в моей бедовой голове. Закончив свои излияния, Симонов подошел ко мне и грациозно преклонил колено, будто продолжая играть свою роль:

- А тебя, случайный посланник судьбы, мой последний сокамерник, я благодарю за то, что вернул мне мою цаплю - мое долгожданное, теперь уже окончательное, спасение.

Глаза Симонова сверкали, он весь горел радостью и торжеством. Я не знал, что и думать по поводу его глубокомысленных изречений и бьющих через край эмоций и начал склоняться к мысли, что он, все-таки - свихнувшийся писатель или ученый. Словно прочитав эту мою мысль, Симонов спокойно сказал:

- Я не сумасшедший. Просто сейчас, на твоих глазах, происходит нечто невероятное. Не гляди в окно - ты не увидишь там нарядной толпы с цветами, по небу не летят розовые дирижабли и город не украшен к празднику. А жаль. Я, честно говоря, отметил бы мое спасение должным образом - ну, скажем, если бы все люди на планете вышли на парад в мою честь и одновременно подняли бы за меня бокалы. Хочется все-таки как-то украсить, отпраздновать мой последний метр. Но увы, в этой жизни даже последний метр долгого тысячекилометрового путешествия оказывается обычным, простым, серым метром.

- А почему последний метр? Почему ты как будто прощался со своими учителями? О каком спасении ты говоришь? - наконец спросил я.

- Нет и не может быть таких слов, чтобы в полной мере выразить то глубочайшее чувство удовлетворения, которое владеет мной. Воистину, ищущий - найдет. Это, пожалуй, последнее откровение, которое я получил в моей жизни, и знай, что это - несомненно так. Цапля не утонула, не расплавились и не была закопана в землю. Это ли не справедливость, проклятая мною тысячи раз, не существующая и не могущая существовать - но вот она! Она - есть! И в это тоже верь.


Я хотел было пошутить, что меня сильно бодрит тот факт, что справедливость существует, но язык не повернулся. Симонов, несомненно, находился в состоянии глубокого потрясения и говорил от всего сердца. Я, вообще-то, повидал психов, у нас их сейчас пруд пруди, на любой вкус, всех красок и мастей. Симонов был совершенно не похож на них, и дело даже не в искренней его вере в свои слова, вполне характерной для обыкновенных психов. Дело было в неподдельной связности, естественности всех деталей и ясном смысле его утренних рассказов и даже этих обращений к учителям, в его живом чувстве юмора - психи на такое не способны. Но, более всего другого, дело было в масштабе его личности - масштаб этот я ощущал всеми фибрами моей души. Поэтому, подумав с минуту, я собрался с силами и пролепетал:

- Пожалуйста..., ты можешь объяснить?

Симонов взял в правую руку цаплю, и аккуратно порезал заостренным оперением статуэтки свою левую ладонь. На коже поднялся ручеек крови, Симонов смотрел на него с нескрываемым восхищением.

- Видишь? Ты тоже видишь это?

- Ну вижу, кровь. И что?

- А то, что уже более двух тысяч лет у меня не текла кровь. Так, капелька покажется и растает, но настоящая кровь, как у всех людей - никогда.

Он вытащил ленточку пластыря из настенной аптечки и наклеил себе на рану.

- До обеда еще час. Давай, устраивайся поудобнее, я вкратце обрисую тебе положение вещей. Дело в том, что до сегодняшнего дня, пока я не нашел у тебя на постели эту цаплю, я не мог умереть. Я был бессмертен. Я был своего рода вечным жидом, но у меня был шанс - один из миллиона - и вот он, в моей руке. Я снова смертен, и, поверь мне, завтра будет лучший день в моей бесконечной жизни. Сегодня вечером я освобождаюсь, утром вылечу в Афины, оттуда на Лемнос, и там, в горах, покончу с собой.

- Ну, это дело понятное, я и сам давно об этом подумываю, но зачем на Лемнос? У нас тут полно мест не хуже, и можно для смелости спрыгнуть с кем-то вместе.

- Нет, я сделаю это в одиночестве. Там мое место силы. Это долгая история.


Вскоре, чуть раньше положенного времени, принесли обед. Кусок не лез мне в горло, Симонов же, напротив, ел с прекрасным аппетитом. Потом мы закурили и он продолжил свой рассказ. Его недавняя экзальтация как будто поутихла, он погрустнел, посуровел, и говорил ровным, тихим голосом.

- Ну, в общих чертах, вот моя история - я не прошу тебя верить в нее, считай, что это фантазия, плод моего воспаленного воображения. Итак, немногим более двух тысяч лет назад я был казначеем в одной шайке заговорщиков. У любой шайки, видишь ли, есть текущие расходы, и я контролировал их так внимательно и добросовестно, как только мог. В то время я был совершенно обычным человеком, смертным, как и все. Наш народ был тогда под римской оккупацией и поначалу я думал, что наш вожак и учитель, хорошо тебе, между прочим, известный, планирует вооруженное восстание против римлян, борется за свободу и независимость от Римской империи. Со временем, однако, я осознал, что он лелеет в душе совсем иные, утопические, иллюзорные идеи, несомненно, благородные, но губительные на тот момент для нашего народа. Я был его любимым учеником, он хорошо знал, что я кристально честен, и лично поручил мне надзор за казной нашего кружка; я ни разу не взял из нее ни драхмы на свои нужды - верь мне, а не тому, что написано в церковных книгах. У людей есть свои вечные законы, и один из них гласит: "Если казначей, значит ворует". По-другому люди не мыслят. Но не это главное. Из-за публичных выступлений учителя народ стал волноваться; я узнал, что римляне, опасавшиеся, что эти волнения перерастут в восстание, находятся на грани жестокой расправы над нашим городом. Я много говорил с учителем и умолял его действовать скрытно, вербовать сторонников и собирать оружие, вместо того, чтобы проповедовать на площадях свои идеалистические воззрения; но все тщетно, учитель не слушал меня. Когда мой осведомитель из римской знати сообщил мне, что если римляне не схватят учителя за три дня, то предадут город огню и мечу - тогда предо мной встал ужасный выбор. Сейчас, по прошествии двух тысяч лет, со всем моим опытом и мудростью, я не знаю, как нужно поступать в таких случаях. Но в тот самый момент я руководствовался не опытом и не мудростью, а просто зовом сердца, поэтому долго не сомневался и знал одно: я очень люблю учителя, но мой народ я люблю больше. Погибли бы тысячи моих невинных братьев и сестер, и я не мог этого допустить. Я предал учителя и выдал его римлянам. Его казнили, но мой народ остался цел и невредим. Я думаю, ты помнишь остальное из церковных книжек. Мне приписывают предательство за деньги - это еще один неизменный человеческий предрассудок - если кто-то из наших действует как будто в интересах противника - значит, этот противник непременно его подкупил. Знай, что деньги здесь ни при чем - я всегда был равнодушен к ним, учитель мог бы это подтвердить. После его смерти наш кружок распался; в память об учителе я велел лучшему ювелиру города отлить из нескольких оставшихся в казне монет эту серебряную цаплю и всегда носил ее с собой. Чудеса начались, когда мне исполнилось сорок лет - примерно с тех пор я заметил, что перестал стареть. Я болел, подхватывал всякую заразу, как и все люди, но быстро выздоравливал и никогда не имел седых волос. Я все время нахожусь в одном и том же возрасте. Так я и скитаюсь по свету с тех самых пор, обреченный на бессмертие. Вот, собственно, и все.


После его рассказа воцарилось молчание. Я был ошарашен, подавлен, и на время позабыл, что хотел спросить Симонова о роли цапли в его, так называемом, спасении. Когда же я вспомнил об этом вопросе, то было уже поздно - за Симоновым пришли. Охранник объявил, что тот выходит на свободу, а меня вскоре отведут к следователю. Симонову дали пять минут на сборы; перед уходом он вытащил из своего рюкзака несколько пухлых тетрадок и вручил их мне, со словами:

- Я описывал некоторые эпизоды своей жизни. Вот, большинство сохранилось. Делай с этим что хочешь. А цаплю я забираю.


Меня, как и обещали, через час отвели к следователю, тот определил, что пребывать в тюрьме за хулиганское поведение мне надлежит еще неделю. Всю эту неделю я просидел в той же камере в полном одиночестве, и с утра до ночи читал тетрадки Симонова. Написаны они были по большей части на латыни, но охранник принес мне универсальный гаджет-переводчик с экраном, на котором отображался русский текст.


Дорогой читатель! Настоящий рассказ ставит перед собой только одну цель: опубликовать записки Симонова. В следующих главах этой книги я привожу эти записки, в целости и точном соответствии оригиналу.


Часть вторая. Пятьсот лет одиночества.


Глава четвертая. Хасмик.


Ереванская весна 73 года занимает в моей памяти особое место. Это была моя первая, и поэтому самая яркая отдушина в унылой безысходности, которая неизменно чернеет на заднем плане моего сознания. Мне уже перевалило тогда за шестьдесят, и мои подозрения относительно необычности моего организма подтверждались все убедительнее и яснее. Пожалуй, до безысходности дело тогда еще не дошло, то был период паники и ужаса перед самим собой, перед моей непонятной будущностью. В те годы я, наверное, еще не полностью потерял надежду, что вскоре все нормализуется и я начну, как все люди, постепенно стареть. Надежда эта окончательно растворилась лишь спустя столетие, во время Самаркандского погрома, когда меня заставил выбраться из братской могилы ужасный запах разлагающихся трупов, когда я был убит, казалось, наравне со всеми в деревне, но не умер, и когда моя отрубленная кисть правой руки выросла снова в течение месяца, словно распустившаяся весенняя почка.


Но вернемся в Ереван начала семидесятых, где я предавался отчаянию, хотя и лелеял еще мысль, что я просто заболел какой-то странной болезнью, которая со временем пройдет. Тогда я в первый раз наблюдал, как сверстники и друзья седеют, дряхлеют и умирают, а я остаюсь таким же молодым и бодрым, каким был в свои сорок лет. После того, как я похоронил брата Леввея, не осталось уже никого, кто мог бы поддержать меня и разделить со мной воспоминания о прошлом и страх перед будущим. Непонимание и неприятие со стороны новых людей, вышедших на главные роли в новой, изменившейся жизни, усугубляло мое одиночество; я все больше и больше становился изгоем.


И вот вдруг, весной 73 года, меня по уши накрыла любовь. Это, разумеется, не была моя первая любовь в жизни, но сейчас, оглядываясь назад сквозь столетия, я понимаю, что именно это и была моя первая настоящая любовь. Ее звали Хасмик, что по-армянски означает "жасмин", и она сочетала в себе легкость и красоту, присущую этому цветку, с такой мудростью и глубиной, какой очень редко бывают одарены женщины вообще, а уж красивые женщины - и вовсе раз в столетие. Этими своими необычными качествами она отчасти была обязана ее отцу, одному из парфянских посланников в Армянском царстве - он, обосновавшись в Армении, назвал дочь местным именем, но воспитал ее в аристократических традициях парфянского двора. Может быть, эти самые традиции старых времен я и любил в ней больше всего? Впрочем, как же, разве не была она попросту невероятно грациозна и изящна в самой сути ее существа, как в мыслях, так и в движениях, как в чувстве юмора, так и в грусти? Кто его знает, с любовью всегда так - никогда невозможно точно сказать, за что любишь. Ей было двадцать два года; она, как и все знатные парфянки, не торопилась замуж, ожидая появления подходящей партии и одобрения родителей. Она прониклась ко мне чувством с самого нашего первого разговора, я заметил это и страшно удивился. Ведь уже в то время я, хотя и выглядел свежо и молодо, и физически ощущал себя сорокалетним, но при первом же знакомстве отпугивал людей своим не-сорокалетним разговором и мироощущением; люди обычно чурались меня и редко вступали со мной в контакт еще раз. Оно и понятно - я не поддакивал, не смеялся, не проявлял особых эмоций, не поддерживал сплетни, не осуждал, не умничал, не заинтересовывался и не восхищался. На самом деле, при моей природной разговорчивости, я очень мало говорил тогда вообще, и ощущал от этого глубокий дискомфорт; но что поделаешь - говорить так, как я хотел, было не с кем. Однако с отцом Хасмик все было по-другому, а с ней самой во сто крат более по-другому - я был услышан и понят, я был принят и оценен. Я переводил тогда для чиновников Трдата римские письма; вся корреспонденция с римлянами проходила через меня; бок о бок со мной трудились парфянские переводчики, среди которых был и отец Хасмик.


Хасмик понимала меня с полуслова, а точнее вовсе без слов; мудрость веков была ее естественным состоянием; все то, к чему думающий и ищущий истину мужчина приходит постепенно, шаг за шагом, к концу своей жизни, и несет в себе как великое завоевание, было дано ей разом, целиком, в одно мгновение. Как правило, человек, получивший богатство таким способом, не знает ему цену и не рад ему, но Хасмик была исключением из этого правила - она любила и ценила свой дар; я до сих пор не могу понять, как такое возможно. Она обычно говорила о пустяках, но чувствительный человек сразу замечал, что вовсе не о пустяках она говорит. Ибо каждый пустяк откуда-то произошел и куда-то перетечет, на что-то похож и как-то весело звучит; она на самом деле язвила и издевалась над пустяками, но так тонко и малозаметно, что пустые обыватели, искренне живущие пустяками, не понимали, что происходит, и отходили от нее с чувством легкого раздражения. Любую мою глубокую мысль или наблюдение, высказанное наполовину, она сейчас же с легкостью заканчивала, и при этом гораздо точнее, чем это сделал бы я сам; впрочем, иногда я все-таки мог удивить ее, что она очень ценила; это невероятно, но она, при таком понимании вещей, была способна искренне удивляться и громко восхищаться. Еще более чудесным и невероятным казалось мне то, что при такой мудрости Хасмик была истинно веселой девушкой и все видела в положительном, жизнеутверждающем свете. Даже над пустяками она подтрунивала, на самом деле, по-доброму, как-то даже сострадательно и тепло. Это было разительно непохоже на всю ту мужскую мудрость, раздражительную и критикующую, полную желчи и печали, с которой я сталкивался в жизни на тот момент. Пожалуй, лишь один Первоучитель обладал хоть сколько-нибудь похожими на нее качествами, да и то, лишь в его лучшие годы.


Хасмик всегда была в ровном, радостном состоянии духа; радость она черпала в простейших вещах - в приготовлении пищи, в заботе о домашних животных, в матовом блеске слив и в глухом плеске колодезной воды; она разговаривала со всей окружающей ее природой, а точнее, пела с ней, и я уверен, что она слышала ответное пение. Она часто пела вслух наедине, и по-настоящему любила петь только когда бывала наедине; я поначалу просил ее спеть для меня и наслаждался ее исполнением парфянских баллад, но вскоре заметил, что пение на публику не приносит ей глубокой радости и прекратил свои просьбы. С тех пор я иногда подслушивал, как она поет за вышиванием ковра или стрижкой овец, и удовлетворялся этим, и наполнялся этим более, чем мудростью всех книг на свете. Она была воистину настоящим чудом, волшебным, неземным созданием, которое, по любым соображениям, не могло существовать в нашем мире, но вот, факт - существовало. Одно лишь было в ней для меня предсказуемо и понятно - она была одинока. Мало кто мог разделить с ней высоту полета и глубину видения и чувствования. Она ждала - долготерпимо, покорно, безропотно, открыто и беззащитно, с юных лет ждала своего счастья. И вот она встретила меня. Уж не знаю, нашла ли она во мне все, что искала, но думаю, что даже если она и пошла на определенный компромисс с собой, выбрав меня, то этот компромисс не был очень тяжелым и мучительным.


Я к тому времени ничего уже, конечно, от жизни не ждал, и молил Бога лишь о выздоровлении и, как следствие, о спокойной и заслуженной смерти. Поэтому счастье, внезапно свалившееся на мою душу, настолько ошеломило меня, что я стал иногда забываться и подумывать, что как раз вся предыдущая моя жизнь привиделась мне в бреду во время долгой болезни, а именно теперь я здоров, мне на самом деле мне ровно сорок лет, и я ничего о мире не знаю и знать не хочу. Лишь в самом начале нашего с Хасмик знакомства меня посещали мысли, что Бог просто вознаграждает меня за страдания; эти мысли вскоре развеялись и забылись, вытесненные заботами новой, счастливой жизни.


Мы много путешествовали, часто бывали у Геламского моря, где отец Хасмик приобрел небольшой участок земли неподалеку от соляных разработок. Парфяне владели древними секретами изготовления известковых красок, требующих добавления значительного количества соли; мы с Хасмик потратили немало времени, помогая ее семье наладить их традиционное производство красок на армянской земле. Ездили мы и к югу, на парфянское каменистое плоскогорье - там я заново научился править колесницей и один раз даже участвовал в массовой облаве на львов, от которых не было покоя местным пастухам. Обычно в путешествиях нас сопровождали слуги семьи Хасмик, и конечно, все это были ее личные путешествия, а я был приглашенным гостем, другом семьи.


Спустя год после нашего знакомства мы поженились. Несмотря на то, что я был без роду, без племени и вообще лишь отчасти считался в Армении уважаемым человеком, отец Хасмик не препятствовал нашей свадьбе, видя, что его дочь сделала свой выбор по сердцу. Парфянской общине это не понравилось, но особенного удивления не вызвало, ибо Хасмик с отцом и так давно уже слыли людьми эксцентричными и не слишком приверженными дедовским обычаям.


Я прожил с Хасмик самые счастливые и самые короткие тридцать лет моей жизни. Наши дети, старший Ной и младшая Лали, как водится, полностью заменили нам весь внешний мир на добрые три-четыре года; Хасмик не доверяла служанкам и няням и предпочитала возиться с детьми сама; я помогал, чем мог, но был более сдержан в попытках передать и научить, чем моя супруга - предыдущий опыт убедил меня, что, во-первых, дети учатся скорее вопреки, чем благодаря, а во-вторых, детям почти все дано от рождения, родителям же необходимо только быть самими собой, и не мешать божественному провидению свершиться.


Однако, с течением лет, по мере того, как мне выпадало все больше времени наедине с собой, ко мне стало возвращаться мое прежнее беспокойство. Этому способствовало все возрастающее удивление жены и детей относительно моего нестарения, да и среди наших знакомых расползались слухи и пересуды о том, что муж Хасмик совершенно не меняется, очень редко болеет, и не приобрел за эти годы ни единого седого волоса. Когда-то, еще при первых встречах с Хасмик, я открыл ей свою тайну, но она, ожидаемо, не приняла мой рассказ всерьез. С тех пор мы не раз шутили на эту тему, но шутки сменились настороженностью и недоумением с ее стороны, как только она воочию убедилась, что мой рассказ оказался невероятной правдой. Я наблюдал, как она долго боролась сама с собой, пытаясь принять меня таким, и принять нас такими, старалась приспособиться даже к тому, что на детей смотрели косо и показывали пальцем; призывала на помощь всю ее любовь ко мне, всю ее мудрость и отчужденность от мнения общины, но так до конца и не смогла победить в этой своей внутренней борьбе. Особенно она никак не могла смириться с тем, что ее надеждам состариться и умереть вместе со мной, не суждено было сбыться. Спустя тридцать лет совместной жизни она выглядела уже значительно старше меня, и, о моя бедная Хасмик!, к моему замешательству и испугу, она вдруг начала стесняться своей внешности передо мной; нам все тяжелее было оставаться наедине друг с другом. К тому времени Ной давно женился (на совершенно безродной девушке из провинции) и жил своей семьей, но Лали женихи сторонились, и Хасмик сильно переживала об этом. Я понимал, что причина несчастья Хасмик и Лали - во мне, осознавал, что я должен уйти из семьи и снова, как в начале семидесятых, оказаться на обочине жизни. Мной вновь овладело отчаяние, я не мог найти в себе сил оставить мою Хасмик и долго оттягивал неизбежное - с год или два, но затем окончательно понял, что пропасть между нами увеличивается и былого уже никогда не вернешь. Тогда я объявил жене и дочери, что уезжаю, и исчез из их жизни. Через год после этого Лали удачно вышла замуж и переселилась к мужу, а Хасмик жила затворницей; я снимал нижний этаж в доме неподалеку и тайно наблюдал за ней, за ее редкими выходами в храм или в библиотеку. Иногда я встречался с детьми и внуками, но всякий раз втайне, без лишних глаз и ушей, стесняясь самого себя. В те годы я уже не работал писарем и переводчиком, все время тратил в полузабытьи на вырезание деревянных фигурок, которые отдавал за бесценок продавцам игрушек на базаре; а оживал лишь тогда, когда наблюдал за Хасмик и навещал детей. Ной и Лали любили и страшились меня, Ной скорее любил, а Лали скорее страшилась, но принимали меня оба всегда с радостью и объясняли внукам, что дедушка такой молодой, потому что долго жил в горах и знает секрет вечной молодости.


Одним зимним вечером, через два года после того, как я ушел из семьи, Хасмик явилась ко мне. Она все знала про меня - и про мои посещения детей, и про мои подглядывания за ней, и про мои деревянные игрушки, и даже про мою хромую кошку, что я приютил у себя недавно, после первого выпавшего снега. Хасмик, как оказалось, тоже следила за мной и наводила обо мне справки. Мы говорили с ней всю ночь, а потом она заявила, что ни минуты больше не проведет без меня; она ушла на час домой, вернулась с корзиной утвари, и осталась жить у меня. Мы вновь воссоединились, слились в одну душу, как в старые времена. Ровно через месяц после нашего воссоединения, Хасмик зажгла вечером восемь свечей, по древнему парфянскому обычаю, и торжественно попрощалась со мной. В ту же ночь она умерла.


Глава пятая. Обреченный на жизнь.


Кто-то из древних сказал, что самое большое несчастье - пережить своих детей. В начале пятидесятых, за десять лет до моего переселения в Армению, на мою долю уже выпало, или вернее, почти выпало такое испытание. Тогда я вернулся из месячной поездки в Библ и застал свою деревню под Хевроном полностью разрушенной после набега идумеев. В живых, по сообщениям чудом выживших очевидцев, остались лишь те, кто был угнан в рабство. Деревня вся была сожжена и остатки костей уже успели захоронить; я метался в поисках хоть-каких нибудь следов, указывающих на судьбу моей жены и троих детей; в конце концов в соседней, уцелевшей деревне, мне рассказали, что видели, как гнали на юг пленных, но среди них, кажется, моих не было. Я прояснял это "кажется" еще два года, ездил с подарками к идумейскому принцу, но так ничего и не узнал. И хотя надежда моя тогда до конца не умерла, и я продолжал внутри себя разговаривать с детьми, как с живыми, но все-же чувство было именно такое - что для меня они погибли, что я их больше никогда не увижу, что я пережил их. Я путешествовал в Идумею еще два раза, уже из Еревана, в середине шестидесятых и конце восьмидесятых, оставлял там поручения по розыску моей семьи, но увы - все безрезультатно.


Я запомнил эту страшную боль от потери детей, и теперь, после ухода Хасмик, передо мной встал вопрос - хочу ли я вновь пережить своих детей, и стать свидетелем их смерти. Я вскричал внутри себя, что ни в коем случае не хочу, но вдруг меня осенило, что если дети умирают в преклонном возрасте, так, как и положено человеку, после полной, насыщенной жизни, то не имеет значения, пережил я их или нет. Не будет никакого несчастья в том, что я переживу проведших долгую и счастливую жизнь Ноя и Лали, раз уж мне выпала такая доля - жить вечно. Как раз наоборот - я должен помочь им прожить полную жизнь, уберечь их от судьбы моих первых детей, и даже заботиться о них в их старости и немощности, и вовсе не страшиться пережить их. Поняв это, я принял решение остаться в Ереване, возле Ноя и Лали, и помогать им во всем, а там - будь что будет. Теперь, спустя века, я могу сказать, что это было очень наивное и отчаянное решение неопытного и слабого человека, который заботился прежде всего о самом себе. Да, дети были нужны мне тогда гораздо больше, чем я был нужен им. Видеть и понимать это было больно, но никакой другой цели в жизни я себе тогда представить не мог. В первые годы, тем не менее, все было точно так, как я и задумывал - потеряв мать, Ной и Лали стали относиться ко мне особенно тепло; я иногда неделями оставался у них, играл с внуками и помогал по хозяйству. Более того, в 114 году мне удалось уберечь Ноя и мужа Лали от римского пленения - римляне тогда захватили Армению и многих мужчин угнали в рабство. Но я сумел добиться аудиенции с легатом Второго Неустрашимого Траянова Легиона; руку и слог этого легата я хорошо знал по римским письмам, в мою бытность переводчиком в канцеляриях Трдата и Санатрука. Легат также помнил мое перо и благосклонно отнесся ко мне, согласившись не пленить мужчин в нескольких указанных мной деревнях и кварталах Еревана. Римляне правили у нас тогда недолго - спустя три года они отозвали войска и жизнь в Армении пошла прежним порядком.


Моя собственная жизнь вокруг детей тоже, казалось, вернулась в прежнее русло, но увы, русло это быстро пересохло. Детям стукнуло уже по пятьдесят и они стали дряхлеть, внуки повзрослели, женились и жили уже своими семьями; мой молодой и здоровый вид становился все более неестественным и странным для Ноя и Лали, я все меньше был нужен им. У меня не было с ними такой сильной духовной связи, как с Хасмик; воспоминания об их детстве уже не наполняли нас всех теплом, не объединяли нас. Они нуждались в покое и компании их супругов и друзей, и моя забота о них начала тяготить их. Лали говорила мне, что она сама хочет заботиться обо мне, а не наоборот, и что будь я сейчас, как и положено, седым стариком, она бы заботилась обо мне с радостью и чувствовала бы свою миссию в жизни законченной, но я не предоставил ей такой возможности. К тому же, как и ее мать, Лали начала стесняться передо мной своей старости. Супруги моих детей стали не на шутку страшиться меня, хотя раньше, когда я много помогал с внуками, они гораздо охотнее терпели меня. Но их можно понять, они многим пожертвовали для меня - их семьи давно уже были не вхожи в храмы из-за меня, многие друзья отвернулись от них, точно так же, как когда-то отворачивались от нас с Хасмик. В пятьдесят семь лет Ной сильно заболел лихорадкой и умер. Муж Лали совсем перестал пускать меня на порог, обвиняя меня в их одиночестве, в том, что они отвергнуты обществом по моей милости. С внуками у меня еще сохранялись отношения, но слухи о моей странности уже расползлись тогда по всему Еревану; внуки вынуждены были встречаться со мной тайно, и правнуков уже почти не привозили.


Моя семейная миссия была, по большому счету, закончена. Все меньше и меньше моего и Хасмик было во внуках и правнуках, все более чужими и такими же, как обычные люди вокруг, они становились. Они превращались уже не в мою семью, а в часть большого народа, который был всей нашей большой семьей, но в котором я уже не видел почти ничего своего. Лали умерла в преклонном возрасте, а после смерти внуков я ясно почувствовал, что у меня больше нет семьи. Оставался только народ, мой родной народ, опасающийся меня, оглядывающийся на меня, как на прокаженного, не желающий принимать более от меня ни деревянных игрушек, ни бесплатных уроков чтения и языкознания.


В 172 году мой армянский период завершился - я уехал в Самарканд, пробыл там совсем недолго и вынужден был бежать в Грецию, где осел уже основательно. Во время моей жизни в Армении я часто слышал о том, что многие мои бывшие соотечественники из Иудеи бежали от римлян в Согдию. В самом начале нашей совместной жизни с Хасмик, я еще продолжал переписку с несколькими друзьями детства, которые после падения Иерусалима в 70 году, переселились в Содгийский Самарканд; впоследствии они там состарились и умерли, и я окончательно потерял связь со своим бывшим народом. Теперь же я решил восстановить эту связь, и выбрал не возвращение в Иудею, находившуюся теперь уже полностью под римским диктатом, а путешествие в Согдию. Идея эта обернулась для меня, как я уже упоминал, ужасной катастрофой - я попал в Самарканд в самый разгар еврейских погромов, встретил там смерть, которая два дня пробовала меня на вкус в братской могиле, не приняла меня и выпихнула обратно, без объяснений причин и дальнейших указаний на жизнь. Вся уцелевшая еврейская община бежала тогда из Самарканда куда глаза глядят; мы вместе со знакомым, которому я помог залечить тяжелую рану после погрома, отправились с караваном на запад и через два месяца прибыли в Салоники, где у этого знакомого жили родственники.


В Греции я никого не знал, но зато и не был никому известен, и это на время явилось решающим обстоятельством в моем улучшившемся жизненном тонусе. Единственный смысл жизни, который я на тот момент смог для себя придумать, это обучение детей; мне удалось без всяких трудностей поступить учителем грамматики в гимнасий в Салониках. Я преподавал там коптский и арамейский языки, затем иудейскую историю; все свободное время я тратил на изучение великой греческой философии и культуры и был поначалу немало увлечен ими. Одиночество, казалось, не так сильно давило на меня и мне хотелось верить, что я начал привыкать к нему, принимать его как данность. Я жил в Салониках сорок лет, а затем вынужден был бежать в Афины, по той же самой причине, по которой ранее бежал из Еревана - слухи о необычном, нестареющем учителе распространились в Салониках настолько, что меня начали преследовать и больше не брали никуда преподавать. Около семидесяти лет я продержался в Афинах, еще приблизительно столько же в маленьких деревнях на греческих островах, куда почти не доходили новости с большой земли. Пожалуй, можно сказать, что греческую жизнь я воспринимал в значительной степени отстраненно, и греком так в душе и не стал, в отличие от жизни в Армении, которая полностью превратила меня в армянина. На Грецию я скорее взирал из своего кокона, из своей затвердевшей раковины; мое армянское и иудейское прошлое еще слишком крепко сидели во мне, я был пока не готов открыть сердце для нового духа, нового чувствования. Я терпеливо и безропотно тянул свою лямку и старался убивать время за чтением Софокла, Еврипида и философов, а также за плаванием и рыбной ловлей, которые помогали забыться, приглушить голос сознания.


Я был в Греции холодным, отстраненным наблюдателем за тщетой тщет и суетой сует. Я наблюдал, отслеживая жизненный путь некоторых семей, как люди работали день и ночь, не покладая рук, копили богатство, отказывая себе при этом во всем, а затем в старости даровали большую часть нажитого состояния правителям в обмен на аристократическую грамоту; как бездарные и праздные сыновья этих новых аристократов пускали по ветру остатки отцовских состояний и разорялись настолько, что не имели возможности отправить своих детей учиться в палестру; как, наконец, эти дети опускались уже в самые низы общества и лишались за долги своих унаследованных аристократических грамот. Я был свидетелем бесчисленного множества примеров того, как родители не понимают своего предназначения, стараясь постелить своим детям мягкую дорожку в жизни и тем самым губя в детях способность самим преодолевать трудности и бороться за место под солнцем. Я видел, что слыть кем-то гораздо важнее для людей, чем по-настоящему быть этим кем-то. Я наблюдал, как люди жертвовали большие состояния в храмы с условием увековечивания их имен в храмовых летописях, а через пятьдесят лет после их смерти их имена уже никому ни о чем не говорили; на церемониях жертвоприношений Богам, когда вслух зачитывались эти имена, прихожане скучали, кривились и сквернословили, с нетерпением ожидая конца списка. Я наблюдал, как дети, из поколения в поколение, считают, что родители жили неправильно, а родители не приемлют того, чем живут дети; я убедился в том, что люди выдают привычное за правильное и не способны понять и оценить того, чего не было в их молодости. Новые поколения жили новыми модами и привезенными из-за границы диковинами, но людьми неизменно двигала все та же похоть, стремление к положению и власти, борьба за кусок хлеба и лучшую долю. Новые люди, всем обязанные усилиям и жертвам старых людей, насмехались над отсталостью и косностью тех, а уже через тридцать лет сами становились отсталыми и косными в глазах пришедших им на смену новых новых людей. Вчерашние веселые девчушки, воровавшие в моем саду персики и сливы, завтра уже сами становились матерями, смех покидал их уста и переходил на уста их дочерей, таких же веселых девчушек, также воровавших фрукты в моем саду. Если не вглядываться в лица слишком пристально, то можно было подумать, что мир не стареет и не меняется, равно как и я сам. Но не вглядываться было невозможно - мир жил и страдал, и я страдал, потому что участвовал в его жизни. Мои ученики старших классов страдали от безответной любви, а их родители страдали от несбывшихся надежд; мои холостые соседи страдали от того, что не женаты, а женатые - от того, что женаты; аристократы страдали от скуки, а ремесленники - от однообразной работы; и все они страдали от болезней и смертей. Никто из них даже не догадывался, что их мимолетное счастье возможно лишь постольку, поскольку существует их постоянное страдание - так устроен мир, и другого мира у меня для них не было. На моих глазах поколения вырастали, жили в борьбе и страдании, рождали следующие поколения и бесследно исчезали. И все это по бесконечному кругу, без начала, без конца и без какого-либо смысла. Мир людей жил в тщете, и я был обречен жить в той же тщете, хотя был уже давно ни при чем и жить не хотел. Тщетой, по большому счету, были и мои попытки чему-то научить и что-то передать; лишь единицы из моих учеников выросли ищущими, одухотворенными людьми, да и то, в основном благодаря своим врожденным качествам. Остальные использовали знания, полученные на моих уроках, для все той же суеты - получения доходных мест, престижных положений, влияния, авторитета и тому подобного.


Наблюдать за этой нескончаемой тщетой и суетой было тяжело, а иногда просто невыносимо, но если бы только наблюдать! Моя беда была в том, что я не потерял способность, а главное, потребность, чувствовать и переживать. С тех пор, как я перестал стареть, мои чувствительность и эмоциональность не менялись, всегда оставались на моем сорокалетнем уровне, но мой разум и понимание вещей непрерывно продолжали развиваться. Поэтому во время моей жизни в Греции, при мудрости и ценностях глубокого старика, моя эмоциональность и чувствительность были все еще молодыми - вот эта дисгармония и стала моим самым страшным наказанием. Почему меня не заморозили в вечной жизни в возрасте шестидесяти лет, когда мои чувства уже притупились бы? Почему я не был заморожен одинаково во всем - и в разуме и в чувствах? Увы, на эмоциональном уровне я был увековечен в сорокалетнем возрасте - я был обречен чувствовать, испытывал потребность в любви и общении. Эту потребность мне было очень сложно реализовать, я все время пытался заглушить ее в себе, но не мог и сильно страдал от этого. Искреннее общение с людьми уже давно не приносило мне ничего, кроме досады; потребность в общении я кое-как заменял чтением и мысленным диалогом с давно ушедшими в небытие авторами и философами.


С потребностью в любви было еще сложнее - очень редко находились женщины, к которым я был способен испытать чувства. За сто восемьдесят лет моей жизни в Греции я любил, может быть, всего два или три раза, и, к сожалению, не так сильно и глубоко, как любил в Армении Хасмик. Но в этих нескольких случаях я по-настоящему влюблялся, вопреки себе, вопреки своей отстраненности и мудрости; иногда я даже терял голову и всякий раз был безмерно счастлив этому. Ведь если я живу, то на мою долю должны выпадать не только тоска и страдание, а и немножко человеческого счастья. Все это были свежие, искренние чувства к весьма неординарным и даже поразительным, с моей точки зрения, женщинам. Вместе с тем, более, чем что-либо иное, я испытывал к этим женщинам участие и желание уберечь их - мне казалось, что такие изумительные и совершенно беззащитные существа заслуживают в этом мире гораздо большего, чем то, чему они предоставлены сейчас. Думаю, что из всех видов любви, мне к тому времени был доступен уже лишь этот один - любовь из сострадания и стремления сберечь уникальное. Одна из этих женщин ненавидела меня - знала, что я влюблен в нее и счастлив в ее присутствии, принимала мою помощь и заботу, флиртовала со мной, навещала меня, когда я пропадал, и при этом ненавидела.


На другой, Лидии, я женился и жил семьей, недолго, но вполне счастливо; у нее было трое детей от первого мужа, а мне она родила еще одного сына. Лидия была вдовой военачальника, хилиарха греческой когорты в войске Деция, противостоявшего в 248 году в Паннонии ордам готов. Она сильно хромала из-за рассечения левой ступни, которое она получила в бою, где погиб ее муж. Она тогда приехала в войско всего на три дня, чтобы навестить мужа, и чудом осталась жива при внезапном нападении варваров; римляне отбили атаку, но вернулась она в Афины уже вдовой. Старший сын Лидии был моим учеником в гимнасии в Пирее, одним из лучших на моей памяти; он вечно приходил на занятия в грязной, запятнанной тунике, был голодным и неухоженным, но при этом удивительно чувствительным и проницательным юношей с выдающимися способностями к языкам. Я познакомился с его матерью, когда, в один из дней, проводил его домой из гимнасия, так как он заболел и плохо держался на ногах. Дом его оказался мансардой, соединенной с голубятней - его мать, вместе со всеми тремя сыновьями, как выяснилось, разводила голубей. Мы тогда прождали два часа в компании вездесущих птиц, пока Лидия и два ее младших сына не вернулись из нижнего Пирейского маяка, где она служила смотрительницей. С ее увечной, хромой ногой, она ежедневно поднималась и спускалась по винтовой лестнице, выпускала с маяка почтовых голубей и принимала других с ответной почтой. Сыновья любили ее без памяти и во всем помогали ей. Ее, на мой взгляд, невозможно было не любить; мне казалось, что весь мир должен восхищаться ей - такая она была оторванная от реальности, отстраненная от земного, небесная, живущая полетом, птицами и ветром. Однако мир вовсе не восхищался ей - она жила впроголодь, еле сводила концы с концами; мизерной пенсии, выданной за заслуги мужа, хватало лишь на оплату гимнасия для ее сыновей. Ее мальчишкам нужна была забота и воспитание, они не готовили уроков, пропадая с матерью целыми вечерами на маяке; питались они в основном яйцами чаек, мидиями и другим подножным кормом; их одежда вечно была забрызгана каменным маслом, бочки с которым афинские солдаты поднимали раз в неделю на верхушку маяка. Я стал иногда проводить по вечерам время с ребятами в ее мансарде, пока она дежурила на маяке; вскоре я и сам стал частым посетителем маяка. В Лидии была та же отстраненность от мира, что и во мне; мы не вели с ней глубоких разговоров, но с упоением делили пополам дело ее жизни. Не думаю, что Лидия сильно любила меня, скорее она позволяла мне любить ее и очень дорожила моей заботой о детях. У нее было обостренное чувство благодарности - именно из-за него, как мне кажется, она родила мне сына, сама-то она вряд ли желала иметь еще одного ребенка. Она умерла через пятнадцать лет нашей совместной жизни - упала вниз с маяка и разбилась. Эти пятнадцать лет с Лидией живут в моей памяти как пятнадцать лет с небом, ветром, запахом каменного масла, и ночным морем, переливающимся огнями маяка. Лидия оставила меня с тремя мальчишками - старший к тому времени уже жил не с нами. Я любил их всех одинаково отстраненно и одинаково тепло, любил как только мог на тот момент, и со своим сыном возился не больше, чем с двумя старшими братьями. Все они пробуждали во мне воспоминания о моих прошлых детях и их судьбе; я знал все, что случится с моими мальчишками дальше и это знание отравляло мне жизнь. Не прошло, кажется, и нескольких мгновений, как все они выросли и начали жить самостоятельно; я, наученный горьким опытом, не собирался тесно опекать их в дальнейшем и вскоре перебрался на остров Миконос, подальше от черных туч недоверия и подозрений, которые уже давно начали сгущаться вокруг меня в Афинах.


Глава шестая. Боль.


В маленьких деревнях на Миконосе не было ни гимнасиев, ни библиотек; я быстро понял, что здесь никто ничему не учится и не желает знать ничего нового. Знание не являлось здесь ни предметом восхищения, ни причиной для зависти или ненависти - к нему скорее относились как к милому излишеству и забаве чудаков. Когда я рассказывал об идеях Платона, над моим рассказом смеялись так же весело и простодушно, как в Афинах смеялись над анекдотами о деревенской жизни. Местные пастухи и рыбаки, однако, выглядели гораздо более цельными и уверенными в себе людьми, чем утонченные афиняне, и ценили они не знание, а совсем другое. Я был совершенно нелеп на Миконосе со своей философией и языками, и поначалу не мог найти себе применения. Я много плавал в здешнем восхитительном лазурном море, утыканном бесконечными скалами и утесами, а также вспомнил свое давнее увлечение вырезанием деревянных игрушек; древесина местных оливковых деревьев, твердая и прочная, наилучшим образом подходила для этого занятия. Я поставил себе задачу как можно точнее повторить в дереве статуэтку моей серебряной цапли, и какое-то время был одержим этой идеей; все мое скромное жилище было в то время доверху заставлено моими поделками. Я проводил много времени за рыбной ловлей, вялением и копчением рыбы, и старался выполнять все действия внимательно и сосредоточенно, чтобы не думать и не вспоминать ни о чем другом. Со временем я стал как будто чувствовать и перенимать здешний растворенный в природе дух; я привык к медленному, однообразному ритму жизни. Привезенные мной сюда книги и содержащиеся в них идеи иногда вдруг казались мне действительно смешными и ничтожными по сравнению с тысячелетним укладом жизни, праздниками общины, ежедневным простым трудом, который здешние люди выполняли с достоинством и осанкой. В каждом месте своя правда, свой способ жизни, выработанный веками; уверенность местных жителей в своем пути, естественная и настоящая, неизбежно передается любому приезжему, перековывает его на местный лад. Такое у меня было чувство на Миконосе, и я вспоминал, с трепетом в душе, что уже испытывал нечто подобное давным давно в армянских деревнях - там тоже было свое, ни на что не похожее восприятие мира, которое казалось единственно правильным.


Ничем не заниматься здесь, на Миконосе, было гораздо легче, чем предаваться праздности в Афинах - там безделье давило на меня, отравляло мне жизнь, было неестественным и порочным. Здесь же оно означало невмешательство в окружающий мир; я пришел к выводу, что именно в подобном месте мне стоит коротать вечность, а вовсе не в городах, где все к чему-то стремятся, чего-то добиваются, учатся и умнеют. Я понял важнейшую вещь - здесь, на Миконосе, нет суеты! Именно поэтому я чувствовал себя лучше здесь, хотя и не был ничем особо занят и не приносил никому пользу. На Миконосе я еще раз с горечью убедился в том, что все наше знание, цивилизация, прогресс - не что иное, как суета сует.


Однако, с течением времени, бесцельный образ жизни стал медленно, но верно тяготить меня; собственная невостребованность выходила на первый план в моей душе. Я начал с досадой осознавать, что жить так бесконечно все-таки не смогу - что поделаешь - я уже был безнадежно испорчен этой самой цивилизацией и суетой; несмотря на все мое отстранение от мира, внутренне переродиться в истинного рыбака или пастуха мне было не под силу. Я твердо запомнил для себя, что когда-нибудь вернусь сюда на пару десятилетий, если городская жизнь доведет меня до отчаяния. В 285 году, после двух лет жизни на Миконосе, я отплыл на маленьком торговом судне в Афины, чтобы проведать детей и затем направиться в Рим, где Диокл, по слухам, начинал восстанавливать порядок и где всегда были в цене древние знания.


В период моей жизни в Афинах ослабленная Римская империя не слишком докучала греческим городам, но она и не защищала нас, и Афины периодически подвергались морским набегам германских варваров. Вандалы и грутунги еще в начале третьего века освоили мореплавание и наводили страх на наши суда в Эгейском море, но что гораздо хуже - они иногда собирались в огромные флотилии из десятков кораблей и осаждали наши города, порой разоряя их дотла. Однажды, кажется, в середине шестидесятых, мы с Лидией и детьми две недели прятались в горах, пока готы бесчинствовали в Афинах; римляне тогда пришли к нам на помощь слишком поздно и город после этого еще два года заново отстраивался и зализывал раны. В семидесятые, когда Аврелиан отбросил готов на север и сжег большинство их кораблей, морские набеги почти прекратились. Однако плавание между островами Эгейского моря все еще не было полностью безопасным; большие торговые суда часто нанимали для сопровождения военные корабли.


Увы, нашему маленькому судну, шедшему без охраны в 285 году из Миконоса в Афины, не повезло - мы наткнулись на полпути на корабль варваров и были взяты в плен. Готы приказали нам плыть к Геллеспонту и там высадили нас в какой-то деревне, забрав наш корабль. Все мы были вскоре проданы в рабство; три недели нас гнали, закованных цепью, по пыльным фракийским степям, далее через всю Дакию, на северо-запад, во владения германцев. Я вместе с двумя товарищами оказался в местечке под названием Будоригум; мы присоединились к рабам местного князя, сооружавшим укрепления вокруг этой деревни. Десять лет я провел в этом отвратительном месте, копаясь с утра до ночи в болотистой, влажной почве, воздвигая земляные валы - лучшее из заграждений, известных местным варварам. Готские племена находились здесь в состоянии вечной вражды друг с другом и объединялись только для грабительских походов на юг, в Римскую империю. Холодные, снежные зимы в одних лохмотьях, удушливое лето с лихорадкой и гнилой едой, смрадный воздух болот - вот что было настоящим испытанием в плену для нас, греков, привыкших к совсем другому климату. Через год моих товарищей из Миконоса уже не было в живых; я начал потихоньку общаться с другими рабами на местном наречии. Сам физический труд не доставлял мне особых страданий, даже наоборот, помогал отрешиться от себя, от дум, от воспоминаний о прошлом и страха перед неизбежным будущим. Лишь побои, частые и жестокие, в дополнение к ужасному климату, делали жизнь время от времени невыносимой; готы, в своей необъяснимой дикости, мало заботились о жизни рабов, несмотря на то, что те доставались им нелегко, в рискованных военных походах. Хотя тело мое в конце концов и заживало благополучно после побоев, но болело оно при этом очень долго и мучительно; боль была доступна мне наравне со всеми людьми - за это я особенно проклинал тогда свою судьбу. Готы вели поистине воинственный образ жизни; цивилизованная суета наших греческих полисов казалась мне детской игрой по сравнению с местными братоубийственными усобицами - беспощадной и бессмысленной суетой варваров. Впрочем, я имел возможность поразмыслить об этом в лишь те редкие моменты, когда сознание мое поднималось из мрака и ум внезапно прочищался - в драгоценные минуты отдыха и хорошего самочувствия.


В 295 году наш князь отобрал лучших рабов для сопровождения его в путешествии в Дакию; я был в их числе и мы сообща разработали несколько планов побега. Судьба, однако, сама благоволила нам и все свершилось без нашего участия - нас отбили римляне во внезапной стычке; я смог доказать свою бывшую принадлежность к империи и снова оказался на свободе. Где-то в уголке моего сердца до сих пор хранится это пронзительное чувство внезапно обрушившейся на меня свободы, и когда я вспоминаю те далекие дни, это чувство выбирается из своего уголка и вновь охватывает меня, заставляя судорожно ловить ртом воздух. Все мы, проведя в рабстве и подневольном труде с неизменной лопатой в руках долгие годы и мечтая о свободе, даже не представляли тогда, до какой степени мы уже забыли, что это такое - свобода и как в ней живут; мы, на самом деле, были совершенно беззащитны перед ней, точно также, как беспомощна и беззащитна на воле ущербная собака, прежде всегда сидевшая на цепи и регулярно битая своим хозяином. Когда я вдруг оказался предоставленным самому себе, то был в полнейшем ошеломлении и ужасе перед огромным как небо свободным временем, перед необходимостью самому принимать решения - могу ли я сесть на придорожный камень, куда пойти в следующую минуту, где добыть еду, как дотянуть до ночи, чем вообще заполнить время. Свобода разрывала меня на части, я чувствовал себя выброшенным на дорогу хомутом, который не может жить без своей упряжи. Глаза мои застилала пелена, сквозь которую была видна лишь лопата, руки чесались и ныли по ней. В прострации шатался я по селению, в котором римляне вытолкали меня взашей на улицу, поздравив с освобождением и снабдив карманными деньгами. Помню, как желудок отторгал вкусную свежую пищу местных трактиров, как мне до страсти хотелось привычного гнилого хлеба, как не помогали советы напиться, потому что брага сразу же вызывала рвоту. Лихорадочно пытаясь унять зуд в ладонях, я обламывал ветки и вертел их в руках; наконец я увидел лопату в чьем-то дворе, перелез туда и принялся копать. Я копал, копал и копал, меня пытались остановить, но я копал и в конце концов подрядился две недели разрыхлять местные огороды; мне что-то предлагали, о чем-то договаривались, а я кивал, соглашался и лишь покрепче сжимал в руках лопату, чтобы не отняли.


Теперь я понимаю, что, несмотря на мой огромный, сверхчеловеческий жизненный опыт, я вел себя тогда, как обычный человек; весь мой опыт и знания как будто погрузились во тьму, их не было со мной. Но постепенно, день за днем, сознание свободного человека возвращалось ко мне; отлично помню, как я сам, без приказания, по вдруг родившемуся порыву воли, прошел на кухню и налил себе из ведра чашку только что надоенного козьего молока. Я сел на корточки в углу, лицом к стене, сгорбился и съежился, закрывая чашку от посторонних глаз; я пил торопливо и страшно боялся, что сейчас придут и изобьют меня. Но вдруг какое-то озарение подсказало мне, что нет, никто уже не придет и не изобьет, и я вышел из угла, сел на скамью и долго плакал слезами облегчения, осознавая, что выздоравливаю, что у меня получится жить без лопаты, жить не рабом.


Так случилось, что первые несколько месяцев после освобождения оказались для меня более страшным испытанием, чем десять лет предшествующего рабства. Когда, после моих вскапываний огородов, я более или менее пришел в себя и ознакомился с текущей ситуацией, то с разочарованием узнал, что вся Дакия сейчас охвачена войной римлян с готами, все порты Понта Евксинского и Пропонтиды закрыты и добраться до Афин нет никакой возможности. Более всего на свете мне хотелось тогда быть вместе с детьми и внуками, я желал окунуться в семейную жизнь и залечить в ней раны последних лет. Неосуществимость этого желания вначале жгла меня, но затем я стал остывать и во мне пробудился и заговорил весь мой горький жизненный опыт; я подумал о том, что в Афинах могу не застать детей в живых или, что еще хуже, найти их несчастными, разочаровавшимися в жизни, брюзгливыми стариками; я явственно вспомнил всю горечь опеки состарившихся детей и вновь ощутил безысходность и суету сует.


Как же мне жить дальше? - встал передо мной тогда страшный вопрос. Ответа не было никакого. Что мне делать? Преподавать в гимнасиях - больше не хочу. Заводить вновь семью - не хочу. Читать - не хочу, ибо содержание всех книг - лишь суета и томление их авторов, которые сами знали, что ничего не знают. Знакомиться с другими странами - не хочу, ибо знаю наперед все, что увижу. Впервые в моей жизни у меня не было ни малейшей зацепки за будущее, ни единого желания или идеи, к которым я мог бы стремиться, абсолютно никакого смысла впереди.


Страшный вопль протеста поднялся тогда в моей душе, и дикое, неукротимое желание покончить со всем этим овладело мной. Я чувствовал, что теперь я в своем праве, что уже заслужил прощение, что искупил; я приказал Богу одуматься и отпустить меня. В исступлении я несколько дней карабкался вверх по окрестным горам, достиг одной из вершин и бросился вниз с огромной высоты. Даже бревно, упади оно отсюда, разлетелось бы на мелкие щепки, ударившись об острые камни белеющих внизу склонов. Помню, какое безграничное счастье владело мной во время полета; затем был страшный удар, последняя мысль о конце и темнота.


Очнулся я оттого, что рот и уши мне заливало водой; в вечернем небе бушевала гроза, грязные дождевые потоки стекали по склону горы и соединялись в один мощный ручей, который образовал в том месте, где я лежал, небольшое озерцо. Я уже наполовину был покрыт водой и постепенно приходил в сознание; рассвечиваемый вспышками молний небосвод вызвал у меня лишь мысль о том, что я не под землей, в царстве Аида, а значит, мучений больше не будет. Тем временем озерцо подняло лежащий где-то слева от меня поваленный ствол, подхватило его и вдруг отхлынуло от меня, устремляясь, видимо, по новому руслу, прежде загражденному этим стволом. Дождь переставал, а сознание вскоре вернулось ко мне настолько, что я узнал вонзающуюся в небо надо мной вершину горы, с которой я спрыгнул, и понял, к своему ужасу, что не умер. В ту же секунду я стал чувствовать жгучую боль во всем теле; из всех моих членов я мог лишь чуть пошевелить шеей, и когда сделал это и осмотрел себя, то чуть вновь не потерял сознание от ужаса - мои ноги и руки были во многих местах переломаны, кости соединялись только растянувшейся кожей; размокшие корки засохшей крови на теле подсказывали мне, что я лежу здесь уже несколько дней.


Я все же вновь потерял сознание от страшной боли, но теперь уже менее, чем на день; затем, прободрствовав чуть дольше, я опять лишился чувств; так продолжалось, наверное, с неделю, пока боль не перестала быть настолько нестерпимой, чтобы вызывать потерю сознания. Я лежал под открытым небом, не пил, не ел, двигаться не мог, но и не умирал; вокруг меня кружили грифы, но не подлетали ко мне. Наконец я худо-бедно почувствовал, что могу двигать плечами; постепенно я ощутил мышцы и тогда ко мне пришел страшный, первобытный голод. Если бы не этот голод, я так и лежал бы себе там без движения - мое сознание уже полностью вернулось ко мне и я понимал, что затея моя не удалась, что я выжил и передо мной зияет ненавистное будущее, которое я вынужден буду как-то прожить. Голод и жажда начали донимать меня, неубитая жизнь просыпалась во мне и требовала свое; я кое-как смог ползти и при следующем дожде напился воды из ручья, затем поел какой-то травы и ягод. Кожа на моих ногах и руках уже почти стянулась и кости начали срастаться; также срослись и сломанные ребра; я уже мог ощупывать заросшие раны на голове - они, очевидно, затянулись еще когда я лежал без сознания.


Увы, я выздоравливал. В течение последующих двух месяцев моими спутниками была нечеловеческая боль, предательский голод и животный испуг людей, которым я попадался на глаза. Кости мои срослись вначале как попало, вкривь и вкось, ходить я не мог, получалось лишь ползать, широко раскидывая руки и ноги в стороны. Но делать нечего, чертов голод гнал меня вперед, и в таком виде мне приходилось доползать до деревни и пробираться на рынок в поисках пищи. Помню, как с воплями ужаса люди разбегались при виде меня, как волосы вставали дыбом на их головах и овощи падали из их рук; иногда самые отважные продавцы гнали меня палками, но я всякий раз успевал ухватить что-нибудь съестное, прежде чем спрятаться в щель или забиться в подвал одного из соседних домов.


Рассказы о человеке-пауке из южной Дакии еще долго ходили по западному побережью Понта; даже на Лемносе, спустя 50 лет после этих событий, моряки, прибывавшие с севера, удивляли местных такими историями; человек-паук в их легендах пил кровь младенцев и отравлял пищу своим смертоносным ядом.


Я же через четыре месяца после своего отчаянного прыжка вниз с горы совершенно выздоровел; кости, как по волшебству, полностью выпрямились и я стал нормально ходить. Боль осталась лишь в воспоминаниях, но настолько явственных, что они всякий раз предостерегали меня от попыток решить свою судьбу подобным образом.


Глава седьмая. Филострат.


Итак, поскольку все дороги в Афины были в то время наглухо перекрыты, я не придумал ничего лучшего, чем попробовать отправиться обратно на Миконос. С большими трудностями и ухищрениями мне удалось добраться до Пропонтиды и устроиться писарем на военный корабль; в очередной раз мое умение читать и писать на многих языках открыло для меня двери, закрытые для многих. В самом начале пути наша старая трирема, зацепив кромку рифа, получила пробоину, и мы повернули на ремонт к острову Лемнос, где располагалась крупная верфь римского флота. Ознакомившись с островом, я решил на время поселиться в восточной, малонаселенной его части - небольшие деревушки, природа и образ жизни местных жителей обещали то же умиротворение и побег от суеты, что я испытал на Миконосе. И действительно, первые два месяца на Лемносе прошли именно так, как я желал: я постепенно успокаивался, залечивал душевные раны, сливался с природой. Но все изменилось в один день, когда я встретил человека, который открыл мне глаза на неведомый мне доселе род занятий, поистине не являющийся суетой, имеющий смысл и способный заполнить мою бесконечную жизнь.


Случилось это 15 января 296 года; погода в тот день, помнится, на глазах менялась от ясной к штормовой - такое всегда бывает зимой на греческих островах - две недели прохладного, равнодушного солнца и купающегося в нем спокойного моря, покрытого мелкими барашками зябких волн; затем день смуты и волнения, все более частых набегов ветра, вначале еще бессильных нарушить тишину побережья, но вскоре уже мощных, не оставляющих сомнения в приближении хаоса и бури, которые воцарятся здесь на несколько дней. Я забрел в тот день немного дальше, чем гулял обычно по берегу, впервые преодолел широкий каменный мыс, и спустился на песчаный пляж, отгороженный от большой земли неожиданно высокими скалами. Пляж не был абсолютно пуст - в ста шагах от меня, раскидывая по сторонам песок и поднимая над собой облака пыли, танцевал, кружась, человек. Он был бос, высок, одет в длинную белую тунику; его седая борода развевалась на ветру и тонула в песчаном дыму; его циклические движения, наполненные сжатой энергией, не были похожи ни на один из известных мне танцев. Я замер на некоторое время и наблюдал; танец продолжался еще минут десять, после чего артист плавно остановился, подошел к своему коврику, поднял над головой сосуд и облил себя водой. Затем он напился из того же сосуда, отступил чуть в сторону, взял в руки длинную палку и принялся что-то рисовать на песке. Танец незнакомца произвел на меня сильное впечатление, мной овладело любопытство. Я приблизился к нему на расстояние, может быть, двадцати шагов и, дождавшись его поворота ко мне, поклонился ему. Старик поклонился в ответ и как ни в чем не бывало продолжил свое занятие. Приглядевшись, я обнаружил, что он не рисовал - он чертил. Он ходил внутри выведенного на песке огромного круга и вписывал в этот круг многоугольник о нескольких десятках или даже сотне сторон. Поблизости были начертаны какие-то ряды символов, и я, немного покопавшись в памяти, узнал в них виденные мной в античных книгах обозначения из геометрии и арифметики. Я наблюдал, не шелохнувшись, за действиями незнакомца еще около часа - он чертил, записывал свои арифметические символы в странные предложения, как будто вычисляя что-то, затем снова чертил. Он видел меня, но нисколько не обращал на меня внимания; наконец налетающий со стороны моря ветер начал засыпать песком его чертежи; он подобрал свой коврик и отправился прочь с пляжа через едва заметный проход в скалах, располагавшийся прямо напротив того места, где он танцевал.


Уже долгие годы меня не посещало такое удивление, какое владело мной вечером того дня. Я пришел в то же место на следующий день, в грозу и бурю, и, прождав несколько часов, никого так и не увидел. Послезавтра я также не дождался на пляже старика и догадался, что во время неспокойной погоды я его там не застану. И действительно, через пару дней, когда шторм стих, старик вернулся на пляж. Он снова танцевал, чертил и вычислял, а я снова стоял в стороне и наблюдал. Необычная, глубинная красота лилась из его танца, сквозила из его черчения на песке, из всего его облика. В тот день мы опять лишь поклонились друг другу; он не противился моему одинокому присутствию, а я был благодарен ему за это, и до поры не желал большего. Так продолжалось еще две недели; я запомнил его геометрические символы и нашел их в книгах; он вычислял квадратный корень из двух, а также считал величины сторон прямоугольных треугольников. Я не уставал наслаждаться его кружащимся танцем, режущими, тревожными движениями рук, и позами, которые напоминали распрямляющиеся на рассвете цветы и вытягивающихся в прыжке хищников. Было в этих позах что-то еще, очень знакомое и близкое, и в один из вечеров меня осенило - одно из положений тела старика в точности повторяло наклон моей серебряной цапли; на следующий день я принес статуэтку на пляж и поставил на песок рядом с собой.


В тот день старик, закончив свой привычный ритуал, бросил на меня более долгий, чем обычно, взгляд, и несомненно, заметил мою цаплю. Он не стал уходить с пляжа своим ежедневным маршрутом, но уверенно направился в мою сторону, а я, в свою очередь, зашагал к нему. Когда мы сблизились на расстояние трех шагов, он поклонился и произнес:

- Филострат, сын Греции.

- Бен-Шимон, - отвечал я с приветственным поклоном.

- Позвольте полюбопытствовать, - указал он на мою цаплю и с минуту рассматривал ее, щуря подслеповатые глаза. - Прекрасная, несомненно древняя работа, и не греческая, - заключил он.

- Да, искусство иудейского мастера времен Иешуа, - подтвердил я.

- Иешуа? Наши Боги уходят в вечное забвение, а на их место приходит он, Христос. Вы тоже его последователь?

- Нет, пожалуй, я не его последователь, хотя когда-то я был его другом, если мне только это не приснилось, - отвечал я.

- Кто знает, кто знает, мне тоже иногда кажется, что меня давно уже нет, что я лишь снюсь самому себе, - сказал он с улыбкой, - но подождите, вы еще совсем молоды, вам еще рано забываться во сне.

- О да, увы, я молод, я такой же вечно молодой, как это море напротив нас. И как человек молодой, я вам подтверждаю, что вы не снитесь самому себе, вы существуете, и более того, прекрасно и поистине волшебно танцуете.

- Благодарю за лестные слова, - и вы тоже достойны похвалы за ваше, несомненно, искреннее внимание к моим скромным упражнениям. Я, к сожалению, действительно, уже стар. Я много чего умел в прошлом, и всеми силами старался развить это в себе, но теперь, пожалуй, жалею, что поступал так. Жалею о том, что растратил слишком много сил в разных направлениях, и нигде не достиг цели.

- Не подумайте, что я спорю с вами, но, по моим наблюдениям, цели никогда нельзя достичь. Лишь только ты достигаешь того, что ставил себе целью, как выясняется, что цель, на самом деле, гораздо выше и дальше, и даже по ее достижении повторяется то же самое, и так всегда - цель отодвигается бесконечно. Поэтому сам путь достижения цели и есть цель, и вы, несомненно, преуспели на этом пути.

- Мудрые слова, без сомнения, - отвечал Филострат, - но все же, хотелось бы дойти до весьма конкретных вещей, вполне достижимых. Это все наша молодость, такая сильная и глупая, такая расточительная и щедрая - во всем виновата она.

- Молодость бескомпромиссна, и разве это не прекрасно? - парировал с улыбкой я.

- Можно и нужно быть безрассудным, непримиримым и бескомпромиссным, пока ты молод и пока жизнь представляется эдаким волшебным облаком, где все еще возможно, все еще будет, все еще достижимо. Но однажды человек уже может охватить в своем умозрении свой конец и дорогу к этому концу. Волшебное облако рассеивается и на его месте появляются вполне конкретные ориентиры и задачи. Вот с этого момента уже нельзя быть непримиримым и бескомпромиссным - здесь уже важно расставить приоритеты и суметь выстроить свою жизнь так, чтобы достичь главного, примиряясь и вступая в компромиссы с второстепенным. Я не смог вовремя уловить этот момент и сконцентрироваться на главном, и вот теперь пожинаю горькие плоды.

- Ну, вам еще рано посыпать голову пеплом. Судя по вашим танцам, вы гораздо сильнее многих молодых и еще многое успеете. Вы позволите мне приходить сюда еще и наблюдать за вами?

- Обязательно приходите, - согласился он и мы, обменявшись дружеским взглядом, расстались.


В последующие дни я продолжил наблюдать за песочными художествами Филострата; мы больше не разговаривали и лишь кланялись друг другу, здороваясь и прощаясь. Старик танцевал всегда более или менее одинаково, но его вычисления последовательно двигались вперед, каждый день он продолжал их с того места, где остановился в предыдущий день. Мне было и любопытно и не любопытно узнать предмет и цель его вычислений - прошлый опыт научил меня, что загадками скорее следует любоваться, чем разгадывать их: решение убивает их, они живы и волшебны лишь пока не разгаданы. Поэтому я не особенно пристально наблюдал за вычислениями, и вскоре с удивлением обнаружил, что Филострат как будто знает это, и ему не нравится это. Он уже не был равнодушен ко мне, к моему вниманию - он иногда оглядывался на меня, особенно, когда записывал очередную вычисленную величину; он пытался увидеть, слежу ли я за результатами его работы, интересно ли мне, понимаю ли я, к чему все идет; он как будто хотел, чтобы я следил и понимал. Как со временем выяснилось, он лишь вблизи плохо видел, а издалека мог различать мое выражение лица и судить о моей вовлеченности в его труд. Недовольство Филострата изменило мое отношение к происходящему, я стал более внимательным, принялся думать и через несколько дней догадался, что старик вычисляет, к чему он последовательно идет. Филострат, несомненно, почувствовал это, и был теперь доволен мной; он оглядывался на меня уже не с сердитым, а с удовлетворенным выражением лица.


Так, хотя мы и не говорили друг с другом, но знали, что сейчас друг у друга на душе; я чувствовал, что для Филострата важно, что я оказался не праздным пустым зевакой, а по-настоящему заинтересованным и способным мыслить человеком; я понимал, что выдержал в его глазах некий экзамен. Между нами, несомненно, установилась какая-то связь, я чувствовал, что стал нужен ему. В один из дней я с утра сильно промочил ноги в холодном море, слегка занемог и не пришел на пляж. Вечером Филострат явился ко мне в дом и, узнав причину моего отсутствия, с облегчением сказал:

- Ну, у вас ничего серьезного. Завтра обязательно приходите. Они приплывают только два раза в год и завтра я буду петь в последний раз в жизни. Я буду петь для вас, Бен-Шимон, и хотя я уже не очень могу петь, но для вас постараюсь.

- Кто приплывает?

- Завтра увидите, приходите. Я хочу, чтобы вы это видели.


На следующий день Филострат появился на пляже позже, чем обычно. Он тащил на спине огромный мешок, того сорта, в котором перевозят продукты на торговых судах. Впервые за время нашего знакомства я заметил на нем сандалии, да и одеяние на нем было странное, теплое, шерстяное. Он подозвал меня и сказал, что сегодня танцевать не будет, чтобы сэкономить силы для пения.

- Наблюдайте, как всегда, за моими вычислениями, но следите также и за морем, и если увидите что-то необычное, то дайте знак, - сказал он мне.

Около часа Филострат чертил и вычислял, поминутно оглядываясь на накатывающие на берег волны. Я тоже смотрел, ничего особенного не замечал, и вдруг мне показалось, что я слышу легкое шипение или свист со стороны воды. Иногда такие звуки можно слышать от проплывающей вблизи стаи дельфинов, но они всегда показываются над водой, сейчас же я ничего не видел.

- Вы тоже слышите это? - обратился ко мне Филострат. - Они здесь!

- Кто?

- Терпение, скоро увидите.

Филострат подошел вплотную к воде и издал резкий, как у чайки, крик, потом еще раз, но более протяжно, а затем его крик перешел в пение, ритмичное и довольно высокоголосое, свойственное женщинам. Он старался петь громко, заглушая прибой, и видно было, как тяжело ему это давалось. Когда-то я уже слышал очень похожее пение, но теперь, на пляже, не смог вспомнить, где и когда; лишь через три дня, на рассвете, мне приснилась Хасмик, поющая во дворе нашего дома в Ереване, и я, проснувшись, осознал, что ее пение и пение Филострата - одной природы. Теперь же, на берегу, я был загипнотизирован этим пением и ожиданием чуда, и оно не заставило себя долго ждать - над волнами вдруг стало проступать что-то похожее на округлые перевернутые лодки, с днищами, покрытыми водорослями и пятнами грязи; эти лодки приближались к нам и вскоре впереди них поднялись над водой огромные яйцеобразные головы. Я на секунду остолбенел от изумления, но вдруг все понял - о Боже, перед нами были гигантские морские черепахи! Каждая из них была обьемом с хорошую корову, они выползали из моря пользуясь крыльями, в несколько раз превосходящими по величине лопасти весел римских военных кораблей. Их было, наверное, с десяток, они глядели на нас темными, размером с крупное яблоко, умными глазами. Филострат принялся вытаскивать из своего мешка стебли и листья каких-то растений, я узнал в них побеги молодого тростника, растущего в здешних прибрежных заводях. Старик начал кормить этой зеленью черепах, хлопал их по спинам и крыльям; он крикнул мне, чтобы я не стеснялся и присоединялся к нему, и я, постепенно выйдя из прострации, также угостил листьями нескольких животных помельче. Вдруг Филострат подбежал к одной из черепах, схватил острый камень и срезал с крыла животного массивное жемчужное ожерелье.

- Смотрите, Бен-Шимон, смотрите сюда! - в восторге закричал он. - Жемчуг не потемнел и не потрескался! Значит, я все-таки был прав, состав морей в противоположной части Ойкумены не отличается от нашего. Если бы вы появились здесь десять лет назад, то застали бы в живых Нестора, моего товарища - он утверждал, что моря по ту сторону большого океана содержат в себе значительное количество кислоты, выделяемой несметными полями придонных водорослей.

- Эти черепахи приплывают с другой стороны океана?

- Да, и по моим многочисленным измерениям, за полгода они проделывают в водах около двухсот тысяч стадий.

- Но двести тысяч стадий - это почти окружность всей Земли, если верить Эратосфену!

- Именно так, эти животные - истинные морские путешественники и за свою долгую жизнь огибают Землю сотни раз.


Мы кормили и ласкали черепах до самого вечера; на закате солнца они зашевелились, начали выкапывать свои крылья из песка и медленно разворачиваться к морю; начавшийся прилив помог им быстро достичь воды и они исчезли в пучине. Как только это случилось, Филострат поклонился мне и собрался, как ни в чем не бывало, уходить. Но я не был готов отпустить его сегодня так сразу; пораженный всем, что здесь только что происходило, я вдруг спросил:

- Скажите, Филострат, в прошлый раз вы говорили, что пожинаете горькие плоды того, что не смогли когда-то сконцентрироваться на главном. Что это за плоды? Какой цели вы боитесь не успеть достичь?

- Давайте-ка разведем костер и согреемся, уже холодает, - ответил он, посмотрев на меня одновременно и с горечью и с удовлетворением от моего вопроса.


Мы собрали хвороста и развели огонь; свежий ночной бриз хорошо раздувал пламя и разносил по пляжу крупные, яркие искры. Мы не торопились с разговором и оба все еще переживали волшебство, в которое были погружены этим вечером. Наконец Филострат прервал молчание и спросил:

- Бен-Шимон, есть ли что-нибудь на свете, что чрезвычайно важно для вас самого, существует ли у вас какая-то цель в жизни?

- Не скрою, когда-то давным-давно у меня были цели. Но с годами я убедился, что абсолютно все под этим звездным небом - суета сует и не имеет никакого смысла.

- Но вот, к примеру, вы же понимаете, чем я здесь занимаюсь, что высчитываю? Это, по-вашему, тоже суета и не имеет никакого смысла?

- Вы высчитываете Архимедово число - отношение длины окружности к ее диаметру, и уже высчитали это число с точностью до десяти знаков. Объясните пожалуйста, почему вам так важно найти и все остальные знаки?

Филострат насупился, посерьезнел, лицо его окаменело, он вскочил в душевном порыве на ноги, но потом снова уселся и сложил руки на груди.

- Да, это и есть моя цель, та самая цель, которую я боюсь не успеть достичь, - заговорил он мягким, глубоким, каким-то не прежним своим голосом. - Поймите, число, которое я ищу - это истина. Она безусловна и абсолютна, в отличие от всего, что вы видите перед собой. Она не вопрос взгляда, мнения, вкуса или оценки, она одна для всех, для каждого существа, живущего на каждой из этих бесчисленных звезд. Истина! Разве есть что-нибудь важнее истины? Универсальная истина сама по себе не может не иметь смысла. Но от этой истины зависит также и многое другое. Кто знает, может там после двадцатой цифры пойдут сплошные нули. Если это так, то наш мир непрочен, он распадется на атомы через несколько тысяч лет, а если это не так, то он будет существовать пока не погаснут звезды. Эта истина определяет жизнь всего человечества. Или для вас жизнь наших детей, жизнь всех наших братьев и сестер тоже не имеет значения? Вы не любите людей?

Я молчал. Я знал ответ на его вопрос, но чувствовал сейчас совсем другое. Я чувствовал, насколько я погружен внутри себя лишь в собственную беду, в собственную проблему, насколько давно меня уже не волнуют беды и страдания человечества, а волную лишь я сам. Но я отлично помнил, что за этой завесой собственной беды живут беды всех и каждого, я знал, что ушел, спрятался от этих бед, и спрятался именно потому, что не был равнодушен к ним.

- Я люблю людей, Филострат, очень люблю, - ответил я старику.

- Ну то-то же, - воскликнул он с неподдельной радостью. - То-то же, я не мог в вас ошибиться.


Придя домой и разобравшись в себе, я понял, что истину Филострата, на данный момент своей чертовой бесконечной жизни, я люблю больше, чем всех людей на свете.


Глава восьмая. Архимедово число.


Филострата я больше никогда не видел. Я пытался наводить о нем справки, но быстро понял, что искать его, узнавать его судьбу - бесполезно, а самое главное - не нужно. Отшельники, обитавшие в маленьком погосте поблизости от нашего пляжа, на все мои вопросы о старике лишь качали головами, хотя и смотрели на меня с пониманием и участием. Я чувствовал, что по какой бы причине он ни пропал - такова была его воля, и мне не следует нарушать ее.


Истина. Да, несомненно, истина - это не суета, это то, чему стоит посвятить жизнь. Более того, ей можно посвятить много жизней, а этого добра у меня как раз было в избытке. Филострат подарил мне удивительное откровение, за которое я никогда не устаю благодарить его. "Итак, на ближайшие сто лет мне есть чем заняться", - сказал я себе, и на душе у меня просветлело, тяжкое бремя апатии и безысходности как будто свалилось с плеч. Мои планы жить уединенно на природе были теперь не бесцельны, это уже не было просто побегом от мира, от суеты. "Филострату не хватило жизни на свое дело, а у такого бездельника, как я - полно бесполезных жизней. Ну что же, в данном случае я в силах исправить эту обычную блажь Бога, который раздает цели тем, кто не может их достичь, а возможности - тем, у кого нет никаких целей", - думал я, отправляясь на рынок за краской и пергаментом. "Несчастный старик был близорук и поэтому не мог пользоваться пером, ему приходилось чертить длинной палкой на песке, но я-то буду работать гораздо быстрее и погода не будет мне помехой", - таковы были мои первоначальные планы.


Семьдесят лет я провел на Лемносе, добывая по крупицам, цифру за цифрой, истину Филострата. Я дал себе клятву вычислить двадцать пять знаков Архимедова числа и сдержал ее, хотя это далось мне, в целом, очень даже непросто. Ведь, как говорил мой брат Леввей, человек знает лишь внешнюю сторону вещей и понятия не имеет о том, за что он берется. Я в полной мере прочувствовал это в первые полгода моей новой жизни, посвященной нахождению Архимедова числа. Для начала мне пришлось промучиться пару месяцев, прежде чем я понял, что корпеть над расчетами взаперти, при свече, с пером и пергаментом - это совершенно не мое. Даже всеми известными мне языками и стилями каллиграфии я в свое время овладел как-то легко и естественно, в жизни, без долгого сидения за партой. Поэтому, зная, что у меня в запасе есть сколько угодно времени, я решил работать под открытым небом, на песке, как это делал Филострат. Однако и на песке меня поджидали абсолютно неожиданные неприятности. Одно дело - порисовать треугольники день-другой, и совершенно другое - превратить это занятие в образ жизни, в единственное, чем целыми днями занят твой мозг. Через месяц вычислений на песке я начал не то чтобы сходить с ума, но ощущать себя очень странно. Мои руки стали непроизвольно дергаться, за трапезой я начал проносить пищу мимо рта, округлости отдаленных холмов вдруг стали казаться мне треугольными, а мои собственные ноги - кривыми. Я догадался, что переборщил с работой, что нельзя заниматься вычислениями беспрерывно, и стал уделять занятиям лишь полдня, а в остальное время плавал, бегал и ловил рыбу. Это помогло лишь отчасти, чертовы треугольники и дуги все равно причиняли мне зрительные расстройства, я начинал потихоньку их ненавидеть. При мысли о том, что у меня, возможно, не получится сдержать мою клятву, я впадал в отчаяние. Я думал в такие моменты, что быть бессмертным - это еще не залог успеха, что нужно быть воистину особенным человеком, чтобы заниматься такого рода работой.


Однажды, во время моих вычислений, со мной случилось особенно сильное помутнение рассудка, закружилась голова, меня повело в сторону и я, обернувшись вокруг себя, описал короткий полукруг и упал на песок. Лежа, я почувствовал себя как будто лучше и удивился этому. Тогда я поднялся и описал на песке уже целый круг, а также попробовал кружиться, раскинув руки в стороны. Это еще больше оживило меня, в голове прояснилось, глаза стали видеть лучше. "Чудеса", - подумал я, но вдруг вспомнил танцы Филострата и поразительная догадка осенила меня. Тогда я искупался в море, выбежал обратно на пляж, описал, поднимаясь на носки, несколько больших кругов на пляже, при этом вращаясь вокруг себя - я старался повторять движения Филострата. После этого я два часа чертил палкой на песке и вычислял длины сторон в полнейшей ясности ума и зрения, вечером ел с прекрасным аппетитом и отлично спал. В последующие несколько дней я, не веря своему счастью, исполнял танцы Филострата между вычислениями и убедился, что мои расстройства окончательно прошли и я действительно нашел способ сбрасывать умственное напряжение, накапливающееся после занятий. Моя работа пошла теперь гораздо быстрее и веселее. Филострат, как выяснилось, танцевал вовсе не для красоты!


Так я почувствовал подлинную необходимость в танце и уже не мог обходиться без него. Постепенно мне открылось, что танцевальные движения не только освежали мозг, очищая его от засилья геометрических построений. Нет, в них было кое-что поважнее - они оказались внутренним, скрытым этапом моих вычислений, во время которого, во первых, полученные мной прошлые результаты бессознательно упорядочивались, а во вторых, я настраивался и духовно подготавливался к добыванию будущих результатов. Охотнику для поимки добычи нужны эмоции. Нет эмоций - нет добычи. Ничто не дается легко, само по себе, на все нужно настраиваться, внутренне собираться. Мой танец давал мне все это, я выходил из него с эмоциями и зарядом для новых вычислений.


После того, как я привнес в свои занятия танец, я начал неуклонно и счастливо двигаться в своих вычислениях вперед. Тридцать лет подряд я поистине наслаждался жизнью - я унесся в свой личный мир, в реальность одной нескончаемой медитации, растворился в песке, море, танце и прямоугольных треугольниках. Я работал в свое удовольствие, по нескольку часов в день; летом я также подолгу плавал, а зимой ловил рыбу; я научился никуда не торопиться. Всякий раз, осознавая это, я был счастлив - мне, в отличие от обычных людей, не нужно было никуда торопиться, я все мог успеть, я ощущал себя сильнее самого Хроноса! В целом, совсем не математиком видел я себя тогда, но охотником, старателем великого сокровища, доступного только мне. Впридачу к моим вычислительным успехам, мне удалось найти способ вызывать на берег морских черепах - и в этом мне также посчастливилось стать последователем Филострата. И хотя петь я так никогда и не научился, но черепахи отзывались на мой резкий, подражающий чайкам, крик; два раза в год я кормил и ласкал их, чистил песком их панцири и отпускал их в закатное море.


В январе 325 года до Лемноса дошли слухи, что император Константин сзывает со всех земель иерархов церкви Христовой на вселенский собор. Здесь, на острове, христиане уже давно не скрывались и открыто исповедовали учение Иешуа; моряки рассказывали, что и по всей Римской империи христиан теперь не только не притесняют, но даже ставят в пример; их храмы строятся повсеместно, а церковные земли не облагаются земельным налогом. Однажды вечером ко мне в дом вдруг самолично явился епископ местной епархии и попросил сопровождать его на собор в Никею, для переводов бесед с иностранцами и толкования редких книг. Я был удивлен и не мог понять, откуда этот священник знает о моем владении языками, но приглашение принял, ибо отказ такому человеку, скорее всего, означал бы для меня прощание с моим текущим образом жизни, и вообще с островом.


В конце мая того же года мы переплыли на материк, наняли карету и отправились в Никею по оживленной торговой дороге. После тридцати лет уединения я был поражен людьми и скоростями. Кто все эти люди? Откуда они взялись в таких количествах, и почему они так суетятся и торопятся? Мне тяжело было смотреть на них, слышать их громкие, пустые разговоры; путешествие в Никею немало ужаснуло меня. Но сам Никейский христианский собор, на котором выступали крупнейшие пресвитеры со всех концов света, ужаснул меня неизмеримо сильнее. Собор этот, на протяжении двух месяцев, с раннего утра и до позднего вечера, был заполнен отвратительнейшей борьбой амбиций, разделением сфер влияния, обсуждением порядка ритуалов и богослужений, установлением запретов и правил жизни клириков, и прочей белибердой, которую я всегда ненавидел в любых человеческих объединениях - живой дух в них всегда оказывается погребен под сводом правил и положений регламента. "А где же во всем этом ты, Иешуа? Тебя-то здесь совсем нет!", - мысленно кричал я, присутствуя на совещаниях собора. Все эти священники, прикрываясь именем моего Первоучителя, лишь выбивали себе более важные роли в иерархии, хулили враждебные ереси, в надежде прибрать к рукам их паству, но ни слова не говорили о том, чему собственно учил Христос. Видимо, священники считали, что сами по себе идеи Иешуа слишком просты и наивны, и потому недостойны обсуждения такого высокого собрания. Зато собор кишел бесчисленными спорами о личности Иешуа - о его божественном происхождении, единосущности с Богом-отцом и тому подобными вещами, выдуманными за последние три века фанатичными христианами. Все, что говорилось на соборе об Иешуа, не имело ни к нему, ни к его идеям, абсолютно никакого отношения.


"Ах, Иешуа, брат мой, лучший мой друг. Твоим именем теперь называется целая церковь, и прости их, этих алчных до власти священников, лишь бы они учили свою паству тому, чему учил ты - любви к ближнему, равенству, братству, взаимопомощи. Я буду молиться об этом. Они сделали из тебя идола, сделали Бога - и пусть их, лишь бы они не сделали из людей покорных баранов, в угоду императору и для достижения личных амбиций", - так думал я во время Никейского собора. "Люблю ли я людей, моих братьев и сестер? - спрашивал меня в последней нашей беседе Филострат. Если бы я не любил их, разве предал бы я тебя, Иешуа? Если бы я не любил их, то лежал бы себе сейчас спокойно, как все, зарытым в землю, и ни о чем бы не беспокоился. Но что мне было делать, Иешуа? Ведь ты же сам учил нас спасать людей, и при этом, в возвышенной слепоте своей, ты вел весь наш народ к гибели от римских мечей. Я с радостью погиб бы тогда за тебя, Иешуа, если бы знал, что народ наш останется невредим. Что мне было делать, Иешуа? Что мне сейчас делать, Иешуа?" - таким мыслям предавался я, когда не был занят переводами бесед нашего епископа с заморскими гостями собора.


В последние дни собора ко мне подошли послы самого Константина и передали просьбу поступить на службу в его библиотеку в Милане - там нужны были переводчики с редких древних языков. С подобными предложениями ко мне также обратились пресвитеры Кордубы, Рима и даже Каппадокии. Я немедленно отказал им всем, сославшись на неотложные дела, но обещал подумать, и к сожалению, действительно, стал иногда думать. Люди. Ох уж эти люди. К концу собора я осознал, что все-таки соскучился по ним. Переродился ли я в истинного отшельника и философа, совсем не нуждающегося в людях? Нет. Люди и отталкивали меня и притягивали одновременно, и с этим чертовым притяжением я ничего не мог поделать. К тому же, я высчитал к тому моменту уже двадцать два знака Архимедова числа, и прояснил сомнения Филострата - нулей там не было, старик мог спать в могиле спокойно и не волноваться за незыблемость основ нашего мира. Вернувшись на Лемнос, я продолжил свой прежний образ жизни, но уже не с такой радостью и отстраненностью от мира - думы о людях, о книгах и о новых городах посещали меня все навязчивей. Для того, чтобы сдержать свою клятву, мне оставалось вычислить еще три знака Архимедова числа, и я потратил на это целых сорок лет. Работа шла все медленней, эмоций для ее продолжения становилось все меньше. Увы, моя жизнь больше не была лишь сплошной посвященной делу медитацией; я стал потихоньку навещать портовую библиотеку и засиживаться за книгами. Меня вдруг начала донимать местная погода, особенно зимы стали казаться мне чрезмерно дождливыми и холодными - я сильно мерз и никак не мог согреться. Я все еще истинно радовался танцу и был слит с песком и морем, но вычисления больше не грели меня, душу грызло нетерпение. Я иногда снова стал вырезать мою цаплю из оливковой древесины. Цаплю, необъяснимым образом не отнятую у меня германцами в период моего рабства, верную спутницу моей жизни. Я дотянул все-таки до конца и вычислил все двадцать пять знаков, но уже незадолго до этого списался с Григорием Нисским из Каппадокии и предложил свои услуги по переводам старинных пергаментов. Оттуда было недалеко до моей второй родины - Армении, и я планировал навестить ее; во мне вдруг проснулось недюжинное любопытство - как там Ереван, Геламское море, как там парфянская община? 366 год был последним годом моего греческого периода - тем летом я уехал в Каппадокию, в Ниссу.


Григорий Нисский оказался фанатичным богословом-догматиком, употребившим весь свой недюжинный ум и способности на толкование Священного Писания и разрешение тринитарных споров - тех самых вещей, которые ужаснули меня на Никейском соборе. Ничего он не понимал про настоящего Иешуа, но зато знал великое множество всего, что было связано с церковью Иешуа. Никакие вопросы, кроме богословских, не интересовали его; я не находил с ним общего языка и продержался в его епархии лишь два года, успев перевести за это время несколько старинных арамейских папирусов на латынь. Также за это время я посетил Армению, но, пожалуй, мои ожидания от путешествия туда не оправдались - не было там уже никакой парфянской общины, не было производства красок, начатого семьей Хасмик, не было и того старого духа, который я когда-то любил. Совершенно новая жизнь цвела на старых местах, жизнь - чуждая для меня почти в той же степени, в какой чужда она была для меня в Каппадокии.


Я упоминаю Каппадокию в своем рассказе лишь по одной причине - там я познакомился с монахом-арианином Швелием, который оказал на меня не меньшее влияние, чем Филострат. Арианство, отвергающее догмат Троицы, было осуждено на Никейском соборе; ариане подвергались с тех пор гонениям и скрывались. Швелий жил недалеко от Ниссы в подземной пещере - ими кишели местные полуразрушенные горы. Даже подземные города были вырублены кое-где в этих диковинных горах, люди прятались там от жары, гонений, войн и других прелестей наземного существования. Швелий общался с Григорием Нисским, вел с ним споры о Троице; во время одного из таких споров мы и познакомились. Мы сразу хорошо сошлись со Швелием и провели немало вечеров за разговорами; он водил меня по местным бесчисленным подземным лабиринтам и учил искать особую воду, богатую газами и потому полезную для пищеварения.


Швелий - единственный из всех, кого я повстречал к тому моменту на своем жизненном пути, кто сразу принял то, что я бессмертен, увидел это; мы много обсуждали мою беду, он хотел помочь мне и действительно чувствовал мое отчаяние и боль вечной жизни. Умнейшим и очень сострадательным человеком был он, и к тому же, видавшим в свое время некоторые явления, которые убедили его в том, что в подлунном мире все возможно. Он носил в душе огромное собственное горе - несколько лет назад его жена и двое детей погибли во время восстания персов против римлян. Он тогда не сумел уберечь их, так как был по делам в соседнем городе; его до сих пор мучали ночные кошмары, но по его словам, с тех пор, как он подружился со мной, ему стало намного легче, и он впервые снова почувствовал радость жизни.


Я думал тогда, что если бы Бог дал Швелию бессмертие, и у меня бы оказался навеки такой друг и товарищ, то это сделало бы мою вечную жизнь не такой уж невыносимой. Одиночество, ужасное одиночество, невозможность ни с кем разделить свое мироощущение, встретить понимание и участие - вот что страшнее всего в вечной жизни. Вдвоем со Швелием мы добились бы многих целей, достигли бы таких высот, которые одному мне покорять было скучно и тягостно. Увы, Бог сотворил меня общительным человеком, нуждающимся в дружбе и понимании, и при этом обрек меня на вечное одиночество. Тем не менее, советы Швелия помогли мне увидеть те самые цели и высоты, которых впоследствии я все же старался достичь - в одиночку, но с тенью Швелия в душе. Приведу здесь некоторые из его высказываний:


"Лучше быть наполовину слепым - можно придумывать вторую половину вещей".

"Правильно решить вопрос могут многие, а вот правильно поставить вопрос дано немногим".

"Кто бежит от страдания, тот никогда не родится".

"Больше всего пользы себе приносит тот, кто приносит пользу другим".

"Ищи не ища, и проси не прося. Заслужи - и тогда воздастся тебе".


Глава девятая. Сверхчеловек.


Весной 369 года меня по обвинению в ереси и колдовстве выслали для суда в центральную епархию империи. Однако еще по дороге, по обрывкам разговоров стражи с прибывающими из столицы гонцами, я понял, что моей судьбой заинтересовались на самой верхушке римской власти, и до суда дело пока не дойдет. И действительно, сразу же по прибытии в Милан, меня вместо тюрьмы препроводили не куда-нибудь, а в покои самого императора Валентиниана. Я хорошо запомнил мое знакомство с ним, его живое любопытство, нетерпение и непосредственность в разговоре. В первый вечер мне было приказано ожидать императора на скамье в небольшой гостевой зале, тускло освещенной несколькими бронзовыми масляными лампадами. Я ждал долго и уже начал понемногу клевать носом в зыбком полумраке, когда в залу быстрым шагом вошел высокий светловолосый человек в пурпурной тоге. Он приблизился к массивному мраморному столу, расположенному в центре залы, и громко выругался по-гречески: стол был нечист и залит водой. Император нервно выбежал из залы; тотчас показался прислужник, вытер стол насухо, поставил на него блюдо с фруктами, и зажег на стенах еще три лампады. Вскоре после этого император Валентиниан появился снова, взмахом руки подозвал меня к столу и пригласил садиться.

- В наших восточных провинциях не знают цену настоящим ученым. Добро пожаловать, Бен-Шимон!

Я низко поклонился императору, на что он лишь отмахнулся и заявил, что желает говорить со мной начистоту, без излишнего этикета и условностей.

- А вы, Бен-Шимон, поразительно похожи на своего отца, или даже деда. Того, кто удивил всех знанием парфянского языка на Никейском соборе. Сейчас покажу вам кое-что.

Он хлопнул в ладоши, в залу вошел сановник, протянул Валентиниану несколько свитков и удалился. Император развернул передо мной один из документов и я увидел свой собственный портрет, нарисованный на пергаменте темной охрой; я был запечатлен на фоне колоннады дворца Константина в Никее.

- Это ваш дед или отец?

Я на секунду призадумался. Император, несомненно, уже немало знал обо мне и хотел от меня откровенности; что-то подсказывало мне, что сейчас как раз тот случай, когда можно позволить себе говорить чистую правду, и более того, нужно делать это.

- Ни тот ни другой. Это я сам. Я, как бы вам ни трудно было в это поверить, не старею и не меняюсь, - так ответил я Валентиниану.

- Да? Благодарю за откровенность. Я навел о вас кое-какие справки и могу подтвердить, что ваши слова не лишены оснований. Вас должны были судить за колдовство, но этим христианам лишь бы осудить человека, чье поведение не вписывается в их каноны. Скажите, вам нравится христианство?

- Мне нравятся идеи Иешуа, но не церковь, не ее предписания и обряды.

- Мы еще поговорим с вами об идеях Иешуа. К сожалению, с церковью уже поздно что-то менять, христианство с нами уже навсегда. Но позвольте, не знакома ли вам вот эта рука? Здесь внизу подпись: "Бен-Шимон".

И он развернул передо мной другой, более древний пергамент.

- Это рука Луция Коссония Галла, сенатора, а впоследствии легата Второго Неустрашимого Траянова Легиона; здесь моя переписка с ним, времен конца императора Нервы.

- Не откажите в любезности, напишите, пожалуйста, вот эту же фразу на чистом листе.

Я написал, и наблюдал, как Валентиниан с удивлением сверяет мой нынешний почерк с пергаментом, которому было уже более двухсот пятидесяти лет.

- Ну хорошо, а не знаете ли вы вот эту руку? - и он показал мне небольшой обрывок папируса - обрывок, появившийся на свет после одного из моих горячих споров с Первоучителем.

- Это он и никто другой.

- Кто он?

- Это Иешуа, и происхождение этого обрывка, открою вам всю правду, связано с моей ссорой с Иешуа по поводу приобретения оружия для восстания против Пилата.

Валентиниан был очень доволен. Он поднялся, сгреб свитки, похлопал меня по плечу и сказал:

- Сегодня не самый бесполезный день в моей жизни. Продолжим завтра. Вас проводят.


Назавтра я был приглашен уже в тронный зал и мы долго беседовали с Валентинианом.

- Я слишком практический человек, чтобы верить в ваше бессмертие. Но волшебник вы - из ряда вон, и не зря вас обвиняли в Каппадокии в колдовстве, - начал он, протягивая мне чашу с вином. - Однако, забудем пока об этом. Что вы можете сказать о толпе? Она ведь всегда глупа, и управлять ей, казалось бы, несложно. Но с годами я убедился, что толпу нужно неустанно держать под наблюдением, ведь она, чуть расслабишься, готова взбунтоваться.

- Видите ли, толпа - это очень большое число людей, а большие числа - это вообще весьма обманчивая вещь, - отвечал я. - Парадокс больших чисел, или парадокс толпы, заключается в том, что в толпе почти нет умных людей, но при этом в ней очень много умных людей. Вы меня понимаете?

- Вполне понимаю, и получается, что умных людей вовсе не нужно так уж много, чтобы взбунтовать толпу?

- Совершенно верно, и по той же причине мы можем заметить, что толпа, хотя и глупа и не знает куда идти, но всегда выбирает правильную дорогу.

- Дайте мне совет - как вычислять в толпе этих умных людей? Вы на такое способны? Мне необходимо подчинять таких людей государству, и таким образом направлять толпу в нужном мне направлении.

- Боюсь вас огорчить, но эти люди - не просто умные. Они еще и независимые и не склонны кому-либо подчиняться. В этом проблема любой власти. Хотите подчинить их - действуйте в интересах этой самой толпы, простых людей, - и тогда, и только тогда эти умные люди сами с охотой подчинятся вам.

- Только тогда? - с наигранным разочарованием в голосе спросил Валентиниан.

- Только тогда, - твердо отвечал я.

- Их нельзя подкупить?

- Нет. Любого другого из толпы можно, но их - нет.

- Хорошо, я вас понял. Теперь поговорим лично о вас. Мне нужен опытный человек, который знает толпу и знает человеческую природу. Верный человек, который будет моей правой рукой и опорой во всех моих предприятиях - в подчинении толпы и в предотвращении в ней мятежей, в разделении и властвовании на покоренных территориях, и в других планах империи, которые я хочу реализовать. У меня уже есть несколько таких советников, и я предлагаю вам стать еще одним.

- Я могу отказаться?

- Нет.

- И тем не менее, я откажусь.

- Почему?

- Потому что эта ваша цель - подчинение сотен тысяч людей ради процветания государства и разврата римской знати - эта ваша цель не кажется мне благородной.

- Поберегитесь, эта цель - испокон веков цель империи.

- И тем не менее.

- Отказаться, как я вам уже сказал, нельзя.

- Вполне понимаю вас, но я отказываюсь.

- Вы сами не хотите принадлежать к римской знати? Не хотите славы и богатства?

- Нет ничего более вульгарного, чем слава, и не тот богат, у кого есть деньги, а тот, кому они не нужны.

- В таком случае, Бен-Шимон, завтра вы будете осуждены за колдовство и вас обезглавят.

- Какая прекрасная мысль! Я обеими руками за! - с улыбкой отвечал я императору.

Мы оба поднялись, разговор, казалось, был закончен. Валентиниан взирал на меня с искренним изумлением, ибо вряд ли найдется человек, который может совершенно равнодушно и даже с радостью воспринять из уст императора такой вердикт. Вдруг Валентиниан положил мне ладонь на плечо и попросил садиться.

- Вот еще что, - сказал он, - этот ваш Иешуа говорил, что нет такого преступления, за которое нельзя при искреннем раскаянии получить прощение. Это так?

- Иешуа учил так, но, если вам интересно мое мнение, то я не вполне согласен с этим.

- Мне интересно ваше мнение.

- Я полагаю, что есть исключение из этого правила. Завоеватели, которые одним росчерком пера обрекают на неизбежную смерть тысячи людей - не подлежат прощению. Солдаты убивающие - могут быть прощены Богом, но императорам, начинающим войны - не будет прощения.

- Боже мой, Бен-Шимон, со мной так никто никогда не разговаривал. Вы наговорили здесь уже на десять казней. Вы поистине не боитесь смерти.

- Это так.

- Вы страшный человек, Бен-Шимон. Однако я подумаю над вашими словами. Сейчас передо мной стоит выбор - начинать ли новую завоевательную кампанию в землях северных алеманнов, или ограничиться дальнейшим подчинением уже завоеванных южных земель. Давайте договоримся так: обдумайте мое предложение до завтра. Если вы согласитесь, то получите в подарок титул и впридачу любой из небольших островов или уездов империи - такой вотчиной могут похвастаться не более десятка римских вельмож.


Ночью меня вдруг осенила идея. Фраза Швелия о том, что больше всего пользы себе приносит тот, кто приносит пользу другим, приобрела для меня, в свете обещанного императором имения, вполне конкретный смысл. На следующий день я заявил Валентиниану следующее:

- Я готов согласиться на ваше предложение с двумя условиями: Первое: я буду служить вам не более десяти лет. Второе: вы не должны начинать войну против северных алеманнов.

- Вы меня опять удивляете, Бен-Шимон. Я полагал, что решение ваше непоколебимо. Что вы задумали? Вы будете служить мне верой и правдой?

- Да, буду.

- Тогда по рукам. Договор двух мужей слова!


Так я поступил на службу к римскому императору Валентиниану. Он оказался хотя и отчасти вспыльчивым и жестоким, но в целом весьма разумным и мудрым правителем. Его взгляды на внутриимперские дела почти не расходились с моими собственными, но на захваченных территориях я исполнял его поручения с тяжелым сердцем, и часто выдумывал разные хитрости, чтобы облегчить участь местных жителей. В моих руках была сосредоточена огромная власть - я должен был курировать отбор в рабство, организовывать масштабные дренажные работы, контролировать поставки оружия в войска, и все это - по совместительству. Главная же моя задача состояла в создании шпионской сети в северной части империи, на землях бургундов и галлов, для предотвращения заговоров против римлян. Не могу похвастаться, что ни разу не пошел на компромисс с человеколюбием и совестью, выполняя задания Валентиниана, но думаю, что всякий другой допустил бы на моем месте гораздо больше жертв и людского горя. При отборе в рабство в южной Алеманнии мне удалось спасти от этой участи девушек до двадцати пяти лет и семьи с малолетними детьми. Валентиниан, узнав об этом, был сначала в гневе, но я так организовал дренажные работы в Бургундии, что для них потребовалось в три раза меньше рабов, чем было запланировано; Валентиниан махнул рукой и согласился со мной. В целом я хорошо справлялся с заданиями и он часто шел мне на уступки, в шутку называя меня защитником варваров и врагом империи.


С одной стороны, мне было, безусловно, интересно руководить столь масштабными предприятиями, но с другой, в моей службе было много неизбежной горечи; самое главное, что удручало меня - это понимание того, что, имей я настоящую полноту власти, я бы организовал государство и жизнь людей так, чтобы никакой горечи вообще не было - ни рабства, ни эксплуатации, ни беззакония. В 375 году Валентиниан умер, но незадолго до смерти он успел оформить дарственную на мое имя. Мне в единоличное фамильное владение отдавались восточная часть острова Миконос, величиной в несколько десятков квадрантов, и поместье такой же площади в южной Галлии. Грациан, сын и преемник Валентиниана, был очень набожным юношей и боялся меня как огня; он с большим облегчением отправил меня в отставку, сохранив при мне мою дарственную.


План мой удался! Теперь у меня была собственная земля, где я был единоличным хозяином и мог устраивать жизнь ее обитателей так, как считаю нужным. Я немедленно отправился в Каппадокию, где надеялся уговорить Швелия вместе со мной переселиться в одно из моих новых имений, но, к несчастью, его уже не было в живых - мой друг был совсем недавно казнен за свою арианскую ересь. Увы, пришлось мне одному отправиться в мое поместье в южной Галлии. Регион этот, называемый Аквитанией, был густо населен, в моих владениях оказалось не менее пяти деревень, насчитывающих около двух тысяч душ. Также мое имение содержало в себе обширные дубовые рощи, несколько крупных холмов и озеро шириной в несколько стадий. Местная природа абсолютно очаровала меня, крестьяне выглядели работящими, земля - благодатной, а язык - простым; предвкушение новых свершений наполняло меня, отгоняло мою вечную тоску и придавало сил.


Я провел в моих Аквитанских владениях пятьдесят лет. В первый же год я построил три гимнасия, по греческому типу, выписал учителей из Афин, и предложил крестьянам бесплатное обучение для детей. Однако то, что для было нормой для состоятельных греков еще двести лет назад, оказалось дикостью для местных жителей, знавших о существовании книг лишь из церковных проповедей. Они с удовольствием приводили в гимнасий двух-трехлетних детей, чтобы те не мешались им под ногами, но более старшие дети нужны были им для помощи в ежедневной работе - их отдавать в гимнасии никто не хотел. Более того - ни я, ни афинские учителя, не могли убедительно объяснить крестьянам, зачем нужна грамота, книги, риторика и математика. "Они должны уметь обрабатывать землю, а не рассуждать об этом или сочинять об этом поэмы" - таково было единодушное мнение общины; моя затея с гимнасиями поначалу полностью провалилась. Тогда я договорился с крестьянами, что в два раза понижу их подати, с условием, что они начнут отдавать детей в гимнасии. Община была в восторге, но дети в гимнасиях так и не появились. Мне казалось, что теперь детский труд не нужен - ведь крестьяне богатеют и не должны уже работать сверх меры - но мне лишь так казалось. "Богатства много не бывает", - говорили мне местные жители; их дети по-прежнему были полностью заняты крестьянским трудом, а в гимнасий их отводили лишь когда они были больны, чтобы кто-нибудь присматривал за ними. Чтобы как-то оправдаться передо мной, крестьяне стали иногда присылать детей в гимнасии по вечерам, во время отдыха. Дети приходили туда голодными и ждали ужина - хитрые крестьяне, зная моя доброту, надеялись и здесь использовать гимнасий в своих интересах. Я организовал ужин, но после ужина детям хотелось играть и бегать, учить буквы они не жeлали и вообще усидеть за партой более десяти минут не могли. Совсем по-другому вели они себя по воскресеньям в местной церкви, где за непослушание или баловство били по рукам и раздавали подзатыльники. Через три года мучений мне пришлось распустить учителей, которые без толку получали свою оплату и говорили мне, что моя затея совершенно бесполезна здесь. Так же, как и на Миконосе, знание считалось здесь уделом столичной аристократии, милым излишеством, абсолютно бесполезным в обычной жизни.


Когда, на очередном собрании общины, я объявил крестьянам, что хочу ввести самоуправление, с тем, чтобы они сами решали некоторые вопросы по сбыту и планированию посевов, то встретил не просто непонимание, а неподдельный ужас. Крестьяне вроде бы и видели свою выгоду от такого устройства, но считали, что это неслыханное вольнодумство и я неизбежно вызову неудовольствие римской власти - ведь подобной практики нигде не было. Также провалилось мое предложение равноправного участия женщин в вопросах общины - здесь уже мне было заявлено, что их отлучат от церкви из-за такого нововведения. Церковь, вообще, беспрерывно мешала мне во всех моих начинаниях, она внушала крестьянам, что все дополнительные знания, помимо трудовых, дает именно она, и ничего иного людям не надобно.


Лет через десять я понял, что убедить в чем-либо упрямых крестьян невозможно, и с ужасом вспомнил, как я спорил с Валентинианом о том, что взрослых людей следует лишь уговаривать и убеждать добром, а заставлять - ни в коем случае недопустимо. Увы, теперь я не видел для себя другого выхода, и однажды попросту собрал общину и строго-настрого установил обязательное посещение гимнасиев. Каково же было мое удивление, когда люди стали расходиться со словами "ну, вот это другое дело, указ есть указ", и на следующий день дети, все как один, явились в гимнасии. Я вновь выписал учителей, ввел наказания за баловство за партой, и дело мое потихоньку пошло - ровно три часа по утрам лоботрясы учились грамоте, изучали историю и арифметику. Большинство детей к обучению были не способны, но некоторые оказались весьма любознательны и за несколько лет научились читать и писать. Их родители были от этого в ужасе: их смышленые дети более не ценили крестьянский труд и хотели делать карьеру в столицах. Когда они уезжали в города, семьи лишались рабочих рук; лишь единицы из крестьян понимали пользу такой судьбы для своих детей, остальные смотрели на меня косо. Церковь также точила на меня зуб, и в конце концов я согласился со старейшинами общины ограничить обязательное посещение гимнасиев двумя годами. Таким же образом, в приказном порядке, мне удалось внедрить немного самоуправления, хотя никто из крестьян не желал избираться в комитеты и быть ответственными за решения - они полагали, что в случае чего главарей казнят первыми, и никак не хотели верить мне, что империи нет никакого дела до того, что у нас тут происходит. Я также ввел поместный суд и велел любые дела разбирать там по упрощенному римскому праву - с этим местные жители согласились, пожалуй, охотнее всего, сразу увидев безусловные преимущества такой системы.


Через еще пару десятков лет крестьяне в моем имении уже не жили в крайней бедности, как в окрестных деревнях; каждый пятый ребенок посещал старшие классы гимнасиев; поместный суд искоренил клановую вражду и беззаконие. Отношение ко мне местных жителей было при этом неоднозначным - пожилые, привязанные к старому укладу жизни, недолюбливали меня; молодежь в основном относилась хорошо, но и те и другие всегда боялись, что мои чудачества в конце концов обернутся для них бедой. Примерно в то время, во избежание кривотолков о моем нестарении, я объявил общине, что удаляюсь на покой в Грецию, а на мое место приедет мой сын; я отправился в путешествие по Галлии и вернулся под видом своего сына через три месяца. Кривотолков, разумеется, полностью избежать не удалось, ведь сын оказался точной копией своего отца, но другого выхода у меня тогда не было. Само же путешествие по Галлии неожиданно обернулось для меня ужасным разочарованием. Я встретил в Париже нескольких выходцев из моего имения, самых способных детей, окончивших наши гимнасии и покинувших свои дома ради политической карьеры. Все они были втянуты в местные государственные интриги, в борьбу за должности и власть; они жили в роскоши и разврате - вот во что вылилась их образованность. Я вспомнил, как уже испытывал подобное разочарование, когда сам преподавал в гимнасиях в Греции, и вновь ощутил бесполезность образования для исправления человеческих пороков - напротив, образование, ведущее к положению в обществе, казалось, позволяло этим порокам воплотиться и укрепиться в полной мере. В тоске и унынии вернулся я в свое имение; ощущение бессмысленности всех моих начинаний вновь выплыло на первый план моего сознания. Увы, все эти мои гимнасии - лишь суета сует, и только, и более ничего - так мне стало казаться тогда.


Но как же законный суд? Как же самоуправление? Разве все это не несет людям больше справедливости, свободы и уверенности в завтрашнем дне? И почему ученость в нашем обществе, вместо того, чтобы придавать человеку возвышенные устремления, скорее помогает воплотиться самым низменным из них? Ученость дает человеку возможности, но на что эти возможности используются? В таких размышлениях пребывал я в конце 405 года; я стал меньше интересоваться делами общины и больше проводить время с книгами, заново перечитывал "Государство" Платона и "Политику" Аристотеля. Но не книги разрешили тогда мои сомнения, а внезапно появившиеся на жизненной сцене люди нового поколения.


Первым из них стал недавно назначенный к нам молодой церковный дьякон, который однажды подошел ко мне и сказал:

- Я служил в нескольких церквях, но в первый раз в жизни вижу подлинного последователя Христа.

- Вы видите такого человека в нашей церкви? Кто же он? - спросил я.

- Нет, не в церкви, - отвечал он. Я говорю про вас.

- Про меня? Вы считаете меня последователем Христа?

- А разве вы сами не считаете себя таковым? Разве все, что происходит в вашем имении, не есть прямое воплощение идей Христа?

Удивительно, но я никогда не смотрел на свои деяния под таким углом зрения. Вскоре после этого разговора я услышал похожее мнение из уст приезжего римского трибуна, который, впрочем, добавил, что империя может сколько угодно заигрывать с христианами, но никогда не позволит им жить по Христу. "Скажу вам больше", - ответил ему я, - "этого не позволит и сама церковь".


Однако по-настоящему в небесполезности моих начинаний убедили меня два бывших ученика моих гимнасиев, вернувшиеся на родину - один из Парижа, а другой из Милана. Оба они признались, что не могут прижиться в городах и разочаровались в политике и ораторском искусстве. Один из них приобрел серьезные познания в строительстве акведуков, и сумел настолько улучшить оросительную систему моего имения, что во время страшной засухи 410-411 годов у нас был неплохой урожай, в то время как вся Аквитания голодала. Мы спасли тогда от голодной смерти все близлежащие деревни, а наш ученик-строитель постепенно внедрил свои водопроводы по всей Галлии и Аквитании. Второй вернувшийся к нам ученик стал историком и философом, он устроился преподавателем в тот гимнасий, где учился сам, чем сильно поднял престиж этого учебного заведения. Он прививал детям не то что знания, но скорее ценности, ориентиры; я иногда присутствовал на его уроках и был очень доволен ими.


В конечном счете, хотя я и отчасти разочаровался в возможности победить людские пороки и установить справедливое общество, но в целом получил подтверждение, что кое-что можно все-таки сдвинуть в правильном направлении, что идеи Христа, сколь бы иллюзорны и утопичны они ни казались, все-же несут людям лучшую жизнь. "Может быть, все, что я делал в Аквитании - лишь суета сует, но идеи твои, Иешуа, живы! Ты мертв, но идеи твои живут!" - так думал я, оглядываясь на последние десятилетия моей жизни.


Глава десятая. Прощение.


К несчастью, худшие опасения моих крестьян в конце концов все-таки сбылись. Осенью 424 года в мое поместье прибыл императорский посланник, сопровождаемый верховой стражей, и передал мне указ Флавия Иоанна, в котором мне предписывалось в течение двух недель покинуть территорию Римской империи. Указ аннулировал мой титул, выданный Валентинианом и лишал меня всех земельных владений. Бумага уточняла, что суду я не подлежу, так как в происходящем в моем поместье виноват не я, а мой отец, но отныне мне и моим наследникам не позволяется жить на землях, подвластных западному и восточному императорам.


Известие это не было полностью неожиданным для меня, определенные слухи уже давно просачивались из столицы; моим соседям-феодалам и церкви, видимо, удалось наконец убедить центральную власть в том, что по всей в Аквитании крестьяне требуют неслыханных прав и свобод, и дело непременно идет к восстанию. Я немедленно отправился в Рим и просил аудиенции императора, но принят не был и столкнулся с нарочито грубым и враждебным обращением. Самое ужасное было то, что крестьянам моим, похоже, грозило наказание: у них собирались отобрать часть имущества, нажитого за время моих сниженных податей; гимнасии и поместный суд, разумеется, должны были быть закрыты. Увы, я совершенно ничего не смог тогда поделать для облегчения участи моих крестьян, и сильно переживал об этом. Злой и расстроенный, посланный "к чертям собачьим" в приемной Флавия Иоанна, я решил отправиться точно по назначению, и отплыл на большом торговом корабле на Собачьи острова, лежащие напротив побережья Мавритании, в четырех днях пути от Геркулесовых Столпов. Об этих островах я слышал еще от отца Хасмик - он плавал туда в надежде раздобыть секрет изготовления пурпурной краски, и кажется, вернулся назад ни с чем.


На корабле я познакомился с посланником из страны шелка, который плыл еще южнее, к берегам слоновой кости. Низкорослый и желтокожий, он разговаривал на латыни с ужасным акцентом, но говорил вещи, диковинные для римского уха. Во время плавания он много рисовал, и стиль его искусства также был удивителен для меня - поистине, как писал Луций Флор, эти люди "живут под другим небом". По вечерам, в то время как все остальные пассажиры и члены экипажа резались в табулу и накачивались вином, он сидел на корме корабля в позе лотоса и медитировал. Он рассказывал мне, что в южной части его страны, также как и в Индии, медитация широко распространена, с ее помощью люди на время уходят от реальности, отключаются от горечи жизни, от переживаний и проблем. Я предвкушал, что на Собачьих островах мне тоже придется впасть в одну нескончаемую медитацию, и внимательно слушал эти рассказы.


Я поселился в безлюдной части самого западного из островов, и действительно, за неимением абсолютно никаких целей и занятий, предался стремлению умереть заживо. Я уже давно знал, что утонуть у меня не получится, что акулы всегда обходят меня стороной, и что все мои попытки свести счеты с жизнью обречены на провал и лишь принесут мне мучительную боль выздоровления. Поэтому я поставил себе целью попробовать отключить сознание и погрузиться в бессмысленное, безотчетное состояние. Я чередовал медитативную изнуряющую йогу с тяжелым бесполезным трудом, таким, как перетаскивание камней с одной части пляжа на другой, и с большим или меньшим успехом убил так десять лет. Плохо помню, что я ел и где я спал в те годы - я не отмечал этого в сознании, я старался вообще ничего не замечать и существовать самопроизвольно. После тяжкого, утомительного труда я не давал себе отдыха, мешал себе уснуть ночью, чтобы подольше забываться во сне днем. Для этого я ложился спать на песок рядом с водой и только успевал погрузиться в сон, как прилив уже будил меня, я отходил на десять шагов и ложился там, но вскоре прилив вновь сгонял меня с места. В редкие минуты просветления я казался себе уже не живым человеком, а ходячей книгой, которую по ошибке оживили, в которой записана куча историй, но которая вовсе не предназначена для жизни - уделу людей и животных. Мне как будто удалось жить механически, но при этом откуда-то со дна притупленного сознания время от времени все-таки доносился до меня слабый сигнал о том, что я жив, что мое полуобморочное времяпрепровождение - это всего лишь обман, искусственное наваждение; этот сигнал мне уже никак не удавалось подавить. Сознание все-таки прорывалось наружу, и в такие моменты я осознавал, что бесконечно так тянуть не смогу и этот период когда-нибудь закончится. И что тогда впереди? От ужаса, вызванного этой мыслью, я немедленно начинал снова таскать камни или лазать по скалам, чтобы быстрее забыться вновь.


Однажды, во время грозы, когда я истязал себя тасканием камней, в меня ударила молния. Я был какое-то время без сознания, а когда очнулся, то обнаружил, что конечности мои обуглились, волосы выпали, но в голове царит какая-то резкая ясность, свежесть. Наверное, про это ощущение старики говорят: "чувствую себя помолодевшим". Я мог кое-как ползать, и полностью выздоровел через несколько месяцев, но выздоровел уже в новом качестве. Дело в том, что когда я очнулся, то сразу точно понял, как должен жить дальше. Это было чувство, с которым не поспоришь. "А способен ли я сам совершить чудо?" - таково было это чувство. "Кто бежит от страдания, тот не родится; не ищи, но заслужи, и тогда воздастся тебе; нет преступления, за которое нельзя при раскаянии получить прощения" - все эти идеи сложились в моей голове воедино. Зачем я бегу от страдания, стараюсь гасить голос сознания, заставляющий меня страдать? "Нет, надо принять этот голос, принять страдание, надо жить и стараться раскаяться в своем преступлении, надо совершить чудо, и тогда прощение воздастся мне", - так я решил и разом прекратил свой побег от жизни. В ста метрах от берега я давно уже нашел необычный продолговатый камень-сукцинит, размером с конскую голову - огромный кусок засохшей смолы древних деревьев. Я дал себе клятву каждый день поливать этот камень морской водой, до тех пор, пока на нем не вырастет и не зацветет драцена.


Цель, какая бы она ни была - вот без чего человеку невозможно жить. Теперь, сколько бы ни сумасшедшая была у меня цель, но она у меня была! Я начал жить осознанной жизнью, не истязал более себя, плавал, танцевал, ловил рыбу, вспоминал пережитое, особенно вспоминал Иешуа, вновь испытывал горечь от утрат и потерь, вырезал из дерева статуэтки моей цапли, и даже два раза в год встречал моих морских черепах - они, как оказалось, заходили и в эти воды на своем пути в Средиземное море. Я жил и страдал от одиночества, но я не страшился будущего! Ибо неизвестности в нем больше не было - я должен был теперь бесконечно жить здесь; я знал и прекрасно чувствовал, что так оно и будет и что клятву свою я не нарушу.


Около восьмидесяти лет я жил так, ежедневно поливая камень водой и думая о раскаянии за свое предательство Иешуа. Я был в ясном уме и сознании и понимал, что по-настоящему раскаяться не могу - ибо, как и всегда, знал, что другого выхода у меня тогда не было. Поэтому я говорил Первоучителю лишь то, что мог сказать от чистого сердца: "Прости меня, Иешуа. Я не могу раскаяться перед тобой, но я могу ободрить и утешить тебя. Ты умер, Иешуа, но идеи твои живы. Ты на самом деле жив. Сейчас многие люди пока лишь притворяются, что следуют тебе - пользуясь слабостью или неведением человека, они обманывают при торге, соблазняют и совращают, а потом в церкви испрашивают перед тобой прощение, но наступит время, когда твои идеи будут по-настоящему приняты в жизнь. Я видел, как это постепенно приходит, я знаю, что так будет, уж мне-то ты можешь поверить, Иешуа. Прости меня, Иешуа".


И вот однажды, к моему великому изумлению, мой камень вдруг стал покрываться грязью. Я мыл его в море, но слизь на нем не отмывалась, и на следующий день на нее налипало еще больше грязи. Через год после этого из грязи показался росток, а еще через год корни уже полностью опутали камень - на нем росла настоящая крепкая драцена высотой в два локтя. Морская вода, губительная для всякого наземного растения, совершенно не вредила ей. Еще через несколько лет, одним ясным весенним днем, моя драцена зацвела. Я стоял над ней в ужасе, отказываясь верить в то, что я вновь побежден, что и эту невозможную клятву я сдержал, и что передо мной опять зияет неизвестность. Со страшным криком поднял я тогда мою цаплю над головой, погрозил ей небесам и в приступе помутнения рассудка изо всех сил швырнул ее в ненавистную драцену. Цапля сильно ударилась о камень и нога ее откололась от тела. С плачем я поднял это тело с земли и вдруг увидел, что разлом открывает полость внутри тела, и в этой полости что-то есть. Я вытащил оттуда маленький пергаментный листок, на котором неизвестной мне рукой было написано:


"Три раза найдется человек, который всем сердцем полюбит тебя, а затем предаст тебя и присвоит себе эту цаплю. Три раза ты вернешь ее себе, прежде чем снова станешь смертным".


Часть третья. София.


Глава одиннадцатая. Как возможно полюбить меня?


Предыдущее жизнеописание я составил в Кельнской тюрьме в 542 году. Начальником там служил мой знакомец, обязанный мне некоторым содействием на его прежней службе; он обеспечил меня пергаментом, чернилами, отдельной камерой и регулярным питанием - о лучших условиях для изложения своей биографии я не мог тогда и мечтать.


Итак, результатом моего отшельничества на Собачьих островах стала найденная в цапле записка:

"Три раза найдется человек, который всем сердцем полюбит тебя, а затем предаст тебя и присвоит себе эту цаплю. Три раза ты вернешь ее себе, прежде чем снова станешь смертным".


Нет нужды описывать то изумление и потрясение, которое владело мной после этого невероятного открытия; я долго не мог привыкнуть к своему новому состоянию и отношению к жизни - ведь я больше не должен был искать себе целей и смыслов, придумывать, чем заполнить время; у меня была теперь вполне конкретная миссия - выполнить сказанное в моей искупительной записке. Уныние и безысходность покинули меня и уступили место ясному чувству, что теперь все в моих руках, что жизнь бесконечная - уже не мое проклятие. Было, однако, понятно, что жить я должен среди людей, что предаваться светлому отсутствию и слиянию с природой где-нибудь на греческих островах у меня уже не получится. Задача, стоящая перед мной, хотя и представлялась мне почти невыполнимой - ведь мало кто полюбит всем сердцем такого, как я, но при этом на ее решение мне отводилось сколько угодно времени. "В конце концов я обязательно справлюсь с этой задачей", - так думал я поначалу, но мой оптимизм заметно поубавился после ста с лишним лет приключений и поисков настоящей дружбы и любви.


Я убедился в том, что человек не может любить того, кто страшно далек от него, а ведь я именно был страшно далек от рода человеческого. В самом деле, разве не чувство общности роднит людей? Когда двое лелеют в душе одни и те же порывы, тихо скрывают похожие недостатки, когда они оба в чем-то превосходят друг друга, а в чем-то уступают друг другу, и рады и научить и научиться, и поддержать и быть поддержанным, когда мужчина счастлив оберегать, а женщина счастлива заботиться - разве не это рождает настоящую любовь? Или, может быть, восхищение личностью рождает ее? Но как я, древнейшее ископаемое, живущее в своем собственном ископаемом мире, могу быть истинно близким чьему-то современному сердцу? Как могу я вызвать просветляющее восхищение, если все то, что мне действительно дорого, не может даже почувствоваться теперешними людьми? Примерно такие вопросы мучали меня большую часть шестого и седьмого веков, по мере того, как я терпел поражение за поражением в моих попытках сблизиться с людьми и вызвать в них истинное чувство.


Кто же сможет искренне полюбить меня? Друг, верный ученик, последователь во взглядах? Но чему такому особенному могу я научить людей? Разве я хоть сколько-нибудь сравним с Иешуа, или даже с Филостратом? Нет, я решительно не видел себя тогда в такой роли, не представлял, как возможен такой ученик. А вот с женской любовью все было гораздо яснее, проще, и казалось, достижимее; я решил сконцентрироваться на ней, но мои иллюзии на этот счет постепенно, год за годом, десятилетие за десятилетием, рассеивались.


Разумеется, мне была доступна страсть, да и женщины способны были испытывать влечение и слепую страсть ко мне; я был эстетически привлекателен для многих и имел связь с десятками женщин в те годы, но всякий раз, когда страсть насыщалась и начинала вянуть, на ее месте не образовывалось ничего, кроме пустоты и отчуждения. Женщины, как я воочию видел, иногда очень хотели и старались, но не могли заставить себя полюбить меня; то же самое происходило и со мной - моя чертова отстраненность проникла слишком глубоко внутрь моего существа, я не умел ценить ничего из того, что ценили мои бедные смертные женщины, я не умел искренне разделять их радость, а неискренность - лучший разрушитель отношений. Я честно демонстрировал женщинам того, кем я был на самом деле, я просто и естественно, без всяких усилий, восхищал их мудростью, опытом, силой, и знанием жизни, но вскоре убедился, что их восхищение было сродни восхищению сказочными способностями Зевса или Аполлона. Это восхищение не просветляло моих женщин, не перерастало для них во внутренний праздник души, как когда-то восхищение Первоучителем просветлило меня и переросло в праздник моей души. Это восхищение не вызывало в них нежные чувства ко мне - наоборот, оно убивало самые зачатки этих чувств; все эти женщины в конце концов начинали страшиться меня и исчезали из моей жизни. Я понимал, что им, на самом деле, сильно не хватало во мне приземленности, простоты и хоть какой-нибудь слабости или уязвимости, но я никак не мог играть какие-то роли и выглядеть не тем, кем я был в действительности - такие мои попытки всегда неизменно проваливались, и скорее раньше, чем позже.


Я осознавал, что мне нужно искать женщин как можно более отстраненных от мирской суеты, увлеченных природой, искусством, или какими-нибудь абстрактными предметами - поиском древних знаний, математикой или поэзией. Но таких я найти не мог - их поистине не осталось в бывших владениях Римской империи к середине шестого века. Римские государственные указы к тому времени уже прочно канули в Лету, и я без всяких препятствий вернулся в Галлию, затем переехал в Кельн, а после этого в Рим. Я работал там в архивах и библиотеках, вновь был советником министров и сановников, и вращался в весьма привилегированных и аристократических кругах. Когда-то в таких кругах можно было найти женщин совсем иного качества и калибра, но сейчас, в сермяжные времена падшей империи, в период утраченных ценностей и пришедших им на смену варварских обычаев, даже высшие аристократки казались мне проще и примитивнее любой благородной афинянки третьего века, что уж говорить о Хасмик или даже о Лидии. Озабоченные простейшей феодальной суетой вокруг своего землевладения и богатства, мои теперешние современницы уже и слыхом не слыхивали о Еврипиде, Цицероне, Вергилии и эдикте Каракаллы, благодаря которому их далекие предки получили Римское гражданство.


Лишь однажды в седьмом веке, кажется, в его пятидесятых годах, я был хоть сколько-нибудь близок к успеху. Моей возлюбленной тогда была двоюродная племянница короля Ротари, владыки лангобардов, захвативших в те времена власть над Римом. Эта двадцатипятилетняя женщина была известна своими причудами и затворническим нравом, и хотя имела периодически любовников, но замужества никогда не искала и к самой идее брака относилась с усмешкой. Она была воспитана, как и многие лангобарды, в арианской традиции, и мои рассказы о Швелии и о Никейском соборе удивили ее и сделали меня частым гостем в ее доме. Она была - чего уж греха таить - дьявольски женственна и красива, и, признаюсь, близость с ней, доходившая порой до медитативных высот, была для меня чем-то из ряда вон выходящим. Она также фанатично любила танцевать и заинтересовалась танцами Филострата, старательно училась им, и любила исполнять их вместе со мной. Она, несомненно, была отстранена от мира, и желала извлекать из него лишь эстетическое возвышение духа. При этом она не получила никакого классического образования и не имела представления об искусстве - когда я понял это, и познакомил ее с античной поэзией и скульптурой, то она буквально растаяла от счастья. Она жадно, с вожделением, всеми фибрами души, впитывала все, что я показывал и читал ей, она внутренне росла, и требовала все больше эстетического наслаждения. Я был когда-то знаком с некоторыми натурами такого рода и понимал, что она живет в трагически неподходящую для ее склонностей эпоху - вот лет пятьсот назад в Риме или в Афинах она нашла бы себя вполне в своей тарелке. Она от всей души клялась мне, что я раскрыл ей глаза, осветил и взрастил ее темную, невежественную душу, и что она любит меня, как никого никогда не любила. Я некоторое время тоже был увлечен ей, но всегда, каждую секунду, чувствовал, что в наших отношениях что-то не так и что любит она не меня, а то, что я даю ей. Никогда она не спрашивала меня обо мне самом, о моей судьбе, настроении или печали. Как и любая женщина, она чувствовала, что я недоволен этим, и старалась иногда играть роль заинтересованной в моих чаяниях, в моей жизни. Однако, как и любой мужчина, я чувствовал фальшь этой заинтересованности и понимал, что прекрати я дарить ей эстетические подарки, и наша связь сразу закончится. Тем не менее, должен рассудить, что в чем-то она все-таки любила истинного меня, ибо я во многом был, как уже написано ранее, ходячей книгой - вот отдельные главы, содержащиеся в этой книге, она и любила. Я же искренне обожал в ней ее потребность к эстетическому росту, ее стремление к прекрасному. Однако, все, и поистине все - хорошо лишь в меру. Она была ненасытна. Мы предприняли с ней путешествие в Аравию, где она познакомилась с арабскими поэтами и увлеклась ими; вскоре после возвращения в Рим между нами начался разлад и я отлично понимал, к чему идет дело. Как я и предполагал, она навсегда покинула варварский Рим и уехала в к своим поэтам в Аравию, оставив мне лишь извинительное письмо, очень, впрочем, совестливое и искреннее.


После этого случая я крепко призадумался. Надо было что-то менять в себе, в своем подходе, в своем методе. Во-первых, я убедился в незыблемости древнейшей истины: любовь подобна кошке, она приходит когда ей вздумается, а не тогда, когда ищешь ее. Надо просто жить и не думать о ней, и она сама когда-нибудь появится. А во-вторых, к такому как я, она может и вовсе не прийти - мне нужно вести себя по-другому, становиться проще, слабее, ближе к жизни. Я оказался в забавном положении, и внутри себя посмеялся над ним вместе со Швелием, который в свое время вел среди отшельников Каппадокии кружок под названием "путь к мудрости". Мне же необходим был сейчас другой кружок, что-то вроде "путь к глупости". Увы, в этом направлении человечество мало что успело изобрести, разве что некоторые книги киников и эпикурейцев учили о бесполезности философии и разума вообще; я перешел исключительно на такую литературу. Примерно в 680 году я оставил работу в архивах и библиотеках, переехал в беднейший район Рима, и принялся в дневное время вырезать, как когда-то в Ереване, деревянные игрушки, а по вечерам посещать кабаки, гулять с беднотой и напиваться дешевым вином. Я напрочь перестал искать знакомств с женщинами, но часто играл на улице с детьми, и конечно, вскоре приобрел репутацию главного квартального сумасшедшего. Всеми силами я старался подавить в себе любые воспоминания и задвинуть свой прошлый опыт куда-нибудь на задворки сознания, где он бы потерялся и растаял за ненадобностью. Попытки эти были, конечно, поначалу наивны и смехотворны, однако со временем я обнаружил, что пребывание в пьяном состоянии как будто способствует им; конец седьмого века живет в моей памяти как "пьяные годы". Я часто бывал бит в пьяном состоянии и заставлял себя также бить собутыльников, красть у них кошельки и хвастаться выдуманными победами над женщинами и над сильными мира сего. Мои деревянные игрушки почти не приносили мне никакого дохода, я пропил в те годы все мое имущество и, как это водится у забулдыг, часто просил денег взаймы, вопреки одному из моих незыблемых прежних принципов. Если долго исполнять роль, то, наверное, можно хоть сколько-нибудь перевоплотиться в нее - такова была тогда моя надежда.


Но особенно ощутимо мне помогли игры и приключения с детьми - я научился виртуозно притворяться, воровать, и сваливать свою вину на других. В течение десяти лет я был предводителем детской разбойничьей банды; проделки наши были в целом не слишком ужасны - несколько украденных монет тут и там, но сколько при этом было ухищрений, переживаний и изобретений! Я следил, чтобы дети не переходили известные границы, были сыты и одеты, учились дисциплине и взаимовыручке, и в конечном счете успешно снабжали свои бедовые семьи парочкой медяков в день. Основное, что мне давали дети - это их абсолютное незнание и неумение, отсутствие опыта. Они сталкивались с трудностями при решении любой житейской проблемы - в такие моменты я усилием воли гнал от себя готовые решения из моего прошлого опыта, представляя, что мне их нашептывает на ухо дьявол, и старался действовать как дети - вслепую и наугад, пробуя и ошибаясь, падая и вставая - старался учиться всему заново. Это дало свои плоды - в приключениях с детьми я обнаружил, что обладаю весьма посредственным пространственным воображением, неважным обонянием, однобоким и устаревшим методом убеждения, и неспособностью проницать самобытный язык жестов. Я никогда ранее не обращал на эти вещи должного внимания и теперь был несказанно рад этим моим обнаружившимся слабостям, которые в будущем я смогу хоть как-то предъявить женщинам. До сих пор у меня перед глазами стоит сцена, когда нам с мальчишками попался на дороге глухонемой калика, по виду откуда-то из византийских земель; он начал диковиннейшим образом жестикулировать и я был поражен, когда один из мальчуганов вдруг указал ему куда-то, нарезал руками в воздухе несколько фигур, а затем выдал характерный жест, обозначающий крупную монету. Калика просиял, протянул нам требуемую монету, и бодро зашагал в указанном направлении. Мальчик как ни в чем не бывало объяснил нам, что странник искал рыбный рынок, где продается свежая форель, и добавил под хохот компании, что "хоть иностранцы и придурковаты, зато, засранцы, сказочно богаты".


Счастливые были те годы, хорошие, радостные. Я проводил их как отпуск от тяжелой работы, когда можно забыть о возложенном на тебя деле и хорошенько подурачиться. Я верил, что мои неудачи с любовью - дело времени, что терпение и труд все перетрут, что времени в запасе - хоть отбавляй, и никогда не поздно начать все заново. Я воистину наслаждался детской компанией - самой замечательной компанией на свете, с которой никогда не соскучишься и не расслабишься. Я, конечно, не сильно поглупел за эти годы, но чувствовал себя освеженным, сблизившимся с людьми и временем - с его типичными удовольствиями, способами заработка, пороками и стремлениями. Все это, несомненно, было ничем иным, как деградацией по сравнению с эпохой империи, но все это теперь действительно присутствовало во мне - я стал, конечно, не родным, но усыновленным ребенком нового времени. Главнейшая моя черта - отстраненность - как будто немного отклеилась от моих век и отступила на шаг назад, открыв моему взгляду живой мир. К 720 году я уже прочно чувствовал себя помолодевшим, изрядно отупевшим и оскотинившимся, более легким и простым, чем прежде.


Глава двенадцатая. Оплата по счетам.


В моей детской разбойничьей компании было несколько отчаянных девчонок - они участвовали в наших предприятиях наравне с мальчишками и обижались, когда им делали какие-то поблажки. Все они были в целом похожи друг на друга, кроме самой младшей девочки по имени Фина, прибившейся к нам в десятилетнем возрасте, уже незадолго до распада нашей банды. Эта девочка не отличалась бойким характером, скорее наоборот, была тихой и набожной, и видно было, что у нас она занимается не своим делом. Вопреки воле большинства, я не выгнал ее, заявив, что за полгода она подтянется и что вообще не только смелым нужны деньги. Она и в самом деле оказалась совсем не глупа и постепенно овладела некоторыми способами обмана и притворства; ей разрешалось не сдавать все лично заработанные деньги в общую кассу, она оставляла их себе, вдобавок получая свою долю от общака. Она всегда очень трогательно крестила свою жертву, после того как та отдавала ей несколько монет, обманутая тем или иным ухищрением, например, липовым приглашением на званый ужин в римские бани. Она часто приходила к нам в собачьей голове, сшитой из обрывков темных тканей, и любила пугать ей прохожих. Я не обращал на эту девочку пристального внимания до тех пор, пока однажды не побывал у нее дома - нужно было, кажется, помочь ей отнести какую-то тяжесть; они снимали вдвоем с бабушкой угол в многокомнатной инсуле, кишащей всяким случайным людом. Родители Фины давно умерли, а бабушка почти не двигалась, что-то шила, и не могла прокормить их с внучкой - нужда выгнала девочку на улицу, как и большинство детей в моей банде.


Бабушка Фины поразила меня с нашей самой первой встречи. Бывает раз в сто лет, что окажешься рядом с незнакомым человеком, и сразу все чувствуешь, и знаешь - это твой человек, и понимаешь, что будет дружба и любовь. То был как раз такой случай, и я ругаю судьбу за то, что она не свела меня с этой бабушкой лет на пятьдесят раньше. В первую же секунду нашего знакомства она посмотрела на меня своими ясными, молодыми, глубокими глазами и сказала: "Вот это гость так гость - здесь таких давно уже не делают!" Она попросила мою ладонь и долго смотрела на нее, после чего достала из шкатулки икону не кого-нибудь, а святого Христофора-Псеглавца, перекрестилась и спросила меня: "Вы, дорогой, из какого века к нам пожаловали?" Она заявила мне, что ее род берет свое начало в Скифии, что по ночам она общается в грезах со своим далеким предком, скифским кочевником, и что совсем недавно она видела меня во сне при облаве на львов где-то на границе Парфии и Армении. Я сумел, пользуясь прежними связями, изыскать кое-какие средства и переселить их с внучкой в отдельный маленький домик; я стал постоянным их гостем и сердечным другом; Фину определили в школу и она прекратила участие в нашей банде. Бабушка была неграмотной и никогда не читала книг, но непостижимым образом знала и подробно рассказывала о многих событиях прошлых времен, иногда ее истории до мелочей совпадали с тем, что я воочию наблюдал столетия назад. Общение с ней - тонкое, умное, глубокое, ироничное - наполняло меня давно забытыми эмоциями, и хотя оно убивало во мне новообразованную скотину, я не мог найти в себе сил отказаться от него. Ее талант предвидения граничил с ясновидением - я убедился в этом, когда начал рассказывать ей о своих прошлых мытарствах, и она перебила меня, спросив: "А внутрь вашей цапли вы не догадывались заглядывать?" Дошло до того, что я, исполненный священным ужасом, спросил ее, кто бы мог оставить в цапле эту судьбоносную для меня записку. Но она покачала головой и заявила, что выше ее сил знать такое. Ее дар никоим образом не распространялся на будущее - она не дала мне ни единого совета насчет осуществления моей миссии - это, по ее словам, была "тонкая материя любви, которая не поддается никакому предсказанию". "Я люблю вас, но не смогу предать вас, я уже слишком стара, чтобы пойти на это", - шутила она надо мной. Мы нежно любили друг друга, и нам совершенно не мешало, что мы так и не перешли на ты, и не имели известной близости; к сожалению, наша любовь длилась всего три года, до самой ее смерти.


Знакомство с ней я воспринял как знак для меня. Знак того, что у меня получится, знак веры в свои силы. Люди любят верить в знаки, и чем ничтожнее человек, тем легче он в них верит. Я никогда не верил ни в какие знаки, но в тот момент почувствовал, что этот знак - настоящий. Также после ее смерти меня осенила удивительная идея и я внимательно присмотрелся к Фине, которая к тому времени оформилась в угловатого, хмурого подростка. Она жила теперь одна в своем домике и вполне справлялась сама со своим нехитрым хозяйством, я приходил два раза в неделю и помогал, чем мог. Мы разговаривали, и я замечал, что она унаследовала от бабушки много милых мне черт и свойств характера. Также я видел, что девочка очень тепло, с благодарностью и нежностью, относится ко мне, и даже, наверное, привязана ко мне. Какое-то время меня одолевали сомнения, но я не смог преодолеть себя и решил, что судьба все равно рассудит по своему, а я не должен упускать своего шанса. Я объявил Фине, что уезжаю в другую страну, к сыну, которому сейчас восемнадцать лет, и вернусь я или нет, я сам не знаю. Девочка, конечно, была расстроена и очень трогательно прощалась со мной и умоляла не теряться и писать. Я вновь сумел раздобыть денег у моих старинных должников из местной аристократии, и оставил Фине приличное состояние, зная, что она использует его рачительно и добродетельно.


Для того, чтобы играть с судьбой и с Финой по-честному, я положил себе срок отсутствия - двадцать два года. Я наказал себе не писать Фине писем и напрочь исчезнуть из ее жизни, но спустя вышеуказанный срок вернуться и под видом своего сына вновь завести знакомство с ней. Так и только так, и как сказано - так и сделано. Я уехал из Рима и в течение двадцати двух лет путешествовал по свету. Я навестил Армению, впервые побывал в Скифии, а остаток своего срока провел в Аравии, где выучил местный язык, познакомился с несколькими выдающимися поэтами и математиками, и окунулся в Магометанство. В Аравии я приобрел странную привычку сопровождать похороны - на площадях перед мечетями ежедневно объявляли, когда, где и кого будут хоронить, и я не упускал возможности присутствовать на этих церемониях. На похоронах я получал истинное удовольствие, представляя себя на месте умершего, и крепко пристрастился к такому времяпрепровождению - похожие ощущения я мог испытать разве что при курении опия. Из Аравии я несколько раз путешествовал на греческие острова, провел пару месяцев на Филостратовом пляже на Лемносе и встретился там с моими неизменными морскими черепахами. Я видел, что они знали меня, а у старейшей из них я обнаружил на крыле железную скрепку, вставленную мной около трехсот лет назад на Собачьих островах. Тогда эта черепаха была еще ребенком, и всю свою невероятно длинную жизнь она провела с этой скрепкой. Я снял железяку с ее крыла и как будто увидел в ее глазах благодарность - теперь она могла позволить себе спокойно умереть в бездонных пучинах океана. Впрочем, это ее выражение глаз наверняка просто почудилось мне - Филостратов пляж, где абсолютно ничего не изменилось с древности, вообще наводил на меня меланхолическое и поэтическое настроение, я окунался на нем в сладкий эфир остановившегося времени.


Вернувшись в положенное время в Рим, я узнал, что Фина год тому назад овдовела и переехала обратно в тот самый дом, где я оставил ее. Ходили слухи, что ее муж, чиновник местного казначейства, был осужден за кражу, не смог перенести позора и наложил на себя руки в тюрьме. Одним погожим апрельским вечером я явился к Фине домой.

- Ты? Боже мой, Бен-Шимон, это ты! Заходи же скорее, - она была неподдельно счастлива моему появлению и повисла у меня на шее, чем привела меня в немалое смущение - такой горячей встречи я все-таки не ожидал.

- Вообще-то я его сын, госпожа Фина, - начал я, - и отец просил меня...

- Сын? А, ну конечно, сын. Ладно, сын, ты голодный? Сейчас будем ужинать и ты все расскажешь.

Фина хлопотала вокруг меня, смотрела во все глаза и искала повода прикоснуться ко мне, а я изображал стеснение и шутил, что я не призрак, никуда не пропаду, и что вообще мне странно видеть такое поведение незнакомой женщины. Наконец она успокоилась и даже помрачнела; мы уселись за ужин - было что-то домашнее, римское, с легким белым вином. Я наверняка не узнал бы Фину на улице - слишком сильно она изменилась с подростковых времен. Она была теперь не то чтобы красива, но скорее миловидна, стройна и в целом выглядела типичной состоятельной римлянкой последних десятилетий. Лишь глубокие, ясные бабушкины глаза, светло серые, умные, остались в ней от той тихой и нескладной девочки, которая когда-то играла в святого Христофора и любила наряжаться в его голову.

- Почему ты не писал мне, Бен-Шимон? - начала она разговор после некоторого молчания.

- Вы хотите спросить, почему мой отец не писал вам, госпожа Фина?

- Госпожа Фина, госпожа Фина, - передразнила она меня. - Ладно, будь по твоему, госпожа Фина желает знать, почему Бен-Шимон не писал ей.

- Это надо было бы спросить у отца, но, к сожалению, он умер год назад и перед смертью просил навестить вас и извиниться за его отсутствие и молчание.

- И как же вас зовут, сын Бен-Шимона, столь поразительно похожий на своего отца? - с раздражением и сарказмом в голосе спросила она.

- Меня зовут Валентин, я родился и вырос в Кордубе, а в Риме был лишь раз, давным давно, маленьким ребенком.

- Я помню, он говорил мне, что уезжает к сыну. Ну что-ж, Валентин, добро пожаловать. Завтра вечером я думала прокатиться на холмы Марчильяны, там сейчас все цветет, погода прекрасная - поедемте вместе?


Мы стали встречаться с Финой, проводили много времени на природе, виделись с несколькими нашими бывшими товарищами по банде, с которыми Фина до сих пор поддерживала отношения. Мне было безумно тяжело играть роль сына, но увы - другого выхода у меня не было. Я с ужасом и счастьем видел, что Фина любит меня. Сильно и страстно. То, что я запланировал, о чем мечтал, свершилось невероятно легко, далось мне по приезду без всяких усилий - это пугало меня, казалось неестественным. Фина искала все большей близости со мной и уже через две недели наших встреч мы провели вместе ночь.

- Зачем ты уехал и оставил меня одну, ведь я потом всю жизнь искала такого как ты, долгих двадцать два года - как ты об этом не подумал, ненавижу тебя, ненавижу! - рыдала она утром, положив голову ко мне на колени. Однако уже через час она оправилась и привела себя в порядок. На лице у нее вдруг появилось отчаянное, отрешенное выражение, на лбу образовались жесткие морщины.

- Бен-Шимон, Валентин - какая разница! Впрочем, разница огромная. Разница - ужасная, ужасная, понимаешь! - горестно произнесла она.

Я смотрел на Фину в растерянности, не зная, что и подумать, но продолжение не заставило себя ждать.

- Я получила то, чего хотела. А теперь убирайся. Видеть тебя больше не желаю, пропади ты пропадом, - заявила она мне.

- Но Фина, подожди, объясни... - пытался лепетать я в прострации, но все было бесполезно.

- Уходи, и чтоб я больше тебя не видела, - она указала мне на дверь и я поспешно вышел.

Я был по-настоящему удивлен после того, как в течение нескольких следующих недель навещал Фину, ожидая ее смягчения, но ничего не добился. Она была непреклонна и решение ее, вопреки моим надеждам, оказалось вовсе не минутной эмоцией, а твердой, продуманной волей.


Эта выходка Фины как-то очень болезненно вышибла меня из седла. Время шло, я уже перестал гадать, что же явилось причиной такого неожиданного поворота событий; я пытался где-то преподавать, что-то писать, вырезать по дереву. Все у меня валилось из рук, получалось плохо, я на самом деле пребывал в глубоком замешательстве и не мог сосредоточиться, чтобы направить свою жизнь в каком-то осмысленном направлении. Встречаться с другими женщинами я был не готов, да и ни к чему другому тоже не был готов. Кое-как я начал изучать математический трактат Аль-Фируджи, который привез из Аравии и отложил до лучших времен, но и это не давалось мне, тяготило душу.


Вдруг, примерно через три года после нашей размолвки, Фина появилась на пороге моего дома, бросилась ко мне на шею и зарыдала. Я был в шоке и ничего не понимал.

- Не могу, прости меня, я не могу, я не такая сильная, как ты, я хочу быть с тобой, - захлебываясь слезами и покрывая меня поцелуями, бормотала она.

- Что с тобой, Фина, что случилось?

- Я хотела отплатить тебе тем же, но больше не могу - я не такая сильная, как ты.

- Фина, что ты имеешь ввиду? Как это - отплатить мне тем же? Я ничего не понимаю. Ты можешь объяснить все как следует?

Мы прошли на кухню. Я дал ей воды и она постепенно успокоилась. Она смотрела на меня с прежней неподдельной любовью, и видно было, что она долго боролась с собой и провела бессонную ночь, прежде чем пришла ко мне. Наконец она собралась с силами и спокойно заговорила.

- Бен-Шимон, когда ты оставил меня на двадцать два года, то твое намерение ведь было поступить со мной благородно и великодушно, не привязывать меня к себе, дать мне возможность узнать и других мужчин, узнать мир без тебя. Так?

- Да, Фина, это так, но откуда ты об этом... - насторожился я и запнулся, не закончив фразу.

- Ну так вот - я прогнала тебя три года назад потому, что я хотела того же самого, я хотела поступить с тобой благородно. Дело в том, мой любимый, что я не хотела держать тебя при себе, зная, что ты теряешь со мной время - ведь со мной ты не достигнешь своей цели, хотя я очень люблю тебя.

- Почему ты так уверена, что не достигну?

- Я взрослая женщина и знаю, что никогда нельзя загадывать наперед, в жизни всякое бывает. И нельзя было бы утверждать, что я никогда не предам тебя, если бы я не знала твоей тайны.

- Что? Ты знаешь про предательство? Ты все знаешь? - в ужасе вскричал я.

- Да, я пару раз подслушала тогда ваши разговоры с бабушкой и все знаю. Согласись, мы не можем устраивать судьбе спектакли и изображать предательство, да еще и с кражей цапли. Все должно быть по-настоящему, но зная твою ситуацию, я не смогу по-настоящему, без задних мыслей, предать тебя. Вот если бы мне не знать твоей тайны - тогда ты мог бы дать судьбе шанс. Хотя сама мысль о том, что я смогу предать тебя - ужасна для меня. Но, сейчас, любимый, ты будешь терять время со мной. Отношения со мной не принесут тебе успеха в твоем деле, я не смогу дать тебе то, что тебе нужно, я не смогу предать тебя, Бен-Шимон. Понимая все это, я прогнала тебя три года назад, чтобы ты жил и достигал своей цели без меня и не терял со мной времени. Но теперь я не могу больше жить без тебя, я не выдержала, и поэтому я здесь.

- Фина, черт побери, как ты посмела подслушивать, Фина! - вскричал я, и смесь радости и ощущения безвозвратной потери овладела мной.

Конечно, я был убит. Мой план на Фину был убит. Я был всегда совершенно уверен, что Фина не знает моей тайны - она никак не могла знать ее. Я строго следил, чтобы Фины не было рядом, когда я рассказывал ее бабушке о моих делах. И бабушка клялась мне, что не выдаст мой секрет, а она была из тех, чья клятва тверже гранита - уж я-то повидал людей и точно знал это. Весь мой план строился на том, что девочка не знает моей тайны, но теперь Фина была совершенно права, теперь настоящее предательство с ее стороны было невозможно. Чертово знание, оно все убивает. Без него у нас были бы шансы, а теперь все пропало.

- Бен-Шимон, пожалуйста, выгони меня, как ненужную тварь. Не дай моей слабости воплотиться в жизнь, не дай мне совершить такой грех, - Фина опять ударилась в слезы.

- Фина, дорогая, ну что ты такое говоришь? Это ведь прекрасно, что ты наконец пришла и все рассказала. Ты упускаешь одно обстоятельство. Знаешь, чем я сказочно богат?

- Чем?

- Временем! У меня его хоть свиней корми, хоть стены им крась! Ты об этом подумала? Я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой, а миссия моя подождет, никуда она от меня не денется. И мне также больно и невозможно думать, что ты способна предать меня.


Так мы помирились с Финой и более уже не расставались почти до самой ее смерти. Мы прожили вместе около двадцати лет, и за это время ни разу не покидали Рим - она не любила долгих путешествий и была очень привязана к вечному городу. К сожалению, детей Фина иметь не могла, но мы много возились с детьми наших друзей, бывших участников разбойничьей банды. Все они, за исключением парочки самых отпетых сорванцов, выросли в целом нормальными людьми - кто-то уехал в деревню и зажил крестьянской жизнью, другие обучились ремеслам. Фина почти не рассказывала мне о бывшем муже, лишь говорила, что не любила его и не была с ним счастлива. Когда мы стали жить вместе, Фина вновь превратилась для меня в такую же милую, тихую и набожную девочку, какой я знал ее в начале нашего знакомства. Такой она и была на самом деле - уравновешенной, заботливой, семейной и в целом закрытой натурой; любила лишь старых друзей детства, а о последних своих знакомых, навязанных бывшим мужем, отзывалась неприязненно, с досадой.


Положа руку на сердце, должен признать, что Фина любила меня сильнее, чем я ее. Она боготворила меня, я же скорее очень ценил в ней моего родного человека - того, кто делит со мной мою тайну, мою беду. Я не чувствовал с ней одиночества, и воспринимал жизнь с ней неотрывно от ее бабушки - обе они вместе жили у меня в душе и были моей семьей и убежищем.


В нашей жизни с Финой было немало печали. Мысли о неизбежной будущей необходимости вновь выйти на тропу своей миссии, конечно, посещали и омрачали меня. Фина знала это и иногда зримо тяготилась этим и испытывала угрызения совести, начинала вдруг чахнуть от идеи, что я живу с ней все эти годы только ради нее, только потому, что она этого захотела. Если быть до конца честным, то надо признать, что в этом была доля правды, но лишь доля - в целом Фина была очень мила мне и согревала меня сопереживанием и сопричастностью моей судьбе; мне было очень хорошо и спокойно с ней. Это она также знала и оттого умела все-таки прогнать свои самоуничижительные думы и в целом не слишком убиваться от того, что держит меня при себе. Лишь изредка ее посещали приступы откровения, и она задавала мне один и тот же вопрос:

- А если бы я тоже жила вечно, тогда ты все равно хотел бы умереть?

Я знал, что обманывать не могу, и отвечал ей честно:

- Любимая, нельзя жить вечно. Это против природы, это невыносимо, это не нужно. Я занимаю в мире чье-то место, кто-то из-за меня так и не увидел солнечного света, не узнал любви и радости жизни.


Время шло и Фину постепенно охватывало то же несчастье, что и моих возлюбленных из далекого прошлого - она начала стесняться своей старости передо мной, переживала о своих морщинах и дряблых мышцах, старалась не смотреть мне в глаза. Я объяснял ей, что и бабушку ее я любил уже старенькой и что стесняться меня не нужно, но увы - пропасть в возрасте разделяла нас все сильнее; Фина была поистине изумлена моим по-прежнему молодым видом и потихоньку нашептывала молитвы. Спустя некоторое время с нашим лучшим другом по имени Грегор, когда-то одним из самых отчаянных ребят моей разбойничьей компании, случилось несчастье - его тридцатилетний сын убил в драке бандита, напавшего на его друзей, и был, к всеобщему негодованию, осужден на пожизненное заключение. Мы с Финой много занимались с сыном Грегора в начале нашей совместной жизни, часто брали его к себе по праздникам; он рос у нас на глазах и я любил его, как своего ребенка. После приговора Грегор, к тому времени уже вдовец, был безутешен - его старшая дочь умерла от чахотки еще десять лет назад, и теперь он должен был навсегда расстаться и со вторым ребенком. Самое удивительное обстоятельство заключалось в том, что сын Грегора был внешне весьма похож на меня - и ростом, и сложением, и формой лица - мы много раньше смеялись и шутили на эту тему. За три дня перед тем, как этапировать парня в какую-то далекую тюрьму, его должны были привезти на час домой, чтобы он мог попрощаться с родственниками. Вечером накануне этого дня Фина подошла ко мне так близко, как давно уже не подходила и спросила:

- Бен-Шимон, тебе никогда не приходило в голову, что не женская любовь спасет тебя, а любовь верного ученика?

Она читала мои мысли - я в последнее время много размышлял именно об этом.

- Фина, что ты вдруг? Да, конечно, приходило. Но где найти такого? Чему я его смогу его научить, я же не Иешуа.

Мы помолчали немного, выпили по чашке воды и сели рядышком на скамью. Было понятно, что на уме у нас одно и то же.

- Знаешь, Фина, мне кажется, что есть и моя вина в том, что случилось с сыном Грегора. Ведь это я приучил всех вас стоять за друга как за себя самого и решать все своими руками.

- Бен-Шимон, я догадываюсь, что ты задумал. Ты не боишься?

Я посмотрел на нее с отчаянием и сожалением.

- Ты все правильно думаешь, Бен-Шимон. Я отпускаю тебя. Я скоро умру и ты уже дал мне все, что мог. Я - старуха, могила плачет по мне.

- Я хотел быть с тобой до конца, Фина.

- Нет, Бен-Шимон, лучшего конца, чем сейчас, не нужно. Теперь ты сможешь сослужить службу и для Грегора, сохранить для него его сына, и провести время в таком месте, где люди еще как ищут себе учителей. Я благословляю тебя.

Эти ее слова окончательно решили дело. На следующий день я видел Фину в последний раз в жизни. Солдаты передали нам парня и сторожили перед домом, а через час получили обратно меня, переодетого в тюремную одежду. Так я попал в центральную тюрьму франков Карла Великого в Генуе, где провел следующие пятнадцать лет своей жизни.


Глава тринадцатая. Генуэзская тюрьма.


- Глаза у нее синие, что твои ирисы, а волосы - белые, как снег. Ее предки были из Скании, там, она говорит, все люди будто вылиты из молока.

- Дурак ты, Гримоальд, ну кто же женится на красивых? Красивую и так-то сложно удержать, а уж только исчезни на год, и все - упорхнула бабочка, и попалась в чей-нибудь сачок.

- Да не в красоте дело. Понимаешь, она у меня хрупкая, слабенькая - ведра из колодца не поднимет, постоять за себя не может.

- А, ну тогда понятно. Но смотри - на таких изящных красоток спрос тоже велик.

- Ну ничего, я через три месяца освобожусь, и посмотрим. Если что, то помнишь, я тебе рассказывал про тайник на Корсике? У меня там кое-что такое запрятано, перед чем она никак не устоит, вернется ко мне как миленькая. Только бы добраться дотуда, ведь эти чертовы франки сейчас на Корсику никого не пускают.

- Гримоальд, давай уговор: есть у меня один знакомый антрустион, он как раз служит на побережье, я дам ему знать и он переправит тебя на Корсику. А ты на обратном пути оставишь ему для меня пятнадцать солидов. По рукам?

- По рукам!


Приблизительно такая беседа велась приглушенным шепотом на соседнем лежаке в мою первую ночь в Генуэзской тюрьме. Боже милостивый, ничего не меняется под Луной! Века бегут, проскальзывают перед глазами, как облака в ветреном небе, а разговоры в тюрьмах все те же, и несчастные в тюрьмах все такие же. Потерянные, вырванные из жизни, вначале отчаянные, потом смирившиеся, а через десяток лет уже сломленные - точно ветви дуба в майскую грозу. Большинство из этих несчастных платит непомерную цену за один бесшабашный поступок, за несдержанность, бескомпромиссность, за прямоту. Во все времена некому заступиться за таких в суде, а настоящие злодеи ходят на свободе и насмехаются над законом. Как удивительно похожи друг на друга все в первый раз осужденные! Через два месяца заключения они еще себе на уме, они полны сил, самоуверенны и скрытны, как все свободные люди, но ближе к году отсидки их души уже оголены, трепетны и беззащитны. В этих душах теперь остались лишь самые заветные чаяния, а все показное и надуманное исчезло за ненадобностью. И они делятся этими чаяниями друг с другом и мечтают о будущей свободе точно так, как дети мечтают о взрослой жизни. Бывший предмет их вожделения - серебряные драхмы, сестерции и денарии, золотые триенсы и солиды - больше не волнует их. Они готовы отдать все свои накопления, припрятанные в надежном месте, за голубое небо над головой. Но лишь немногие из них, познав в тюрьме истинную ценность свободы, смогут сберечь и отстоять эту ценность на воле и не попасть за решетку вновь. Нет места романтичнее и иллюзорнее, чем тюрьма, нигде вольная жизнь не представляется в столь радужных тонах; именно в тюрьмах пишется большинство поэм о том, как правильно жить на свободе. А романтика, как известно, не терпит суеты - в тюрьмах ее нет! Наверное, поэтому жизнь в заключении никогда не пугала меня меня так сильно, как простых смертных; и конечно, рядом с другими несчастными, мыкающими их беду, мне было легче переносить свою.


Генуэзская тюрьма мало чем отличалась от Кельнской и всех других моих прошлых тюрем, разве что своими размерами и разноплеменностью сидельцев. Она состояла из нескольких корпусов, среди которых был один женский; сюда свозили преступников из многих покоренных франками земель. В моей камере насчитывалось около двадцати человек, среди которых были и коренастые, широкоскулые бургунды, и светловолосые, статные саксы, не знавшие местных наречий и поэтому общавшиеся лишь между собой; даже несколько сарацин, взятых в плен в недавних кастильских войнах, сидели у нас и были презираемы остальными заключенными, как неверные и гнусные люди. В тюрьме требовалось разговаривать со стражей только на франкском, но лишь немногие из нас знали этот диковинный язык, странную смесь готского и кельтского; между собой мы общались в основном на местной народной латыни. Пожалуй, эта языковая какофония больше всего и запомнилась мне как отличительная особенность Генуэзской тюрьмы. Меня, как знающего франкский, в камере уважали и часто просили передать какие-либо просьбы страже или начальству; также нередко случалось, что мы, сгрудившись всей толпой у крохотного, почти не пропускающего свет, окна нашей камеры, коротали время за изучением франкского; я занимался своим привычным делом - обучением языку.


Спустя год заключения я получил известие о смерти Фины. До сих пор явственно помню, какой удивительной неожиданностью это стало для меня, и какое пронзительное чувство одиночества вдруг обрушилось на меня после этого известия. Оказалось, что я совершенно не осознавал, до какой степени в последние полвека, с момента знакомства с бабушкой Фины, я перестал чувствовать себя одиноким. Я знал в те годы, что у меня есть семья, которая сопереживает и помогает мне - так было даже во время моей двадцатидвухлетней отлучки из Рима, когда Фина жила в моей душе. Человек быстро привыкает к хорошему и начинает принимать его за норму, напрочь забывает, что так было не всегда и уже не представляет, как может быть иначе. И даже когда я отправился в тюрьму, то почему-то внутренне не подготовился к потере Фины, как будто впал в иллюзию, что снова вернусь к ней. И вот теперь, в один момент, как гром среди ясного неба, Фина умерла. Это известие, словно лезвие отчуждения, отрезало меня от моей прошлой жизни, вытолкнуло меня в будущее, перед которым я был вновь ужасающе один - только я и никого рядом со мной. Сердце мое болело так, как болело лишь в незапамятные времена утрат моих семей в Хевроне и в Ереване.


Бремя моей миссии вдруг, словно откуда-то с высоты, свалилось на меня и стало давить так тяжко, что я начал терять веру в свои силы. Уже ведь прошло почти триста лет с того момента, когда я встал на путь своего спасения, а у меня до сих пор ничего не получается, и выполнимо ли это вообще - то, что написано в моем заветном пергаменте? Сознание мое помутилось и думаю, что будь я простым смертным, я сошел бы с ума в первый месяц после смерти Фины. Мои сокамерники беспокоились обо мне, а я не узнавал их; в глазах у меня было темно, также как и в душе. "Боже всемогущий, больше нет на свете никого, кто был так дорог мне - Фина умерла, Грегора тоже скоро не станет, а когда я выйду на свободу, то и его сына уже не будет в живых. А ведь они и есть моя жизнь - все, кто знал меня, в кого я с самого их детства вложил столько души и сердца, кто доверил свою душу и сердце мне. Смех детей Грегора, запахи в домике Фины, ее огородик, ее вышивание и вечно разбросанные по полу волокна ее любимых темных тканей - от всего этого не останется и следа, когда я выйду отсюда. Вся та жизнь отлетит в мир иной, ее заберет шквал, буря, куда-то за далекие горы, а меня с собой не заберет, оставит одного в голой пустыне. Господи, человек не должен быть свидетелем такого! Почему меня не забирают вместе со всеми? Зачем я перехожу из рук в руки, Боже мой, я же не монета! Или я все-таки именно монета и мной расплачиваются, возвращают долги, покупают себе индульгенции и услуги? Если меня превратили в монету, то зачем мне оставили сердце - ведь у монеты не должно быть сердца!" - такой поток удушающего отчаяния бурлил в моей голове в те дни.


"А вот моя цапля не переходит из рук в руки, а ведь монета - именно она, а не я. Может быть, в этом все дело?" - и такая мысль посетила меня тогда и немедленно сподвигла к действию; я подходил и предлагал сокамерникам мою цаплю, они успокаивали меня и даже вызывали лекаря, но никто, ни мерзкие сарацины, падкие до чужого серебра, ни охранники, для которых цапля была равноценна их трехлетнему жалованью, не осмелился забрать у меня статуэтку. Еще два с половиной столетия назад в Кельне я нашел хорошего ювелира, который приделал ей отломленную ногу; я не забывал чистить ее песком и она выглядела, несомненно, крупной ценностью, но ни одна живая душа, по непостижимой для меня причине, никогда не желала украсть или забрать ее у меня. Помню, как один здоровенный бургунд, глухонемой и слегка тронутый умом, зажег масляную лампу, осмотрел мою цаплю, одобрительно промычал что-то, упрятал ее в свой мешок, поклонился мне и протянул взамен кожаную флягу с дешевым вином. Однако на следующий день он подошел ко мне с цаплей и стал что-то показывать жестами, указывая мне на грудь; я, конечно, ничего не понимал; в конце концов он расстегнул ворот моей рубахи, ткнул мне пальцем в сердце, а потом этим же пальцем ткнул в сердце цапли. Затем он положил цаплю передо мной и удалился.


Мое помутненное сознание говорило мне в те дни, что нужно сдаться, выбросить цаплю в море, уехать куда-нибудь на остров и поселиться там навечно, отключив сознание. Боже, до чего хорошо обычным людям в такие моменты - взял веревку да повесился. "А может и вправду попробовать, чем черт не шутит?" - подумал я, - "кто его знает, нет ничего вечного под Луной, и мое бессмертие тоже не может быть вечным". В соседней камере уже много лет сидел старый грек, который был в особых отношениях с тюремным начальством - он получал с воли разную всячину и приторговывал ею, а нередко и раздавал бесплатно. Он снабдил меня веревкой и заверил, что она взята из нового мотка самого крепкого сорта, который еще никого не подводил, и выдержит даже быка. Дело было верное, все наши висельники - а такие случались в тюрьме по нескольку раз в месяц, брали веревку у этого грека и завершали свое дело без осечек. Я на всякий случай попросил проверить веревку здоровяков нашей камеры, и они подтвердили мне, что вешаться эдакой веревкой под стать самому королю. В тюрьме вообще уважительно относились к такому решению человека, особенно пожизненно осужденного, помогали, чем могли, и даже скидывались на последующую помощь семье. Наконец, ненастной ночью, все мои сокамерники собрались возле моего лежака и зажгли свои светильники, мы выпили и попрощались. Из припрятанных досок тут же сколотили высокий табурет, а к решетке окна, под потолком, прикрепили железный крюк. Меня, стоящего на табурете, дружно перекрестили и тот самый здоровяк-бургунд выбил из-под меня мой эшафот. Шея моя затрещала, из глаз посыпались искры, и я, даже не потеряв сознание, рухнул на каменный пол - веревка все-таки оборвалась надо мной. Уже через полчаса я мог говорить; боль в шее была терпимой; мои сокамерники единодушно крестились и с изумлением смотрели на меня. В последующие дни их радости не было предела, мы пировали и совместно выпили годовой запас вина всего нашего корпуса, при полнейшем попустительстве охраны. Я с удивлением обнаружил, что все вокруг неподдельно счастливы, что я не умер; отлично помню, как это освежило меня и придало сил; с того момента я стал как будто оправляться и приходить в себя.


Время лечит - с этим никто никогда не мог поспорить; прошел десяток лет и тюремное братство, а также изнуряющий и подавляющий любые переживания труд на каменоломнях, поставили меня на ноги. Я приобрел среди заключенных множество друзей, учеников, и даже, в какой-то степени, последователей во взглядах; моя репутация необычного человека все усиливалась и после смерти грека-коробейника я стал, пожалуй, самым авторитетным узником в нашем тюремном корпусе. Я даже уговорил начальство предоставить мне обширную тюремную аудиторию, обычно пустующую, для проведения ежевечерних уроков франкского языка и богословия для всех желающих; в дальнейшем начальство обещало мне отдельные занятия с избранными учениками. Заключенные любили меня и я думал тогда, что если и суждено было сбыться словам Фины о верном ученике, который станет номером первым из моего заветного пергамента, то о лучших условиях для такого события нельзя было бы и мечтать - где, как не здесь, в тюрьме, ученики отдаются учителю полностью, без остатка, не отвлекаясь на мирскую суету; именно в тюрьмах во все времена формировались самые крепкие компании единомышленников, которые потом всю жизнь стояли друг за друга и были способны свергнуть самых могущественных королей.


Однако невезение Господне не обошло меня и в этом предприятии - в 790 году Генуэзская тюрьма была почти полностью разрушена при подавлении восстания заключенных. Повстанческие настроения уже давно росли в одном из корпусов тюрьмы, где сидело множество знатных лангобардов, плененных при недавнем покорении франками Римских земель. Может быть, и это тоже явилось причиной, по которой мне разрешили проводить открытые уроки для узников всей тюрьмы - так начальство надеялось перевоспитать заговорщиков, направить их энергию в иное русло. Но никто, в том числе и я, не подозревал, до какой степени заговор корпуса лангобардов был в любую минуту готов превратиться в вооруженное восстание. Как выяснилось впоследствии, часть стражи была на стороне повстанцев и долго и тщательно снабжала их оружием. Когда началось восстание, заговорщики за одну ночь перебили все начальство и охрану, сломали двери всех корпусов и тюремные ворота; заключенные ринулись на свободу, но были встречены подоспевшими войсками взбешенных франков, которые резали и кололи направо и налево, убивая всех узников без разбору. В ужасе толпы заключенных ринулись обратно в корпуса и началась настоящая бойня; на моих глазах были убиты почти все мои сокамерники и ученики; я сам получил страшную рану в груди от прилетевшей франциски, и потерял сознание.


Глава четырнадцатая. Дочь Васконии.


Открыв глаза, я увидел лицо Хасмик, колышущееся надо мной в густом тумане. Ее пальцы коснулись моего лба и обожгли холодом, я стал приходить в себя, туман в глазах постепенно рассеялся. "Смотри, учитель очнулся", - сказала она куда-то в сторону чужим, незнакомым голосом и я понял, что она не Хасмик. Моя голова лежала у нее на коленях и я теперь отчетливо видел, что надо мной - чернокудрая молодая женщина в мужской одежде, видимо, южанка. "Боже мой, я жив и снова перешел из рук в руки в этом чертовом мире", - при этой мысли я закрыл глаза и попытался вновь отключиться. "У учителя все еще жар, но его рана на удивление быстро заживает", - опять обратилась к кому-то женщина. Я понимал ее слова, хотя она говорила на необычном языке; у меня не было сил припомнить, что это за язык и я лишь отметил для себя, что давно уже не слыхал этого наречия.


На следующий день я провел в сознании уже несколько часов, рана в груди болела сильно, но я мог слушать и наблюдать за происходящим. Выяснилось, что мы уже около недели скрываемся от погони в горах, лежащих к северу от Генуи; франки, кажется, потеряли наш след и мы теперь можем делать более длительные остановки для отдыха. Компания наша состояла из четырех человек - меня и еще одного тяжелораненого везли на мулах молоденький парень и женщина, которую я принял за Хасмик. Они никогда раньше не были в этих местах и вели мулов наугад в покрытых скудной растительностью горах, пытаясь найти дорогу на запад в обход франкских застав. Эти двое были братом и сестрой, и происходили они из Васконии - маленькой непокорной провинции, лежащей к югу от Аквитании, где я прожил когда-то полвека. Именно в те далекие времена я и слышал в последний раз это удивительное васконское наречие, непохожее ни на один из известных мне языков; пожалуй, только еще более древний язык, армянский, чуть напоминал васконскую речь. Женщину, которая вела моего мула, звали София, а ее младший брат именовался Адальриком - оба этих имени показались мне довольно необычными для выходцев из их страны.


К величайшему горю Софии и Адальрика их тяжелораненный друг все-таки скончался от ран на десятый день нашего путешествия; мы сделали большую остановку и похоронили его, но затем стали двигаться быстрее и постепенно спустились на равнину, в ту часть Лигурии, с которой я был неплохо знаком со времен моей жизни в Милане. Я к тому моменту уже почти выздоровел и давал советы, как выбраться на маленькие дороги, где мы сможем миновать посты франков. Мои спасители держали путь на свою родину - в Васконию, где они были взяты в плен войсками Карла Великого пять лет назад; путь нам предстоял неблизкий, но я не сомневался в успехе. Я научил Софию и Адальрика, как вести себя в случае нашей встречи с франками и моя уверенность передалась моим новым друзьям, они перестали нервничать и страшиться любого шороха; все мы постепенно восстанавливали силы и приходили в нормальное расположение духа. Именно это и сыграло решающую роль через пару дней в окрестностях Тойрано, где мы после ночевки в одной из местных пещер внезапно столкнулись с патрулем франков. София и Адальрик выглядели совершенно безмятежно и продемонстрировали знание франкских приветствий, а я поговорил с командиром патруля на диалекте франкской знати - после этого нам немедленно пожелали счастливого пути и отпустили. Вечером того дня мы уже спокойно жгли перед сном костер, не опасаясь быть обнаруженными; мы жарили пойманного в силок зайца и дикие каштаны.

- Учитель, ваше здоровье! Без вас мы с сестрой наверняка опять попали бы в плен, - с этими словами Адальрик отхлебнул вина из фляги и протянул ее мне.

- А что я тебе в тюрьме говорила, балбес? - быстро и вполголоса сказала София брату по-васконски.

Но Адальрик уже хлопотал над жарившимися на углях ломтиками заячьего мяса и не отвечал сестре.

- И что же вы ему говорили в тюрьме, София? - спросил я на народной латыни, на которой мы всегда общались между собой.

Брат с сестрой оба подпрыгнули и уставились на меня с выпученными глазами.

- Боже мой, вы понимаете васконскую речь? - вскричала София.

- Да, я подумал, что вам лучше знать это, на всякий случай. Но мне действительно интересно, что вы говорили в тюрьме своему брату? Почему вы решили меня спасти, как все произошло? Я ждал, что вы сами расскажете, но вы что-то молчите.

- Потому что она втюрилась в вас по уши, - захихикал Адальрик, - но все к лучшему, без вас мы бы здесь пропали.

- Замолчи, дуралей, - зашипела на него София, - не слушайте его, Бен-Шимон, он совсем ребенок, ему еще только пятнадцать. Я и сама хотела все вам рассказать, просто пока случая не представилось. Но, клянусь святой Мари, откуда вы знаете васконский? Вы жили у нас? И откуда вы знаете это франкское наречие, на котором вы разговаривали с командиром патруля?

- София, я говорю на многих языках. Васконский я знаю по той причине, что когда-то давным давно общался и даже дружил с помещиками из ваших земель. А наречие франкской знати мне известно потому, что в Риме я был вхож в аристократические круги, а там без этого наречия уже не проживешь. Франки, похоже, пришли к нам навсегда.

- Навсегда? Это ужасно! Но не к нам, мы еще пока не сдались! - жестко заявила София.


Заяц тем временем испекся, мы с наслаждением принялись за еду; Адальрик беззаботно, совсем по-детски, смеялся, а София ласково теребила его волосы; впервые мы чувствовали себя в полной безопасности и могли позволить себе шутки и спокойную беседу. София крепко обняла брата и со словами "ты один у меня остался на всем белом свете", отхлебнула из фляги с вином.

- Ну так вот, учитель, дело в том, что я ходила на ваши уроки богословия.

- Как же, София, я вас там никогда не видел! Ведь женщин туда вообще не пускали!

- Я была в мужской одежде, и дружила с охранником нашей камеры, он, кстати, был в сговоре с лангобардами. Он выпускал меня и еще нескольких женщин на ваши уроки. Учитель, я не могу выразить, насколько я вам благодарна за все, что вы рассказывали нам. Это помогло многим из нас не сойти с ума - вы ведь наверняка знаете, чему подвергались женщины из нашего корпуса.

- Да, к сожалению, я слышал о выходках стражи в женском отделении. Могу я вас спросить, вы вполне хорошо себя чувствуете? Вы здоровы? Нам еще не поздно свернуть на север, в Милан, где у меня есть знакомый лекарь, настоящий кудесник.

- Я в целом здорова, мне еще повезло, меня защищал тот приятель-охранник, а вот другим повезло намного меньше. Но вернемся к рассказу о вашем спасении - я была предупреждена о дне мятежа и когда все началось, мы вместе с подругой бросились в корпус, где сидел Адальрик. Мы схватили его и побежали к западным воротам тюрьмы, где для нас должны были быть приготовлены мулы. По дороге Адальрик наткнулся на своего друга, раненого в стычке с тюремной охраной, и мы потащили его с нами. Возле северных ворот мы увидели вас, учитель, с вашими сокамерниками, вы бежали обратно в корпус.

- Можно, дальше я расскажу? - вмешался Адальрик. - София закричала, что без вас...

- Адальрик, ты опять? Хильда, моя подруга, первая сказала, что смерть учителя была бы невероятной потерей для всех нас; мы послали Адальрика с раненым другом ждать у ворот, а сами побежали в вашу камеру вместе со всеми заключенными. Мы были в кольчугах, учитель, это несколько раз спасло мне жизнь, но не уберегло Хильду - франциска отрубила ей голову, когда она уже вытащила вас из камеры; дальше я подхватила вас, взвалила на спину, и с Божьей помощью добралась с вами до западных ворот.


После рассказа Софии на какое-то время воцарилось молчание. Костер догорал, мы лежали навзничь на теплой земле и искали звезды в просветах между облаками, проплывавшими по темному небу. Было тепло и сухо, лето лишь недавно вступило в Лигурии в свои права, до наступления холодов оставалось еще три месяца и казалось, что нам уже ничто не сможет помешать достичь нашей конечной цели.

- София, вы спасли мне жизнь. Я теперь навсегда к вашим услугам и считаю своим долгом и дальше сопровождать вас на вашем пути в Васконию и лично удостовериться, что вы удачно добрались.

- Ну, теперь, сестренка, нам не о чем беспокоиться, - то ли в шутку, то ли всерьез сказал Адальрик, пожелал нам спокойной ночи и повернулся на бок.

Я уже тоже начал засыпать, но вдруг София придвинулась ко мне поближе и полушепотом заговорила:

- Учитель, я понимаю, что вы путешествовали по миру и много всего повидали. Такое бывает. Но что меня действительно поразило на ваших уроках - это ваши рассказы про Иешуа. Вы говорили о нем так, как будто лично знали его. Я с детства посещала церкви, но никогда не слыхала ничего подобного. Как такое возможно, учитель? Кто вы?

- Знаете, София, а что, если я вам скажу, что я действительно лично знал Иешуа? По крайней мере, мне иногда так кажется.

- Я слышала раньше, что самые просветленные люди разговаривают с ним напрямую, слышат его голос. Но вот, учитель, я никак не могу понять то место из Нагорной Проповеди, где Иешуа велит подставить другую щеку. Разве не должен человек защищать себя от бесчестия и насилия? Если все время подставлять другую щеку, то разве это не развратит злодеев и не сделает их уверенными в своей безнаказанности? Объясните мне, пожалуйста.


- Извольте, с удовольствием объясню. Когда вы подставляете другую щеку, то для вас это возможность воспитать в себе стойкость и характер, ведь жизнь полна несправедливостей и лишений, и нужно уметь переносить их стоически, не ломаясь. Смирение и способность обходиться малым очень нужны в жизни, и такие случаи как раз помогают воспитать в себе эти качества. Но поговорим о тех, кто бьет вас по щеке, это гораздо интереснее. Вы ведь назвали их "злодеями", правильно?

- Правильно, учитель.

- Скажите мне, а где зло этих злодеев? В их делах или в их душе?

- В их делах, но думаю, что первоначально в их намерении, следовательно - в их душе.

- Правильно. Так вот, София, вы очень плохо относитесь и к злодею и к себе, если не подставляете другую щеку, а отвечаете ему его же монетой. Вы не уменьшаете, а лишь плодите зло и насилие и не даете шанса злу переосмыслить себя, не даете шанса злу исчезнуть в душе злодея.

- Почему так?

- Скажите, как по-вашему, можно ли побудить человека искренне, по любви, сделать то, чего он сам не хочет?

- Нельзя. Можно лишь заставить его силой.

- И при этом умножить зло и ненависть в его душе, так?

- Так, учитель.

- Ну так вот, если вы не подставите ему другую щеку, а дадите ему отпор, то вы заставите его силой, против его воли, не обижать вас больше. Но умножите зло в его душе, и он при случае, накопив силы, все-таки будет искать случая обидеть вас еще раз, или, может быть, не вас, а кого-нибудь другого. И насилие продолжится. Люди не должны не обижать друг друга только потому, что знают, что получат наказание, получат ответ. Они не должны хотеть обижать друг друга - вот в чем дело-то! Они не должны желать этого в душе - вот что имел в виду Иешуа, поверьте мне!

- И как же сделать так, чтобы они не желали этого в душе?

- Надо дать им шанс искренне раскаяться, перевоспитаться.

- Но если я подставлю другую щеку, то они разве раскаются?

- Не всегда, но есть большой шанс, что раскаются. Тот, кто еще не законченный злодей, вполне может раскаяться, и я лично наблюдал это много раз. Он почувствует к вам уважение и сострадание, а к себе - отвращение. Его заставит почувствовать так наше природное естество, а оно, поверьте мне, София, оно - добродетельно. Посмотрите на животных - никто из них не обижает ближнего, не глумится над ним. И мы, люди, по природе такие же. Мы не злодеи по природе. Люди становятся злодеями, а не рождаются ими. Если в детстве или в юности развращать, обижать, или унижать ребенка, то он, когда вырастет, будет хотеть развращать, обижать, и унижать других. Но стоит лишь дать ему капельку добра и хорошего отношения, как он уже станет лучше, на эту самую капельку.

- Так что же, если я подставлю вторую щеку, этим я выражу к злодею хорошее отношение?

- Да. Вы выразите уважение и принятие его намерений, согласие и смирение с ними. Если в нем осталось хоть что-то человеческое, он устыдится себя и своей безнаказанности. Вызвать стыд - в этом состоит смысл идеи Иешуа о том, что нужно подставить другую щеку. Только стыд заставляет перевоспитываться, становиться другим человеком и больше не желать причинять другим зло. Если же вы будете платить злодеям их же монетой, то они будут чувствовать, что уже получили наказание за свое злодеяние, получили по заслугам, и их не будет мучать совесть, им не будет стыдно. Они не будут переживать о своей безнаказанности.

- Что-то я не видела злодеев, которые бы переживали о своей безнаказанности.

- Еще как переживают, дорогая София, еще как! Понимаете, типичный злодей стоит на развилке - либо он станет неисправимым, либо вполне исправится. Он еще не чужд совести и стыда. Как правило, это неуверенный в себе, слабый, не уважающий себя в глубине души человек. Поэтому очень важно, чтобы жертвой его злодеяния стал сильный человек, способный подставить другую щеку и пережить унижение - молча, с достоинством, не вызывая к себе жалости, не пристыжая злодея и вообще бессловесно. Но это лишь первый шаг, а по-настоящему сильные и добрые люди способны и на второй. Этот второй шаг - не отталкивать своего обидчика, но простить его и в знак прощения и заботы о нем сделать для него какое-нибудь доброе дело или даже доверить ему, как другу, какое-нибудь свое важное дело. Так поступал со своими обидчиками Иешуа и в конце концов обращал их в своих друзей и показывал им, что можно жить так, чтобы действительно уважать и принимать самого себя. Но для такого поведения нужна, конечно, большая внутренняя сила, ты должен быть духовно сильнее злодея.

- Но неужели я должна соглашаться даже тогда, когда хотят убить меня или надругаться надо мной?

- Ни в коем случае. Не надо абсолютизировать слова Иешуа. Этим занимаются в церкви, но мы не в церкви. Принцип другой щеки не отменяет принципа самозащиты. Но только самозащиты. От любого сурового ущерба нужно защищаться, но вот от мнимого ущерба репутации и достоинству, от оскорблений, потерь имущества и всего того, что ты можешь вынести внутри себя духовной стойкостью - от этого защищаться не нужно, и вполне можно подставить другую щеку. Не потому, что тебе не больно, не для того, чтобы показать гордость и безразличие к унижению, а потому, что ты можешь выдержать унижение и простить обидчика, войти в его положение.

- А если я не могу вынести унижение, если я слаба и это унижение будет жить во мне и убивать меня изнутри, и даже, может быть, сделает и меня саму злодейкой, как когда-то и мой обидчик был унижен и стал злодеем из-за этого?

- Если нет внутренней силы и смирения перенести обиду, то защищайся, не подставляй другую щеку. А подставляй ее тогда, когда чувствуешь, что перед тобой - не законченный злодей. Иначе нет смысла подчиняться злу, его нужно пресекать. И не надо верить всем этим церковным проповедям о том, что, мол, Бог сам злодея накажет. Он не накажет. Злодея может наказать и перевоспитать только его собственная совесть, если она у него еще осталась.

- Спасибо, учитель. Я многое поняла. Надо быть сильным, это так, но где взять столько силы? Время уже за полночь, не знаю, смогу ли я уснуть после нашей беседы, но нужно постараться, завтра ведь у нас целый день в пути.


Начиная со следующего дня, мы неуклонно и равномерно двигались на запад, стараясь держаться на небольшом отдалении от побережья, где проходила основная дорога, контролируемая франками. За месяц мы достигли Марселя, где с неделю отдыхали; мне удалось найти там старых знакомых Фины, с которыми мы когда-то встречались в Риме, и занять у них денег. Мы купили лошадей, обзавелись пропускной грамотой, и с тех пор уже не избегали больших дорог; весь путь от Марселя до Памплоны занял у нас всего две недели. По вечерам мы много беседовали, обсуждали в основном последние завоевания франков и судьбу наших несчастных тюремных товарищей; Адальрик, тем не менее, не упускал случая подурачиться и подразнить нас с Софией. У него, надо признать, были для этого основания - наша взаимная симпатия росла день ото дня и перешла в нежную привязанность. Нас с Софией объединяло на тот момент решительно все - думы, заботы, пыльные дороги и хлопоты по приготовлению пищи, но не это было главным в нашем соединении. Глубокая печаль, как море, в которое погружена душа - вот что я находил в Софии очень близким и родственным мне. Она была спокойна и рассудительна в разговоре, и вполне, как свойственно молодым женщинам, весела и жизнерадостна, но я чувствовал, что где-то в глубине души над ней довлеет бремя горя и как будто какой-то тяжелой миссии - в точности как и у меня самого. Ей было двадцать три года, но чувствовалась, что она перенесла уже столько, сколько иные не переносят за всю жизнь.


В первый наш вечер в Памплоне мы ужинали втроем в трактире, который держал дальний родственник Софии; многие местные узнавали ее с братом и подходили поприветствовать и обняться; Адальрик встретил друга детства и отошел побеседовать с ним; нас наконец, оставили в покое и София взяла меня за руку и вывела на террасу, откуда открывался величественный вид на горы, окружающие Памплону.

- Смотри, Бен-Шимон, вон там, на западе, видишь вытянутое плато и деревни на нем? Одна из них, та, что на северном склоне - это моя деревня. Отсюда полтора дня пути до нее. Ты уже решил, ты остаешься с нами, хотя бы ненадолго?

- Решил. Конечно, остаюсь.

- Боже мой, Бен Шимон, сколько себя помню, с самого детства - лишь война, смерть и кровь вокруг. Вон там, к югу - это деревни мавров. Чертовы сарацины, они не дают нам жизни уже двести лет. А на востоке - франки, эти еще хуже мавров. Бен-Шимон, наши мужчины не успевают дожить до тридцати лет. Но знаешь, мужчинам еще хорошо - они могут достойно умереть за свободу, за Родину. А женщина - вообще не человек. Обращаются с тобой как со скотом, хоть в петлю лезь. Мир - для мужчин, и мы, женщины - тоже для них, особенно на войне. Знаешь, я только от бабки слышала о мирной жизни, когда растишь детей, работаешь в полях и занимаешься домашним хозяйством - тогда женщина еще как была в цене. А сейчас, о Боже, в какое ужасное время я родилась! Я тебе не рассказывала, Бен-Шимон, у меня ведь было трое старших братьев и сестра. Их всех убили, один Адальрик остался.


Я не сразу ответил ей. Я не знал, что сказать. Да, она родилась в несчастливое время - в эпоху завоеваний и переделов границ, когда человеческая жизнь не стоит и чашки супа, и когда все самое страшное в людях выходит на поверхность.

- София, дорогая, войны не будут длиться вечно. Скоро наступит мир и мы забудем весь этот ужас. Поверь мне, франки пришли навсегда. За ними - огромная сила. Они помогут вам отогнать мавров и оставят Васконии частичную независимость, точно так же, как это было при Аквитании, и как это сделал Пипин Короткий двадцать лет назад.

- Франки навсегда? Нет уж, Бен-Шимон, это только через мой труп! Бог все видит, Бог справедлив! Он не допустит этого, мы сами не допустим этого.


Глава пятнадцатая. Любовь.


Деревня Софии вытянулась вдоль узкой ложбины, лежащей меж двух холмов на пологом склоне горы; будь этот склон чуть круче, никакие враги не смогли бы подняться сюда. Здесь было около тридцати домов, небольших, но добротно выстроенных из местного темно-желтого камня. На стенах некоторых домов, вокруг окон, можно было видеть черные подтеки от пожаров; высокие изгороди, сложенные из того же грубо наколотого плоского камня, были во многих местах проломлены; все указывало на то, что деревня переживала тяжелые времена. Сейчас здесь проживало около пятидесяти человек, а когда-то, по словам Софии, количество жителей доходило и до двухсот. Мужчин и вовсе осталось теперь лишь с десяток, в основном это были старики и дети. Дом Софии и Адальрика в их отсутствие стоял пустым, и зарос внутри мхом; два дня мы приводили его в порядок, чинили крышу и очаг. Мне выделили одну из трех комнат в доме Софии; я старался не думать ни о прошлом, ни о будущем, и надеялся найти себя здесь на какое-то время, хотя и не представлял себе пока, в каком качестве. Разумеется, София хотела, чтобы я остался здесь, а я не желал покидать ее, да и возвращаться в Рим мне, наверное, не было уже никакого смысла. Я вновь был выброшен в новую жизнь и не имел никакого понятия, как ее жить; лишь растущая привязанность к Софии берегла меня от отчаяния и уныния, я был не одинок.


Мы с Адальриком присоединились к двум парням, которые чинили по всей деревне каменные изгороди; первые два месяца я занимался здесь той же привычной работой, которую выполнял на каменоломнях в тюрьме. По вечерам, когда хватало сил, мы бродили с Софией по желтым осенним перелескам, окружающим деревню, а иногда спускались вниз, к подножию горы, к бурной, холодной реке. По воскресеньям, когда София уходила в церковь в соседнюю деревню, мы с Адальриком предпринимали разные затеи, я учил его вырезать по дереву, а он меня - охотиться на местных куропаток. Однажды, во время такой охоты, на привале, Адальрик положил мне руку на плечо и сказал:

- Бен-Шимон, нам нужно попрощаться. Я сейчас не вернусь домой, а пойду в соседнюю деревню, к друзьям, и ночью мы отправимся на север, к морю, где франки строят заставу. Сестра не успеет меня задержать, даже если вы предупредите ее. Мы должны разрушить эту заставу, иначе нашим рыбакам на севере придется отдавать франкам половину улова. Я очень надеюсь вернуться живым. Но если не получится, то знайте - мы с сестрой бесконечно благодарны вам за все.

- Адальрик, ты о Софии подумал? Ты единственный, кто у нее остался. Она и так вся убита горем, и твоей смерти не переживет.

- Бен-Шимон, делать нечего. У моих друзей тоже есть родные, но кто-то же должен продолжать борьбу. И потом - все-таки, София уже не одна. У нее есть вы, она любит вас. Берегите ее, Бен-Шимон, а я не могу оставаться в стороне от борьбы.

- Адальрик, послушай, я хочу поговорить с твоими парнями, с вашим вожаком. Я думаю, вы не понимаете, на что идете. Вы разрушите эту заставу ценой своих жизней, но на ее месте вскоре появятся еще две. Франки - не такие уж кровожадные, и они дадут васконам жить спокойно, если вы сами перестанете терзать их набегами. Под ними уже вся бывшая Римская империя, и они не слишком угнетают ни бургундов, ни саксов, ни аллеманов. И васконов они тоже уважают, и не будут вас притеснять, если вы согласитесь жить под короной Карла Великого. Ваша борьба ни к чему не приведет, кроме жертв, она бессмысленна.

- Не такие уж кровожадные? Ладно, напоследок я расскажу вам кое-что, вам не помешает это знать. Вы слышали о битве в Ронсевальском ущелье в 78 году, когда наши уничтожили весь их арьергард?

- Да, Адальрик, это было двенадцать лет назад.

- Так вот, после этого они неустанно мстили нам. Через семь лет, в 85 году, они устроили страшные зверства в наших деревнях. Софию жестоко изнасиловала целая группа солдат, и она чудом не умерла после этого. Все, кто не успел спрятаться в лесу, подверглись пыткам - нас держали и избивали в подвалах в течение двух месяцев, а затем, как вам известно, вывезли в Генуэзскую тюрьму. Прощайте, Бен-Шимон!


Вернувшись в деревню, я не застал Софию дома и ночевал один, а к вечеру следующего дня она привела хмурого и помятого Адальрика и заперла его в своей комнате. Они долго разговаривали и насколько я понял, она добилась от брата обещания, что он не будет в будущем пытаться повторять такие выходки. Потом она рассказала мне, что ее вовремя предупредили подруги и она сумела добежать до соседней деревни прежде брата и поймать его там.


Боже, сколько раз я уже наблюдал все это - война, кровь, смерти мужчин и насилие над женщинами. И все это впустую, ни за чем. Бесследно исчез дух великой Греции, стерлась с лица Земли вся культура Рима, исчезнет и империя франков, их храмы будут разрушены следующей ордой завоевателей, их владения, добытые бесчисленными жертвами, отпадут от них в одночасье и будут принадлежать новым грозным монархам. Черное, холодное безразличие вдруг затопило мою душу. Как мне это все смертельно надоело! Я вдруг ясно осознал, почему Бог так безразличен к нам, к нашим несчастьям, ко всему нашему человеческому горю. Ему это попросту, так же как и мне, страшно надоело, он не может больше на это смотреть, он бросил нас на произвол судьбы. А чем же он тогда занимается там, на небесах? Может быть, он тоже уехал на остров и предался там уединению, закрыл глаза, чтобы не видеть того, что он натворил? У меня хотя бы осталась возможность любить, у меня есть чувства, эмоции. А у него остались чувства? Ну конечно, это же ясно как день - нет у него чувств, и любить он тоже не может, и никуда он не уезжал, и ничего ему не надоедало - просто ему, на самом деле, с самого начала не было до нас никакого дела. Какая нелепая блажь сказана в Писании - что Бог сотворил нас по своему подобию, и что он любит нас! Нет, Бог, создатель нашего мира - совсем иное существо, не человекоподобное. Это отлично объясняет, почему он так безразличен к нам.


Я вдруг явственно вспомнил себя в возрасте Адальрика - я тоже тогда горел борьбой с нашими завоевателями, с римлянами. И если бы мне кто-нибудь сказал, что я должен прекратить бороться, что с римлянами воевать бесполезно, то я плюнул бы ему в лицо. А что же я говорю теперь Адальрику и Софии? Я решил больше ни в чем их не убеждать - они делают то, что должны, что чувствуют единственно верным, и ни Бог, ни мудрец не имеют права переубеждать их. Адальрику наверняка недолго осталось жить, но он совершенно прав в своих намерениях. А что же мне остается тогда, кроме безразличия и отстраненности? Я привязываюсь к прекрасным, чистым людям, переживаю за них и люблю их, но ведь уже через полвека не останется на Земле ни следа от Фины, Софии и Адальрика, ни малейшей капельки их духа, вообще ничего. А я останусь жить - как каменный истукан среди пустыни, и все нервы моих привязанностей, соединенные сейчас с Адальриком и Софией, будут болтаться оборванные и кровоточить.


Лишь любовь к Софии, зарождавшаяся в моем сердце, была сильнее этого приступа безразличия, сильнее моего порыва сберечь нервы и душу, желания отстраниться и уехать отдохнуть от всей этой страшной суеты мира, куда-нибудь на Миконос или на Лемнос, лет эдак на сто. И для Софии, как мне казалось, мое присутствие, мое существование в ее жизни, играло ту же самую роль - отвлекало от иссушающих душу мыслей об утратах, о мести, о судьбе васконов. Мы оба старались убежать от реальности в любовь, и оба понимали, что такого шанса упускать нельзя. Мы общались непрерывно уже несколько месяцев, испытывали друг к другу не только нежность, но и страсть, и нам уже была необходима физическая близость. Но всякий раз, когда дело подходило близко к этому, София отстранялась, останавливала меня. Я не знал, как это объяснить, и ждал. Однажды, в погожий ноябрьский день, мы после прогулки отдыхали на мху, окруженном галькой, у реки. Мы бросали камешки в воду, дурачились и болтали о всякой ерунде. Моя голова лежала у Софии на коленях, как и в тот момент, когда я увидел ее впервые.

- Ты здорово метаешь франциску, - говорила София. Научишь меня?

- Да зачем тебе? Лучше ты научи меня варить пульментум так, как ты приготовила вчера.

- Куда ты смотришь, дуралей, что там наверху? - говорила София. - Сюда лучше смотри, - и она ткнула пальцем себе в нос.

- На облака гляжу, - отвечал я.

Она посмотрела наверх и глубоко вздохнула.

- Летят по небу облака, из молока, из молока - так мне бабка пела в детстве. Скажи, ты никогда не думал, что мечта о счастье - счастливее самого счастья?

- Да, это так. Но вкус молока лучше мечты о вкусе молока.

- Слушай, Бен-Шимон, я хочу, чтобы ты знал - у меня никогда не будет детей. Я не смогу родить, но у меня уже есть двое детей - Адальрик, и ты! Я ведь спасла тебя, а значит - как будто родила, правда?

Я поднялся и обнял Софию, крепко прижал ее к себе и слушал биение ее сердца.

- Ты не спрашиваешь, почему у меня не будет детей. Мне нужно тебе кое-что рассказать, Бен-Шимон.

- Не говори, София. Не надо. Мне Адальрик уже все рассказал.

- Как он посмел? Вот болтун, язык без костей. А впрочем, какая разница - ты бы все равно узнал об этом рано или поздно.

Я еще крепче заключил ее в объятия; мы с минуту молчали.

- София, все это теперь позади и мы скоро забудем об этом. Меня не волнует ни это, ни то, что у тебя не будет детей. Мне некуда и незачем идти, я люблю тебя и буду с тобой.

София закрыла лицо руками, чтобы скрыть свой стыд, и полушепотом сказала:

- Слушай, Бен-Шимон. Они изуродовали меня там, в том самом месте, и я стесняюсь близости с тобой.


Я долго не мог уснуть в ту ночь и только сомкнул под утро глаза, как мне вдруг стала сниться рыбацкая лодка, качающаяся на волнах вплотную к берегу - прилив бил ее о серые с бледными мраморными прожилками камни; картина была, наверное, из моего далекого прошлого на греческих островах. Эти равномерные глухие удары в конце концов разбудили меня, я прислушался и понял, что они доносятся со двора; спустившись, я застал там Софию, вытряхивающую ковры. Тонкая, изящная, она прогибалась под тяжестью ковра, придавала ему в воздухе волнообразное движение, приводящее к хлопку, но при этом сама ничуть не подавалась вперед, как будто ноги ее были вкопаны в землю.

- Ты нигде не видел нашу плетку для ковров? - крикнула она мне. - Я не могу ее найти.

- Нет, но давай я помогу тебе, как ты сама справляешься с такой тяжестью?

Мы вместе выбивали ковры; взявшись за четыре их угла, мы передавали друг другу силу наших рук; София смеялась и дразнила меня, а я все удивлялся, как легко давалась ей эта тяжелая мужская работа.

- Погляди, как здесь вытканы рыбы, - говорила она мне, - каждая - как два арабских гребня для волос, соединенных вместе.

Я смотрел на нее и замечал, что она сжимает углы ковра в кулаках, слегка отставляя в сторону мизинцы - в точности как это делала Хасмик, вытирает пот со лба левым краем платья - в точности как это делала Лидия, смеется, чуть прищуривая глаза - в точности как это делала маленькая Лали, и чихает от пыли по-особенному, как будто крякая - в точности как это делал Швелий. Ощущение возродившегося, перевоплощенного прошлого, которое в последние столетия посещало меня все чаще, сейчас казалось особенно сильным. София была настолько близка мне, но при этом настолько оригинальна и своеобычна, что я не мог понять, что мне в ней милее - знакомые черты или незнакомые. Я пытался сдержать слезы от мысли, что стоит мне лишь закрыть на мгновение глаза и открыть их вновь, как София будет уже дряхлой немощной старухой, неспособной поднять даже цветочный горшок, и я потеряю ее навсегда. "Боже, за что мне опять такие мысли, зачем ты портишь мне и так редкие моменты счастья?" - вопрошал я внутри себя. С ковров летела вокруг пыль, стряхивались мельчайшие хлебные крошки, а мне казалось, что это стряхиваются в небытие такие дорогие для меня люди, всего сновидение назад попавшие на ковер, познавшие на нем тяжелую поступь жизни и успевшие поймать на себе лишь несколько счастливых солнечных лучей.


Через несколько дней у нас наконец произошла первая близость, и она была прекрасна. "Уродство" Софии оказалось не слишком серьезным и не помешало нашему слиянию, такому естественному и неизбежному. По правде говоря, люди стесняются и страшатся своих, во многом мнимых, уродств в гораздо большей степени, чем страшатся их другие; нет такого физического уродства, к которому нельзя было бы привыкнуть, а вот к душевному уродству привыкнуть невозможно. Думаю, что на тот момент, продолжение наших с Софией отношений без физической близости уже вызвало бы такую досаду, бороться с которой было бы сложно - хорошо, что она все-таки решилась на этот шаг. С того дня мы спали вместе, в ее комнате, а Адальрик стал считать нас мужем и женой и совсем прекратил подтрунивать над нами. Жизнь наша начала потихоньку налаживаться и успокаиваться, этому способствовало и относительное затишье в войне - с тех пор, как мы прибыли сюда, никаких набегов и угроз не было; деревня восстанавливала силы, зализывала раны, потихоньку вспоминала мирную жизнь.


Здесь много обсуждали те же темы, которые волновали Софию - жестокость, вину, прощение и месть; девушки, подруги Софии, нередко разговаривали об этом, собравшись вечером в круг. Они, как правило, предпочитали женскую компанию и стеснялись мужчин. Однажды, однако, когда я зашел в гости к одной из подруг, чтобы позвать Софию домой, она громко, чтобы все слышали, задала мне вопрос:

- Бен-Шимон, помнишь нашу беседу о Нагорной Проповеди? Ты сказал тогда, что сам наблюдал, как злодей раскаивается. Не мог бы ты рассказать нам о подобном случае?

- Хорошо, я вам расскажу одну историю, которая случилась со мной в Армении. Вы слышали про такую страну? - немного озадаченно, но с готовностью ответил я.

- Да, конечно, знаем, - ответила одна из подруг Софии.


- Ну так вот, жил я когда-то в Армении в маленькой деревне, и было у меня два соседа, Мгер и Акоп - оба бедняки, у обоих по клочку земли да по три овцы. Акоп всегда жил в этой деревне, а Мгер поселился там лишь за год до того случая, о котором я хочу рассказать; Мгер и Акоп не то чтобы дружили, но были приветливы друг с другом, как хорошие соседи. Их участки были разделены изгородью, и однажды ночью в сильную грозу пара гнилых кольев в ней сломалась; овцы Акопа перешли на участок Мгера и поели его траву. Мгер обратился к нашему мировому судье, который был его дальним родственником, и судья постановил, что для возмещения убытка Акоп должен отдать Мгеру одну овцу. Акоп без возражений отдал. Через три месяца мне ночью не спалось и я увидел в окно, как Мгер пробрался к изгороди и сломал еще несколько кольев в заборе; овцы соседа опять пробрались на его участок. И хотя остаток ночи все шесть овец бродили с одного участка на другой, судья велел Акопу отдать Мгеру еще одну овцу. Я пытался рассказать судье про то, что видел ночью, но тот не стал меня слушать и вообще велел держать язык за зубами. Я решил послушаться и наблюдать, что будет дальше, и никому ничего не рассказал, кроме Акопа, но тот лишь пожал плечами и сказал, что на все воля Божья, а сам он проживет и с одной овцой. У Акопа была жена и двое детей, а Мгер жил один. Нелегко пришлось Акопу, но он не унывал, в доме его жили хотя и голодно, но дружно. Помню, как все мы шли однажды на праздник в соседнюю деревню, Акоп подошел к Мгеру, достал пирожок и протянул тому со словами: "Угощайся, сосед, жена испекла раз в год пирожки". Мгер отпрянул от него с криками: "Не подходи ко мне, убирайся к черту. Зачем ты пристаешь ко мне?" Мгер стал сторониться Акопа, всячески избегал его, Акоп же и теперь был приветлив с Мгером, но неизменно натыкался на отчуждение и грубость с его стороны. Однажды Мгер сильно заболел и Акоп заложил фамильное золото своей жены, чтобы купить редкое лекарство для Мгера. Мы вместе с Акопом ходили к Мгеру и уговаривали его принять лекарство, и он, лишь видя, что умирает, согласился и взял лекарство. Он выздоровел, но стал совсем чураться не только Акопа, но и всех людей, хотя все относились к нему хорошо, не зная его тайны. Через год случился сильный неурожай и голод, и Мгер отправился в соседнюю деревню, чтобы продать одну из своих пяти овец. Акоп хотел тоже пойти и продать свою последнюю овцу, но не мог - так он был слаб. Он встретил Мгера на дороге и крикнул ему: "Сосед, не откажи в любезности, возьми и мою овцу и также продай ее, половину денег забери себе за труд, а другую половину принеси мне". "Что ты говоришь такое, дурак, дурак, ненавижу тебя, ненавижу", - в истерике закричал на него Мгер, отмахнулся и пошел дальше. Я стоял возле своего дома и наблюдал за этим. Вдруг Мгер упал на колени и стал бить кулаками по земле, с плачем и криками он весь извалялся в пыли, потом встал как истукан и стоял неподвижно с минуту. Затем он развернулся и пошел назад; с его лица как ветром сдуло недавнюю черноту и хмурь, он сиял, весь в слезах. "Хорошо, сосед, давай свою овцу. Я сделаю так, как ты просишь", - сказал он Акопу. Я не был свидетелем конца этой истории, так как в тот день отправился по делам в Ереван. Вернулся я через три дня - участок Мгера был пуст, дверь его дома хлопала на ветру. Я пошел к Акопу и попал на застолье, у его жены на запястье красовался золотой браслет - та самая единственная семейная ценность, которую Акоп заложил год назад. Меня пригласили к столу и Акоп сказал: "Оказывается, моя последняя овца была особой породы. Мой сосед Мгер сумел выручить за нее столько, сколько стоят десять овец, и честно отдал мне половину денег. А впридачу еще и выкупил обратно браслет жены. Мгер всегда был таким хорошим человеком, дай Бог ему здоровья. Жаль только, что вчера он, даже не простившись, погрузился на телегу и уехал из нашей деревни".


- Боже мой, Бен-Шимон, вот это история! Акоп ведь не был дурачком? - воскликнула София.

- Отнюдь нет. Он все понимал, и конечно, знал, что его овца не была какой-то особенной. Он был очень сильным и мудрым человеком, этот Акоп.

Девушки поднялись и стали расходиться в полном молчании. София подошла к одной из них, и попыталась обнять ее, но та отмахнулась и злобно пробурчала: "Пирожок, говорите? Кол ему в задницу, а не пирожок. Не верю я ни одному слову твоего Бен-Шимона".


Глава шестнадцатая. Зов крови.


Весной 791 года до нас дошли слухи, что Карл Великий собирается основать несколько крупных поселений франков в северо-восточных областях Васконии, у моря, на границе с Аквитанией. Как я и предполагал, активная фаза войны с васконами была уже позади; франки оставляли васконам некоторую независимость и планировали совместно с ними бороться с Кордовским халифатом мавров. Деревня наша в это время была с головой погружена в хозяйственные работы - укрепляли и вспахивали ступенчатые террасы на склоне горы для последующего посева пшеницы, расчищали и возделывали виноградники и полузаброшенные яблоневые деревья. В последние месяцы в деревню вернулось из франкского плена несколько мужчин, и казалось, что вместе с ними сюда уже окончательно пришла мирная жизнь. Известие о новых поселениях франков, тем не менее, весьма встревожило наших старейшин; было решено ждать и наблюдать за развитием событий.


Долго ждать не пришлось - в конце апреля к нам пожаловала делегация франков в сопровождении внушительного конного отряда. Глава деревни, зная о моем, когда-то привилегированном положении в захваченном франками Риме, пригласил меня на переговоры; мы вместе с ним и еще одним нашим стариком, весь вечер и полночи общались с франкскими послами. Нам была обещана защита от нападений мавров при условии нашего согласия на торговлю и сотрудничество с новыми поселениями франков на аквитанских границах. Франки предлагали нам отдавать часть урожая пшеницы и винограда на нужды этих своих деревень, в обмен на различные товары из империи; также они намекали на дружбу и совместную мирную жизнь васконов и франков, как стратегическое видение Карла Великого по отношению к нашей провинции.


Всю следующую неделю наши местные гудели и общались с жителями соседних деревень, которые получили от франков схожие предложения. Ни внутри нашего сообщества, ни между деревнями, не было единого мнения относительно того, как нам следует ответить франкам. Партия войны оказалась примерно равна партии мира; все понимали, что принимать предложение франков - унизительно, а отказываться - смерти подобно, но одни предпочитали принять унижение, а другие - смерть. Никто не мог ответить на вопрос - как возможно плюнуть в раны всех искалеченных, предать память всех погибших в борьбе за свободу васконов, которая велась против франков уже более полувека. Я сдержанно высказывал свое мнение; разумеется, я принадлежал к партии мира, но, будучи здесь человеком новым, старался говорить не слишком громко и лишь тогда, когда меня спрашивали. Адальрик стоял за войну, София хмурилась и молчала. Через две недели за нашим ответом должен был прибыть франкский отряд. Женщины здесь имели право голоса наравне с мужчинами, что немало удивило меня.


В конце концов на совете всех окрестных деревень было принято такое решение: мы соглашаемся на покровительство Карла Великого и защиту франками наших южных границ от набегов мавров, но в ответ обязуемся лишь выращивать для франков виноград и передавать его безвозмездно, ничего не требуя взамен. Адальрик, вся молодежь и многие старейшины, конечно, негодовали, но что поделаешь - как ни крути, а васконы на данный момент были обескровлены и воевать с франками по-настоящему все равно не смогли бы. Франки приняли наше решение весьма спокойно и даже удовлетворенно, что удивило некоторых местных; я же прекрасно понимал этот типичный имперский метод. Я знал, что даже такой договор позволит франкам заложить фундамент дальнейшей покорности и непротивления, но помалкивал об этом.


Мы разбили несколько новых виноградников, а все существующие, где уже началось цветение, отдали под нужды франков и отрядили туда работать треть всего женского населения деревни. Когда же, в начале сентября, пришло время сбора урожая, то встал вопрос о том, кто займется доставкой собранного винограда франкам. Решительно никто не желал взять эту роль на себя. Необходимо было несколько раз в течение месяца отвозить груженую виноградом телегу вниз, на побережье, в те самые новые франкские поселения, лежащие в трех днях пути от нас. Местные жители многозначительно поглядывали на меня, поскольку я хорошо знал франкский, и вообще был здесь чужаком; я же поглядывал на Софию, ожидая ее мнения. "Не вмешиваться и не влиять", - так я давно уже постановил для себя здесь, и более или менее успешно следовал этой линии. Мы не говорили с Софией на эту тему, оба избегали ее, и Адальрик тоже молчал, но заметно злился и кипел. Время, однако, поджимало и взгляды местных становились все красноречивее; однажды вечером, за ужином, София сказала:

- Бен-Шимон, ничего не поделаешь. Возьми доставку винограда на себя. Мы с Адальриком поможем тебе. Давай отвезем виноград все вместе, втроем.

Я посмотрел на Адальрика. Он глядел на меня без всякого выражения, пустыми, отрешенными глазами. "София, конечно же, уговорила его, - подумал я, - ну и отлично".


Новые франкские деревни произвели на меня удручающее впечатление. Сюда из отдаленных регионов империи переселяли самых беднейших крестьян, проштрафившихся и уволенных из армии солдат, прощелыг всех мастей и вышедших на свободу преступников. Этих несчастных свозили сюда силой; неженатые жили в общих бараках, немногим отличающихся от тюрьмы; для семейных строились жалкие лачуги. Все, кто попал сюда, натерпелись от империи немногим меньше, чем васконы, не имели никакого понятия, как жить на новых землях и были страшно напуганы соседством воинственных горцев. Деревни были плохо, наспех построены, а переселенцы брошены на произвол судьбы; кто-то начал распахивать угодья для земледелия, другие осваивали ремесло рыбаков; в целом люди здесь бедствовали и еле сводили концы с концами. Так смотрел на вещи я, но совершенно по-другому относились к этому София и Адальрик - для них все это были страшные, кровные враги - это были франки, и не имело значения, какие именно. Я пытался делиться с Софией и Адальриком своими ощущениями по поводу этих несчастных, и был как будто услышан и понят, но все равно видел, что ненависть и презрение были неугасимы в васконских сердцах моих друзей.


Два раза мы без всяких приключений отвезли виноград во франкские поселения и вернулись назад. Но на третий раз произошло то, чего я со своим многовековым опытом не мог предвидеть, что никак не укладывалось в моей голове. Вспоминая тот день, я думаю, что, может быть, я и заметил в первые наши две поездки к франкам, что София и Адальрик ведут себя немного странно, но не придал этому значения, списав все на их волнение и плохое понимание франкской речи. В те два первых раза, пока мы ожидали прибытия местного распорядителя, мои друзья часто отлучались по нужде и как будто что-то высматривали. Но в третий раз, когда мы проезжали солдатский кордон, София вдруг крепко обняла меня, поцеловала в лоб, и сказала: "Я не прощаюсь. Скоро увидимся в раю". Я не успел даже удивиться, как вдруг Адальрик, спрыгнув с телеги и подойдя к солдатам, что-то тихо сказал им и указал на меня. Также он стал показывать на кусты с правой стороны дороги; четверо солдат тотчас подскочили ко мне, скрутили мне руки, и обнажив свои мечи, потащили меня в эти кусты со словами: "Говори, мерзавец, где прячется твой сообщник". Пока мы рыскали в кустах, а я бормотал, что ничего не понимаю, на дороге послышался шум, я оглянулся и увидел, как из зарослей с противоположной, левой стороны дороги, стали выскакивать васконы с мечами и в кольчугах; их было, наверное, с десяток, они набросились на пятерых оставшихся возле телеги франков и завязалась схватка. София и Адальрик примкнули к нападавшим, подобрав откуда-то с земли топоры; пятеро оказавшихся в меньшинстве франков были убиты в полминуты; двое солдат из моей группы с опозданием бросились на помощь к своим и также рухнули замертво. Последние двое солдат, что остались со мной, поволокли меня куда-то дальше в лес; я попытался вырваться от них, но получил сильный тупой удар по голове и потерял сознание.


Очнулся я в середине ночи, на голове вскочила шишка от удара, но в остальном я чувствовал себя вполне нормально. Я был заперт в тесной деревянной каморке; свет факелов проникал сюда сквозь широкие щели между досками, и я мог видеть все, что происходит снаружи. Там прохаживались взад-вперед мои стражники, они тихо переговаривались, и я понял из обрывков их слов, что они ожидают прибытия командира. К моему ужасу, через полчаса во двор, действительно, вьехал конный отряд из пяти всадников; первый из них спешился и подошел к моей охране.

- Где тот, которого вы захватили? - спросил он.

- Здесь, в пристройке, командир. Мы его оглушили, он без сознания.

- Хорошо, смотрите за ним в оба. Завтра допросим его и сразу прикончим.

- Да, командир. Как нам повезло, что ваш отряд прибыл к нам позавчера. Эти горцы перебили весь кордон кроме нас двоих. Вы должны вызвать подкрепление и увеличить наш гарнизон хотя бы до пятидесяти человек.

- Несомненно. Я уже послал гонца. Через несколько дней сюда прибудут две роты из Аквитании, и мы накажем эту деревню, откуда прибыла телега. Эти головорезы уничтожили почти весь мой отряд. Среди них была даже одна женщина.

- Васконы все убиты, командир?

- Все до одного убиты, никто не спасся.

- Эту деревню к черту вырезать всю, командир.

- Всю не получится, хотя надо бы. Скорее всего, нам прикажут сжечь деревню и вырезать мужчин, но женщин и детей в последнее время трогать запрещено - их мы рассеем по соседним деревням. Ладно, утром с вашим пленником - ко мне.

- Да, командир.


Конный отряд уехал и воцарилась тишина, а под утро мои охранники начали клевать носом и прилегли отдохнуть; мне удалось выломать доску в стене каморки и вылезти наружу. Я бесшумно добрался до зарослей на краю деревни и сломя голову начал продираться сквозь них, надеясь достичь предгорий до начала погони. Мне удалось это; я карабкался наверх, избегая дороги и даже мелких тропинок, и за полдня достиг вершины горы, откуда видна была наша деревня. Еще за три дня я добрался до нее; все здесь было как будто спокойно, и никто не знал о том, что случилось. Я созвал всех на собрание и забил тревогу; выяснилось, что все принимавшие участие в набеге васконы, кроме Софии и Адальрика, были из других деревень. Возмездие, несомненно, уже приближалось к нам; все здешние обитатели до заката собрали свои пожитки и тронулись в путь. Я, к своему великому изумлению, не нашел в своем мешке, всегда лежавшем возле кровати, мою цаплю. Сердце мое опустилось. Только сейчас я вышел из шокового состояния и начал соображать. Я побежал к лучшей подруге Софии и спросил ее, не видела ли она мою серебряную статуэтку.

- Да, София отдала мне ее прямо перед тем, как вы отправились. Мой сосед ведь в тот же день уезжал в Памплону на ярмарку. София сказала, что тебе статуэтка больше не нужна, и что деньги от ее продажи нужно отдать кому-то в другой деревне, кажется, для покупки оружия. Да вот и сосед, давай его спросим, - таков был ее ответ.

- Да, я продал ее три дня назад, уже и не помню, кому, - подтвердил сосед.


"Боже мой, Боже мой! Она забрала мою цаплю! Она забрала мою цаплю! Значит, вот так это свершилось? Вот таким образом? Это и есть то самое предательство? София, зачем? Любимая, зачем? Нет уж, к чертовой матери такую удачу. Увижу Бога - отрежу ему голову, если она у него есть", - думал я, покидая деревню вместе со всеми. Страшная, какая-то уродливая и серая радость, похожая на ущербную проститутку, вынырнула из разлитого в моей душе горя и улыбнулась, обнажая гнилые зубы. Господи, неужели мы можем получать причитающееся нам, заветное и выстраданное, только за счет таких потерь? Неужели это таки оно? Внутренний голос ясно подтвердил мне, что да, первое завоевание из моего пергамента свершилось.


Я отправился в Памплону и пару дней искал там мою цаплю. Решительно никто ничего не знал о ней, все гости и продавцы ярмарки давно разъехались. Тяжелая плита усталости и безразличия уже накрывала меня, я понял, что не смогу сейчас колесить по свету в поисках статуэтки, тем более, что она наверняка вскоре окажется у мавров. "Да, так, наверное, все и должно быть. Я найду ее спустя годы", - решил я и отправился в Нарбон, где сел на корабль и отплыл на Лемнос.


Часть четвертая. Джон.


Глава семнадцатая. Искать не ища.


В середине десятого века торговый дом Бартоли был одним из крупнейших не только в самой Венеции, но и во всей Венецианской республике. В то время как другие компании отчаянно делили между собой рынок поставок в Италию корицы, муската и шафрана, пятнадцать купцов дома Бартоли занимались исключительно перепродажей редких ювелирных изделий, обеспечивая золотом и серебром все богатейшие семьи Венеции и Вероны тех лет.


Немало исследований было посвящено позднее этому загадочному торговому дому, который исчез так же внезапно, как и появился. Негоциантов дома Бартоли лично знал лишь я сам; они действовали только через подставных лиц, искавших по всему миру статуэтки, изображающие птиц. Они скупали и другую блестящую рухлядь, перепродажа которой, также через подставных лиц, более или менее покрывала расходы компании. Почти пять столетий спустя, в 1420 году, я от души смеялся, когда мне в руки попала одна историческая монография, написанная в Пражском университете. Ее автор, отпрыск древнего Венецианского рода, изучая историю своих предков, пришел к такому выводу: "Дом Бартоли претворял в жизнь тайный заговор между Папой и маврами о совместном грабеже Византии". Историки вообще любят "прийти к выводу" - это их работа, и в отличие от докторов и алхимиков, полагающихся исключительно на результаты опытов, историки охотно принимают кажущееся за истину. Увы, не все события можно объяснить для потомков, особенно когда действующие лица не слишком сильно болтали языком. Историки никогда бы не догадались, зачем в конце одиннадцатого века Руджеро Отвиль, норманнский покоритель Сицилии (с которым я приятельствовал), приказал основать в Палермо пункт проверки пиратских кораблей. Не только пиратские, но и законные торговые корабли досматривались там на наличие одного лишь предмета, одной единственной ценности, нужной одному единственному человеку.


Увы, к десятому веку, проведя около ста лет в изнурительных и бесплодных поисках моей цапли, я пришел к выводу, что самолично разыскать ее мне не удастся, и пора расчехлять методы и навыки, приобретенные мной на службе у императора Валентиниана - так появился на свет дом Бартоли, а впоследствии и договор с Руджеро Отвилем. Я уже больше не мог самолично просматривать бесконечные серебряные побрякушки, я был близок к помешательству и страшно жалел о том, что тогда в Памплоне сразу не взял быка за рога - в тот момент еще можно было, наверное, проследить, в каком направлении исчезла цапля.


Но я уплыл после смерти Софии на Лемнос и прожил там с десяток лет. Я успокоился, воспрял духом, перевернул страницу и, устремившись взглядом в будущее, понял, что долго отсутствовать в мире не смогу - передо мной была новая цель, новый вызов. Я вернулся в Памплону в 802 году и с азартом взялся за поиски цапли. Я навестил деревни васконов, наладивших к тому времени вполне мирные отношения с франками; затем я исколесил весь Кордовский халифат, жил в Риме, Венеции, Константинополе и других городах, где роскошь была еще в цене; я посетил все на свете антикварные лавки. Увы, цапля моя бесследно исчезла. Она наверняка стояла сейчас на полке в каком-нибудь старинном замке, ее никто не собирался продавать, и найти ее в таком случае для меня не было никакой возможности. Я гнал от себя мысли о том, что ее могли просто обронить в море или переплавить на серебро, и надеялся, что любому мало-мальски понимающему человеку видно, что в форме изящной статуэтки она стоит гораздо дороже, чем в форме слитка серебра. Я верил, что найду ее - ничего другого мне не оставалось. Я помотался по тюрьмам и наслушался историй о кладах, которые вывели меня на определенные следы; я разыскал несколько таких, давно найденных и распроданных кладов - все впустую, все не то.


Когда, в первой половине двенадцатого века, норманны закрыли свой пункт досмотра кораблей на Сицилии (дом Бартоли уже давно канул к тому времени в Лету), я окончательно убедился, что проиграл. Я понял, что найти, ища - не получится. "Кто ищет, тот найдет, но не вполне сам", - к такому выводу я пришел. "Ищи, не ища, лишь заслужи", - вспомнил я Швелия, и перестал искать, будучи в полной уверенности, что уже заслужил. Я чувствовал, что свою часть поисков я отработал сполна, а теперь пора и Богу отработать свою. Может быть, другим людям все дается легко, но у меня, сколько себя помню, всегда было только так - сначала разбей лоб в попытках всего достичь самому, и только тогда Бог обратит на тебя внимание. "Ну конечно, я ведь проклят", - я давно привык к такому положению дел и не роптал на судьбу; отчаяние не слишком давило на меня, я чувствовал и верил, что Бог, хотя и в самую последнюю очередь, но все же обратит на меня внимание, как это уже происходило прежде.


Я жил тогда в Марселе, по утрам переписывал документы в церковных архивах, а по вечерам курил опий, вырезал деревянные статуэтки цапли и отчаянно скучал. Кое-какие знакомые, кое-какие друзья, кое-какая жизнь - примерно так проводил я те годы. Ни женщин, ни семьи я не хотел - берег нервы. Это было своего рода отсутствием и убиванием времени; с понедельника и до субботы я просто коптил небо. Оживлялся я лишь по воскресеньям, когда посещал базар в Марсельском порту. Сюда приплывали корабли со всех концов Земли, и даже в Венеции торг был не такой обширный, как в Марселе тех времен. Здесь можно было купить решительно все - от фиников до верблюдов; я же прохаживался по ювелирным рядам, неизменно не находил того, что искал, и забивался до конца дня в кальянную, наполненную разным приезжим людом. Наметанным глазом я находил там человека, способного более или менее развлечь меня беседой, и подходил к нему с поклоном; за несколько десятков лет я познакомился таким образом с дюжиной весьма неординарных личностей.


Ювелирные лавки соседствовали на Марсельском базаре с рядами работорговли. Я старался даже не глядеть в сторону этих рядов, но поскольку находился близко, то не мог не замечать душераздирающих сцен, порой разыгрывавшихся там. Рабов сюда привозили в основном из Паннонии и Руси, было также немало черкесов и алан из хазарских степей; в большинстве своем это были совсем молодые юноши и девушки, проданные в рабство на их Родине своими же землевладельцами. Всех их ждала ужасная судьба, непосильный труд и старость в 35 лет; многие юноши после продажи в Кордовский халифат были обречены там на кастрацию и службу в гаремах, другие, те, что были посильнее, отбирались там в солдаты.


Однажды, разглядывая в воскресенье на базаре новую партию серебра, я услышал особенно сильные крики и женский плач из ряда, где торговали рабами, и не сдержав любопытства, отправился вместе с другими зеваками поглядеть, что же там случилось. Мы миновали большую крытую площадку для рабов-Сакалиба, где стояла группа невольников славянской внешности, и подошли к лавке, где продавали черкесов - крики и плач доносились именно оттуда. Женщина-рабыня, еще вполне молодая, вцепилась в мальчика-раба лет десяти от роду, и истошно кричала что-то на своем языке, не отпуская его к покупателю, уже заплатившему торговцу деньги. Это была, по всей, видимости, мать проданного мальчика; поодаль стоял еще один, точно такой же мальчик; он плакал, звал мать, и ощупывал руками воздух так, как это делают слепые. Присмотревшись к его проданному брату, я понял, что тот также был слепым. Один из охранников, видя, что мать не унимается и не отпускает сына, нанес ей сильный удар наотмашь по голове; руки ее обвисли и она упала на землю. Зеваки заохали и загалдели, а торговец принялся бранить охранника за то, что тот испортил ему рабыню. Во всеобщем шуме никто не расслышал моих слов, а я пытался докричаться до торговца, ибо понял, чего хотела от него мать, не отпуская проданного сына. Тогда я подошел к покупателю - небогато одетому человеку, скорее из местных, чем из приезжих, и спросил его:

- Зачем вам слепой мальчик, уважаемый?

- Мне нужен помощник в мою бочарню - там работа в подвале, в темноте, все наощупь, ломаные бочки катать, смолить да чинить. Зрячие у меня оттуда в три дня сбегают, а этот научится и никуда не убежит. Я дам этому парню ремесло и работу, это всяко лучше, чем попасть вон к тому мавру, который купит его для содомических утех, гадина сарацинская, - и он указал на мавра, который уже договаривался с хозяином черкесских рабов о покупке второго мальчика.

- Черт побери, я вижу, что у вас есть сердце, но знаете ли вы, что эти дети - близнецы? Об этом кричала их мать, она просила купить их вместе, не разлучать их. Возьмите их обоих, я дам вам денег.

- Близнецы? Но мне нужен только один работник, для второго нет места, и держать его попусту я не намерен. У меня совсем маленькая бочарня. Идите, уважаемый, своей дорогой, я не занимаюсь спасением рабов, мне бы свою семью прокормить.


Я знал, что черкесов иногда продавали в рабство целыми семьями, но подобной сцены никогда не наблюдал. Толпа догадывалась, в чем здесь дело, и неодобрительно шумела, жалея мать и детей. Однако торг есть торг, и товар есть товар; мавр, похоже, договорился с торговцем о покупке второго мальчика, между тем как его мать до сих пор не могла подняться с земли. "Ну что же, нервы сберечь не получится", - решил я и выкупил двоих детей вместе с матерью, предложив продавцу цену в десять раз большую, чем он хотел. Еще со времен дома Бартоли я скопил весьма приличное состояние и подобные расходы были для меня сущим пустяком.


Несчастная мать этих мальчиков умерла на второй день их пребывания у меня в доме; лекарь сказал, что от удара у нее в голове образовалось внутреннее кровоизлияние, которое не лечится. Кубати и Каншоби - так звали близнецов, не знали ни слова по-французски и боялись местной пищи; в первые дни они не притрагивались ни к чему из того, что я предлагал им, кроме пшеничных лепешек и воды. Оба они были очень привязаны к матери, и может быть, никогда раньше не принимали еду из чужих рук; помню, что целый месяц я промучился, прежде чем они начали нормально есть. Однако, с самых первых слов, которые они произнесли, я понял, что с ними я не только не испорчу себе нервы, но совсем наоборот - поправлю их. Они говорили не грубо, как другие черкесы, они ходили спокойно и собранно, они были послушны и понятливы, но не мягкотелы, в них чувствовались стержень и осанка. Уже через неделю их пребывания у меня я ясно видел все это и был изумлен - в сравнении с ними в памяти всплывали лишь некоторые дети из моего Афинского гимнасия; может быть, мальчишки Лидии были бы ровней этим черкесским близнецам. Пожалуй, Кубати и Каншоби побрезговали бы моей детской разбойничьей бандой, где я познакомился с маленькой Финой. Я начал заботиться о Кубати и Каншоби и понял, что страшно соскучился по детям; я отметил для себя, что когда безжалостное время заберет у меня этих близнецов, то я обязательно вновь заведу семью и своих детей.


Я очень слабо владел их языком, но все же сумел объяснить им, что все самое страшное для них позади, что у меня нет никаких отвратительных намерений по отношению к ним, и что продавать их я также не собираюсь. Спустя три месяца после смерти матери они вполне оправились и в моем доме завелось настоящее одноликое чудо о двух лицах. Я больше не убивал время попусту, а быстро бежал домой после утренней работы в церковном архиве, и проводил время в компании моих близнецов. Самым поразительным было то, что не я был нужен им, а они нужны были мне! Они были полностью самодостаточны вдвоем и поистине не нуждались ни в учителях, ни в друзьях; они проводили все время вместе, и занимались чем угодно - атлетическими упражнениями и борьбой, беготней по дому, строительством башен и дворцов из деревянной нарезки разных форм; они скакали на воображаемых лошадях, играли в салки с колокольчиком на прилегающем к моему дому участке земли; они были обучены их матерью даже вышиванию и вязанию. При этом, во что бы они не играли, они делали это мягко и спокойно и не создавали особого шума. Наигравшись, они садились рядышком на скамью, брали друг друга за руки, и неторопливо беседовали, тихо, так, чтобы я не слышал их. От меня требовалось лишь создать им условия для такой жизни - кормить и одевать их, любое другое участие они поначалу отвергали; они стеснялись меня, как чужого, хотя и были исполнены благодарности ко мне. Я отчего-то сразу очень полюбил быть подле них, и сам не мог понять, отчего - то ли оттого, что они никогда не галдели и не спорили, как обычные дети, то ли оттого, что их двуединый дух был родственным моему собственному, в своей отчужденности от мира. В любом случае, я ясно ощущал, как безмятежность и спокойствие близнецов передаются мне; пожалуй, нахождение рядом с ними более всего походило на курение опия; я погружался в своего рода медитацию, глядя на них.


Когда я не был занят приготовлением пищи или другими заботами, то сидел неподалеку от них с книжкой в руках; со временем они стали подходить и спрашивать, о чем я читаю. Я читал индийских авторов, и поскольку подтянул к тому времени свой черкесский, то мог довольно живо рассказывать им красочные истории из этих книг. Они прекрасно слушали и обнаруживали знакомство с многими сюжетами; мифы древней Греции они знали хуже и просили меня почитать им вслух про Ахиллеса и Геракла. Так постепенно они приняли меня в свою компанию и я вошел в привычную роль учителя. Они были очень развитыми и способными к обучению детьми и все хватали на лету; за полгода мы выучили с ними французский и основы математики. Но удивительное дело - ко всем этим материям они относились снисходительно, с юмором, как к милой и несложной забаве - в точности как когда-то крестьяне на Миконосе относились к греческой философии. Скачки и сражения на воображаемых лошадях они воспринимали гораздо более серьезно - в этом, по их убеждению, и состояла настоящая жизнь.


Их фантазия и чувство юмора не могли сравниться решительно ни с чем. Помню, как они лежали в своих кроватях однажды утром, только что проснувшись; я зашел позвать их на завтрак, а они смеялись и придумывали всякую всячину.

- Слышишь, Каншоби, как капризничает на кухне каша? Она говорит, что не будет есть тебя на завтрак, потому что ты несоленый и вообще надоел ей, - говорил брату Кубати.

- Моя кровать не хочет пока вставать, она говорит, что еще немного поспит, но когда наконец встанет, то обязательно застелит меня покрывалом, - отвечал Каншоби.

- Послушайте, умники, пора все-таки на завтрак, - смеясь, говорил я им.

- Каншоби, за нами пришел отец каши, - отвечал Кубати, - кажется, надо сдаваться. Передайте каше, уважаемый отец, что от несоленых детей у нее может испортиться желудок. Ладно, ладно, сейчас встаем.


В общем, жизнь с близнецами была сущим удовольствием и успокоением для меня; их слепота была как будто абсолютно естественной и не ущербной для них. Они знали наощупь каждый уголок моего дома и бегали в нем так, что посторонний человек никогда не сказал бы, что они слепые. Когда им исполнилось по пятнадцать лет, они подошли ко мне с таким разговором:

- Бен-Шимон, мама говорила, что в рабстве нас отправят на тяжелую работу. Мы все ждали, ждали, но поняли, что ты просто приютил нас и желаешь нам только добра. Однако в праздности нет добра, мы едим твой хлеб и никак не помогаем тебе. Отдай нас на работу, Бен-Шимон.

- В самом деле, ребята? Вы действительно хотите работать? Но ведь вы же слепые, и большинство ремесел для вас не годятся.

- Мы не слепые, - отвечал Кубати. - Слепой не тот, кто не видит снаружи, а тот, кто не видит внутри.

- Так нам всегда мама говорила, - добавил Каншоби.


Я обещал им подумать, и вскоре случайно встретил на базаре того самого владельца бочарни, который уступил мне одного из мальчиков при покупке. Я рассказал ему о судьбе детей и предложил, чтобы он за хорошее вознаграждение обучил их ремеслу бондаря с дальнейшей работой в его бочарне. Дела у него шли тогда неважно, а человеком он был неплохим; он с радостью согласился на мое предложение. С тех пор близнецы стали пропадать всю первую половину дня в его бочарне, я отводил их туда по утрам, а бондарь приводил их обратно после полудня. Так продолжалось несколько лет, пока бондарь не закатил мне скандал, заявив, что его дочери, молодые девушки, путаются с близнецами и даже не прочь выйти за них замуж. Мне было решительно объявлено, что он, бондарь, никогда не допустит, чтобы его дочери вышли за слепых. Ко мне приходили и сами девушки, и просили уговорить их отца, уверяя, что влюблены каждая в своего парня. Я не был сильно удивлен, ведь близнецы выросли статными ребятами, да и харизмы у них было на десятерых, и они очаровывали не только меня. Однако главный камень преткновения был вовсе не в старом бондаре. Я пытался поговорить с Кубати и Каншоби, но они были не в своей тарелке, очень переживали и отказались обсуждать со мной это дело, попросив месяц на размышление. Они были изгнаны из бочарни, сидели дома и страдали; тогда впервые за все время мне было трудно с ними, они нервничали и не сдерживали эмоций. Спустя месяц они подошли ко мне и сказали:

- Бен-Шимон, мы приняли решение. Мы любим каждый свою девушку, но друг друга мы любим больше. Мы не сможем жить по отдельности, друг без друга, каждый своей семьей. Мы не женимся и остаемся с тобой.


В дальнейшем наша жизнь втроем проходила почти так же счастливо, как и раньше; мы посадили лимонные и земляничные кусты на моем участке и старательно ухаживали за ними; я научил близнецов вырезать из дерева мою цаплю и они наощупь могли идеально повторить любую из статуэток, которую я им давал. Мы немало путешествовали и большую часть 1164 года провели в Милане, где я переводил старинные грамоты для Фридриха Барбароссы; документы эти были настолько секретными, что я толковал их для императора лично; он познакомился и с близнецами и не на шутку сдружился с ними. По возвращении в Марсель мы открыли свою бочарню, но она просуществовала недолго, ибо гораздо проще клепать бочки, чем искать на них покупателя - это дело у нас не пошло. Зато мы неплохо продавали ягоды с нашего участка; близнецам нравилось возиться на земле, а сосед-фермер сбывал наш урожай совместно со своим. Однако, даже за работой мы нередко фантазировали вместе, сочиняли стихи и сказки; я поистине обрел для себя идеальную компанию для отстранения от мира и подтрунивания над ним. Вот уж кто никогда не замечал моего нестарения - так это они, мои близнецы; они не замечали также и своего старения и все мы были как будто подвешены в одном растянувшемся моменте времени. Я традиционно расставался с близнецами по воскресеньям, предпочитая бродить по портовому базару в одиночестве; цапля моя, увы, никак не находилась, а продавцы в ювелирном ряду уже косо смотрели на меня.


В 1183 году, осенью, Кубати вышел в соседнюю лавку за хлебом, и был насмерть задавлен груженой доверху телегой. Он ходил этой дорогой много лет и знал на ней каждую выбоину, но против пьяного кучера не может быть защиты даже для зрячего. Ему только что исполнилось тогда сорок восемь лет. Каншоби, ощупав его тело, сказал: "Мне нет жизни без брата" и бросился на следующий день с высокой крыши; я не успел предупредить такой его шаг. Мне пришлось собрать в кулак весь мой тысячелетний опыт потерь близких, отстраненности и безразличия, чтобы пережить следующие две недели. Я и сам непременно предпринял бы в те дни попытку самоубийства, если бы не событие, случившееся через неделю после похорон моих близнецов.


Тот день до сих пор стоит у меня перед глазами. Я отправился на южное Марсельское кладбище, чтобы поставить ограду на могилу Кубати и Каншоби. Ранним утром в небе не было ни облачка и день обещал быть ясным, но когда я встретился на кладбище с нанятыми для подмоги работниками, вдруг задул ветер и небо потемнело. Не успели мы выгрузить на землю части ограды, привезенные моими помощникми, как начался сильный дождь; я всех распустил и решил работать в одиночестве и непременно закончить все дело в тот же день. Я устанавливал ограду под проливным дождем; шквальный ветер поднимал с земли целые вороха листьев и раздирал их над моей головой; вместе с листьями в воздухе летали тряпки, солома и еще Бог знает что; ни одной живой души не было на кладбище, кроме меня. Я снял мокрую одежду и работал в одном исподнем, стихия лишь подзадоривала меня и укрепляла мое намерение не сдаваться. Я уже приставил к ограде калитку, как вдруг кто-то окликнул меня хриплым, изможденным голосом. Я выпрямился и оглянулся - из темного вихря выглядывал фонарь старьевщика, толкавшего перед собой свою тачку, покрытую рогожей.

- Не хотите ли бронзовых львов на ограду вашей могилы, уважаемый? - прохрипел старьевщик, остановившись напротив меня. - Или, может быть, посеребренный крест? Если не боитесь, конечно, что его утащат.

- Нет, креста не надо. А львов можно посмотреть.

Старьевщик, кряхтя, стянул рогожу с тачки и принялся копаться в ней; что-то до боли знакомое блеснуло между другим хламом и сейчас же скрылось из виду. Сердце мое подпрыгнуло в груди.

- А что это у вас там за статуэтка, ну-ка, покажите, - пробормотал я.

- Вот эта? Это моя лучшая вещь, чистое серебро, вам не по карману.

Он выудил из тачки статуэтку и поднес ее к своему фонарю. Это была моя цапля.


Глава восемнадцатая. Воспитание детей.


Возвращение цапли повергло меня в священный ужас и пробудило давно забытые размышления о природе моего проклятия. "Уже двенадцать веков я хожу по Земле и пережил разные времена, но никогда более не встречался с той странной силой, которая управляла событиями при жизни Иешуа. Тогда в Иудее посредством этой силы случались поистине невероятные вещи. Ведь кто-то же вложил пергамент в мою статуэтку, кто-то обессмертил меня, кто?" - думал я, разглядывая новые, незнакомые царапины на моей цапле. "Ох уж мне эти захудалые торговцы хворостом и овощами, и неразговорчивые ювелиры - не в их ли невзрачном обличье прячется иногда то самое Божественное провидение?"


Статуэтка вернула меня на мою стезю, мне нужно было начинать второй круг моей миссии; я продал свой дом с участком и переехал в более скромное жилище на другом конце Марселя. Однако, прислушавшись к себе, я осознал, что на данный момент совершенно не готов сломя голову броситься на поиски любви, женщин и последователей - при мысли об этом у меня опускались руки. Свиней я тоже уже достаточно покормил временем в предыдущие века, и теперь желал лишь одного - новых Кубати и Каншоби. Я был настроен воспитывать и учить детей, а там как-нибудь и номер второй образуется - с Божьей, черт его побери, помощью. Что же касается предательства, то я всегда, с самого первого прочтения моего пергамента, ясно понимал, что это вообще не мое дело и думать об этом мне не следует. Как и почему предадут меня - это я полностью оставлял на промысел Божий, и случай с Софией укрепил меня в таком понимании моего пути.


Определившись таким образом, я сумел устроиться преподавателем словесности в школу для зажиточных горожан; спустя некоторое время я перешел оттуда в самый известный гимнасий Марселя, где учились дворянские дети. Я полностью погрузился в воспитание и образование, имел нескольких многообещающих учеников и авторитет хорошего педагога, но все это внезапно прервалось в 1218 году, когда я был вынужден срочно уехать из Марселя. Причиной тому были, конечно же, растущие слухи о моем неизменном внешнем виде - вечный мой бич, всегда принуждавший меня к перемене мест. В те годы была создана папская инквизиция, и всем епископам было разослано предписание внимательно следить за подозрительными людьми в их епархиях. На меня донес кто-то из родителей моих учеников, я был уволен из гимнасия и уведомлен о возбуждении против меня дела в церковном суде; не дождавшись начала разбирательств, я переехал в Париж.


Впервые за всю мою историю я вынужден был сменить не только место жительства, но и фамилию - отныне я стал называться Саймоном, на английский манер; я также стал коротко стричься и носить берет, я изготовил себе новые документы. В Париже я начал все по новой - преподавал в школах на разных концах города, нигде не задерживаясь более чем на двадцать лет; церковь совершенно потеряла меня из виду и более не докучала мне. В конце тринадцатого века я, пользуясь своим авторитетом, открыл собственную частную школу в Латинском квартале, с формальным назначением подготавливать учеников к поступлению в Сорбонну и Парижский университет. Но на самом деле в этой школе я планировал дать волю всем своим, накопившимся за столетия, идеям по воспитанию детей. Для подготовки к коллежам я нанял хороших преподавателей, а сам начал набирать классы, где собирался заняться экспериментами с более младшими детьми.


Моя школа в Латинском квартале стала одним из самых увлекательных и счастливых творческих начинаний в моей жизни; она продержалась пятьдесят лет и снискала весьма неоднозначную славу. В своих классах я пытался привить детям разные образы мышления и подходы к задачам; лишь самые прогрессивные родители, ознакомившись с моими принципами, соглашались отдать своих отпрысков в эти классы. Как и любые образованные и желающие своим детям успеха в жизни родители всех времен и народов, мои парижские клиенты искренне полагали, что ребенок должен быть прежде всего разносторонне и сбалансированно развит - в этом состоит залог его будущих успехов. Также не бывает любящих родителей, которые не стремились бы оградить свое чадо от страдания, и мои парижане не были исключением из этого правила. Я же проводил в жизнь совершенно другие идеи, и на первых встречах с родителями пытался объяснять их.


- Определитесь, каким человеком вы желаете вырастить своего ребенка, в какую форму вы хотите отлить его душу. У меня есть горшки только определенных форм, и я могу попытаться придать душе вашего ребенка любую из этих форм. Чего вы хотите - принятого обществом, успешного, делового, в меру разностороннего, в меру доброго и сострадательного, не впадающего в меланхолию и излишнюю мечтательность, практического человека? Пожалуйста, у меня есть такая программа. Но знайте - вы получите хорошую посредственность с ценностями, которые приведут в середине жизни к глубокому разочарованию и цинизму; честно взгляните в свою собственную душу, и если вы сейчас испытываете именно разочарование в жизни и чувство пустоты, то вы пали жертвой взвешенного и сбалансированного подхода к образованию. Если вы хотите того же для ваших детей, то пожалуйста - моя школа имеет разностороннюю программу обучения, как и многие другие частные школы Парижа. Однако только моя школа предлагает иные программы, нацеленные на воспитание глубоких, неординарных качеств в вашем ребенке, тех, которые вряд ли принесут ему успех и популярность в обществе, но зато уберегут его от разочарования в жизни и цинизма. Я советую вам прислушаться ко мне и выбрать именно одну из таких программ.


Обычно после подобного вступления половина из родителей с негодованием вставала и уходила, но других охватывало любопытство, они оставались и слушали меня дальше.


- Вы считаете благом разностороннее развитие и сбалансированность во всем? Тогда поймите, что и сама сбалансированность также должна быть сбалансирована! Вы понимаете, что я хочу сказать? В некоторой степени ребенок должен быть сбалансировано и всесторонне развитым, и это даст ему преимущества во многих аспектах жизни, но чем-то он должен уметь быть еще каким несбалансированным и односторонним. Самые интересные вещи в жизни не терпят компромисса и умеренного подхода - без посвящения, одержимости и фанатизма, без отречения и жертв, эти вещи не даются. Разносторонность, которую вы ищете, подразумевает изрядную поверхностность и склонность к компромиссам, а односторонность, которой вы хотите избежать, развивает глубину, непримиримость и принципиальность. Ребенок должен в равной степени владеть и тем и другим. Быть иногда непримиримо односторонним и есть высшая степень разносторонности.


- Вы хотите оградить своего ребенка от страдания? Но не может быть настоящего развития личности без страдания, преодоление трудностей есть страдание, и даже если вашему ребенку все дается легко, то я найду для него такие вопросы, которые поставят его в тупик и заставят его сомневаться в себе и страдать. Без этого не развивается привычка к преодолению трудностей, к совершенствованию, к победе над собой. Грош цена образованию, которое не воспитывает эти вещи в детях. Однако, если это привито ребенку, и при этом у него есть способности и интерес к творчеству или естествоиспытанию, то перед ним откроются поистине необъятные просторы для открытий и свершений. Был ли Архимед всесторонне развит? Нет. Был ли Гомер огражден в детстве от страдания? Нет. Жил ли Сократ радостно и уравновешенно? Нет. В моих особых классах ваш ребенок будет страдать, но я очень постараюсь, чтобы он успешно преодолевал это страдание, хотя и не гарантирую вам этого. Если вам это не нравится, то выберите обычную программу или, что еще лучше, другую школу.


- Вы всегда старались, чтобы ваш ребенок не чувствовал себя ущербным? А я буду во многом стремиться прямо к противоположному. Я вложу в него привычку сомневаться в себе и в своих взглядах, но я же помогу ему обрести и веру в себя и в правильность своего пути. Он непременно должен иметь сильные стороны и видеть, как уважают его за это сверстники, но он также должен в чем-то чувствовать себя ущербным - да-да, в этом и состоит подлинная сбалансированность. Он должен выработать привычку к самосовершенствованию, к работе над собой, а такая привычка вырастает только из осознавания собственной неполноценности, собственных недостатков. Те ценности, которые я привью вашему ребенку, заставят его отчасти чувствовать себя в обществе изгоем, но поверьте мне, он не будет страдать от этого, ибо найдет себе компанию таких же как и он сам, а о нравах и ценностях большинства он будет искренне недоумевать и скорбеть. Я вовсе не хочу сделать вашего ребенка несчастным - совсем наоборот. Я попытаюсь научить его черпать счастье не в суете и погоне за преходящим - уделу большинства, а в красоте, в творческом поиске, в глубине мышления и в природе.


В результате такой демонстрации моих намерений я отсеивал тех, кому было хорошо и приятно с ценностями нашего общества; со мной оставались лишь единомышленники - те, кто понимал меня и желал своим детям иной судьбы. Таких было немного, но мои классы и не могли вмещать большого количества детей, ибо подход у меня был в значительной степени индивидуальный. Я вел три класса, в которых проводил примерно одну и ту же, описанную выше, программу развития личности, но в каждом классе был еще и свой уклон. У меня был класс с уклоном в поэзию, риторику и искусство; класс для мыслителей, с уклоном в математику и естествоиспытание; и наконец, исправительный класс. Дети-мыслители и дети-поэты должны были раз в неделю ходить на занятия друг к другу - так я достигал разносторонности в развитии. Учебный год был разделен на четыре семестра, а каждый класс, кроме исправительного, вмещал от пяти до восьми детей. Примерно половина учеников в середине или в конце года покидала мою школу, но те, кто оставался, как правило продолжали обучение со мной до самого поступления в коллеж.


В класс математики и естествоиспытания принимались дети с десяти лет, уже хорошо владевшие основами предмета. Я учил их творчески подходить к проблемам, а также всегда стремиться не к знанию, а к пониманию. Вместо охвата многих тем и разделов, мы в течение целого семестра углублялись в одну избранную тему, и пытались полностью понять известные подходы к ней; мои упражнения заставляли детей мыслить нестандартно и применять для решения задач методы из других разделов математики. Я пользовался множеством работ и манускриптов, вывезенных мной еще в десятом веке из Аравии; особенно всем нравились "Задачи для оттачивания молодого ума", за авторством Алкуина из Йорка. Разумеется, моим ученикам также предлагалось самостоятельно вычислить Архимедово число с точностью до трех знаков; зная начальные предпосылки, которыми руководствовался Эратосфен, воссоздать его метод для вычисления длины окружности Земного шара. Основы медицины и свойств материалов преподавали у меня студенты из Парижского университета; я просил их приучать детей к глубокому и самостоятельному подходу к избранным темам.


В классе поэзии, риторики и искусства мы учились, во-первых, развивать чувствительность и созерцательность; мы разбирали произведения многих поэтов и ораторов, писали сочинения, проводили время на природе. Но главным было второе направление - развитие сострадательности души, поэтому ученики этого класса также немало присутствовали на занятиях исправительной программы. Чувствительность не развивается без сопереживания к ближнему, а творчество невозможно без глубокого страдания, не бывает поэта без горя. Поэтому в классе поэзии мы особенно концентрировались на трагедиях Еврипида и других греческих авторов, где страдания человеческой души, особенно юной, ставились на первое место. Мы пытались объяснять и понимать причины раздражения или плохого поведения человека, и таким образом пробуждать снисходительность и прощение к нему. Мы часто прерывались при чтении пьес и я просил учеников самих продолжить действие и сочинить дальнейшие монологи героев; затем мы сравнивали сочиненное нами с пьесой и обсуждали различия; детям всегда нравились такие упражнения.


Мой исправительный класс длился один год; я рекомендовал его родителям из богатых семей, которые жаловались на черствость и жестокость своих чад. У всех таких случаев была одна и та же природа - вседозволенность и избалованность ребенка. Родители поглупее полагали, что исполняя любое пожелание своего ребенка, они приносят ему этим добро, и не думали о том, что они на самом деле развращают его. Родители поумнее догадывались о развращении, но не имели в себе сил засучить рукава и встать на строгую линию воспитания своего отпрыска. В обоих случаях, если родители решались отдать их чадо ко мне на перевоспитание, то в первые месяцы они были в шоке и много ругались со мной, но через полгода начинали боготворить меня. Исправительный класс насчитывал около двадцати детей, но только четверо или пятеро из них приходили из семей богатых родителей. Остальные были малолетними преступниками, которых я забирал на утренние часы из тюрем, по договору с комендантами. С этими тюремными детьми я договаривался о том, что они будут стараться максимально жестко издеваться и насмехаться над детишками из богатых семей; сам я также не упускал случая высмеивать любые упущения, плохие оценки и недостатки моих избалованных питомцев; я давал им трудновыполнимые задания, я всячески притеснял их. Несколько раз в неделю, по вечерам, весь этот исправительный класс подметал улицы в самых грязных кварталах Парижа, раздавал остатки из нашей школьной кухни нищим этих кварталов, и ужинал этими же остатками в компании этих же нищих. Я устраивал множество упражнений для того, чтобы мои богатенькие дети чувствовали себя неполноценными, я заставлял их объяснять всему классу, почему они так плохо справляются с заданиями, почему они такие болваны. Этот класс часто присутствовал на занятиях моего класса поэзии и вместе с ним слушал трагедии Еврипида. В большинстве случаев уже через полгода ученики этого класса твердо вставали на путь перевоспитания - богатенькие дети благодаря унижению и горю, пережитому ими в моей школе сверх всякой меры, а тюремные дети благодаря вниманию, образованию и заботе. Во втором полугодии я смягчал отношение к избалованным, по мере того, как они становились все менее таковыми; к концу года, как правило, все дети уже крепко дружили между собой и ни у кого не оставалось желания насмехаться друг над другом. Со временем мы построили корпуса для интерната и самые способные тюремные дети начали оставаться у нас для дальнейшего бесплатного образования; менее способных мы определяли подмастерьями к ремесленникам.


Я многому научил и многому научился в моей школе; несмотря на постоянные происки недоброжелателей, она имела успех; из ее стен вышло немало выдающихся людей того времени, и даже только благодаря перевоспитанным малолетним преступникам я уже мог бы гордиться ею.


Однако, пока я был по уши погружен в образование детей, с моей собственной миссией дела у меня не двигались. Мои преподаватели, несомненно, уважали и любили меня, но в меру; то же было и с женщинами, и немудрено, ведь женщины как раз и являются одной из тех материй, которые не терпят компромиссов и умеренного подхода - ты должен весь отдаваться женщине, чтобы вызвать в ней глубокие чувства. Несомненно, именно этого мне и не хватило в те годы; я был пару раз влюблен, у меня были отношения, но я не мог уделять своей школе меньше внимания и искренне надеялся встретить ту, что примет и полюбит меня занятым и погруженным в работу. Увы, этого не случилось, зато в конце концов произошло неизбежное - доносы на мою не меняющуюся внешность заинтересовали инквизицию, и в начале четырнадцатого века мне пришлось бежать из Франции. На этот раз за меня взялись всерьез, и ни в одном уголке Франции и Священной Римской Империи я не нашел бы себе в то время надежного убежища. Я немного попутешествовал по Византии, а затем добрался до Лемноса и жил там в течение тридцати лет в соединении с природой, точно так же, как и столетия тому назад.


В середине четырнадцатого века я вернулся во Францию и жил поначалу в маленьких местечках, а затем вернулся в Париж. Я уже не высовывался и не преподавал, и чередовал связи с женщинами из высшего света с времяпрепровождением в тюрьмах, где как раз старался умничать и преподавать, чтобы найти последователей во взглядах. В конце концов мне все это надоело, я стал терять бодрость духа и надежду на успех, и в начале пятнадцатого века переселился во Флоренцию.


Глава девятнадцатая. Трагедия красоты.


В прежние времена Флоренция была вполне заурядным солнечным итальянским городом и не отличалась каким-то особенным духом. Но теперь я стал как будто замечать здесь присутствие той самой странной силы, о которой я раздумывал двести лет назад, после поимки моей цапли. Не всегда и не везде, но вдруг, там и сям, то в суконной лавке, то на набережной Арно, мне начинали грезиться споры знаменитых философов, судилища над великомучениками или грандиозные массовые молитвы, наподобие тех, что устраивают арабы в Мекке. Я не мог понять, откуда берется этот дух, который я чувствую, и это раздражало меня - ведь я был уверен, что ничего нового под Луной для меня уже быть не может. Я даже осторожно делился своими ощущениями с некоторыми приезжими, новыми людьми в городе, такими же, как и я, но те лишь пожимали плечами - никто ничего подобного не замечал.


Меня пригласил сюда на службу каноник церкви Сан-Лоренцо, в которой недавно была обнаружена скрытая под землей келья, полная старинных документов. Он каким-то образом разыскал меня в Париже и сообщил, что его прадед когда-то дружил с моим прадедом, единственным человеком, способным прочитать найденные в келье манускрипты. Я действительно вспомнил его прадеда, также служившего в Сан-Лоренцо; мы отдали дань прошлому, и после трагической паузы я заявил, что мастерство моего прадеда не пропало - я сам владею им ничуть не хуже. Манускрипты в келье оказались на самом деле уникальными, некоторые из них были написаны не на каком-то древнем языке, а на зашифрованной латыни - то были давно считавшиеся потерянными отчеты о папских тратах на крестовые походы и другие предприятия. Работа мне предстояла большая и интересная; в первые пятнадцать лет во Флоренции она полностью поглотила меня. К необычному Флорентийскому духу я привык и совершенно забыл думать о нем; я жил при церкви, не заводил особых знакомств, и находился в ровном, светлом умонастроении; мысли о моей миссии не тревожили меня.


По воскресеньям я часто выезжал в предгорья Апеннин, на живописную площадку, расположенную на самом краю горной террасы. Отсюда открывался великолепный вид - внизу, в долине, купалась в солнечных лучах желто-охровая Флоренция, а с противоположной стороны, вдоль всего необьятного горизонта, в небо вклинивался мрачный, темно-синий горный хребет. Я проводил на этой площадке целый день - исполнял танцы Филострата, предавался медитации и собирал лекарственные травы. Однажды я заметил неподалеку, на другой такой же площадке, женщину с мольбертом. Она рисовала, но иногда оглядывалась на меня; мы помахали друг другу; вскоре она собрала мольберт и спустилась на дорогу, где ее, по-видимому, ждала карета. Через неделю я вновь увидел ее - она приехала в середине дня и появилась на своей площадке в тот момент, когда я танцевал; я заметил ее лишь по окончании танца. Она помахала мне и послала один из тех жестов восхищения, что так грациозно умеют делать итальянские женщины; спустя час она вскарабкалась на мою площадку и мы познакомились. Ее звали Изоттой, она была молода и вызывающе красива. Разговаривала она раскованно, но обходительно, и держалась с достоинством как будто хозяйки, принимающей гостя. Она восхитилась моим танцем и предложила показать свои рисунки; весь оставшийся вечер мы провели вместе и расстались, договорившись встретиться здесь вновь. Ее карета сверкала изысканным убранством, и немудрено - она оказалась дочерью известного аристократа, родственного дому Медичи; этим обстоятельством, по-видимому, объяснялся покровительственный, уверенный тон ее общения. Изотта неплохо рисовала, насколько я мог судить; в целом она произвела на меня в тот день довольно загадочное впечатление.


Она оказалась действительно весьма необычной женщиной. В следующее воскресенье она появилась на моей площадке в настолько недвусмысленном наряде, что привела меня в крайнее смущение; от особы ее полета я не мог ожидать такого. Она сделала мне глазки, подмигнула и сказала:

- Не удивляйтесь. И не усложняйте. Я пришла подарить вам себя. И давайте на ты. Посмотри, тебе часто приходилось видеть такое?

Она приспустила и приподняла то немногое, что было на ней одето и приняла несколько грациозных поз.

- Ну, что скажешь, Саймон? Как я тебе? Иди же ко мне.

- Изотта, вы... впрочем, если вам угодно, ты... Ты, конечно, великолепна. Такую фигуру увидишь разве что у греческой Венеры. Ты очень хороша, и с тебя можно ваять скульптуры, если это то, что ты хотела услышать.

- Не то чтобы я хотела что-то услышать, Саймон, ведь я слышала это уже сотни раз. Но я рада, что ты находишь меня привлекательной. Ну так что, тебе хочется только слепить с меня скульптуру, или еще что-нибудь?

- Изотта, не обижайся, но я не совсем имел ввиду, что ты привлекательна для меня. Ты идеально красива и женственна, да, это так. Но видишь, привлекательность - это немного другое.

- Ах вот как? Ну, изволь, объясни, что ты имеешь ввиду.

- Изотта, прости, но ты поторопилась. Я еще пока недостаточно с тобой знаком, и не так много к тебе чувствую, чтобы это чувство, вкупе с твоей сногсшибательной красотой, переросло для меня в привлекательность.

- Сногсшибательной? Это уже лучше. Но посмотрите на него, какие мы нежные! Кто здесь мужчина, а кто женщина? С каких это пор мужчине нужны чувства, чтобы заняться обыкновенным животным слиянием с красоткой? Я таких еще не видала.

- Все иногда видишь в первый раз.

- Ты что же, ищешь великую любовь?

- Ну, не то чтобы великую, но согласись, что с любовью это самое животное слияние гораздо лучше.

- Что значит лучше или хуже? С любовью оно не лучше и не хуже, оно вообще другое, и оно уже не совсем животное. Нельзя сравнивать.

- Нельзя, ты права.

- Значит, страсти тебе для слияния не достаточно? Или ты ее ко мне не испытываешь?

- Конечно достаточно. Я согласен с тобой, страсти достаточно, - я развеселился, пытаясь ободрить мою обескураженную синьору. - Ну-ка, повернись боком и натяни обратно рубашку. Вот, теперь кажется я испытываю эту самую страсть!

- Ну знаешь, Саймон, это уже слишком. Я ему принесла подарок, которым он может обладать, другого такого он в жизни не увидит, а он еще и нос воротит. Да пожалуйста, я не навязываюсь. На самом деле я с подобным отношением и раньше встречалась, просто от тебя не ожидала. Ладно, давай разговаривать, ты мне очень интересен. Но знай - мое предложение остается в силе.


Она нахмурилась, отвернулась и присела на камень. Какой уж тут разговор. Похоже, она все это имела ввиду на полном серьезе и теперь, действительно, как будто обиделась. Положение было забавное, неуклюжее, но к тому же, своей фигурой и позами она все-таки взволновала во мне кровь. Я подошел к ней, чтобы как-то утешить, почувствовал аромат ее тела, и голова у меня закружилась. Она потянулась ко мне губами и мы слились в поцелуе; она, конечно, была безумно хороша, и сопротивляться было и бесполезно и бессмысленно. Страсть в миг овладела нами; мы предавались ей до самой ночи, до той секунды, когда вдруг зазвенел колокольчик - Изотту искали ее слуги, карабкавшиеся к нам на площадку.


Мы приехали в ее роскошный особняк и изысканно отужинали, а затем уселись на освещенной свечами веранде, перед подносом с вином и сладостями.

- Знаешь, Саймон, очень немногим выпадает честь ужинать со мной в моем доме.

- Ценю и искренне благодарю, Изотта.

- Но я хочу объясниться. Тебе, конечно, кажется странным, что женщина моей внешности и положения ведет себя подобным образом. Послушай, вот как я живу: раз в месяц я дарю свое тело на одну ночь случайным мужчинам, в основном попроще и понеказистее тебя - несчастным, задрипанным беднякам, у которых слюнки текут, когда я прохожу мимо них по улице. Это единственная сторона моей жизни, за которую мне не стыдно, и даже более того - я горжусь ей. В остальном моя жизнь совершенно пуста, я пытаюсь рисовать, но увы - моим картинам грош цена. Я плохая художница. Это ужасно.

- Ты очень критична к себе, твои картины совсем не дурны, они напоминают мне раннего Джотто. А что касается твоего образа жизни, то я - последний, кто станет судить человека и рассуждать о добродетельности. Хотя, конечно, я удивлен, не буду скрывать.

- О добродетельности? О ней особенно любит бубнить наша церковь. Она твердит мне, что я буду добродетельна, если целиком и полностью отдам свою жизнь какому-нибудь богатенькому ничтожеству, нарожаю ему детей, буду заботиться о его грыже и мигрени, и хвалить его плохой вкус к искусству. А теперь скажи мне - разве добродетельность не означает "делать добро"? Чем я, получившая по прихоти Бога такое тело, могу сделать больше добра окружающим, как не этим самым телом? Я уже сделала больше добра для мужчин, чем все эти чертовы епископы.

- Объясни пожалуйста, почему ты считаешь, что приносишь мужчинам добро?

- Ты хочешь это оспорить? Я что же, по-твоему, не думала об этом? Эти несчастные жертвы своего полового и эстетического инстинкта всю жизнь мечтают о такой как я. Так вот, я, ни много ни мало, воплощаю их мечту. Как тебе такое - осуществить мечту? Сказка ведь! Я воплощаю их мечту и я же развеиваю ее. После ночи со мной у них в головах многое проясняется, а ясность в голове - не последняя штука в жизни. Они начинают гораздо лучше относиться к своим уродливым женам, ибо осознают, что в постели все решает не совершенство форм, а другие женские способности. Они начинают понимать, что такая красотка как я - хороша лишь для глаз, на расстоянии трех и более шагов. Не то чтобы я не стараюсь для них, совсем наоборот, но просто они видят, что моя красота не имеет решающего значения при слиянии. И им становится легче жить. Им бы еще объяснить, что все это наше чертово богатство также не приносит никакого счастья, что это тоже лишь наваждение, обман. Но вот это, наверное, не так просто донести до них.

- Ты большая умница, Изотта! Люди, действительно, состоят из иллюзий и инстинктов, это ужасно. Знаешь, я, пожалуй, в целом соглашусь с твоими рассуждениями. Может быть, я и мог бы вставить парочку замечаний, но несомненно, ты приносишь мужчинам значительно больше добра, чем зла, своей такой благотворительностью. Однако, черт побери, надо быть очень смелым человеком, чтобы решиться на такое.

- Ну, я, конечно, не сразу к этому пришла, мне было непросто решиться. Подожди, что-то я с тобой слишком разоткровенничалась. Это очень личное. Хотя знаешь, ничего особенного, обычная история. Ладно, расскажу тебе. Я уже шесть лет живу такой жизнью. Десять лет назад, когда мне было семнадцать, мы переехали во Флоренцию и я познакомилась с художником Джакомо Наполитано. Ты не вспомнишь его, он не слишком известен. Я влюбилась в него, я была его натурщицей и он делал со мной все, что хотел. Я сильно любила его, но он бросил меня. Через три года я вновь полюбила, и опять все закончилось разбитым сердцем. Тогда я надолго задумалась. Увы, я родилась скульптурой. Бог зря дал мне жизнь - он должен был изваять меня из мрамора. Лучше других я умею только соблазнять и радовать эстетическое чувство, все остальное я делаю вполне так же, или даже хуже, чем другие. Так я пришла к своему образу жизни и пока что не жалею об этом.

- Значит, семью, детей, любимого и любящего мужа, ты уже не хочешь?

Изотта потупилась и опустила глаза, но потом подняла их и посмотрела на меня глубоким, ясным взором. Мне стало не по себе. Я, конечно, спросил лишнего. Она отвернулась, чтобы скрыть гримасу боли, исказившую ее лицо. Я медленно разлил по бокалам вина.

- Извини, Изотта. Вот, выпей немного.

Мы чуть пригубили вино и принялись слушать ночную тишину, наполненную стрекотом цикад и воркованием голубей, доносящимся из часовни на другом берегу реки.

- Поиграем в кости, Изотта?

- Поиграем.

Мы кидали кости, но дальнейший разговор у нас не клеился. Изотта погрустнела и как будто сама досадовала из-за этого, я чувствовал, что ей неловко за свою слабость, за свою уязвимость, за то, что она приоткрыла мне свою душу. Я совершенно не ожидал от нее ничего подобного. Я был удивлен. На фоне давешнего поведения ее грусть и стеснение были особенно милы и трогательны. Она вдруг показалась мне божественно привлекательной; желание вновь загорелось во мне; я понимал, что сейчас, наверное, лучше сдержать его, но не сумел и потянулся к ней со страстью. Она, ожидаемо, отстранила меня, но мягко, с пониманием - эта мягкость опять удивила меня. "Она, похоже, не совсем та, за кого я ее принимаю. Она не просто скучающая аристократка, а я для нее не просто очередной случай благотворительности. Она расположена ко мне", - подумал я и эта мысль немного придавила меня.

- Изотта, прости мой порыв. Я зашел слишком далеко. Моя ночь ведь уже состоялась. Следующий счастливчик еще пока не знает, какое везение ему предстоит. Я бесконечно благодарю тебя за близость, за такую красоту, за разговор, за твою откровенность и прямоту. Давай прощаться?

- Подожди. Знаешь, Саймон... А впрочем, нет.... Значит, ты еще не натешился моим телом сполна?

- Честно? Не натешился. Но я всей тобой еще пока не натешился, Изотта, а не только твоим телом.

- Чертово тело, проклятие мое. Всей мной? Это как?

- Изотта, ты не скульптура и не тело. Ты умная и интересная женщина, а твой подход к жизни вызывает у меня глубокое уважение. Ты нравишься мне, Изотта.

- Да? Правда? - она опять не смогла сдержать своей слабости, не удержалась, просияла и посмотрела мне прямо в глаза. - Знаешь что, Саймон, - она запнулась и замолчала, подбирая слова. - В общем, если ты хочешь еще, то пожалуйста, я не против. Ладно, я скажу тебе то, что не должна говорить. Саймон, мне сейчас стыдно перед тобой. Ты мне по-настоящему понравился в нашу первую встречу, ты заинтересовал меня. Я очень хотела, чтобы ты не волочился за мной, не делал вид, что я тебе интересна, только ради того, чтобы переспать со мной. Я хотела избежать этого глупейшего периода между мужчиной и женщиной - когда он добивается ее. Поэтому я сразу отдалась тебе. Но сейчас мне неловко из-за этого. Прости.

- Что ты, Изотта, не извиняйся. Мне кажется, что я понимаю тебя. Наша близость была восхитительна и я вовсе не осуждаю тебя, поверь мне.

- Ну, что случилось, то случилось. Раз уж мы пошли по этой скользкой дорожке, то если ты еще не натешился мной, мы можем повторить, только не сейчас.

- Конечно, Изотта. Время уже к утру, я пойду домой.


Мы встречались с Изоттой почти каждый вечер в течение последующего месяца, много обсуждали искусство, общество и политику, и очень ладили в подходах к этим темам и в оценках этих материй. И конечно, мы проводили бурные ночи в ее особняке. Когда дурман страсти постепенно рассеялся между нами, то на его месте не образовалась пустота, как то было в бесчисленных моих предыдущих случаях и как неизменно происходило в последние полвека в Париже. Нет, у меня было сильное чувство к Изотте, и мне казалось, что это взаимно. Близость с ней была хотя и прекрасной, но не какой-то особенно невероятной; Изотта совершенно верно судила о том, что красота и грация ее форм есть лишь услада для глаз, для эстетического начала. А вот ее пронзительная искренность, открытость по отношению к миру, ее умение точно и ясно судить о вещах - не полюбить все это было невозможно. Изотта сильно поскромничала в ее изначальном описании своей благотворительности - помимо телесных жертв незнакомым мужчинам, она содержала приют для нищих, и тратила на него значительную часть доставшегося ей состояния.


В одну из ночей, когда мы снова сидели на ее веранде, она сказала:

- Саймон, знаешь, я не удержалась и навела о тебе справки. Козимо Медичи, друг отца, по моей просьбе кое-что выяснил о тебе. Он сказал, что ты будто колдун и чернокнижник, и говоришь на всех языках. Кстати, твой танец на самом деле какой-то волшебный.

- Ох уж эти Медичи, у них поистине длинные руки. Я не волшебник, хотя, действительно, обычным человеком меня не назовешь. Однако я точно не колдун.

- Помнишь, после нашей первой ночи, месяц назад, ты спросил меня, хочу ли я семью и детей?

- Помню.

- Так вот, Саймон, я хочу, я очень хочу. Я не только дарила себя раз в месяц незнакомым мужчинам. Я искала человека, смотрела по сторонам. Но не было никого на примете - одна гадость вокруг. Уже шесть лет никого не было. Так рассуди справедливо - что же, все это добро должно было шесть лет зря пропадать? - она рассмеялась и похлопала себя по округлостям на груди. - Сколько я этим добром добра сделала! А когда кто-нибудь найдется, то уж поверь мне, я буду вернейшей и заботливейшей из жен.

- Это точно, я не сомневаюсь. Жаль, что я не волшебник, я нарисовал бы тебе сейчас прекрасного принца, которого ты поистине заслуживаешь.

- Ах ты мерзавец! Саймон, ты нарисовал мне себя. Я чувствую тебя, и это зашло уже слишком далеко. Все, дорогой, с меня довольно бесед и утех. Учти - я сильная. Ты сейчас уходи, и не появляйся здесь в течение десяти дней. Затем, ровно одну неделю, я буду ждать тебя. У тебя будет время подумать, но если ты придешь ко мне, то знай - я восприму это как знак серьезного намерения. Не обижай меня, Саймон, пожалуйста. Я уже Богом обиженная. Просто, если я тебе по-настоящему не нужна, то больше не приходи, и это будет совершенно нормально. Но если ты придешь, то потом я не прощу тебе измены или расставания. С меня хватит, я не хочу больше разбитого сердца.


Той ночью я вернулся домой к рассвету и решил уже не ложиться, все равно уснуть не смог бы. "Надо же, какая удивительная натура. И какая несчастная. Боже мой, совсем молодая, еще полная надежды на счастье. Красивая, смелая, добросердечная, умная, богатая. И никого не может найти. Боже мой, но я-то здесь причем? Мне-то это за что? Ей нужен такой же молодой, сильный, ясный и благородный человек, а не тысячелетний старик, у которого все это уже было множество раз. Если она достанется мне, то это будет высшая несправедливость по отношению к тому молодому человеку, который где-то сейчас ищет ее, который и есть ее судьба. Господи, это невыносимо, за что ты пропускаешь человеческие судьбы и надежды через меня? Твое наказание, Господи, слишком сурово, я не могу больше, чтобы меня любили", - так я думал, шагая на службу в базилику Сан-Лоренцо.


Я, как и было мне наказано, думал десять дней. Конечно, я очень хотел быть с Изоттой, я любил ее. Еще со времен Кубати и Каншоби я намеревался завести своих детей, но все никак не получалось. Шансы на будущее предательство со стороны Изотты, безусловно, были, ведь, как говорила Фина, "никогда нельзя загадывать наперед, в жизни всякое бывает". Однозначно, для меня, для моей миссии, Изотта была желанной и подходящей партией. Но был ли я хорошей партией для Изотты? Я ведь не настоящий простой земной человек, а простота и приземленность - это важнейшие качества в жизни. Ей все-таки будет не так легко со мной. Но ей двадцать семь уже, найдет ли она того, кого ищет, ее же размаха человека? Если на это есть шансы, то я должен уйти в сторону и не приносить Изотту в жертву моей миссии. Такие мысли владели мной в те дни, но однажды утром мне пришло в голову важнейшее соображение. Чем быстрее я разделаюсь со своей миссией, тем быстрее меня не станет на свете, и я перестану морочить голову и волновать кровь таким, как Изотта. Сделаю ли я ее счастливой - это уж как Бог даст, но я постараюсь - таков был мой вердикт.


На одиннадцатый день я пришел к ней. Мы стали жить вместе и через месяц поженились; весь ее клан был в целом благосклонен к нашему союзу - семью Изотты очень уважали и ценили во Флоренции. Мы хотели детей, но Изотта все никак не могла забеременеть; в остальном ничто не омрачало наших отношений; мы прекрасно ладили и любили друг друга. Может быть, мне чуть не хватало в ней какой-то мягкости, слабости, для того чтобы чувствовать к ней еще больше, но это поистине было лишь маленькой тучкой на ясном небосклоне любви. Изотта была пронзительно смелым, умным и прямым человеком - я поражался тому, как Бог вложил такой яркий мужской характер в такое совершенное женское тело. Мы оба были энергичны, активны и любознательны, мы смотрели на вещи под одним и тем же углом - на этом был построен наш духовный союз. Изотта была сильно подвержена влиянию Флорентийских скульпторов и художников, и поначалу упрямо продолжала свои попытки совершенствоваться в живописи, хотя и совершенно верно осознавала, что не имела к ней особого таланта. Я сумел заинтересовать ее математикой, философией и педагогикой, и она поняла, что стала жертвой всеобщего Флорентийского помешательства на искусстве, и что в жизни есть и другие не менее занимательные вещи. И ей, по ее же словам, "стало легче жить" со своей бесталанностью, она освободилась от этих цепей и вздохнула свободнее.


Она же помогла мне разгадать то таинство Флорентийского духа, которое занимало меня в первые месяцы по приезду сюда. Однажды в ясный весенний день мы отдыхали на той самой горной площадке, которая свела нас, и любовались переливающейся в радужном тумане Флоренцией.

- Знаешь, Саймон, этот город все-таки уникален. Когда мы сюда переехали, я долго не могла привыкнуть к особой ауре, разлитой здесь в воздухе.

- Как, ты тоже ее заметила? И я так чувствовал, когда оказался здесь. Изотта, он какой-то неземной, этот местный дух, это будто некая высшая сила. Я не могу объяснить, откуда это берется.

- Я тоже не могла, пока мне не растолковали. Мы обсуждали это с отцом и его кругом. Я задала именно этот вопрос: "Откуда это берется?" Тогда Козимо Медичи засмеялся, ткнул себя пальцем в грудь и произнес: "Отсюда". Он сказал, что однажды ясно увидел, как тяжелый камень лежит на краю высокой горы. В его распоряжении были все необходимые инструменты, чтобы сдвинуть этот камень с места и подтолкнуть его к обрыву. А дальше все пошло само собой. Падая, он увлек другие камни, и начался камнепад, а за ним лавина. Мы ощущаем с тобой дух лавины, Саймон. Первый камень, вызвавший лавину, уже достиг земли, а лавина все еще идет, одни камни приводят в движение другие, и это уже не остановить, потому что стремление падать давно назрело в этих камнях, и им нужен был только первоначальный толчок.

- Черт побери, это лавина искусства, это дух творчества, так?

- Именно так, Саймон. Козимо, конечно, слегка упростил, он постоянно подпитывает эту лавину новыми тяжелыми камнями.

- Сделанными из чистого золота, не так ли?

- Да. Но прежде всего этот дух создается людьми, которые творят - их здесь как нигде много, Саймон. Их гораздо больше, чем мы видим на поверхности - не каждому же доверят расписывать купола соборов. Это все местные архитекторы, художники и скульпторы.

- Сила и дух раскрывающихся талантов. Понятно. Да, это все объясняет. Спасибо тебе, Изотта, одной загадкой в жизни стало меньше. Талантов, наверное, во все времена хватает, просто условий для их раскрытия нет.

- Нужно обязательно, чтобы в предыдущие века не раскрывались, и ничего такого не было. Не забывай про дух противоречия - новые поколения действуют исключительно вопреки старым, и если недавно все это уже было, то молодежь не будет этим заниматься. Но когда это становится модным, то этим занимаются решительно все, даже такие бездари, как я. Тогда это все еще свежо, тогда все учатся друг у друга, тогда расцветают таланты.

- Дорогая, каким образом ты пришла к такому пониманию? Ты самая умная женщина на свете! Ты совершенно права. Знаешь, три величайших грека - Сократ, Платон и Аристотель жили почти в одно время и учили один другого - тогда у греков был новый всплеск моды на философию.

- Кто же был их Медичи, кто столкнул для них камень с горы?

- А вот этого я не знаю. Также я не знаю, кто столкнул камень во времена Иешуа. Ведь особая аура была в Иудее еще до него. Вот загадка так загадка.


Мы прожили с Изоттой всего три года - в 1425 году она умерла при родах, и наш первенец тоже не выжил. Вот так Бог вознаградил за добродетель и смелость достойнейшую из женщин. Я же вновь остался в одиночестве и без каких-либо подвижек в своей проклятой миссии.


Глава двадцатая. Обращение к читателю.


Эту главу я пишу сегодня, 15 августа 1425 года, ровно через месяц после смерти Изотты. В день ее похорон я проходил мимо книжной лавки, возле которой собралась толпа, чтобы посмотреть на новое изобретение - станок, способный печатать буквы на бумажных листах. Говорили, что один такой станок сможет создавать до сотни книг в неделю.


Когда я услышал это, меня осенила удивительная идея - попробовать попросить совета у тебя, читатель! Я сел за перо и вчера закончил последние главы моего жизнеописания. Вскоре я издам свои записки, и моя книга разойдется по глазам и умам. Дорогой читатель! Если ты сейчас читаешь эти строки, то эта книга дошла и до тебя. Пока ты читаешь ее, где-то по Земле хожу я, и все так же несу свой крест. Ты, мой читатель, можешь мне помочь!


Я больше не могу жить и не знаю, что мне делать. Посоветуй - как мне жить дальше?


Я не в силах далее исполнять свой завет, у меня нет достаточно духа, чтобы продолжать терпеть издевательства Бога надо мной и нашим миром. Моя миссия, похоже, продлится еще сотни лет, но я не могу больше пропускать человеческие судьбы через свою душу. Я сдаюсь.


Почему я настолько жестоко наказан? Неужели предательство одного, пусть даже самого светлого человека, заслуживает такого наказания? Ведь этим предательством я спас от смерти тысячи людей! Мог ли добрый, милосердный Бог наказать меня так? Если не мог, то кто меня наказал? Есть ли у этого наказания смысл? Может быть, у меня есть какое-то предназначение, и мне дали вечную жизнь с какой-то целью? Может быть, таким образом меня послали в будущее, чтобы я что-то совершил? Что? Когда?


"Три раза найдется человек, который всем сердцем полюбит тебя, а затем предаст тебя и присвоит себе эту цаплю. Три раза ты вернешь ее себе, прежде чем снова станешь смертным".


Зачем обрекать человека на страшные муки без всякого смысла, без цели? Не просто убить, а заставить вечно мучиться?


В чем мое предназначение, как мне жить дальше? Нужно ли мне удалиться на остров и никогда больше не видеть людей? Нужно ли мне сконцентрироваться на обучении детей - на том, что у меня получается лучше всего? Нужно ли мне продолжать искать любовь?


Что ты думаешь, читатель? Помоги мне ответить на все эти вопросы, ведь у меня самого нет ответов! Помоги мне мысленно! Пока ты решаешь эти вопросы, я где-то хожу по свету, и может быть, я смогу почувствовать твои мысли на расстоянии? Такое бывает. Но я обязательно узнаю, что ты думаешь, если ты напишешь мне письмо и пошлешь его по адресу: Центральная почта, Каллиопи, Лемнос, Бен-Шимону, до востребования. Раз в десять лет я буду ездить туда, и прочту твое письмо. И может быть, оно поможет мне.


Глава двадцать первая. Чертова статуя.


В середине пятнадцатого века я то ли жил, то ли не жил. Такие периоды у меня уже в прошлом случались неоднократно, так что я знал, как перейти в это состояние живого мертвеца. Однако на этот раз я решил не удаляться на Лемнос, а попробовать существовать в отчуждении здесь, во Флоренции. Я бросил работу в моей церкви, переехал жить на окраину и потерялся из виду семьи Изотты и всех наших знакомых. Все-таки оставалась одна тоненькая ниточка интереса, которая соединяла меня с этим городом, мой внутренний голос временами напоминал мне об этом и на мгновение выводил меня из состояния оцепенения, в котором я неизменно пребывал. В этом состоянии я в бродил по окрестным горам или сидел у себя в комнате, уставившись в одну точку, практически отключив сознание.


Однако, Бог калечит, но время лечит - до следующей "Божьей воли". К концу пятнадцатого века я стал постепенно оживать и открывать глаза на мир, ниточка моего интереса задергалась сильней - интерес этот был, конечно же, к Флорентийскому духу искусства. Я устроился на работу в архив церкви Санта-Тринита и решил повнимательнее присмотреться к жизни и работе местных скульпторов и художников; судьба благоволила ко мне и сама свела меня с некоторыми из них. Практически одновременно со мной в Санта-Триниту, для росписи Капеллы Сассетти, был приглашен Доменико Гирландайо; я вскоре познакомился с ним. Мы делили с Доменико одни и те же церковные харчи и по-доброму подтрунивали друг над другом, намекая на то, что оба мы продались церкви и теряем здесь время, вместо того, чтобы углубиться в "истинное творчество"; впрочем, мы не сильно вдавались в эти темы, поддерживая известную дистанцию и взаимное уважение. Доменико часто приводил в Санта-Триниту учеников его знаменитой мастерской, многие из которых выросли впоследствии в выдающихся творцов. Одним из них был Микеланджело Буонарроти, романтичный и рассеянный юноша, вечно бегавший по церкви в поисках своих красок, оставленных им на какой-нибудь пыльной скамье. В первый раз взглянув на Микеланджело, я поразился его сходству с моим сыном Ноем - они были похожи как две капли воды. И по характеру, и по устремлениям, они тоже напоминали друг друга, и кто знает, в кого бы вырос Ной, родись он не в древней Армении, а в современной Флоренции. Я, конечно, симпатизировал юному Микеланджело и не упускал случая сказать ему ласковое слово; он видел это и как будто тоже относился ко мне благосклонно. После того, как он ушел от Гирландайо, я потерял его из виду; в следующий раз я встретил его в январе 1502 года, когда он уже вовсю работал над своим Давидом. Эта наша встреча, по моему глубокому убеждению, оказала большое влияние на формирование творческого замысла Микеланджело. Я расскажу об этой встрече в следующей главе, а пока хочу описать мое знакомство с другим выдающимся человеком, вместе с которым я вскоре покинул Флоренцию.


"Давид" получился шедевром космической силы и слава о нем распространилась далеко за пределы Италии; никогда во Флоренции, казалось, не было такого потока приезжих, как в первое десятилетие шестнадцатого века. У дверей Палаццо Веккьо целыми днями кишела разношерстная толпа, люди не в силах были оторвать глаз от скульптуры Микеланджело; я сам также не мог упустить и дня, чтобы не постоять полчасика у Давида. В октябре 1506 года я стал постоянно замечать возле Давида некоего приезжего юношу, по виду сакса или алеманна; он ежедневно приходил на площадь Синьории и крутился подле статуи, как будто измеряя что-то глазомером с разных углов. Он был непохож на других зевак, его глубокие, пытливые глаза выдавали одержимость и страсть, стоять рядом с ним было неприятно. За несколько недель мы с ним так примелькались друг другу, что разговор между нами стал неизбежен, и он произошел, когда незнакомец случайно (или неслучайно) разлил свои чернила на мою сумку, которую я ненадолго оставил на булыжной мостовой близ статуи.

- Прошу извинения, я испачкал вашу сумку, - обратился он ко мне на французском языке, - вы понимаете по-французски? Я не знаю местного наречия.

Мне было нелегко ответить ему - несмотря на молодой возраст, от него исходила необычная, темная аура, и голос у него был глухим и трескучим, как у ведьмака, которым пугают детей.

- Да, я говорю по-французски. Ничего, пятно совсем маленькое, отмоется. Но я рад познакомиться с вами, ведь мы видим друг друга на этой площади уже много дней. Меня зовут Саймон, я давно живу во Флоренции, но когда-то приехал сюда из Парижа.

- Агриппа из Кельна, - представился он. Мне двадцать лет, но за последний месяц, за время, проведенное мной возле этой чертовой статуи, мне кажется, я постарел на десятилетие.

- "Чертовой статуи", вы изволили выразиться, молодой человек?

- Да, я изволил выразиться именно так, вы не ослышались. Готов поклясться тремя тысячами болотных гадюк, что здесь не обошлось без чистого, свободного Дьявола, лишенного малейшей примеси Бога!

- Без Дьявола? Интересная мысль! А что значит - "чистого, свободного, лишенного"?

- Не сочтите за дерзость, но это не вашего ума дело.

- А вашего?

- Да, моего, и только моего, - Агриппа говорил с известной юношеской запальчивостью, которая нисколько не задевала меня.

- Вы, Агриппа, восхищены Давидом, и пытаетесь понять, как смертный мог создать такую красоту, я правильно понимаю?

- Да. И у меня нет никаких сомнений, что сотворить такое смертный не мог вполне сам. Ему кто-то помог.

- И помог ему, конечно, ваш этот "чистый и свободный" Дьявол?

- Да, но весь вопрос в том, какую форму он принял. Мне представляется небольшая статуэтка, чья неземная грация, равновзвешенность частей и чистота линий, подсказала Микеланджело форму Давида.


Так я познакомился с молодым алхимиком и естествоиспытателем Генрихом Неттесгеймским, именовавшим себя Агриппой. Его слова о статуэтке стали для меня таким откровением, что я почувствовал себя его должником, пригласил его к себе в гости и показал ему цаплю. Он, ожидаемо, был в восторге и заявил, что это именно то, о чем он говорил; я подтвердил его догадку, но попросил его держать сию тайну при себе, он обещал мне это.


Он допытывался, откуда у меня такое сокровище и предлагал купить цаплю "за любые деньги". Именно перед ним я не видел смысла таиться и сразу же выдал ему всю правду о себе.

- Ну, вы, конечно, сочиняете, но я заметил, как вы однажды, протискиваясь сквозь толпу, сильно оцарапали руку о решетку возле пьедестала статуи. На следующий день никакой царапины у вас уже не было. Вы действительно весьма необычный человек, - сказал он мне, - и такая статуэтка принадлежит вам неспроста. Я, по правде говоря, очень желал бы проделать кое-какие опыты с крупинкой вашей цапли и капелькой вашей крови.

- Вы знаете, Агриппа, я вовсе не против этого. Вы и представить себе не можете, как я жажду пролить хоть какой-нибудь свет на мое проклятие.

- Однако все это я смогу проделать только в моей лаборатории в Кельне. Я уезжаю завтра и буду очень рад, если вы составите мне компанию или навестите меня в ближайшее время.

- Я поеду завтра же вместе с вами, Агриппа.


Таким неожиданным образом я покинул Флоренцию и отправился с моим новым знакомым в Кельн. В дороге он обрисовал мне свои соображения по поводу "чистого, свободного Дьявола, лишенного малейшей примеси Бога". Суть его теории сводилась к следующему:


"Дьявол существует, но не сам по себе, как принято считать, а лишь в тесном переплетении с Богом. Бог и Дьявол - две противоположные друг другу сущности, два духа, образующие наш мир. Они пронизывают друг друга, крепко скованы вместе и уравновешивают один другого во всех вещественных проявлениях. Их нельзя разделить, расщепить, они - одно целое. Но иногда, очень редко, при странных обстоятельствах, это целое все-таки расщепляется на Бога и Дьявола, и тогда в мире происходят неземные по доброте и неземные по силе зла события - эти две сущности начинают действовать раздельно друг от друга".


Однако, когда я спросил, что же может привести к такому расщеплению, то Агриппа вновь взялся за свой высокомерный тон и сказал:

- Много будете знать, скоро состаритесь.

- Ах, если бы. Увы, знания не помогают мне состариться, - с улыбкой отвечал ему я.

Тем не менее я еще долго пребывал в полнейшем шоке от нового понимания, к которому привели меня идеи Агриппы - оно было таково:


"Mожет быть, именно Дьявол наказал меня, а вовсе не Бог? В наши с Иешуа времена Бог и Дьявол, по непонятной причине, расщепились в каком-то большом количестве в Иудее. Бог вселился в Иешуа и стал в его лице чистым, свободным добром - добром без кулаков, без границ. Дьявол занимался своим делом и подстраивал смерть всему нашему народу, но я встал у него на пути и расстроил его планы. К тому же, я достиг этого через предательство и смерть Иешуа, то есть из-за меня погибло чистое добро, я убил Бога. Но Дьявол не может существовать без Бога! Ведь добра в мире ровно столько же, сколько и зла - поэтому Дьявол также должен был умереть. И он умер, превратившись в серебряную статуэтку, но перед этим он вложил все зло, содержащееся в нем, в мое проклятие. Все огромное зло, которое он намеревался совершить в те времена, он причинил лично мне! А записку он, конечно же, не мог не оставить. Ведь количество его зла было огромно, но не бесконечно, и значит, мои мучения все-таки когда-нибудь закончатся!"


Такие мысли чрезвычайно укрепили меня в те дни. Если Агриппа прав, а он несомненно прав, то я обязательно выполню свою миссию и не буду жить бесконечно! Надо лишь нести свой крест и ждать.


Я прожил тогда в Кельне лишь полгода, ежедневно проводя долгие часы в лаборатории Агриппы. Мы не дружили с ним, это было невозможно - он был поистине черной души человек, не способный на дружеские чувства. Но мне были любопытны его опыты, а ему были любопытны я и моя цапля. Он проделал множество экспериментов с каплями моей крови и срезами кожи, с серебряными крошками от цапли, но ничего сверхъестественного не обнаружил - по крайней мере так он говорил мне. Искренним человеком он, конечно, не являлся, и я подозревал, что он многое скрывает от меня. Когда эти подозрения усилились и я понял, что он собирается отнять у меня цаплю, я бежал из Кельна туда, где он не догадался бы меня искать - в Англию.


Глава двадцать вторая. В Англии.


Я поселился в Лондоне, в убогом, деревянном, холодном домишке, выходящем окнами на древнюю римскую городскую стену - единственную усладу для глаза среди местного архитектурного недоразумения. Потерянный и стесненный в средствах, которые у меня как-то незаметно растворились еще во Флоренции, я основательно заболел местной болезнью - экономией. В Лондоне экономили решительно все - от нищих до пэров, от домохозяек до бледных призрачных леди - "спасение" денег было здесь национальной идеей, и всякому приезжему думалось, что Англия готовится к скорой войне и собирает деньги на оружие. Если в Париже и Флоренции считалось хорошим тоном потратить сбережения на изящный предмет искусства, то в Лондоне на это смотрели как на бесполезное расточительство; я никак не мог понять, на что местные аристократы тратят свои состояния. В Англии начала шестнадцатого века меня удручало абсолютно все - низкое, вечно мокрое небо, горький эль и бобы на завтрак, жалкие кирпичные постройки как гордость местной архитектуры, и конечно же, люди - такие же холодные и туманные, как сама страна. Однако в более милых мне странах - во Франции и Италии, я терпел фиаско с моей миссией уже более трехсот лет; номер второй так и не появился там; я твердо решил, что буду привыкать к местной жизни и не покину Англию в течение века.


И действительно, через несколько десятков лет я привык к Англии. Как я уже отмечал где-то в первых главах моих записок, в каждом месте - своя правда и свой единственно верный подход; если вначале меня раздражало, что местные никогда прямо не говорят того, что думают, то теперь я начал ценить их иносказательность и остроумие, их отношение к жизни как к роли в театре. Дети, однако, были здесь такими же искренними, как и в моих прежних странах, и мне этого было вполне достаточно - я вновь преподавал в школах и имел много ясного и простого общения.


По своей же истинной сути лондонская жизнь ничем не отличалась от любой другой, и будь я смертен, я не стал бы глядеть на нее ни одной секунды, а просто сладко повесился бы на первом суку. Все было здесь то же самое - то, что мне так страшно надоело за прожитые столетия - похоть, болезни, труд, тщеславие и молитва о жизни лучшей - все та же тщета и суета. Бедняки еле сводили концы с концами и отчаянно стремились выбиться в середняки; середняки, накопившие капитал, мечтали выбиться в торговцы; торговцы - в политики; политики - в аристократы, а аристократы - оставить след в истории. Молодые женщины все так же трогательно лелеяли мечты о тихом семейном счастье и ловили свою партию, а зрелые женщины, разочаровавшиеся в этом счастье, искали интриг и измен мужьям. Ничего, казалось, не изменилось под Луной со времен Иешуа, кроме внешнего, поверхностного - одежды, посуды и языков, разве что оружие стало убивать лучше, и орудия стали служить надежнее. Увы, моя миссия заставляла меня вариться во всей этой суете, быть тесно переплетенным с нею, ведь из ее недр и должен был когда-то появиться мой номер второй.


К концу шестнадцатого века Лондон заметно расцвел и разбогател благодаря деятельности Левантийской, Восточной и других торговых компаний, а также долгому перерыву в войнах, истощавших Англию в прежние века. Сюда стали приезжать предприниматели, коммерсанты и знатные люди со всей Европы, привозя с собой свои вкусы и привычки; за несколько десятилетий местная аристократия, несомненно, стала ближе по образу жизни к континентальной - в Лондоне открылось несколько театров, появился вкус к живописи и архитектуре. Жизнь моя потекла чуть веселее - у меня наметился кое-какой круг общения, я пристрастился к театру, ярмаркам и блошиным рынкам, где, помимо безделушек со всего света, можно было увидеть самобытных бардов, декламирующих свои баллады и пьесы. Тем временем, с моей миссией никаких подвижек у меня не намечалось - были какие-то весьма посредственные романы и отношения, не заслуживающие упоминания в этих записках.


В 1590 году я работал переводчиком в палате мер и весов; королева Елизавета недавно издала указ о новом Винчестерском стандарте веса и весь наш офис трудился не покладая рук над выпуском новых протоколов. Я делил длинный офисный стол с математиком и чертежником по имени Джон Хаксли - долговязым, приветливым и смышленым малым, урожденным лондонцем, только что отметившим свое сорокалетие. Джон приносил из дома превосходные сэндвичи для ленча, и поскольку они давно надоели ему, то он угощал ими меня, а я делился с ним мясным пудингом с местного рынка. Два года мы работали бок о бок вместе с Джоном, и хотя мы много разговаривали на разные темы и отлично ладили, я всегда ловил себя на мысли, что не знаю о нем ровно ничего - такова чисто английская манера общения. Несмотря на то, что в наших беседах он часто как будто высмеивал эту самую манеру, сам он строго следовал ей. Все, что я узнал о нем за два года - это то, что он не был женат и жил со старшей сестрой, которая и готовила ему вышеупомянутые сэндвичи и заставляла таскать их с собой на работу. Впрочем, такая манера была удобна и мне самому, ведь и мне личных вопросов не задавалось, и придумывать что-то о своей жизни не приходилось. Иногда у Джона случались странные дни, когда он резче, чем обычно, разговаривал с коллегами, вставляя в свою речь парочку едких французских ругательств; в такие дни он жаловался мне, что коллеги утомили его своей чопорностью и педантичностью, и он жалеет, что не родился где-нибудь в Италии. Джон нравился мне, я чувствовал, что он не совсем англичанин, не совсем чертежник и не совсем обыватель. Он разбирался в живописи и иногда приходил на работу в костюме испачканном краской и гипсом; я догадывался, что он рисует, но держал свои наблюдения при себе, сам же Джон никогда не признавался мне в своем увлечении. Мы виделись только на службе, и думаю, что я так никогда бы и не узнал настоящего Джона, если бы однажды не случилось чрезвычайно редкое для меня событие - я на целых три дня заболел. Есть большое преимущество в домашней кухне - она стряпается чистыми руками и из свежих продуктов; я же в основном покупал готовое и в тот день получил сильное отравление протухшей бараниной; я не удосужился послать в офис мальчишку с известием о моей болезни, и через два дня Джон, по просьбе начальника нашей конторы, явился навестить меня. Он просидел у меня полчаса; после того, как он узнал в моих картинах кисть Гирландайо, его вроде как искренняя забота о моем здоровье сменилась настоящим, не английским, неподдельным волнением. Он повертел в руках мою цаплю и изумился еще больше - он вспотел и стал похож на грейхаунда, которого дразнят бегающим зайцем. Он бросил на меня взгляд полный огня и произнес фразу, которую никогда не озвучил бы в своем обычном состоянии:

- Знаете, Саймон, когда выздоровеете, приходите ко мне в гости, я хочу вам кое-что показать.


В следующее воскресенье я явился по указанному адресу в Вестминстере и постучал в дверь небольшого, но очень приличного аристократического особняка. Джон самолично открыл мне и заметив мои озирающиеся взгляды, сказал:

- Не ищите, у нас уже давно нет слуг. Проходите, Саймон, вот сюда. Моей сестры до вечера не будет, и мы сможем спокойно побеседовать. Но не хотите ли для начала кофе?

Мы пили кофе и я осматривал гостиную Джона - я находился, несомненно, в жилище старинного дворянского рода: портреты фамильных патриархов мрачно глядели с некрашенных уже полвека, обветшалых стен; доспехи и кольчуги намекали на рыцарское прошлое фамилии Хаксли. Не успели мы опустошить свои чашки и перекинуться парой шуток, как вдруг во дворе раздались шаги, послышался скрип входной двери и в гостиную влетела стареющая худая леди с взъерошенным лицом.

- Джон, эти Паддингтоны совершенно невыносимы, я не желаю больше... - нервно начала рассказывать она и осеклась, заметив меня.

- Боже мой, Джон, да у нас гости! Ты не предупреждал! Меня зовут Маргарет Хаксли, я сестра Джона. Рада видеть вас в нашем доме! - и она сделала легкий реверанс.

- Это Саймон, мой коллега, - поспешил представить меня Джон, - помнишь, я тебе рассказывал?

- Ну что же, я не буду мешать вашей беседе. Надеюсь, ты помоешь кофейник, Джон? Если я вам понадоблюсь, то я буду наверху, - сказала Маргарет и вышла из гостиной так же поспешно, как и вошла в нее.

В нашей с Джоном непринужденной беседе образовалась неловкая пауза, он был смущен и обескуражен, столь раннее появление сестры явно не входило в его планы. Я вначале не мог понять, почему так, но мои сомнения длились недолго - спустя несколько минут я все понял. Мы встали из-за стола и собирались уже пройти в комнату Джона, как вдруг миссис Хаксли появилась в гостиной опять, попросила у меня извинения и забрала с собой Джона, обещав вернуть его через пять минут. Мне неловко было ждать здесь под строгими взглядами, исходящими с портретов предков Джона, и я открыл дверь на веранду и вышел подышать воздухом. Сверху, из полуоткрытого окна, доносился злобный шепот миссис Хаксли:

- Это что еще такое, Джонни? Как это понимать? Ты кого привел в дом? Это что же, какой-то итальяшка, или еще, чего доброго, цыган? Ты мне говорил, что Саймон - приличный человек.

- Марго, если ты думаешь, что итальянец не может быть приличным человеком, то ты недалеко ушла от своей матушки.

- Не называй меня Марго, гадкий мальчишка. Вот именно, я-то недалеко ушла от матушки, а ты совсем совесть потерял - никогда этот благородный дом не пачкался жалкими иностранцами. Итальянцам здесь не место, но если уж ты водишься с ними, то идите пообщайтесь на скамейке где-нибудь в Ковент-Гарден.

- Да не итальянец он вовсе. Если хочешь знать, то он еврей.

- Чтооооо? Ктооооо? Еврей? В нашем благородном доме - еврей?

- Да успокойся ты уже. Этот дом уже двадцать лет как не благородный, и нечего строить из себя аристократию, ты давно уже не имеешь к ней никакого отношения. Итальянцы и евреи - тоже люди, а Саймон - вообще человек в высшей степени незаурядный, и если ты только посмеешь обидеть его, то я съеду отсюда к чертовой матери. Поняла?

- Весь в отца, позор нашего рода. Это все его и твои каракули, ваши итальянские замашки. Это он довел нас до нищеты и лишил титула. Художники чертовы. Куда вообще мир катится?

Сверху послышался дверной хлопок, я поспешил обратно в гостиную и уселся как ни в чем не бывало на стуле. Через секунду вошел Джон, извинился, сказал, что его сестра сегодня не в духе и позвал меня в свою комнату.


Его комната была соединена с обширной светлой мастерской с огромными окнами - типичным эрмитажем художника; всюду там стояли гипсовые скульптуры, свисали с мольбертов холсты, лежали в беспорядке банки с красками. На массивном трюмо стояла высокая, с два локтя, бронзовая статуэтка Давида, а над ней висел большой автопортрет Гирландайо. Джон подвел меня к нему и сказал:

- Вы несомненно, знаете, кто здесь изображен, ведь у вас есть несколько потрясающих картин этого художника.

- Да, конечно, Джон, это Доменико Гирландайо.

- Саймон, знаете, чем я занимаюсь все свободное от нашей идиотской службы время? Я хочу, чтобы вы знали. Вон там - видите - возле стены?

Вдоль стены стояли четыре гипсовые статуи Давида высотой вполовину человеческого роста, а также другие скульптуры обнаженной мужской и женской натуры, выполненные в том же стиле.

- Черт побери, Джон, да вы, что же, скульптор? И кажется, вы также художник - вот этот холст очень недурен, он выдает творческий поиск, но также незнание некоторых законов перспективы, которые прекрасно знал ваш кумир Гирландайо.

- Что? Законов перспективы, которые знал Гирландайо? Каким образом вы осведомлены об этом? Откуда у вас его полотна? Кто вы такой?

Джон опять до крайности взволновался и покраснел; я несколькими шутками разрядил обстановку, оценив, что передо мной - настоящий фанатик, одержимый своим поиском, своим делом. Мы подошли к его гипсовым скульптурам Давида, они на самом деле были неплохи и каждая следующая выглядела лучше предыдущей.

- Это Давид. Я вижу, вы вдохновлены им, правильно, Джон?

- Вдохновлен - разве это слово? Нет таких слов, чтобы описать, насколько я был потрясен Давидом, когда посетил пять лет назад Флоренцию; нет слов, способных выразить то, что Давид - неземное, божественное, или даже дьявольское творение!

- Дьявольское? Это вы интересно выразились. Давно вы увлечены живописью и скульптурой?

- С детства. Мой отец тоже рисовал, он приучил меня. Он брал меня в путешествия по Голландии и Италии, но к сожалению, в художественную школу меня не отдали, мать не позволила.

- Что же, Джон, очень, очень неплохо. Гирландайо, пожалуй, взял бы вас учеником в его мастерскую.

- Саймон, вы льстите мне. Но есть еще кое что, что поистине изумило меня, когда я был у вас в гостях.

- Я знаю.

- Вы знаете?

- Да.

- Откуда вы все знаете? И что же это?

- Моя цапля.

- Да, Саймон, вы, как всегда, правы. Вы всегда, всегда правы. Дело в том, Саймон, что я увидел, что эта цапля и Давид - одно и то же. Вы и это знаете?

- Не буду кривить душой, Джон, знаю.

- Откуда, во имя всего святого? Откуда? Как?


- Хорошо, я расскажу вам. Вы необычный человек и заслуживаете услышать одну историю, которая произошла с моим прадедом во Флоренции в начале века. Дело в том, что мой прадед был близко знаком с Микеланджело Буонарроти. Когда тот начал работать над Давидом, они несколько раз встречались и обсуждали замысел скульптуры. Микеланджело никогда ни с кем не делился своими творческими сомнениями, но то был особый случай - скульптор уже несколько месяцев ломал голову над позой Давида, искал гармонию равновесия, углы наклона, и все отвергал, ничем не мог удовлетвориться.

- Вы слишком сильно терзаете себя, дружище, - говорил мой прадед, - поиск гармонии не должен быть таким мучительным. Посмотрите на природу - она творит гармонию легко, без усилий.

- Без усилий? Уверяю вас, это только так кажется. Природа - мастер с опытом в миллионы лет, но когда она была молода, я уверен, ей тоже было нелегко творить. Ничто новое не дается без усилий. Особенно новое понимание. А что же вы хотите от человека? Он ведь ничтожен и слеп, он пытается творить, не имея никакого представления о том предмете, на который он замахнулся. Лишь предпринимая чудовищные усилия, пробуя, ломая и переделывая, он постепенно достигает какого-то видения и понимания - как должно быть сделано то, к чему он так легкомысленно подошел вначале. Так, сотворив и сломав сто раз, он наконец обретает чувство ткани, запах мяса и ощущение внутренней структуры того предмета, с которым он имеет дело. Вот теперь, и только теперь, человек может действительно творить как природа, как Бог, зряче, со знанием дела, - так говорил Микеланджело.

- Очень мудрые слова, особенно для такого молодого человека, как вы. Но ведь вы уже опытный мастер, несмотря на вашу молодость! Неужели вы чего-то еще не постигли в вашем деле? - спрашивал мой прадед.

- Знаете, в последнее время я ясно ощущаю, что я вообще ничего не постиг в моем деле. Ничего. Вся эта наша математика, наука о пропорциях - она, конечно, хороша, и кое-как может описать общие черты гармонии, но увы, она не может описать каприза гармонии, ее игру и фривольность, понимаете? Чтобы уловить такое, нужно вдохновение, озарение. Нужен, на худой конец, какой-нибудь пример из природы, необычная натура, - отвечал скульптор.


Озарение, то самое, которого искал Микеланджело, сошло в тот вечер на моего прадеда. Он посмотрел перед сном на статуэтку цапли и почувствовал, что может быть, это и есть то, что нужно великому скульптору. Так и случилось - когда Микеланджело увидел цаплю, он прекратил свои поиски и попросил прадеда оставить ему статуэтку на два месяца. Он сделал точный гипсовый макет цапли и с этого момента его работа над Давидом пошла твердо и уверенно - теперь скульптор ясно видел свою цель, и достичь ее было уже лишь делом техники, которой он владел в совершенстве.


Глава двадцать третья. Одержимый.


- Ну что же, может быть, художник из меня неважный, но в проницательности мне не откажешь, не так ли? - очень довольный услышанным, спросил Джон.

- Несомненно. Вы, я уверен, так близко слились с Давидом, так настроились на него, что теперь чувствуете все, что с ним связано.

Джон радовался и сиял - он сбросил свою обычную маску и превратился в самого себя - во взрослого увлеченного ребенка - таким я всегда его и чувствовал при нашем общении.

- Я бы тоже хотел получить вашу цаплю на пару месяцев. Дадите мне? - спросил он.

- С удовольствием дам вам ее деревянную копию. Ее берите, пожалуйста, даже на полгода.

- Деревянную копию?

- Да, и она идеально совпадает с оригиналом.

- Хотелось бы на нее взглянуть. Возьмите ее завтра на службу, ладно, Саймон?


На следующий день я принес деревянную копию цапли в офис.

- Действительно, работа весьма точная. И все-таки в оригинале есть как будто что-то еще. Я не могу выразить, что это. Какой-то дух, что ли. Кстати, а кто автор вашей цапли? - спросил Джон.

- Не могу вам сказать, это очень древний автор.

- А кто сделал эту копию, вам известно?

- Да, ее изготовил слепой черкес по имени Каншоби.

- Черкес? Слепой? Это потрясающе. Трудно поверить, что невидящий человек способен так идеально повторить оригинал.

- Слепой не значит невидящий. Слепой - не тот, кто не видит снаружи, а тот - кто не видит внутри.

- Это очень хорошо сказано и, наверняка, это так и есть. Думаю, я со своим нормальным зрением не смогу повторить такую работу.

- Этот слепой видел руками, а руки видят вернее, чем глаза.

- Ах, Господи Милосердный, он видел руками! Он видел руками! - Джон в крайнем изумлении вскочил со стула и зашагал по офису, бормоча "Он видел руками! Он видел руками!"

Однако удовлетвориться одной только деревянной статуэткой Джон не пожелал.

- Саймон, я просто обязан попробовать сам сделать копию с вашего оригинала - это для меня будет экзаменом. Если я смогу приблизиться к работе этого черкеса, значит, из меня еще может выйти толк. Поэтому, ради всего святого, дайте мне и серебряную цаплю, я верну вам обе статуэтки через два месяца.


Назавтра обе мои цапли переселились в мастерскую Джона. Он страстно предался работе и за неделю стал совершенно неузнаваем: на службу приходил возбужденным и невыспавшимся, с коллегами общался прямо и резко, без своей прежней благодушной маски. Я не знал, что и делать - Джон ушел глубоко в себя, разгорелся таким пламенем творческого поиска и самопроверки, что остановить его уже не было никакой возможности. Он, несомненно, относился к цапле как к предмету самого высокого вожделения, как к чуду, которое должно было решить его судьбу как художника, и теперь проходил главный экзамен своей жизни. Понимая это, я не пытался успокоить его, а лишь старался заботиться о нем и сглаживать его дикое поведение на работе. В те дни он плохо разбирал дорогу перед собой и врезался в столы коллег, влезал в лужи и ходил с мокрыми ногами, простудился и вытирал сопли своей и чужой одеждой и служебными бумагами; ничего не ел, чертил криво и засыпал за столом - в общем, был полностью невменяем. Через две недели после начала своего творческого погружения он перестал приходить на службу, известив о своей болезни, а еще через неделю я заставил его поехать вместе со мной в воскресенье к морю. Там он понемногу пришел в себя, пообещал мне еще три дня не прикасаться к скульптуре и, без сомнения, сдержал свое обещание, более или менее вернув себе человеческий облик. Затем он снова предался своему страстному занятию, не зная никакой меры, вновь одичал и пропал с работы; потом снова ненадолго появился; так продолжалось еще с месяц и начальство уже стало поговаривать об увольнении Джона - прежде одного из лучших сотрудников офиса.


Вскоре он ввалился ко мне домой посреди ночи, в состоянии, близком к истерике, швырнул на пол деревянную цаплю, а серебряной ткнул мне в грудь:

- Не могу больше. Заберите их, они сведут меня с ума. Ничего у меня не получается. Я не вижу руками! Не вижу руками! И Давида мне с этой цапли не слепить! Что мне делать, Саймон?

Я угостил Джона рюмкой виски и проводил его до дома; по дороге мне удалось кое-как успокоить его.

- Послушайте, Джон, я понимаю, что вы одержимы Давидом. Мне очень жаль вас, друг мой. Но, по-моему, вы имели достаточно времени убедиться, что творчество в подобном стиле вам не дается. Если хотите моего совета, то я скажу вам, что не нужно копировать чужие находки. Давид был создан не механической продуманной работой, а вдохновением, инстинктивными движениями, которые уже только в конечной стадии подвергались огранке разумом и техникой. Это было откровение молодости, свежести - ведь Микеланджело исполнилось лишь двадцать шесть лет, когда он начал работу над Давидом. Понимаете? Никогда человек старше сорока не создал бы такого!

- И что же вы прикажете мне делать?

- Вам следует оставить Давида и найти что-то свое, такое, что выразит именно вас.

- Но что это? Я ничего не вижу!

- А я кое-что заметил. У вас там был неплохой женский портрет, тот, который с нарушенной перспективой на заднем плане. Мне кажется, что изображение женской натуры вам ближе.

- Да? Вообще-то, Саймон, мне уже говорили об этом раньше. Ну ладно, что же мне еще остается. Я попробую.


Постепенно Джон пришел в себя и окончательно вернулся на службу, а спустя месяц поблагодарил меня за мой совет и рассказал, что нашел симпатичную натурщицу, и ему кажется, что теперь у него на самом деле стало получаться "нечто стоящее". Он начал выглядеть умиротворенным и даже довольным жизнью, и я догадался, что без активного женского участия здесь не обходится; впрочем, он и сам рассказал мне об этом, отметив, что его девушка - "гораздо больше, чем просто натурщица". И тем не менее его спокойствие опять продлилось недолго - еще через пару месяцев он вдруг вновь расклеился и опустился, завел свои самоуничижительные речи; отчаяние опять стало овладевать им. Увы, знакомство с моей цаплей, похоже, запустило в нем процесс окончательного выяснения вопроса, который ранее откладывался на будущее - вопроса о его состоятельности как художника. Оно и понятно - Джону было уже за сорок и тянуть с разрешением этого вопроса было все тяжелее.


Я навестил его в один из вечеров и столкнулся в дверях с его натурщицей, которая как раз выходила в тот момент от него. В его мастерской произошли большие изменения: статуи Давида и другие скульптуры были отодвинуты в угол, а посреди красовались гипсовые макеты и наброски стройной, субтильной женской натуры; на большинстве мольбертов стояли портреты его девушки. В этот раз я очень внимательно всмотрелся в работы Джона и, к сожалению, пришел к выводу, что сколько-нибудь выдающимся талантом он все-таки не обладал. Бедный Джон находился в самом незавидном положении для художника - когда вроде бы и способен, и есть какое-то собственное видение, и порой даже мастеровит, а все-таки чего-то важного, основного, не хватает. И кажется, что чуть поднажмешь, подучишься, и наверстаешь, залатаешь свои недостатки - но увы, это только так кажется. На самом деле, такое положение - самый страшный приговор любому художнику, оставляющий его в подвешенном состоянии вечно подающего надежды. Антикварные и художественные лавки не брали работы Джона, кроме парочки случаев, о которых он рассказывал мне с огнем в глазах - эти-то случаи и подогревали его надежду и веру в себя. Ему надо было зарабатывать на жизнь, поэтому он торчал в дневные часы на бессмысленной для него службе в нашем офисе, и не мог позволить себе полностью отдаться творчеству - это убивало его еще сильнее, и вселяло иллюзию, что у него просто не хватает времени, чтобы раскрыться как художник. Если бы у него еще был плохой вкус и ему нравилось бы то, что он создает - тогда, по крайней мере, он был бы счастлив, и считал бы себя непризнанным гением, как это часто бывает с художниками. Но нет - вкус у него был прекрасный, он знал, что такое талант и истинное искусство, он все понимал и отлично видел свою ограниченность, свою, по самым высшим меркам - бесталанность, но никак не мог смириться с ней. Изотта в свое время смогла смириться, а Джон - нет. Изотте было намного легче: у нее все-таки способности к живописи были поскромнее, и рисовала она просто от скуки; она не так фанатично относилась к своему творчеству, семья и любовь были для нее несоизмеримо важнее. У женщин, вообще, есть природная мудрость, ограждающая от таких помешательств духа, как фанатичное творчество - его жертвами становятся, как правило, мужчины.


- Видите, Саймон, - в отчаянии сказал мне Джон в тот вечер. - Вы все прекрасно видите, не притворяйтесь. Ничего у меня и с женщиной не выходит. По правде говоря, спать с ней у меня получается гораздо лучше, чем лепить ее.

Я молчал и подбирал слова, которые объяснили бы Джону тщетность его амбиций стать большим художником; я знал, что предложение рисовать и лепить лишь для себя, для собственного удовольствия, смертельно обидело бы его. Но он сам подтолкнул меня к прямоте и ясности, сказав:

- Может быть, к чертовой матери все это, Саймон? Ну не выйдет из меня нового Микеланджело, ну что теперь, мне руки на себя наложить?

- Честно говоря, Джон, я рад, что вы честно и объективно смотрите на вещи. У вас безусловно есть способности к живописи и скульптуре, но эти способности - не выдающиеся, не феноменальные. Востребованными и знаменитыми становятся только самые талантливые, это удел единиц. Мне все-таки кажется, что вам могли бы заказывать женские портреты, тут вы можете еще прибавить.

- Благодарю за откровенность. Ну что же, горькая правда лучше сладкой лжи. Не хотите выпить?


Мы открыли бутылку испанского хереса, недавно вошедшего в моду в Лондоне, и выпили по бокалу.

- Послушайте, Саймон, а вы были когда-нибудь женаты?

- Да, был.

- Давно?

- Я расскажу вам об этом как-нибудь в другой раз, хорошо?

- Ладно. У меня, знаете, сейчас роман с этой моей натурщицей, и она намекает мне на женитьбу, а я не хочу.

- Почему же, Джон? Я заметил, вам хорошо с ней. Эта девушка хотя и не из благородных, но миленькая, и взгляд умный.

- Она, можно сказать, из благородных. Ровно в той же степени, что и я сам - из разорившихся, из бывших. Вы верно заметили, она очень славная, она нравится мне.

- За чем же дело стало?

- Боже мой, Саймон, женитьба! Ведь это конец всему - конец всем моим устремлениям, и обратной дороги уже не будет. Семья, дети, ни минуты покоя, ни минуты свободного времени. Это конец!

- А на что нам это чертово время, Джон? На что вы его сейчас тратите - на иссушение собственной души? И кто знает, может быть, ваш ребенок и станет новым Микеланджело?

- Но неужели это все, что есть в жизни? Зачем я вообще нужен, зачем я родился? Неужели я не способен сказать людям свое слово? Жениться и растить детей - это каждый может, это и животные могут. Но я - не животное, у меня есть дух, я хочу творить, понимаете?

- Понимаю, Джон, конечно понимаю.


Мы выпили еще по одному бокалу превосходного хереса и вышли на веранду. На улице стояла не по-лондонски ясная, безветренная погода, редкая для здешнего начала июня. Было тихо и безжизненно, глаз не улавливал никакого движения вокруг; невозможно было заметить ни малейшего шевеления листьев в кронах кленов; воздух, казалось, застыл, как скульптура самого себя. Даже голуби, завсегдатаи Вестминстера, исчезли куда-то - наверное, улетели к воде, на Темзу. Цветочные клумбы, окаймляющие соседний дом, источали нежное благоухание. Природа равнодушно и бесстрастно позировала нам и ясно давала понять, что всей ее настоящей, нерукотворной красоте - цветам, небу и улетевшим голубям, нет никакого дела до жалких человеческих потуг и стремлений, и что наши так называемые "художественные способности" для нее даже не смешны, а просто незаметны.


Я вспомнил, что давно хотел попросить у моего друга помощи в разборе математического трактата Аль-Фируджи, к которому я время от времени возвращался.

- Послушайте, Джон, спрошу вас, пока я не забыл. Вы ведь профессиональный математик. У меня есть один старинный арабский манускрипт по геометрии, и я уже много лет пытаюсь изучать его, но кое-что не понимаю, кое с чем не согласен, и из-за этого не могу двигаться дальше. Может, вы растолкуете мне?

- Что же, любопытно, можно поглядеть, - отвечал Джон.


Назавтра я принес Джону трактат Аль-Фируджи, переведенный на латынь, а еще через несколько дней мы засели за его чтение. Джон заявил, что знает теорию, изложенную в этом труде, и играючи объяснил мне тот момент, который был для меня камнем преткновения.

- Вы талантливый математик, Джон! - я был удивлен, насколько легко мой друг разрешил мои сомнения.

- Ну что вы, Саймон, если бы! Нет, дорогой, я и в математике тоже лишь хороший середняк, хотя и профессионал. С математикой гораздо проще - там все решает лишь ум, логика, там все строго. Там нет этих, как вы изволили выразиться, "капризов гармонии", хотя сама гармония есть. Но я ведь и настоящей математикой заниматься не могу - мне, знаете ли, надо на жизнь зарабатывать, за этим и пропадаю целыми днями в нашем глупом офисе. Хорошо хоть, что вместе с вами, в приятной компании. Кстати, насчет компании - моя девушка сегодня уехала на три недели к родственникам в Бристоль. Мне предстоит прескучнейший июнь. Давайте, что-ли, этой вашей математикой займемся, у вас есть что-нибудь поинтереснее, чем этот трактат?


Глава двадцать четвертая. Франция, ностальгическая и математическая.


Утром следующего дня, не успел я сесть за свое рабочее место, как Джон подскочил ко мне и с восторгом помахал передо мной каким-то конвертом.

- Это письмо из Франции, от моего старого университетского товарища. Как же, однако, вовремя! Николя уже сто лет не писал, и вот наконец объявился и зовет меня в гости! Я немедленно прошу отпуска и выезжаю.

- В какое же место во Франции вы собрались, Джон?

- В родовое имение Николя неподалеку от Лиможа.

Как выяснилось из дальнейшего рассказа Джона, двадцать лет назад они с Николя вместе учились в Парижском университете и были лучшими друзьями. Это обстоятельство наконец объяснило мне эпизодическую снисходительность и иронию Джона по отношению к нашим английским условностям и манерам: англичанин, поживший за границей - уже не совсем англичанин. А вот француз, где бы он ни жил, всегда остается истинным французом; Николя, по словам Джона, был именно таким неисправимым сыном своей отчизны, а также гениальным математиком, сторонником гугенотов и вольнодумцем такого калибра, какого здесь, в Лондоне, отродясь не видали.

- Не может быть лучшего времени, чем сейчас, для путешествия во Францию. Я не собираюсь весь июнь сидеть дома один и сокрушаться по своей бездарности. Послушайте, Саймон, а поедемте со мной! Когда вы в последний раз были во Франции?

Я не стал долго раздумывать и согласился - мне тоже хотелось тогда развеяться, сменить обстановку. У меня были в тот момент отношения с одной, как оказалось, слишком прозаической дамой, они мне надоели, и я собирался разорвать их. К тому же, южную Францию я не посещал уже очень давно - в последний раз это было, кажется, около двухсот лет назад, во время Каролинской войны. На работе у нас было относительное затишье и нам без колебаний предоставили двухнедельный отпуск. Через два дня, без долгих сборов, мы выехали в Дувр, чтобы переплыть на континент, нанять экипаж и направиться на юг, к солнечной Аквитании.


"Франция. Когда-то, несколько столетий тому назад, я был плоть от плоти тобой, Франция, я знал все диалекты твоего языка и все капризы твоей природы. Теперь многое, наверное, забылось. Человек - не библиотека, память ему нужна для хранения того, что хотя бы изредка используется, а все прочее неизбежно смывается потоком времени. Однако, как же так получилось, что за последние двести лет я ни разу не был во Франции?" - думал я, трясясь в карете на ухабистой сельской дороге из Кале в Руан. Как будто из исторических трудов Плиния, я принялся извлекать из памяти события моей жизни во Франции в четырнадцатом веке, и не смог отделить в них случившееся со мной лично от прочитанного мной в хрониках и книгах. Кажется, какой-то сумасшедший парижский философ хотел растворить в кислоте мою цаплю и нанимал грабителей, чтобы выкрасть ее у меня. Или это было веком раньше в Марселе? Кажется, парижские тюрьмы - завшивленные, грязные, полуобморочные, уже отказывались принимать меня и выставляли на улицу. Но скорее всего, меня окончательно отвратили от Франции страшные эпидемии чумы, во время которых Сорбонна закрывалась на годы, а когда открывалась вновь, то даже самый невинный смех в ее полупустых аудиториях казался злорадным хохотом дьявола. В общем, с тех пор, как я уехал во Флоренцию, а затем в Кельн и Лондон, у меня ни разу не возникало желания навестить Францию. Конечно, мне случалось периодически переплывать пролив, но это было в основном по торговым делам в Бургундии, в Брюсселе; до Франции я не доезжал.


Итак, первой целью нашего путешествия был Руан - там Джон должен был передать какой-то важный документ в местную городскую ратушу; оттуда мы собирались свернуть на южный тракт и за пару дней достичь Лиможа. Дорога наша тянулась вдоль побережья Нормандии, то приближаясь к морю, то отдаляясь от него на несколько миль; шквальный прибрежный ветер трепал нашу карету и носил над нами стаи чаек. Поначалу мне казалось, что я никогда раньше не ездил по этой Богом забытой проселочной дороге. Мы гнали вперед, не останавливаясь - выходить и любоваться раскинувшимися вокруг полями пшеницы было слишком несподручно. Вопреки моим ожиданиям, ветер не перестал свирепствовать даже когда мы находились уже на значительном расстоянии от моря, всего в двух часах езды от Руана. Это показалось мне странным, более того, теперь я начал ловить себя на ощущении, что здешние места мне все-таки знакомы, но что-то в них определенно не так, чего-то явно не хватает. К этому необычному ощущению вдруг добавилось смутное предчувствие предстоящей опасности; я уже нисколько не сомневался в том, что бывал здесь когда-то. По мере нашего дальнейшего продвижения мое беспокойство все усиливалось, я еле сдерживался, чтобы не попросить кучера остановиться. Меня уже стало охватывать какое-то наваждение, и я непроизвольно, неожиданно для самого себя, закричал: "Волки, волки!", и тут же очнулся от собственного крика. "Что с вами, дружище? Вам что-то пригрезилось?" - спросил Джон. "Не знаю, сам не понимаю, что со мной", - отвечал я. Карета остановилась, кучер заглянул к нам и осведомился, все ли у нас в порядке. "Скажите, в этих местах водятся волки?" - спросил я. "Да что вы, здесь никогда не было волков, успокойтесь", - отвечал кучер. Мы снова тронулись, но ощущение как будто готовящегося нападения на нас вновь овладело мной; я не понимал, откуда оно берется. Мы проехали еще с милю, впереди показался косогор и развилка перед ним, и я живо узнал это место - там, за правым поворотом, из темной громады леса раньше вытекал ручей, и бежал вдоль дороги до самого Руана. "Из леса!" - осенило меня. Я разом все вспомнил и мое томление разрешилось. Лес - вот чего мне не хватало в местном однообразном ландшафте. Раньше здесь, почти от самого побережья, по обеим сторонам дороги высился черный, непроходимый сосновый лес; когда-то я взбирался с попутчиками по косогору вверх, спасаясь от волков, выскочивших на нас в сумерках из этого леса. В те далекие времена путешественникам не давали покоя местные волки; вдоль косогора стояли наполовину вкопанные в землю схроны для укрытия от них. Лишь трое из нас четверых успели тогда добежать до схрона, один был пойман волками, а сам я отделался несколькими глубокими и болезненными ранами от волчьих зубов. Пока я вспоминал этот страшный случай, наша карета свернула на развилке направо; ручей был тут как тут и все так же струился вдоль дороги, но никакого леса здесь не было - лишь бесконечные пшеничные поля вокруг, насколько хватает взгляда, и самодур-ветер, беспрепятственно носящийся над ними. Я позвонил в колокольчик, пара лошадей, осажденная кучером, остановилась и я предложил все-таки сделать привал, перекусить и дать лошадям напиться из ручья. За едой я спросил у кучера о здешнем лесе и встретил полное недоумение - кучер утверждал, что леса здесь никогда не было; ни дед его, ни прадед, никогда не рассказывали о лесе в этих краях. Однако останки тех самых древних каменных схронов торчали из кустов на склонах косогора; кучер не знал об этих схронах решительно ничего, кроме того, что многие из них уже разобраны и растащены по хозяйствам. Остаток пути до Руана я провел в слегка озадаченном состоянии - от леса, огромного соснового леса, который когда-то покрывал эти равнины, не осталось и следа! Я попытался припомнить, когда же со мной произошел этот случай с волками и пришел к выводу, что это было, скорее всего, в самом начале пятого века, когда я отлучился ненадолго из моего поместья в Аквитании и путешествовал по северной Галлии; похоже, что с тех пор я никогда не бывал в этих местах. Также вспомнилось, что несколькими столетиями позднее, в период первых нападений сарацин на Европу, я долгие годы дружил в Риме с владельцем мебельных мастерских, и он жаловался на нехватку древесины и рассказывал о вырубке Нормандских лесов.


Мы переночевали в Руане, посетили наутро местную ратушу, а затем взяли курс на Лимож проездом через Орлеан. Теперь мы следовали уже по широкой торговой дороге, местами сильно запруженной крестьянскими телегами с только что собранным урожаем; бархатные сливы, кровавые помидоры, черешня, клубника - все это катилось, скрипя и благоухая, нам навстречу и далее на север; не было никаких сомнений, что часть всего этого доберется через пару дней до рынков Англии и составит там компанию нашим бледным июньским кабачкам и спарже. Ближе к Орлеану установилась прекрасная погода и больше не портилась до самого Лиможа; в разливах Луары мы несколько раз сворачивали с дороги и отдыхали, купались и любовались цветущими лугами ирисов и маков. Джон был в полнейшем восторге от местных красот, и шутил, что будь он Плантагенетом, он бы тоже начал войну с Францией за эти места. Орлеанский лес, целиком принадлежащий, назло Джону, французской короне, стоял, слава Богу, цел и невредим, и выглядел, кажется, точно так же, как и в старые времена. Дальнейший путь мы проделали уже без лишних задержек, в полдня достигли плато Лимузена и взобрались на плоскогорье. Здесь было влажно и свежо, дорога то и дело горбилась мостами через мелкие речушки, стекающие с окружающих холмов.


Наконец, к полудню третьего дня нашего путешествия, мы достигли предместий Лиможа и вскоре добрались до родового имения Николя. Сам хозяин выбежал из дому, видимо, услышав стук экипажа, и встречал нас прямо возле ворот его усадьбы, весьма, как оказалось, скромной - состоящей из одноэтажного, с высокой треугольной крышей, особняка, облицованного серым булыжником, и пары деревянных хозяйственных построек. Николя долго, с восторгом, обнимал Джона, и лично помогал нам вытаскивать наши саквояжи, которые, впрочем, вскоре оставил на попечение подошедшего слуги. Коротко, по монашески остриженный, Николя был одет в праздничный черный костюм на испанский лад: небольшой строгий берет, легкие туфли с разрезами, расшитая золотом бархатная рубашка, накинутая на короткие, до колен, широкие шаровары. Француз был неподдельно счастлив нашему приезду, его почти детская радость била через край.

- Это Франция, не удивляйтесь, чувствуйте себя свободно, здесь можно смеяться в голос и говорить вслух то, что думаешь, - подмигнул мне Джон.

Мы были приглашены к резному деревянному столу, установленному на аккуратно подстриженной поляне перед домом. Столик был накрыт для легкого угощения - тут были блюда с фруктами и несколько бутылок красного вина. Из ящика, чуть выдвинутого из-под столешницы с задней стороны стола, свисал кусок холста, на котором можно было разглядеть математические символы.

- Я смотрю, дорогой друг, вы даже здесь не можете отвлечься от научной работы, и это на открытом-то воздухе, под сенью таких замечательных каштанов? Какие же математические изыскания нацарапаны на этом несчастном холсте, предназначенном, несомненно, для зарисовки ваших здешних деревенских пасторалей? - весело воскликнул Джон.

Николя неожиданно нахмурился и не отвечал.

- Николя, вы, несомненно, до сих пор одержимы математикой. А вот я использовал бы этот холст прямо по назначению. Я в последние годы настолько поглощен рисованием и скульптурой, что иногда сам себя боюсь, - продолжал Джон.

- Да, Джон, я помню ваше увлечение рисованием. Ну что же, каждому свое, - как будто немного уязвленно ответил Николя.

Он помрачнел еще больше - видимо, замечания Джона пришлись ему не по вкусу, а может быть, этот холст не был предназначен для посторонних глаз, или же просто француз обладал таким переменчивым характером. Так или иначе, но вместо того, чтобы отшутиться, поддерживая радостную атмосферу долгожданной встречи, он серьезно, с плохо скрываемым неудовольствием произнес:

- Я исследую свойства бесконечности - к ней можно идти сколь угодно медленно и сколь угодно долго, и никогда не устать.

- Никогда не устать? - вдруг само собой вырвалось у меня. - Да вы, уважаемый, не знаете, о чем вы говорите. Идти к бесконечности - это невыносимо, это страшно, это невозможно. Впрочем, я вас понимаю - у вас ведь к бесконечности идут мысли и числа, а не люди.

Не знаю, что вдруг нашло на меня, что побудило высказаться так резко и неуважительно по отношению к ученому французу. Наверное, его слова о бесконечности разбудили мой спящий вулкан страдания от невыносимой вечности, наступили мне на больную мозоль. В результате моей реплики предполагаемое благожелательное и праздничное начало нашей встречи было окончательно испорчено, и наша беседа перетекла в натянутое, дискуссионное русло.

- Да, разумеется, не люди, - с усмешкой отвечал Николя, - люди, по сравнению с числами, мало что могут. Эти ваши так называемые люди - они ведь от Бога, от мира, они Богово, и доступно им лишь мирское, лишь Богово. Математика - совсем другое дело, она гораздо сильнее Бога и простирает свои возможности далеко за пределы доступного в мире.

Николя говорил запальчиво, самоуверенно, с чувством какого-то брезгливого превосходства, подобно тому, как фанатик, обретший истину, отмахивается от докучающих ему любопытных, расспрашивающих об этой истине, покушающихся на нее.

- Ну, положим, и человек, если будет двигаться вперед бесконечно долго, то в конце концов достигнет бесконечности, - вступил в полемику Джон.

- Это вам ваша человеческая интуиция так подсказывает, дорогой Джон? А вот математике нет никакого дела до человеческой или Божьей интуиции, и она может совершенно строго доказать, что вы не правы.

- Как не прав? Если идти бесконечно долго в одном направлении, не достигнешь бесконечности? - очень почтительно, не обращая внимания на тон своего французского приятеля, спросил Джон.

- Именно так, дорогой Джон. Все зависит от того, как идти. Вот, к примеру, вы сделали первый шаг. Если потом с каждым следующим шагом уменьшать длину шага на один процент от предыдущего, то можно идти бесконечно, и все время двигаться вперед, но больше ста шагов не пройдешь.

- Вы, уважаемый монсеньор, изволите шутить и насмехаться над нами, пользуясь нашей, как вам кажется, неспособностью проверить ваши утверждения? Но Джон - талантливый математик, да и я сам тоже когда-то занимался геометрией, и мы сможем вывести вас на чистую воду! - воскликнул я, не в силах сдержать возмущения от такой высокомерной и, кажется, не выдерживающей никакой критики, речи француза.

- Нисколько я не шучу, и не имею намерений насмехаться над вами, - холодно отвечал Николя.

Однако повисшая затем небольшая пауза в разговоре, по-видимому, предоставила нашему французскому визави возможность опомниться и осознать, что он обращается с нами несколько заносчиво. Джон не решался просить об объяснениях идей Николя, хотя было видно, что он очень желал этих объяснений. Взглянув пару раз на своего озадаченного друга, Николя вдруг улыбнулся, смягчился, и предложил нам пройти в дом, в его кабинет, и убедиться во всем самим. В течение следующего часа он показывал нам свои вычисления и чертежи; Джон был в восторге и, кажется, все понял, я же пребывал в недоумении и не мог решить, водит ли виртуозный француз нас за нос или же он действительно искренен с нами и прав в своих вычислениях.

- В общем, вы хотите сказать, что если шаг бесконечно уменьшается, то сколько шагов ни делай, вскоре начнешь топтаться на месте? - попытался подытожить Джон по окончании лекции Николя.

- Все дело в том, как именно уменьшается шаг, дружище! Как именно - вот в чем вопрос. Шаг может постоянно уменьшаться, и весьма значительно, но при этом все равно достигнешь бесконечности. Это еще пару веков назад доказал мой тезка Николя Орезм из Нормандии. Однако в моем примере с процентами шаг уменьшается настолько значительно, что за бесконечное время пройдешь лишь сто шагов.

- Да, в этом случае движение замедляется так стремительно, что скорее идешь вглубь одной точки, чем двигаешься вперед.

- Точно так, дорогой Джон, - подтвердил Николя.

- Насколько же значительно должен уменьшаться шаг, чтобы пройденное расстояние становилось конечным? - спросил я.

Николя скорчил гримасу сомнения и пожал плечами. Со вздохом он приоткрыл стеклянную дверцу буфета, достал три бокала и начатую бутылку розового прованского вина.

- Если бы я знал ответ на ваш вопрос! - печально проговорил он. - Если бы я знал! Я ищу ответ уже долгие годы, но чем дольше я ищу, тем более недостижимым кажется мне решение. Математика свои секреты, знаете ли, бережет. Нужно очень сильно угодить ей, посвятить ей лучшие годы, чтобы она снизошла и приоткрыла свои тайны. Есть, конечно, один метод, который помог бы в данном вопросе, но целой жизни не хватит, чтобы нащупать решение этим методом.

- А сколько жизней хватит? - спросил я.

- Сколько жизней? - удивился Николя. - Вы задаете странный вопрос. Не знаю. Может, десять, а может и сто. Вряд ли мне удастся найти таких учеников, которые захотят потратить свои жизни на это дело.

- Несомненно, не найдете, - твердо произнес я.

"Нет уж, с меня довольно, я на такое никогда уже не решусь", - с ужасом подумал я, и воспоминания о последних сорока годах поиска Архимедова числа нахлынули на меня, пронзили насквозь и в секунду исчезли, оставив после себя на коже тот прерывистый озноб, что донимал меня долгими дождливыми зимами на Лемносе в середине четвертого века. Этот удивительный озноб, вдруг скакнувший на мою кожу из бездонных глубин прошлого, убийственно надежно свидетельствовал, что те события на Лемносе действительно происходили когда-то со мной самим, а не приснились мне и не были прочитаны мной в каком-нибудь сборнике арабских сказок.

- И знаете, почему не найдете? - продолжил я. - Потому что математика не сильнее Бога. Вы, несомненно, очень храбрый человек, чтобы здесь, в сердце Франции, этой твердыни католицизма, жестоко преследующей гугенотов, утверждать, что математика сильнее Бога. Отдаю должное вашей смелости, но, видите ли, в чем дело: как только ваша математика перейдет Богу дорогу и нарушит его планы, он сразу истребит нас, носителей сознания, в котором развилась и расплодилась эта ваша математика. Ведь вся эта наука существует лишь в умозрении живых, мирских, Божьих тварей, и Богу не составит труда уничтожить этих тварей и заодно науку в их сознании.

- Вы правы, в этом смысле, конечно, Бог сильнее всех его творений. Удивительно, однако, то, что будучи тварями Божьими, мы простираем мысль нашу так далеко, как Богу и не снилось. Вы можете себе представить, чтобы ваша лошадь, подгоняемая вашими острыми шпорами, рассказывала бы вам на бегу о секретах изготовления этих самых шпор и о создаваемой ими ауре, о которой люди даже не догадываются? А вот мы именно так поступаем с нашим Богом, которому мы обязаны каждой секундой нашего существования. Оперируя любым понятием, мы не знаем границ и способны построить из него такие конструкции, которые Бог никогда не создавал для нашего мира. Лишь только из нескольких чисел мы осознали понятие числовой оси, как эта ось начала существовать сама по себе, без связи с миром, откуда она изначально была выведена. А поскольку наш мир научил нас, что по любой прямой можно двигаться как вперед, так и назад, то мы немедленно отправились по числовой оси назад и, о чудо, дошли до ноля. А ноля ведь в природе не существует, Бог не создавал ноль, не создавал ничто. На свете нет такого, о чем можно было бы сказать: "вот смотрите, видите эту вещь, ее здесь ровно ноль". Когда на столе лежит одно яблоко, мы знаем, что количество яблок - единица. Но когда яблок нет, то сказать, что мы видим ноль яблок - неверно. Нельзя видеть ноль. Мы видим, что яблоки отсутствуют, их здесь нет. Но скольких яблок здесь нет? Какое число ни назови, ответ будет верным: десяти нет, и одного нет, и семи тоже нет. Яблоко может быть как минимум одно, поэтому в старину говорили "здесь нет ни одного яблока", и это было гораздо вернее, чем то, что модно говорить сейчас: "здесь ноль яблок". Ноль - не Богово, поймите это. Но что же будет, если мы пойдем по числовой оси дальше - о ужас и кошмар для всех добропорядочных католиков - там начинаются отрицательные числа - чистая абстракция, не существующая в природе. А ведь эти самые отрицательные числа служат нам, чтобы вычислять и предсказывать вполне мирские, жизненные вещи - объемы бассейнов и площади пахотных угодий, углы наклона пушек и расстояния между линзами в зрительной трубе - вы слышали об этом новейшем итальянском изобретении?


Николя продолжал рассказывать и дальше, но я, поблагодарив его за преподанный урок, оставил друзей наедине и вышел подышать свежим воздухом. Мне было нехорошо - глухой отзвук древних метаний и сомнений, разбуженный разговором с Николя, омрачал и отягощал душу. Ночью я не спал и заново переживал мои, более чем тысячелетней давности, попытки уйти от реальности, жить бессознательно, остановить время. Я вспомнил, что давешний озноб - не единственное напоминание о моих геометрических упражнениях на Лемносе, что у меня сохранилось несколько пергаментных свитков с описанием тех событий; по возвращении в Англию я решил отыскать эти манускрипты и переписать их на бумагу. Взгляды Николя, как и когда-то взгляды Филострата, Агриппы и других моих учителей, содержали, казалось, новую идею об облегчении моей участи, но увы - теперь я ясно чувствовал тщету и безысходность этой идеи. Чертова бесконечность, как перестать ползти к тебе, как остановиться, как замедлиться? Эх, если бы возможно было так же поступить со временем, как Николя поступал с расстоянием - чтобы каждая следующая секунда была на процент короче предыдущей - как бы сладко я перестал существовать через сто секунд! Время остановилось бы и я застыл бы, замер навсегда - это ли не прекрасная, вожделенная смерть - когда времени больше нет. К сожалению, йогой и медитацией я достигал подобного эффекта лишь ненадолго, и к тому же, с чрезвычайно болезненным пробуждением, возвращением к самому себе.


Эти переживания терзали меня еще несколько дней и до некоторой степени омрачили мое дальнейшее пребывание во Франции. Однако в целом можно сказать, что я оправился довольно быстро - нет лучшего лекарства от исканий и сомнений, чем ясное осознавание их бесплодности. Моему выздоровлению также способствовала веселая, дружеская атмосфера, установившаяся между Джоном и Николя - они больше не спорили, обсуждали математику лишь мельком, а в основном предавались воспоминаниям об университетской молодости, шутили и стряпали всякие деликатесы. Мы гостили у Николя еще около недели и все втроем совершили несколько верховых вылазок на природу. У собак Николя был прекрасный нюх на трюфели, а его слуга готовил из них необыкновенный соус для жаркого и напрочь отказался открыть мне рецепт этого соуса. По моей просьбе мы навестили земли моего древнего поместья в Аквитании; от каменных зданий гимнасиев здесь уже не осталось и следа, но оросительная система все так же исправно разносила воду по полям; на одном из ее желобов, изготовленных из римского пуццоланового бетона, я разглядел табличку с именем того самого нашего ученика, который ее создал. Мы покинули Николя в совершенной идиллии, остановились проездом на день в Париже, где царила та же суета и толкотня, что и двести лет назад, лишь одетая в новое платье; в последних числах июня мы благополучно вернулись в Лондон.


Глава двадцать пятая. Предательство.


За время нашего французского путешествия Джон, казалось, совершенно умиротворился и даже как-то помолодел - все мы молодеем, когда встречаемся со старыми друзьями, окунаемся в сладкий дух нашей юности. Его девушка вернулась из Бристоля и вскоре Джон, при упоминании о ней, стал использовать слово "невеста", из чего я заключил, что он счастливо определился в своих сомнениях. Мне казалось, что передо мной типичная история смирения потерявшегося в своих духовно-творческих поисках мужчины, который в конце концов, в целях самосохранения, бросает якорь в тихой гавани заботливой женщины и оставляет бесплодные попытки реализовать свои юношеские честолюбивые амбиции.


На меня же наша поездка оказала ровно обратное действие - я захандрил, захотел обратно во Францию, вновь начал сомневаться в осуществимости своей миссии, в общем - потерял покой. На окружающих это, наверное, никак не сказывалось, и Джон почти не замечал этого; сам же я думал, что именно из-за этого на меня начали сыпаться разные неприятности в таких делах, где раньше все было в полном порядке. Сама Англия словно почувствовала, что я готов изменить ей, и захотела наказать меня.


Лишь только я позволил себе не вскрывать письма от квартирной хозяйки чуть подольше, как пропустил известие о грядущем ремонте; работники застали меня в постели и заявили, что им уплачено именно за эти дни и я должен покинуть квартиру на две недели. Хозяйка приготовила для меня на это время другое жилище поблизости, но поскольку я не отвечал не ее письма, она решила, что я нашел что-то сам, и сдала это жилище другим постояльцам. Джон, узнав об этом, умолял меня пожить у него, я согласился и провел две недели под испепеляющими взглядами миссис Хаксли, которая, наверное, думала, что апокалипсис уже близко, раз мир докатился до такого вопиющего события, как проживание еврея в доме английских аристократов. Впрочем, мы с Джоном лишь ночевали в его особняке, а все свободное время проводили в театрах и на августовских ярмарках. На одной из них каждый вечер показывали прелюбопытную трагедию о каком-то римском военачальнике, строившем козни против готской царицы; мне было очень забавно видеть сцены, похожие на те, что я наблюдал своими глазами многие столетия назад. В пьесе играли прекрасные актеры; лишь много лет спустя я узнал, что одним из них был автор самой трагедии - Уильям Шекспир. Впоследствии, вспоминая мой английский период, я очень жалел, что так никогда и не познакомился с этим человеком, хотя знал его в лицо, поскольку часто обедал вместе с ним и другими актерами в ярмарочных трактирах.


Лишь только я позволил себе чуть больше задумчивости и рассеянности, как, уходя однажды последним из офиса, забыл закрыть на замок дверь во внутренний дворик. Эта дверь почти всегда оставалась незапертой, но именно в ту ночь офис ограбили, и меня обвинили в халатности и недосмотре. Мне было наказано выплатить стоимость украденного из собственного кармана, но поскольку таких денег у меня не было, мне предстояло в течение следующих пяти лет отдавать для погашения долга половину своей зарплаты. Джон вступился за меня, и пользуясь своими старыми связями в высших кругах, добился, чтобы этот срок уменьшили до года; я подозревал, что часть денег он выплатил за меня сам.


В конце осени 1590 года меня отправили на неделю с деловой поездкой в Оксфорд - я должен был провести там встречи на нескольких кафедрах, объясняя новые стандарты и инструкции королевской палаты мер и весов. Вместо недели я провел там десять дней, и вернулся в Лондон вечером 30 ноября. Экипаж довез меня до Лиденхолльского рынка, откуда я отправился домой пешком; по пути я заглянул в продуктовую лавку и столкнулся там с девушкой Джона. Я давно хотел поговорить с ней о моем друге и обрадовался такому случаю.

- Ну что же, Джон уже никак иначе, чем невестой, вас не называет. Я очень рад за него и надеюсь, что скоро смогу присутствовать на вашем бракосочетании и выразить вам искренние пожелания долгой и счастливой совместной жизни, - сказал я ей.

Она вдруг изменилась в лице и потупилась, а потом подняла на меня полные гнева глаза и сказала:

- Боюсь разочаровать вас, но свадьбы не будет. Этот негодяй совсем сошел с ума и я послала его ко всем чертям. Всю последнюю неделю он сидит взаперти и колдует над какой-то серебряной статуэткой, а мне он заявил, что... впрочем, это мое личное дело.

- Что вы сказали? Над чем он колдует?

- Над статуэткой птицы. Он лепит с нее очередную скульптуру Давида. Он совершенно рехнулся, и я буду с вами откровенна, ведь вы его близкий друг - он нанес мне такие оскорбления, которые я никогда не прощу ему.


Я побежал домой - окно в мою кухню было разбито и заколочено досками; из квартиры ничего, кроме моей серебряной цапли, не пропало. Я немедленно отправился к Джону, но в его особняке меня ждала полицейская засада. Я был арестован по обвинению в разглашении государственных секретов и шпионаже в пользу Франции. На следующий день в здании Ньюгетской тюрьмы состоялся суд, на котором присутствовали всего два человека - я и мой судья. Мне было заявлено, что на меня получен донос от людей, "чья высокая репутация не оставляет никаких сомнений в моей виновности". Донос уличал меня в передаче секретов палаты мер и весов французским шпионам в Оксфордском университете. Судья предложил мне одно из двух наказаний на выбор - пожизненное заключение в Ньюгетской тюрьме, или бессрочная высылка из Английского королевства, без права возвращения. Я немедленно согласился на второе и в начале декабря 1590 года был посажен на военный корабль и покинул Англию с небольшим мешком личных вещей, который полиция передала мне из моей квартиры.


Часть пятая. Ирина.


Глава двадцать шестая. В поисках цапли.


Лишь спустя двадцать лет, в 1610 году, мне удалось по поддельным документам вернуться в Лондон. Я сумел выяснить, что Джон вскоре после моего отплытия из Англии уволился из палаты мер и весов; еще через восемь лет его сестра умерла, он окончательно разорился, продал дом и имущество, и кое-как рассчитавшись с долгами, исчез в неизвестном направлении. Я переговорил с его бывшей натурщицей и без пяти минут невестой, теперь уже солидной женщиной и матерью троих прелестных девушек, и она сообщила мне, что Джон перед отъездом из Лондона много пил, совсем помешался, и она не поставит и шиллинга на то, что мне удастся разыскать его живым.


Однако она могла бы выиграть у меня шиллинг. Я не собирался предпринимать дальнейших попыток найти Джона, будучи уверенным, что цапля моя была продана вместе со всем его имуществом, но судьбе, видимо, было угодно, чтобы мы встретились с Джоном вновь. Однажды, по дороге в Сити, где я методично обходил все разбросанные там в изобилии антикварные лавки, я решил свернуть в Вестминстер и остановился на минуту возле бывшего особняка Джона. Этот дом был теперь покрашен в нарядный ярко-желтый цвет, изящная лужайка с фонтаном указывала на прочное финансовое положение новых хозяев. На улице было, как всегда в этом районе, тихо и безлюдно, но вдруг из дома неподалеку вышла пожилая женщина, посмотрела на меня и как будто осеклась на половине шага. Она еще немного поглядела на меня, вернулась в дом, и вскоре появилась снова, держа в руках большой лист бумаги. Она направилась прямиком ко мне, представилась соседкой Джона Хаксли и предъявила мне мой портрет в карандаше, нарисованный, несомненно, самим Джоном.

- Ну надо же, оказывается, Джон ничего не выдумал. Вас ведь зовут Саймон, не так ли? - сказала она мне. - Ах, бедный Джонни - он был моим лучшим другом детства. Видите вон тот садик - мы с ним и другими детьми не вылезали оттуда, все наше детство там прошло. А сейчас - что с нами сталось? Боже мой, жизнь пролетела в одно мгновение! Зайдемте пожалуйста ко мне, Джон просил кое-что передать вам.

Сердце мое бешено заколотилось в предвкушении невероятного везения, но поначалу меня постигло разочарование - мне было передано лишь письмо от Джона. Однако, когда я, вежливо выпив чашку чая, вышел от соседки и вскрыл конверт, то надежда на счастье вновь вернулась ко мне. Джон в короткой записке просил у меня прощения, сообщал свой адрес в Саутгемптоне и заверял, что цапля при нем и он вернет ее мне при встрече.


Я выехал на следующий же день и вечером нашел Джона мертвецки пьяным в его маленькой каморке, закиданной пустыми пивными бутылками. Он не сразу узнал меня, но когда узнал, то быстро протрезвел и умылся; мы присели за его относительно чистый обеденный стол.

- Ну что, Саймон, видите, до чего довела меня ваша чертова цапля? Она изуродовала мою жизнь. Увы, я не смог справиться с самим собой, Саймон. Простите меня, если можете.

- Дорогой Джон, мне очень жаль, что моя цапля сломала вам жизнь. Видит Бог, я не хотел этого. Но что касается меня, то, друг мой, я не жалею о случившемся. Я с радостью прощаю вас, Джон. Более того, старина, я не желаю оставлять вас в таком состоянии. У меня есть кое-какие деньги, а я ведь ваш должник - помните тот случай с кражей из нашего офиса? Давайте вернемся в Лондон, снимем для вас хорошую квартиру, да, дружище? Ну, где же моя цапля?

- Тысяча чертей, вы опоздали, Саймон. Клянусь, она была со мной еще полгода назад, я берег ее для вас. Я лишился всего - но ее не продавал даже в самые страшные времена. Но полгода назад я был при смерти, мне нужны были деньги на лекарства и я продал ее одному ганзейскому купцу. Мне очень жаль, я знаю, что это была ваша семейная реликвия. Я скотина. Сам Микеланджело вдохновился ей. Я скотина, Саймон.


Полгода я провел с Джоном в Саутгемптоне и разыскал того самого ганзейского купца. Он помнил цаплю и заявил, что несколько месяцев назад сбыл ее в Гамбурге какому-то богатому поляку. Это было для меня приговором - искать цаплю можно было теперь по всей Европе, и торопиться было решительно некуда. Джон был тогда уже серьезно болен и я решил не покидать его; мы переехали в Лондон и прожили там еще два года, до самой смерти моего друга. На театры у нас уже не было ни настроения, ни сил - мы проводили время в парках, на природе. Джон пытался рисовать, но трясущиеся руки подводили его; я с сыновним усердием заботился о нем, и часто вспоминал при этом Софию - свою заботу я посвящал и ей. София и Джон были моими самыми особенными людьми на свете; они не догадывались, что они совершили для меня и насколько я обязан им; те два последних года в Лондоне живут в моей памяти как период исполнения обряда благодарности моим спасителям. Лишь после смерти Джона я заново вынырнул на поверхность жизни и поднял глаза на мир, который невозмутимо шел своей дорогой, и в котором мне, увы, предстояло еще основательно побарахтаться.


Последующие сто пятьдесят лет я посвятил поискам цапли всеми доступными мне способами - я много плавал с ганзейскими и английскими купцами, обошел все ювелирные лавки Европы и отсидел много лет в разных тюрьмах. Я до тонкостей овладел мастерством взломщика и если имел хотя бы малейшую надежду на успех, то не стеснялся вскрывать каюты, трюмы, склады и лавки; из всех оказывавшихся в моем распоряжении богатств я присваивал что-нибудь только тогда, когда мне не хватало денег на жизнь. Организовать что-либо подобное дому Бартоли я в то время уже не мог, и мне приходилось заниматься поисками цапли самолично; я полюбил наши холодные северные моря и с удовольствием брался за морские авантюры; на суше мне приходилось тяжелее.


Один лишь раз, в двадцатых годах восемнадцатого века, я сделал большой перерыв в моих приключениях, женился, и безвылазно жил на протяжении тридцати лет в Кельне. У меня был нелегкий брак с весьма взбалмошной и своенравной особой, подарившей мне, впрочем, двоих замечательных сыновей. Мое давнее желание завести своих детей наконец осуществилось; я провел почти все тридцать лет подле моих мальчишек и был их лучшим другом и наставником. Однако, как я ни старался, я не смог уберечь их от участия в семилетней войне - оба они погибли там. Уже более пяти столетий, со времен Кубати и Каншоби, я не хоронил своих детей, и теперь пережил такую боль, что решил больше не жениться, по крайней мере до тех пор, пока не найду цаплю.


В тот период я несколько раз пытался издать мои записки, но безрезультатно - издатели их не брали. Мне говорили, что выпуск книги - дело очень недешевое, а покупателей на мою писанину найдется разве что с десяток; кроме того, издателей отпугивали мои нападки на церковь и неуважительные отзывы о Боге.


Цапля, между тем, никак не находилась - ни в активных поисках, ни в спокойной жизни, когда принцип "искать не ища" должен был привести ее ко мне. Могла ли она затонуть с каким-нибудь кораблем или быть переплавленной на серебро? Нет, я не верил в это. Пожалуй, с момента моей встречи с Агриппой я больше не сомневался в том, что миссия моя, хотя и продлится долго, но все-таки когда-нибудь закончится. В Кельне об Агриппе ходило множество легенд, переплетавшихся с более ранними сказаниями о нечистой силе, которые я слышал еще во времена Барбароссы. Как и подобает всякому философу его склада, Агриппа оставил после себя лишь несколько странных книг и массу кривотолков, а все настоящее, истинное, что он постиг (включая, возможно, его выводы о моей цапле), он унес с собой в могилу.


В 1790 году я сильно просчитался в своем плане проникновения в трюм большого торгового галеона, перевозившего груз драгоценностей из Гамбурга в Ригу. Я был пойман, не успев полностью обшарить трюм, и хотя из ювелирных изделий там ничего не пропало, меня отправили в тюрьму в польский город Вильну. Поляки, именовавшие свою страну Речью Посполитой (это название было попросту исковерканным словом "республика"), очень сурово карали в те времена за воровство, и я был приговорен к тридцати годам тюрьмы. Я отсидел весь срок целиком и вышел на свободу в 1820 году уже на территории Российской Империи - за время моего заключения произошел окончательный раздел Польши, и Вильна отошла к России.


В тюрьме со мной сидело множество евреев, и я, впервые с незапамятных времен моей молодости, окунулся в еврейский дух. С тех пор, как я покинул Иудею, я почти не пересекался с еврейскими общинами, раскиданными по Европе и Востоку, и вообще очень редко общался с евреями; жизнь моя протекала в отрыве от народа, которому я был обязан своим рождением. Да и немудрено - ведь, прожив триста лет в Армении и Греции без всякой связи с евреями, я напрочь забыл о них и потерял даже малейшее внутреннее ощущение еврея. Более того, к началу пятого века меня уже нельзя было назвать представителем какого-то отдельного народа или страны, я уже был сыном мира, сформированным и отшлифованным множеством культур, укладов жизни, традиций и государственных устройств. Поэтому позднее, в средние века, когда я порой наблюдал евреев во Франции и Италии, во мне не просыпалось родственного влечения к ним, я не сближался с ними. В общем, я абсолютно забыл, что такое еврейство, и теперь, в польской тюрьме, мне было любопытно заново познакомиться, что называется, "с земляками". Какое-то время мной владело в тюрьме настоящее очарование и неподдельный интерес к еврейству; я выучил идиш и ознакомился с текущим состоянием еврейского мировоззрения и насущными проблемами народа. Оказавшись на свободе без малейшей идеи о том, куда мне податься и как жить дальше, я принял приглашение освободившегося одновременно со мной раввина и отправился вместе с ним в еврейскую общину города Витебска.


Мне хорошо запомнился момент, когда этот раввин, рассказывая по дороге о себе, сообщил, что родился он на юге, во Вроцлаве, в том самом квартале этого города, где когда-то, "еще при римлянах", стояла крепость под названием Будоригум. Помню, как кольнуло меня это название, как пришли в движение в моей голове рычаги и колесики памяти, как мучительно старался я припомнить - что же это за название такое, до боли знакомое мне. Не сумев ничего вспомнить, я спросил раввина, знает ли он, как выглядела эта крепость. Он отвечал, что знает лишь одно - дом, где он родился, стоял на огромном земляном валу, защищавшем эту крепость. При этих его словах я все понял, и в точности как во время нашего с Джоном путешествия по Франции, ощущения из далекого прошлого вдруг охватили все мое существо, у меня зачесались руки, мне страшно захотелось схватить лопату и копать, я весь вспотел, сильно напугав моего раввина. Тяжкие годы моего готского рабства прошли в этом Будоригуме; кажется, я рассказывал о них где-то в начале моих записок.


Жизнь еврейской общины Витебска до глубины души поразила меня - выйдя из тюрьмы, я попал по существу в другую тюрьму, куда люди сами добровольно заточили себя, ограничив свои занятия и интересы всего лишь одной повинностью - исполнением своей религиозной миссии. Я предвкушал увидеть здесь совершенно иную жизнь - свободную, жизнерадостную, крестьянскую, с еврейскими праздниками и дружеским, взаимообогащающим соседством с местным коренным народом - примерно так я запомнил свое бытие в Хевроне времен Иешуа; то же самое я слышал и о древних еврейских общинах Самарканда и Кордовы. В Витебске же лишь ничтожное меньшинство евреев занималось торговлей, промыслами и земледелием - большинство были ортодоксальными хасидами, целыми днями просиживавшими за Торой и Талмудом и жившими исключительно в мире идей иудаизма, не имеющих никакого отношения ни к реальному миру, ни к науке, ни к искусству, ни к вопросам добра и зла, ни к чему вообще. Эти люди, казавшиеся со стороны высокоучеными, никогда не ходили в детстве в школу, не знали простейшей математики, не читали философии, не видели живописи и не слышали о театре. Однако, в отличие от крестьян Миконоса, для которых все эти материи казались просто милым развлечением, ортодоксальные евреи ненавидели все это. Они относились к этим вещам как к явлениям из чужого, враждебного им мира, как к липкому мусору, который периодически заносится ветром в их мировоззренческие построения. И они с отвращением и злобой выметали этот мусор - в Витебске я и рта не мог раскрыть на те темы, которые любил обсуждать. Оказывается, раньше я и понятия не имел, до каких масштабов может дойти религиозная узколобость; христианское церковное мракобесие начало казаться мне детской игрушкой по сравнению с хасидской зацикленностью на догмах иудаизма и презрением ко всему иному. Я обсуждал такое положение дел с моим приятелем-раввином и он отвечал на мое недоумение так: "Послушайте, а как бы мы выжили все эти века, если бы не были отстранены от мира, если бы не были погружены исключительно в свои идеи, в свою религию? Если бы наш народ знал греческую философию, то мы давно стали бы греками, от нас не осталось бы и следа как от нации, как это произошло с многими исчезнувшими народами". Что же, раввин был прав. Но нужно ли нации достигать своей уникальности и обособленности ценой такого существования своих людей? Во имя чего? Такие вопросы мучили меня в Витебске, будущее моего народа не давало мне покоя. Я не видел решения, не понимал, как совместить еврейство с наукой, с искусством, с поэзией - с лучшими достижениями человечества. Можно ли при этом оставаться такой же закрытой и чуждой окружающему миру сектой религиозных фанатиков?


Разумеется, не все евреи Витебской общины были хасидами - я познакомился здесь с несколькими именно такими крестьянами и ремесленниками, каких изначально ожидал увидеть. Ортодоксы, составлявшие костяк общины, относились к ним почти с таким же презрением, как и к местным полякам и литовцам. Мне же еврейские мастеровые и батраки были поначалу очень симпатичны. Однако очень скоро, поскольку все они поголовно оказались неграмотными и круг их интересов ограничивался лишь местным бытом, я почувствовал, что не могу быть их истинным товарищем, не хочу того образа жизни, которым жили они. Мои тюремные иллюзии по поводу моего народа, увы, рассеялись. Я чудовищно изменился со времен моей крестьянской молодости в Хевроне - сейчас я уже не смог бы жить ни с каким с народом, который ведет захолустный, крестьянский образ жизни, или, тем более, предается религиозному помешательству - даже если это мой родной народ.


Мои попытки прижиться в Витебске длились полтора года, до тех пор, пока мне не стало окончательно ясно, что найти себя здесь я не смогу ни в каком качестве. К тому же, шансов на поимку цапли у меня было здесь совсем немного. Весной 1822 года я выдержал экзамен на знание языков, получил разрешение покинуть черту оседлости Российской Империи, и уехал в Петербург.


Глава двадцать седьмая. В России.


На пути в Петербург я познакомился в каком-то захудалом и еще не вполне очнувшемся от зимы местечке с русским дворянином Платоном Сперанским. Мы вместе ожидали обеда в единственном трактире этой деревеньки, затем вместе оживленно обедали, и, найдя нашу компанию освежающе приятной, а дорогу невыносимо скучной, решили продолжать путь вдвоем, в экипаже Сперанского. Он был отставным артиллерийским капитаном и статским советником, и возвращался домой из Вены, где провел зиму, решая какие-то свои семейные вопросы. Ему было около пятидесяти лет, он был грузным, кряжистым, шумным, и любил хорошо покушать; впоследствии он открыл для меня немало замечательных гастрономических уголков Петербурга, где водились деликатесы любой европейской кухни. Благодаря нашему дорожному знакомству я приехал в российскую столицу уже не совсем одиноким; мы дружили со Сперанским еще двадцать лет, до самой его смерти. Он, как я вскоре убедился, являлся типичным представителем русского дворянства; его взгляды, привычки, поведение - все это было точное отражение высшего общества России; мне очень повезло, что еще до приезда в Петербург я был введен в курс интересов и умонастроений той страны, о которой я прежде почти ничего не знал.


Уже с самого первого разговора со Сперанским (говорили мы на русском, который я до тонкостей отшлифовал еще в тюрьме), я понял, что в России мне предстоит иметь дело с новым для меня духом и взглядом на вещи, с новым жизненным укладом, и это немало порадовало меня - "в России мне будет нескучно" - с таким ощущением подъезжал я к столице.


- Поскольку вы никогда не были в нашей стране, и едете к нам по назначению в серьезное учреждение, то вам, милейший Яков Семенович, надо быть готовым к некоторым нашим особенностям, с коими вы наверняка не сталкивались у вас на родине, - рассказывал мне Сперанский, пока мы тряслись на ужасных дорогах Эстляндской губернии, размытых весенней распутицей и в некоторых местах еще не полностью освободившихся ото льда. - Дело в том, что, не знаю, слышали вы об этом или нет, но сто лет назад государь-император Петр Великий начал борьбу с дураками в нашем отечестве, чтобы хоть немного подтянуться к вашей Англии и вывести Россию из вековой темноты. Он перевел многие делопроизводства на европейский лад, основал столичную академию наук и принялся выписывать ученых людей из-за границы. Вот и вы тоже едете учить нас языкам и светлым идеям, но, поверьте, учить чему-либо русского человека - только себя обижать. Вот у нас университет выпускает в год с три десятка толмачей по вашему аглицкому языку, но при этом именно вас приглашают к нам из Европы на должность переводчика. Это потому, доложу я вам, что наши-то толмачи хотя и говорят по-вашему, но думают-то они исконно по-нашему! И толку от них в тонких дипломатических делах никакого нет.

- Отчего же так, Платон Алексеевич? - спрашивал я Сперанского.

- А оттого, батенька, что образование не лечит от глупости. Так-то. Вот раньше, доложу я вам, не было у нас университетов, и все наше дворянство было в равной степени темное - лишь французскими манерами и хвастались друг перед другом, и никто особо не умничал. Но теперь появилась ужасная вещь - диплом! В России, батенька, нынче диплом об образовании - это полжизни, и если он у тебя есть, то болтай что хочешь - глупым тебя назвать никто не осмелится. Ведь глупость твоя теперь - с дипломом! Видите ли, Яков Семенович, в устах необразованного человека глупость выглядит простой и естественной как голая вошь, но если глупость исходит от человека с дипломом, то это уже глупость в кафтане и красных сапогах, глупость с авторитетом, в своем праве, воинствующая и красующаяся собой. Она с охотой перенимается и берется на заметку простолюдинами, и оттого она в десять раз более живуча и вредоносна, чем глупость нашего необразованного уездного помещика, всем милая и понятная.

- Но разве университет не учит мыслить? Разве он не развеивает косность и темноту в головах? Ваши люди, что же, не умнеют там?

- Эх, милостивый государь Яков Семенович, к восемнадцати-то годам уже поздно умнеть! Университеты могут дать лишь пищу для ума, но сам ум, саму способность думать нужно развивать в детях гораздо раньше - с годовалого возраста. А у нас в школах - розги да тумаки, от ать до ять, сидеть нельзя стоять. А ведь именно в школах надобно детей уму-разуму обучать. Понимаете меня?

- Еще как понимаю вас, Платон Алексеевич, - отвечал я.

- Так что вы, Яков Семенович, не слишком много ожидайте от ваших товарищей по цеху, будьте к ним снисходительны. И не надейтесь чему-то их научить.

- Конечно, Платон Алексеевич, - отвечал я. - Но, открою вам один секрет, я не только с целью службы еду в Петербург. Я надеюсь найти в ваших столичных антикварных лавках одну дорогую мне вещицу, которую я когда-то потерял и уже долго ищу по всей Европе. Богаты ли ваши ювелирные лавки заморским серебром?

- Весьма бывают богаты, это модно у нас. Но чем же вам сия вещица так дорога, что вы за ней аж в Петербург едете?

- Ну, как вам сказать - это наша фамильная драгоценность.

- И это все, и больше ничего? Ой ли? - с лукавым прищуром посмотрел на меня Сперанский.

- Ну, не все конечно, но дальнейшее - лишь мое персональное, семейное дело. Могу вам сказать лишь, что для меня эта вещица - предмет моего личного добра и зла в одном лице.

- Добро и зло в одном лице - это у вас в Европах. В России - не так! У нас они давно разделились и живут по отдельности - добро и зло эти ваши.

- Как это - разделились, Платон Алексеевич?

- А вот так! Сами все увидите и поймете. У нас один человек - гниль да грязь, а другой - сам Христос в его доброте и нестяжательстве.

- Да возможно ли такое? Вы, Платон Алексеевич, прошу прощения, преувеличивать изволите, это от невнимательности иногда такое кажется в людях. Добро и зло, Бог и Дьявол - они всегда и во всем вместе, сколько я могу судить.

- Так что же, по-вашему, никогда так не бывает, что одно - Бог, а другое - Дьявол?

- Я думаю, что так бывает, но очень редко. Но вот, знаете, что-то подобное я думаю про мою безделушку, которую ищу.

- В таком случае, Яков Семенович, вы правильно едете, вы найдете ее у нас.


В России я назывался Яков Семенович Симонов - так меня записал чиновник в тюрьме Вильны, со словами "Жид без документов - пишем Яков Погорелов"; лишь после отчаянного протеста мне удалось заменить Погорелова на Симонова. По результатам экзамена на знание языков, когда выяснилось, что я одинаково хорошо владею английским, голландским и немецким, мне пришло приглашение из Адмиралтейства на должность переводчика в отделение, занимавшееся закупками в Европе деталей для изготовления кораблей. Я прослужил там двадцать три года и за это время во многом обрусел, полюбил Петербург и освоился в России.


Многое об этой стране и ее людях мне очень правильно и точно обрисовал еще в дороге Сперанский, но в самом главном он ошибался - Бог и Дьявол были объединены в русском человеке крепче и надежнее, чем в любом другом. Хотя, конечно, именно в России я видел самое дно человеческого ничтожества и самые высоты благородства и великодушия. Масштабы и неприкрытость всего этого - вот что поражало меня в первые десятилетия в России, пока я приживался и привыкал. Его величество Расчет - мастер, определяющий поведение европейцев, был в России лишь подмастерьем и почитался за нечто мелочное, шкурное, постыдное. Люди здесь - что дворяне и мещане, что ремесленники и крестьяне - не просчитывали до тонкостей свои действия и полагались в предприятиях и жизненных проблемах скорее на судьбу и Божественное Провидение, на достоинство и общие принципы добра и справедливости. Чувствами, а не разумом жил русский человек; по-настоящему оживлялся он лишь тогда, когда англичанин заснул бы от скуки - в моменты, когда заканчивается рациональное и начинается интуитивное. В разговорах со Сперанским и другими любителями порассуждать об отечестве, мы единодушно сходились на том, что российский народ - самый женский из всех народов, но государство здесь - самое твердое и до крайности мужское. И в точности как муж являлся в России хозяином своей жены и нещадно бил ее, государство здесь являлось хозяином своего народа и нещадно било его, и он, покорно принимая побои, вторил каждой жертвенной бабе: "А кого же ему еще бить-то?"


Было в России несомненное отстранение от суеты и мелочности мира, от его сиюминутности - думаю, именно из-за этого я признал в русских родственные мне души, и даже, наверное, товарищей по несчастью. Ведь и я получил от жизни, по большому счету, лишь глумление и битье, если не считать тех эпизодических радостей, которые она подкидывала мне порой, или которые я сам, своими неимоверными усилиями, умел отобрать у нее.


Русский человек был во многом заложником негласного общественного договора и бурных изменений в традиционном укладе жизни; городской житель, вчерашний крестьянин, стремился стать, как во Франции, гражданином, но не мог этого сделать, и всеми правдами и неправдами хотел дотянуться до тех благ, которые были доступны пока только дворянам. В этой связи мне вспоминается один мой коллега по Адмиралтейству, чиновник по поручениям Павел Тимофеевич Сидельников. За весь мой многовековой опыт службы в разных учреждениях и странах я вряд ли встречал еще одного настолько, на первый взгляд, ничтожного и подобострастного к начальству человека, совершенно бесполезного, но при этом успешно служащего долгие годы. Лишь в пьесах Мольера и Шекспира были гротескно изображены подобные персонажи, но читатель понимал, что они лишь гипербола реальности, что в жизни таких людей не бывает. Однако Павел Тимофеевич, страстно желавший дослужиться до чина коллежского регистратора, превосходил любые гиперболы, чем вначале злил, затем ужасал, но впоследствии лишь веселил меня. Мы работали бок о бок с ним; он был грамотен и осведомлен лишь ровно от сих до сих, знал десять-пятнадцать правил и отговорок на любой случай, и конечно, был невероятно исполнителен в прихотях начальства. Его гомерическая, картинная глупость и ничтожество были для меня какое-то время загадкой, но по мере того, как я все глубже вникал в тонкости российского негласного общественного договора, эта загадка постепенно разрешалась для меня. Я, к своему ужасу, убедился, что для местного начальства подобострастие и ничтожность подчиненного есть его главнейшие качества на службе - нечто подобное я встречал ранее и в других странах, но, конечно, не в таком масштабе. Умных и знающих служащих держали и терпели в России только потому, что не могли без них обойтись, ведь кто-то же должен выполнять осмысленную работу; но и от них требовалось периодически играть роль в спектакле "Ты начальник - я дурак", и мне также приходилось иногда заниматься этим. Павел же Тимофеевич играл эту роль беспрестанно, при этом страшно переигрывая, но, по причине плохого вкуса аудитории, неизменно достигая успеха.


Никогда не забуду, как в самом начале моей службы мы вместе ездили в сенат с докладом; Павел Тимофеевич выступал перед какой-то комиссией и говорил: "Имело бы всяческий полезный смысл предоставить нашим купцам свободу самим заключать договора в обход министерства". Через два дня в Адмиралтействе его при всех распекал наш генерал-самодур: "Что же ты, дубина, нес давеча такое в сенате? Я разве не разослал всем инструкцию о новых договорах на той неделе? Нельзя купцам самим заключать договора". "Виноват, ваше превосходительство, рассылали-с, я все напутал-с, прошу позволения все исправить-с". Генерал никакую инструкцию не рассылал; вскоре мы снова ездили в сенат, где Павел Тимофеевич перед той же комиссией говорил следующее: "Не имело бы никакого хоть сколько-нибудь полезного смысла предоставлять нашим купцам...".


С годами, просматривая ведомости и платежные отчеты, я начал замечать, что Павел Тимофеевич по некоторым, особенно щедрым голландским контрактам, совершает одни и те же ошибки, где-то занижая, а где-то завышая стоимость товаров. Меня заинтересовало это, и я выяснил, что он водит давнее знакомство с купцом, который плавает в Голландию; я навел справки об этом купце и все понял. Павел Тимофеевич приворовывал на этих контрактах, но делал это очень хитро и малозаметно - так я окончательно убедился в том, что глупым человеком он отнюдь не был. Присказку "имело бы смысл" он перенял от прежнего начальника, но однажды почувствовав, что она не по душе нынешнему, он мгновенно сменил ее на "есть все рациональные причины" и имел с ней прежний успех. Я несколько раз видел его с семьей возле соседней церкви; взгляд его детей согрел мое сердце - это был взгляд смышленых и добрых детей, о которых заботятся родители. Чем дальше узнавал я Павла Тимофеевича, тем больше мое представление о его глупости и ничтожестве рассеивалось и само уже казалось мне глупым и ничтожным.


Тем не менее, на службе он никогда ни с кем о посторонних вещах не разговаривал, продолжал играть свою роль исполнительного дурака, и однажды высказал при мне такую необыкновенную дичь какому-то высокому проверяющему, что я не выдержал и от души расхохотался, заставив Павла Тимофеевича смутиться и покраснеть. В тот же вечер он подошел ко мне при выходе со службы и заговорил:

- Вот вы, Яков Семенович, все надо мной потешаетесь, и в душе считаете меня ничтожеством. А ведь я видел, как вы третьего дня возле нашего православного храма богатую милостыню нищему подавали. И меня прошлой зимой вы не выдали начальству, хотя нашли недостачу в расчетах, я знаю это. Хороший вы человек, Яков Семенович, даром что из жидов. Только неумный. Сколько вы уже в России живете, а ничего вы о нас не поняли.

- Что же я не понял о вас, Павел Тимофеевич?

- Ну вот возьмем лично меня - вот вы обо мне думаете, что я ничтожество, дурак и вор. Бином сложить в голове не умею, увидеть общее в фактах не способен, бестолочь и пустозвон. Ну хорошо, пусть так. Вот родился я таким, и женился я таким. Катерина Петровна, супружница моя, оказала мне, ничтожеству, честь, и вышла за меня. Не посмотрела, что ничтожество, а посмотрела, что люблю ее. Ну и что же нам теперь делать? Она ведь тоже иной раз в театр пойти хочет, а дочери - Софья Павловна, и младшенькая, Ксюшенька - они тоже с оборочками и бисером хотят платьица, как у подружек их, генеральских дочек. Так что же я, ничтожество, но отец семейства, не смогу им на эти бисеринки заработать? А теперь о генерале поговорим - вы что думаете - он не вор? Выслужился и сидит теперь на должности, жалованье свое ни за что получает, казну государеву обирает. Ведь пользы-то отечеству от него никакой нет. Выходит, все его право бисеринки для своих дочерей на платьицах иметь - это его прошлые заслуги - а знали бы вы, где он служил и в чем его заслуги, так и увидели бы, что и заслуг-то никаких никогда не было - паркетный генералишка, не более, пыль умел нужным людям в глаза пустить, только и всего. Выходит, вор он не меньше моего, а на самом деле гораздо поболее, и государство всю жизнь обворовывал, тем и богат стал.

- Скажите, Павел Тимофеевич, а хорошие платьица, но без бисеринок - это вам не подходит?

- Платье без бисеринок - это снисходительные взгляды генеральских дочерей, участливая забота генеральши и места возле двери на новогодней елке у генерала. Лучше совсем никакого платья, и дома сидеть, чем платье без бисеринок.

- Ух, как строго вы говорите, Павел Тимофеевич.

- Говорю как есть. А теперь, скажите мне, вот вы третьего дня милостыню подавали - а знаете, кому вы ее подавали? А я вам расскажу-с, извольте узнать-с. Прошлой зимой я нашел в сугробе замерзающего нищего, притащил домой, отогрел, Катерина Петровна ему пирожков с собой дала, а у него, оказывается, семья есть и дети. Видите, еще одно ничтожество, а все туда же - жить хочет. Вот кому вы милостыню подавали. Я ему теперь помогаю, чем могу. Я один и никто другой. Не генерал ваш, и не блестящий Аркадий Александрович, который биномы Ньютона в голове решает и в Берлине учились. Нет, раб божий Павел Тимофеевич Сидельников, и никто другой. Ничтожество, дурак и вор-с.

- Павел Тимофеевич, я все понимаю....

- Нет, не понимаете-с. Вчера Катерина Петровна принесла подарок от генеральши - сахарный пасхальный кулич, золотой. И говорит мне: "Отнеси Прохору, Божьему человеку. А для нас я сама испеку". Я пошел и отнес и они очень обрадовались и сели в кружок вокруг кулича и смотрели на это чудо. Вот сидят они в своей каморке на гнилых досках всем их нищим, грязным семейством, во вшах и болезнях, все друг к другу прижавшись как собаки, все друг дружку любя более всего на свете, все сирые и голые под Богом, и не стыдно им теперь перед Богом, потому что есть у них для него пасхальный кулич, и им глаза перед Богом опускать не нужно от нищеты и сирости их. И я тоже, сижу дома с дочками моими и супружницей, кроме которых у меня еще вчера никого на свете не было, и чувствую, что теперь есть у меня еще и семья этих нищих, таких же ничтожеств, как и я сам, только не сумевших пристроиться к длани дающей, и не на кого им больше надеяться, как на меня, ничтожество, дурака и вора. И мне хорошо и покойно, и знаю, что если выгонят меня из нашего Адмиралтейства, и по миру пойду, то и за меня кто-нибудь перед Богом заступится.


Глава двадцать восьмая. 318310.


В конце февраля 1840 года, в субботу, я обнаружил в двух шагах от Казанского Собора, в Волынкином переулке, новую антикварную лавку. Она, судя по наполовину сколоченной вывеске, только что открылась здесь и заняла небольшое подвальное помещение в доме, выходящем на набережную Мойки. Я зашел, спросил про серебро, пробрался между еще не распакованными коробками в указанный угол, поднял глаза, и... - и без всякого грома и молнии, без фейерверка и оркестра, даже без искр в глазах и холода в животе, увидел на свежевыструганной деревянной полке мою цаплю в окружении других серебряных безделушек. Более всего я был потрясен даже не самой находкой цапли, а тем, как просто и буднично все случилось. У меня было полное ощущение, что я лишь вчера отдал ее сюда под залог, а сегодня пришел выкупить ее. Она стоила ровно столько денег, сколько я имел с собой - это было мое жалованье за два года; только совсем недавно я накопил такую сумму, добавляя в нее понемногу с каждой получки.


Я купил цаплю, выложив на прилавок ничуть не дрожащими руками пачку банкнот, но как только моя статуэтка оказалась у меня, спокойствие мое улетучилось вместе с головой. Уже по ступенькам на улицу я поднялся с трудом - там, к моему удивлению, оказался не Марсель, и сразу начали мерзнуть ладони. Там уже сгущались сумерки и мела метель - это был, черт побери, зимний Петербург. "Вот куда меня занесло за тобой. Что же ты-то делаешь в этом северном русском городе?" - обращался я в мыслях к моей цапле, спрятанной во внутреннем кармане пальто. Ноги не слушались меня, я не узнавал улиц, вместо них перед глазами была какая-то смесь римских бульваров и марсельских переулков; ладони мои страшно окоченели, я не сумел натянуть на них перчатки и грел их в карманах. Отрывочные картины из предыдущей жизни явственно вставали передо мной, колыхались в метели и липли вместе со снегом на фасады парижских, афинских и римских зданий, выхватываемые из темноты желтым светом петербургских фонарей. Я видел, как ожесточенно размахивала своей франциской София, пока меня тащили в лес два франкских солдата; видел ухмылки и затаенное отчаяние Мгера; видел последний направленный на своих детей взгляд умирающей матери Кубати и Каншоби; видел маленькую Фину в собачьей голове; видел, как Джон в исступлении разбивает об пол гипсовые статуи Давида; видел многое другое в мельчайших деталях, яснее чем когда-то видел наяву.


Несколько часов бродил я в таком помутнении рассудка по городу, не разбирая дороги и людей перед собой; наконец, уже глубоким вечером, на Невском проспекте возле Аничкова моста, меня растормошила торговка пирожками. Она была очень назойлива и я на последние медяки купил у нее пирожков; и хотя кусок все еще не лез мне в горло, я стал потихоньку приходить в себя, наваждения из прошлого отхлынули. Вскоре я понял, что знаю, как идти домой на Моховую улицу - обрадовавшись этому, я откусил от пирожка, но вкуса не почувствовал. По дороге домой я вдруг встретил супругу и дочерей Павла Тимофеевича; они узнали меня и обрадовались мне, и я тоже очень обрадовался, расцеловал их и отдал им пирожки. "А с чем пирожки-то, Яков Семенович?" - спросила меня их младшая, Ксюшенька; "Не знаю", - отвечал я. "Как же вы не знаете, если держите в руке надкусанный пирожок?" - весело спросила меня Ксюшенька; "И правда, вот я чудак, кажется, с яблоком", - отвечал я.


С момента поимки цапли жизнь моя в России потекла значительно веселее; я чувствовал себя победителем и на время мной овладели полнейшее безразличие и снисходительность к происходящему вокруг. Я много кутил в середине девятнадцатого века с детьми Сперанского - тридцатилетними лоботрясами и повесами, каких свет не видывал; я с удовольствием поучаствовал в проматывании фамильного состояния покойного Платона Алексеевича, который, надо признать, и сам не слишком дорожил им и перед смертью умудрился проиграть в карты добрую его половину. К концу девятнадцатого века я успокоился, уехал на время в Одессу, и вернулся в Петроград уже незадолго до большевистского переворота.


Пожалуй, нет смысла подробно описывать мою жизнь в России и в СССР в первой половине двадцатого века - у меня не было тогда, как и у всех русских, своей собственной жизни - все мы боролись за жизнь страны, за сосуществование с навязанными нам идеалами; все мы выживали и приспосабливались к новым чудовищным изменениям бытия. Может быть, юноши и девушки находили и в те годы время для любви, но я не мог тогда и помыслить о ней - трагедия целого народа мобилизовала все мои усилия в направлениях далеких от личной жизни. Я изо всех сил старался помогать тогда людям - потерявшим близких на первой мировой и гражданской, сиротам, беспризорникам, растерявшимся интеллигентам, и даже тем большевикам низшего звена, которые искренне старались наладить новую жизнь в России. К большевистскому эксперименту я относился, как и многие образованные люди того времени, со смешанными чувствами, и главный наш вопрос был тогда таков: во что это на самом деле выльется для людей, для интеллигенции, для крестьян, для страны. Я резко отвергал идею лишения человека права распоряжаться продуктом собственного труда, и идею насильственной коллективизации крестьян, но идеи доступного всеобщего образования и равенства женщин я приветствовал. Я никогда не думал бежать из России - мне, в отличие от дворян, не нужно было спасать свое состояние и привилегии. И даже когда, после отмены НЭПа и прихода к власти Сталина, мои последние иллюзии относительно новой жизни рассеялись, я не думал об эмиграции. Я отдавал себе отчет, что в России я теряю время и миссия моя простаивает, но я выбрал для себя тогда другую миссию - помогать народу выжить и приспособиться к новой жизни. С началом репрессий 1937 года я, потеряв всякую осторожность, и вспомнив вековое достоинство свободного человека, открыто конфликтовал с властями из-за репрессированных друзей, и метил в Гулаг, ибо именно Гулаг казался мне тогда единственным достойным местом существования человека. В 1939 году чекисты наконец оценили мои усилия, я был осужден как пособник врагов народа и сослан в лагеря. Не стану описывать свою жизнь в Гулаге, и отошлю читателя к книгам Александра Исаевича Солженицына, вместе с которым я сидел в 1951 году в лагере в Экибастузе. Замечу лишь, что в Гулаге я в основном работал переводчиком в технических шаражках по освоению западного оружия и устройств связи. Во время Великой Отечественной Войны мне удалось вырваться ненадолго на фронт, где я был ранен при обороне Киева, комиссован и отправлен обратно в шаражку в один из Вятских лагерей. Освободился я только со смертью Сталина и жил некоторое время в Минске; ничего особенно примечательного в моей послевоенной жизни не происходило.


В 1988 году я работал преподавателем французского на факультете иностранных языков Ленинградского университета. Моими студентами были в основном пятикурсники, нередко бравшие у меня частные уроки для подготовки к дипломной работе. Я просил за эти уроки значительно меньше, чем другие преподаватели, но при этом многим студентам отказывал и занимался лишь с теми, в ком видел способности и искреннее отношение к делу. Через одну из таких студенток, очень серьезную и целеустремленную девушку из Мурманска по имени Алена, мне посчастливилось познакомиться с номером третьим в моей многовековой миссии.


С Аленой мы провели несколько занятий у нас на кафедре после лекций, но в апреле она начала подрабатывать где-то гардеробщицей и попросила впредь заниматься у нее в общежитии, в более позднее время. В один из апрельских дней мы встретились на Василеостровской, купили для Алены в точности таких же пирожков с яблоком, какими я угощал дочерей Павла Тимофеевича Сидельникова сто пятьдесят лет назад, и отправились на наш урок. Добравшись до общежития, мы поднялись на третий этаж; дверь в комнату Алены была приоткрыта и мы бесшумно вошли. В дальнем углу комнаты, возле окна, стояла спиной к нам молодая женщина в халате и что-то стряпала на электроплитке - судя по характерному запаху, здесь жарилась яичница с колбасой. Убранство комнаты было типичным для наших институтских общаг - две железные кровати, два маленьких обшарпанных стола, трюмо с зеркалом и подставкой для обуви, и более ничего. Было неуютно, но, впрочем, чистенько, спокойно. На широком подоконнике стоял одинокий кактус, а между рамами бледнела наполовину выпитая бутылка кефира.

- А это моя соседка по комнате - Ира, познакомьтесь. Блин, Ирка, я же тебя просила открывать окно, когда готовишь. Долго ты еще будешь здесь торчать, мы же договаривались на семь часов, у меня ведь урок, - с неудовольствием обратилась к своей соседке Алена.

Та лишь на мгновение оглянулась на нас и вновь уставилась в свою сковороду.

- Ты говорила, что урок начинается в семь тридцать, а сейчас, между прочим, еще без десяти семь. Дайте пожрать человеку, и я уберусь. Занимайтесь себе тут до опупения, я весь вечер в кино, - неожиданно резко сказала она после небольшой паузы, при этом продолжая стоять к нам спиной.

- Ирина у нас - математик, и даже подающий надежды, - примирительно произнесла Алена.

- Нет, Алена, я уже несостоявшийся математик, и никаких надежд нет, - опять очень нервным тоном сказала Ирина.

- Меня зовут Яков Семенович, я учитель французского языка. Простите, что мы пришли раньше времени. Вы тут кушайте, а мы посидим тихонько, вам не помешаем.

- Ой, Ирка, а почему несостоявшийся? Неужели все-таки выперли? - спросила Алена.

Ирина наконец повернулась к нам лицом, глянула исподлобья и уставилась куда-то в сторону.

- Увы. Выперли, гады. Меня сегодня отчислили из аспирантуры, - пояснила она мне. - Поэтому я демонически зла, и вот - жарю козла.

Ирина выглядела постарше Алены, лицо ее было некрасиво и она очень непосредственно, по-детски, стеснялась его, отворачиваясь в сторону и плотно смыкая губы. Она наверняка надеялась уйти до половины восьмого, и теперь была смущена нашим преждевременным появлением. Мне показалось, что ее нарочито резкий, шутовской тон не вызван одним лишь только произошедшим в аспирантуре. Я внимательно посмотрел на нее и понял, что таким тоном она отчасти пыталась замаскировать свое стеснение перед незнакомым мужчиной, заставшим ее в домашней обстановке. Ее расстройство из-за аспирантуры было велико, и она, несомненно, воспользовалась им, чтобы позволить себе такой тон - с его помощью она могла вести себя свободнее в моем присутствии.

- Пожалуйста, не расстраивайтесь так, Ирина. Аспирантура - это дело поправимое. У вас все непременно наладится. Приятного вам аппетита, - сказал я.

Мы с Аленой присели к столу и стали готовиться к уроку.

- Не желаете ли разделить со мной эту прекрасную яичницу? Вот уже жарится козел Гаусс, но для вас я могу приготовить и идиота Декарта, - вдруг с вызовом и каким-то надрывом в голосе воскликнула Ирина, мельком взглянув на меня.

Она схватила яйцо и занесла над ним деревянную ложку.

- Не откажетесь от жареного Декарта? С кетчупом!

- Ира, ты чего? Давай потом поговорим, ладно? Нам сейчас заниматься надо, - уже слегка раздраженно попросила Алена.

Я же не выдержал и рассмеялся; наши воскресные завтраки с Декартом всплыли в моей памяти.

- Я ничего веселого не говорила, - сказала Ирина.

- Простите пожалуйста, вы меня все-таки рассмешили с вашим Декартом. Хочу по секрету сообщить вам, что Рене сам был большим шутником и к тому же обожал яичницу; он нашел бы ваше отношение к нему весьма забавным.

- Интересно, откуда вы это знаете?

- Ирина, да вы не переживайте так сильно. Поверьте моему опыту, в аспирантуре не так уж и сложно восстановиться. А с математиками вы как-то жестоко, они умные, но невкусные.

- Они умные? Знаете, знакомец моих родителей из Риги, Михаил Таль - между прочим, чемпион мира по шахматам, как-то сказал, что "даже среди великих шахматистов встречаются умные люди, но очень редко". Так вот, поверьте мне, среди математиков умные люди встречаются еще реже.

Пожалуй, в этот момент мне надо было согласиться с Ириной, продолжить жалеть ее и отведать ее яичницы; более всего она нуждалась сейчас в тепле и сочувствии. Однако вдруг какое-то отстранение и безразличие родилось во мне, я вспомнил гениального Декарта, умнейшего Николя, одержимого Филострата, и мне стало обидно за них.

- Но математики же - гении абстракции и логики, - заявил я.

Эта фраза окончательно вывела Ирину из себя. С этой секунды она более не отворачивалась в сторону после каждой произнесенной фразы, от ее стеснения не осталось и следа.

- Логики-шмогики, засуньте себе эту логику знаете куда? - завелась она. - Сейчас съем еще одно яйцо, лично для вас, смотрите, это - жареная логика.

И она разбила над сковородой еще одно яйцо.

- Ира, как ты разговариваешь с незнакомым человеком? Ты совсем рехнулась, - попыталась одернуть ее Алена.

- На вашей этой логике далеко не уедешь, - не обращая внимания на слова Алены, продолжила Ирина. - А абстракция и того хуже - это вообще никому не надо, потому что это все не про нас. Это не про мир, это про идеализацию мира. А он вовсе не такой, каким его рисуют в своих формулах эти полоумные математики. Вот физики - другое дело - они секут фишку, но им приходится пользоваться математическим крючкотворством, хотя каждый настоящий физик на самом деле реально видит и чувствует, как работает мир, без всяких гребаных формул.

- Так, Ира, успокойся, остынь, - резко, в приказном тоне, заявила Алена.

Но Ирину уже понесло, глаза ее налились слезами, она не могла более сдерживать в себе обиду и негодование. Нам надо было дать ей выговориться, да и к тому же меня задели ее высказывания и я спросил:

- Приведите пример - как это математики идеализируют мир?

- Да пожалуйста, вот вам самый простейший пример - идиотское число Пи.

- Идиотское число Пи?

- Ну да. Эти кретины доказали, что оно иррациональное, то есть оно не есть отношение двух обычных чисел, которыми можно считать яблоки, придурков и детей. Кретины рисуют окружность в их иллюзорном, выдуманном пространстве, и делят ее длину на ее диаметр, проведенный в том же абстрактном, ненастоящем пространстве. И это они считают числом Пи, но это их число Пи к жизни отношения не имеет, поскольку жизнь наша проходит не в абстрактном придуманном пространстве, а во вполне конкретном, состоящем из материи, частиц. Вы чего-нибудь понимаете в числе Пи или я говорю с пустотой?

- Понимаю и даже когда-то высчитывал его по методу Архимеда.

- Да ладно! Неужели? - Ирина посмотрела на меня с детским удивлением.

- Ну вот, на ловца и зверь бежит, - восхищенно воскликнула она. - Тогда послушайте - начертите реальный круг, не в пустом пространстве математиков, а в нашем реальном - вот хотя бы на листе бумаге или на песке или в воздухе. Мир в конце концов состоит из мельчайших частиц, самых самых элементарных, вы с этим согласны? Так вот, ваша окружность пройдет через вполне конкретное число этих частиц, и вы сможете посчитать это число. То же самое и с диаметром. И настоящее число Пи будет отношением этих двух количеств частиц - так что в жизни оно обязательно рациональное, а вовсе не иррациональное, как доказали эти ваши кретины-математики. Ясно вам? Не бывает круга в пустоте, без материи. Возьмите круг на песке, вы когда-нибудь такой видели?

- Когда-нибудь видел.

- Вам не приходило в голову посчитать число песчинок, через которые он проходит?

- Нет.

- А я, представьте себе, считала. Так вот, если бы вы посчитали, и нашли бы, например, что он проходит через миллион песчинок, а потом бы посчитали, через сколько песчинок проходит диаметр этого круга, то получили бы примерно 318310 песчинок, плюс минус одну-две. Разделите миллион на это число и получите настоящее, жизненное число Пи - оно всегда будет чуть меньше абстрактного, идеального, математического числа Пи, и оно, как вы видите, всегда рационально.

- А почему обязательно должно получиться чуть меньше?

- Да потому, что существует конечная длина отрезка - это расстояние по прямой между двумя элементарными частицами. Меньше отрезка уже не бывает - это в жизни, но в идиотской математике делить отрезок можно до бесконечности. В нашем примере минимальный отрезок - это линия между двумя песчинками. Прямая линия. Поэтому никакого круга на самом деле не бывает, это лишь фантазия математиков. Физики же понимают, что существует лишь многоугольник с огромным количеством сторон, а не круг. Ваш этот Архимед, кстати, тоже это понимал, он был не математиком, а естествоиспытателем, и знал, что к чему и что почем.

- Но по-вашему получается, что в жизни вообще не может быть гладких, кривых линий и фигур, что они - чистая иллюзия и абстракция?

- Именно так, милейший, именно так. Но математике нет никакого дела до жизни, пропади она пропадом! - и она с треском хлопнула тарелкой об стол; яичница подскочила и разлетелась по сторонам.

Я не стал уточнять, что должно пропасть пропадом - жизнь или математика. Алена уже тащила меня за рукав; мы вышли из комнаты и решили позаниматься в фойе, на первом этаже общежития. Занятие у нас прошло тогда плохо - я был рассеян и не мог сосредоточиться на французской грамматике; Алена тормошила меня, но безуспешно. Я никак не мог прогнать мысли об Ирине, о математике, о Филострате, о моих давнишних вычислениях числа Пи на Лемносе; я думал о том, что для меня, также как и для Ирины, жизнь - важнее математики, важнее абстрактной истины и идеи. В жизни, увы, нет истин; все истины - абстрактны.


Глава двадцать девятая. Мама Ляцкая и Папа Цанский.


Во время нашего следующего урока Ирины не было дома и мы с Аленой отлично позанимались. Около девяти вечера я покинул общежитие и решил не ждать автобуса, а прогуляться до метро пешком. Был прекрасный, теплый и безветренный апрельский вечер; горький аромат вербы витал в воздухе, щекотал ноздри и пробуждал аппетит. Первое в этом году предвкушение лета вдруг нахлынуло на меня и прогнало из тела еще не убитые в нем ощущения утренних заморозков и тающего снега. Все окружающее, без сомнения, было также захвачено этим неожиданным призраком лета - несмотря на сгущающиеся сумерки, жизнь на улице кипела: на скамейках ворковали парочки, дети катались на велосипедах, позвякивая и блестя фонариками; день продолжался в ночь и не желал заканчиваться.


Минутах в десяти ходьбы от общежития, на песчаной дорожке, освещенной яркими фонарями, я заметил Ирину, сидящую на лавочке с книжкой. Она тоже увидела меня, смутилась и как будто с головой ушла в чтение, но когда я поравнялся с ней, мы одновременно подняли взгляд друг на друга и громко, в один голос, произнесли: "Добрый вечер!" Ирина улыбнулась и, по своему обыкновению, повернула голову чуть в сторону.

- Вот, иду домой с урока. А что вы, Ирина, здесь читаете?

- Толстого, Анну Каренину. Мама уже замучила меня - прочитай да прочитай. Ну вот, читаю.

- И как, нравится?

- Очень. Кажется, я наконец доросла до Толстого. В школе Войну и Мир ненавидела. А как вам Анна Каренина?

- Стыдно признаться, я начинал, но не осилил. Толстой тяжеловато пишет, на мой вкус.

- Ну что вы! Уж вы-то точно доросли, прочтите обязательно.

- Боюсь, пока не дорос. Ну ничего, у меня еще все впереди!

Ирина сдержанно прыснула, плотно сжимая губы. Она глянула на меня, потом на наручные часы, и закрыла книжку.

- Ну что же, ваша комната свободна, можете возвращаться к себе. Знаете, я все-таки попрошу Алену заниматься внизу, в фойе. Неудобно все время выгонять вас на улицу.

- А я сейчас не домой. Мне на Техноложку надо - там моя мама работает. Так что мне на метро.

- Серьезно? Я тоже иду на Василеостровскую. Вы позволите вас проводить?


По дороге к метро выяснилось, что Ирине недолго осталось жить в общежитии - ее мама после развода с отцом разменяла свою квартиру в Воронеже на новостройку в Невском районе, и уже три месяца живет в Ленинграде; Ирина собирается вскоре перебраться к ней. Ее мама работает инженером-химиком в Технологическом институте и до ночи торчит в своей лаборатории; как раз сейчас Ирина едет туда, чтобы забрать ее и отправиться в их новую квартиру на правом берегу Невы.


Мы живо и непринужденно беседовали с Ириной; она ничуть не стеснялась, о нашем предыдущем разговоре не упоминала, находилась в ровном и ясном расположении духа; ее замечания и высказывания были выдержаны и умны; она говорила со мной в меру шутливо и в меру искренне, в меру независимо, и в меру неравнодушно. Мы шли вместе всего несколько минут, а у меня уже не осталось никаких сомнений относительно того чувства к Ирине, что зародилось при нашем знакомстве; теперь я отчетливо видел, что Ирина - женщина для меня, и я буду добиваться ее. Чувство такого калибра возникло у меня впервые за все послевоенное время; я хорошо знал это чувство, оно никогда не подводило меня. На улице тем временем становилось уже не так людно, грустные пустые трамваи медленно проезжали мимо нас, их верхние окна были впервые в этом году полностью открыты - призрак лета орудовал в городе на полную катушку. Ирина тоже поддалась его обаянию, вдруг завела речь о летних заботах, о поездке к морю, в Анапу, и посетовала, что по возвращении она уже не попадет в свою аспирантуру; я не знал, что сказать ей в утешение. Мы спустились в метро и я попросил разрешения проводить ее до института, она не возражала.


Она, конечно, уже чувствовала (как и любая женщина чувствовала бы на ее месте) мои намерения и отношение к ней, а я, как и любой мужчина, пока не чувствовал ее отношения к моим намерениям. Женщина всегда ведет игру и оставляет себе пространство для маневра - таковы законы природы, мудрые и неизменные. Для женщины, в каком бы положении она не находилась, интерес нового человека - это всегда нагрузка и забота - либо однозначно приятная и многообещающая, либо однозначно ненужная, но требующая тактичного отказа, но чаще всего неоднозначная, нуждающаяся в разработке и прояснении всех новых возможностей и осложнений. "Как распорядиться этим новым человеком, нужен ли он мне, лучше ли он моего нынешнего?" - вот чем озабочена обычная, средняя женщина при появлении нового достойного кавалера. Разумеется, с не-средними - либо с чрезмерно востребованными, либо с вовсе невостребованными женщинами, дело обстоит гораздо проще: нечувствительные красотки не заморачиваются и просто разбрасываются людьми; ущербные бедняжки, напротив, цепляются за любой шанс - но и тех и других в жизни не так уж много. Для абсолютного же большинства, для "средних женщин", новый ухажер сродни неожиданно найденному сундуку - с ним нужно повозиться, чтобы открыть его, и узнать, что в нем - пустота, клад, или так себе, несколько ржавых железяк. Ирина, несмотря на свое, на первый взгляд, некрасивое, чересчур монгольское, широкоскулое лицо, была стройна, умна и общительна, поэтому она, несомненно, относилась к "средним женщинам", и была наверняка интересна интеллектуальным мужчинам. Поэтому у нее, скорее всего, в личной жизни все было сложно и неоднозначно - я с досадой думал об этом. Я был взволнован. Мое чувство к ней вообще не обуславливалось какими-то ее отдельными качествами, оно было необъяснимо, и этим подлинно. Это чувство кричало мне, что оно должно быть удовлетворено, и никакой конкуренции со стороны этих ваших интеллектуальных мужчин оно терпеть не собирается. Но я, как хозяин своего чувства, обуздывал его и обещал ему побороться, если Ирина окажется несвободна; гораздо страшнее было бы для меня узнать, что я попросту не нужен ей. На мой долгий век выпало не так уж и много неразделенной любви, однако, когда она все-таки случалась, то была так же горька для меня, как и для всякого простого смертного.


Примерно таким образом я обрисовывал себе положение вещей, пока мы тряслись в метро и из-за шума поезда не могли разговаривать. Мы молчали и после, когда шли пешком к институту; я тяготился этим молчанием, но болтать о мелочах уже не хотелось, а для серьезного разговора не было времени. Во дворе здания института нашим глазам открылось поистине сакраментальное зрелище: через огромную лужу, разлитую перед служебным входом, пробиралась по проложенным в ней доскам женщина на каблуках. Балансируя с помощью сумочки почти в полной темноте, она будто порхала над водной гладью; доски глубоко утопали в грязи под ее каблуками, и ей приходилось прыгать и вставать на носки своих туфель.

- Откуда здесь такая лужа, дождя ведь давно не было? - спросил я Ирину.

- У них трубу прорвало неделю назад, до сих пор починить не могут.

Оба мы застыли на минуту и наблюдали, не шевелясь, за этой короткой, но очень выразительной сценой борьбы человека со стихией в центре большого города.

- Эх ты, Матушка-Россия, - вырвалось у меня.

- Что-что?

- Я говорю - вот она - Россия, вся как на ладони - в этой картине.

- Аааа, вот вы о чем. И это все, Ватсон, что вы можете сказать об этой картине?

- Ну, в целом все, Холмс.

- А я, Ватсон, могу еще кое-что добавить.

- Говорите, Холмс.

- Учитесь наблюдательности, Ватсон. По брызгам на левой стороне пальто этой женщины я могу безошибочно определить, что ей пятьдесят три года, что зовут ее Светланой, что в жизни она инженер-химик, а в душе - поэт.

- Холмс, черт побери, но как?

- Дело в том, Ватсон, что эта женщина и есть моя мама.

- Ну понятно. Хорошо, Ирина, до свидания!


Однако в тот момент, когда я развернулся, чтобы отправиться обратно к метро, мама Ирины допрыгала, наконец, до входной двери и окликнула нас.

- Ира, это ты? А кто это с тобой? Слушай, нам нужно коробку тяжелую домой отвезти. Молодой человек, не желаете помочь нам?

Я остановился и ответил, что, конечно, помогу.

- Я у себя в лаборатории, поднимайтесь. Не утоните в луже, а выйти мы постараемся через другой вход.

Мы попрыгали по дощечкам и поднялись на второй этаж; дверь с табличкой "Доцент Ляцкая Светлана Юрьевна" была приоткрыта и до нас доносились слова песенки, которую пела себе под нос мама Ирины: "Луна, луна. Цметы, цметы. Нам часто в жизни не хватает соляной кислоты".

- Познакомься, мама, это мой друг, Яков Семенович, преподаватель французского в университете, - представила меня Ирина, когда мы зашли в кабинет.

- Очень рада, и вот вам награда, - весело сказала Светлана Юрьевна, указав на большую картонную коробку, доверху набитую какими-то свертками.

Внешнее сходство Ирины и ее мамы было несомненно, но голоса у них были разные - высокий, звонкий у мамы и более глубокий у Ирины.

- Ну, какие у нас новости? - спросила Ирина.

- Замучили меня эти африканские студенты сегодня - ни фига по-русски не понимают, одна беда объяснять им что-то. И какого дьявола эти черные рожи едут к нам учиться?

- Ну мама, нельзя так. А наши алкоголики с красными рожами тебе милее?

- Конечно, милее! Черные рожи - эмблема печали, красные рожи - эмблема любви!

Мы с Ириной засмеялись, я подхватил коробку и мы втроем покинули здание института. Мы долго, с пересадками, добирались до их новой квартиры; возвращался домой я уже заполночь.


В конце апреля мы еще пару раз встречались с Ириной - смотрели в театре пьесу Островского "На всякого мудреца довольно простоты", много гуляли по набережным - Ленинград еще только готовился к сезону белых ночей, и было пока просторно, не людно. "Больше ни слова о математике", - сказала мне Ирина, и действительно, я не помню, чтобы мы когда-нибудь еще раз говорили с ней о математике. Ирине было двадцать девять лет, последние семь из которых она прожила в Ленинграде; мне же по тогдашнему паспорту было тридцать девять; разница в десять лет, казалось, не смущала Ирину. Она, несомненно, благоволила ко мне, но сдержанно, по-дружески, сохраняя известную дистанцию и не особо делясь подробностями своей жизни. Тем не менее, мы перешли на ты, и я заметил, что она перестала скрывать от меня свою улыбку; она училась не стесняться передо мной своих кривых передних зубов. Ее широкая, полная улыбка была очаровательна и выдавала немалую внутреннюю веселость и доброту, но - о ужас этого мира - она отчаянно стеснялась этой улыбки на людях, и вообще, как я уже заметил ранее, сильно комплексовала по поводу своей внешности. Видя все это, я в который раз поражался тому, как глупо и отвратительно устроен наш мир. Увы, миром правят мужланы, и девочек с детства учат подстраиваться под их вкусы и склонности, учат не красоте, а красивости, учат не тонкости и изяществу, а смазливости и привлекательности. Глядя на то, как Ирина стесняется своих кривых зубов, марсианин подумал бы, что все дело на Земле в зубах, и что мужчины у нас выбирают женщин так же, как лошадей. Увы, он оказался бы недалек от истины, этот марсианин, и улетел бы с нашей планеты с гадливым чувством примитивности землян. И даже такая женщина, как Ирина, не могла игнорировать этого всеобщего стереотипа женской внешности и была вынуждена стесняться самой себя.


В начале мая, после одного из наших занятий с Аленой, к ней в гости нагрянули еще две студентки из нашего курса, и все они втроем уговорили меня остаться на час и объяснить им некоторые особенности французской новеллы начала двадцатого века - экзамены были уже не за горами, и у студентов начиналась обычная подготовительная паника. Вскоре пришла Ирина, поставила греться чайник и принялась слушать вместе со всеми, а в самом конце урока, когда я уже собирался уходить, в дверях появился молодой парень, вид которого заставил меня вздрогнуть. Он шумно ввалился, предъявил девушкам большого плюшевого носорога и был усажен за стол; вокруг него и его носорога поднялись гвалт и восторг.

- Ну ты даешь, Папа Цанский, где ты отхватил такого носорога? Папа Цанский, за такого носорога я, так и быть, пойду с тобой в кино, - веселились девушки.

На столе откуда-то взялась банка варенья, намечалась небольшая вечеринка. Ирина предложила мне еще ненадолго остаться и принять участие в чаепитии, но я попросил ее выйти со мной на минуту в коридор.

- Ира, кто это? Почему его называют "Папа Цанский"?

- Это мой двоюродный брат, Савелий. Он иногда заходит ко мне, мы с ним дружим. Я уже давно хотела вас познакомить. Он тоже учится у нас в универе, на Восточном факультете. Он очень интересный человек. А Папой Цанским его с детства зовут - он когда-то серьезно заикался, его лечили. Он во дворе с ребятами играл, и обращался к ним так: "па-па-па-пацаны". Ну и еще он всегда любил всех поучать. Так и стал Папой Цанским. Ну пойдем, послушаем, где он взял носорога.


Мы вернулись в комнату и я вновь оказался под гипнозом этого Папы Цанского. Я понял, что сейчас уйти отсюда не смогу - вид парня не просто заинтересовал и озадачил меня, а по-настоящему приковал к полу. Все его движения, мимика, речь - все это было страшно знакомо - я несомненно, знал кого-то, как две капли воды похожего на него, но было это когда-то непоправимо давно. "Савелий - какое редкое имя! Савелий, Савелий - что же ты за Савелий такой, откуда ты, из какого века, из какого эпизода моей жизни?" - думал я, глядя на него. Я не на шутку разволновался и не слышал веселого шума, создаваемого студентами; я отчаянно пытался выковырять этого Папу Цанского из спрессованных слоев прожитых столетий, и не мог этого сделать. Это ужасно раздражало меня, я удивлялся, как настолько явный знакомый так долго не вспоминается. Лишь только я немного отвлекся от своих воспоминаний и подошел за чашкой чая к столу, как Папа Цанский чихнул, негромко, но весьма необычно и до боли знакомо. Голова у меня закружилась, в глазах потемнело, и от комнаты в возникшем полумраке остались лишь силуэты ее мебели. "Господи, что же это делается со мной?" - недоумевал я. Папа Цанский был похож на кого-то очень дорогого мне, кого-то невероятно древнего и прочно забытого. "Как же мне вспомнить его? Нет, точно такой внешности, кажется, не было ни у кого. Почему же я чувствую, что это один из моих близких друзей?"


Так и не поняв, кого он мне напоминает, я усилием воли прекратил копаться в прошлом и вернулся к действительности.

- Они классно танцуют, эти кришнаиты. Сначала они собрались перед Казанским собором, потом перешли на Дворцовую площадь. Мы с приятелем целый час прыгали там с ними. Хари Кришна, Хари Рама! - рассказывал Папа Цанский.

- Здорово! После сессии мы с тобой, - вторили друг другу девушки. - Ну а носорог-то, все-таки, откуда?

- Носорога мне кришнаиты подарили.

- Как подарили, за что?

- Ну, как вам сказать. Я им кое-что объяснил, и они отблагодарили меня.

- Ты теперь и кришнаитов тоже жизни учишь? - спросила Ирина.

- Да нет, я им просто сказку одну рассказал, ты, Ира, знаешь ее.

- А мы? Мы тоже хотим знать! - в голос закричали студентки, смеясь и размахивая бутербродами с вареньем.

- Расскажи, Папа Цанский!


- Ладно, расскажу, это совсем коротенькая сказка, а точнее, это сон, приснившийся одному древнему монаху в четвертом веке в Каппадокии.

- Где-где? - вдруг непроизвольно выпалил я каким-то не своим голосом.

С этими словами я полностью, с головы до пят, облился холодным потом. Я наконец все понял. Чудес не бывает, но передо мной, без всяких сомнений, стоял Швелий, как будто собственной персоной, только в его молодости, лет за пятнадцать до того времени, когда я знал его.

- Каппадокия - это такой регион в современной Турции, - невозмутимо отвечал Папа Цанский. - Ну так вот, история эта называется "Сказка о Зундур-Уш".

- Чтооо? О ком эта сказка? - заорал я уже во весь голос, разбрызгивая пот со лба.

Конечно, это орал не я, а кто-то во мне, кого я не в силах был обуздать. Все с недоумением уставились на меня, а Ирина посмотрела на меня с неподдельным изумлением. Папа Цанский же ничуть не смутился и сказал:

- Вы дадите мне рассказать или нет? Пожалуйста, слушайте, а все вопросы потом. Итак,


Сказка о Зундур-Уш.


Жил когда-то в небольшом городке посреди каменной пустыни человек, и была у него жена и двое дочерей. Его жена была сварлива и остра на язык, и ему часто доставалось от нее. Однажды она совсем допекла его, и он решил уйти из дому. Они жили на окраине города, и из окон их дома можно было в ясную погоду видеть купола храмов и башен соседнего городка, что находился в трех днях пути от них. Он отправился туда, и долго шел по потрескавшимся от холода и зноя камням, но в конце концов совсем заблудился в пустыне и приготовился к смерти. Вдруг он заметил углубление под одним из больших камней; он полез туда и нащупал подземный ход, который привел его в просторную пещеру. Там была вода, он напился и уснул, а ночью проснулся от шороха. В пещере кто-то был. "Наверное, мыши", - подумал он, но на всякий случай спросил: "Кто здесь?" Шуршание приблизилось к нему и кто-то сказал: "Это я, Зундур-Уш, не бойся меня". Вскоре наверху рассвело и в пещеру пробился луч света; человек разглядел подле себя маленькую мышку, которая тоже рассмотрела человека и сказала: "Меня зовут Зундур-Уш". Человек испугался и промолвил: "Но этого не может быть, мыши говорят только в сказках". Мышка ответила: "Очень редко, но мыши говорят и в жизни". "Тогда скажи мне, волшебная мышка, что мне делать? Я заблудился и не знаю, куда мне идти". "А куда бы ты хотел прийти?" "Я хочу назад, к жене и детям. Если найду их, крепко обниму, расцелую и больше никогда не покину их". "Вылезай наверх и иди строго по ветру, куда он, туда и ты. Через пять дней придешь домой". Человек поблагодарил мышку, пошел, как она учила, и добрался до своего дома. Но там вместо жены и дочерей он обнаружил трех кобр - они шипели на него, но не набрасывались, не кусали. Одна из кобр вскоре отползла в сторону и улеглась, а две другие, поменьше, принялись играть друг с другом. Человек вдруг догадался, что эти три кобры и есть его жена и дочери. Он горько заплакал, вышел вон и побежал через пустыню обратно, строго против ветра. Он достиг пещеры и позвал мышку. "Я здесь, - прошептала мышка, - но почему ты здесь?" Он рассказал ей о случившемся. "Ну и что? - спросила мышка, - Ничего удивительного, многое меняется, пока нас нет". "И что же мне теперь делать?" "Ты дважды нарушил свое обещание, и если ты нарушишь его еще раз, то никогда больше не увидишь свою семью". "Как нарушил, о чем ты?" "Разве ты не обещал расцеловать жену и детей и больше никогда не покидать их?" "Но это были не моя жена и дети, это были кобры!" "Кажется, ты сказал мне, что узнал в кобрах жену и детей, или я ослышалась?" "Ты не ослышалась, все правильно. Ах, какой же я осел! Теперь я понимаю тебя", - сказал человек. "Иди и помни - у тебя нет больше права на ошибку", - отвечала мышка. Человек прибежал домой, схватил кобр, и расцеловал их. Они тут же превратились обратно в жену и дочерей, и он более никогда не покидал их.


- Ну, Папа Цанский, ну философ, ну сказочник, - протянули с уважительным смехом девушки. - Ну, заслужил, батенька, носорога, заслужил.

Во время рассказа Папы Цанского я очень волновался и понимал, что овладеть собой и успокоиться у меня получится не скоро. Словосочетанием "Зундур-Уш" Швелий часто называл меня, это означало на диалекте его детства "бессмертный человек". Я сказал Ирине, что плохо себя чувствую и пойду домой; она была, конечно, поражена моим состоянием. Перед уходом я смог найти в себе силы лишь для того, чтобы подойти к Папе Цанскому и спросить его:

- Скажите пожалуйста, откуда вы знаете эту сказку?

- Я вижу, она вам понравилась. Видите ли, наше семейное предание хранит несколько таких историй; по легенде этот сон приснился моему далекому предку, жившему в четвертом веке в Каппадокии.

- А вы знаете, что означает "Зундур-Уш"?

- Да ничего не означает, это просто имя мышки, - уже немного озадаченно ответил Папа Цанский.

- Швелий, брат! Как ты молод! - вдруг сказал я, опять помимо собственной воли, и кроме того, положил руку на плечо Папе Цанскому. Мне, конечно, надо было убегать, пока я не натворил еще чего-нибудь похлеще.

- Языческая сила! Откуда вам известно точное имя моего предка? - изумился Папа Цанский.

- Я просто хорошо разбираюсь в именах. До свидания!


Глава тридцатая. Кто эти люди?


Реинкарнация Швелия выбила меня из колеи на целую неделю; я взял больничный и сидел дома, боясь самого себя на людях. Я отменил все уроки и выбирался из квартиры лишь в магазин за продуктами. В воскресенье, последний день моего затворничества, произошло замечательное событие: меня навестила Ирина.

- Смотри-ка, жив-здоров! Ну зачем же так пропадать? Почему ты не оставил мне номер своего телефона? Мне пришлось через знакомую в ректорате выяснять твой адрес. Ну ладно, что с тобой делать, давай посмотрим, как ты тут живешь.

Она прошла в гостиную, оглядела мою незатейливую обстановку, провела пальцем дорожку в слое пыли на полке, где стояла цапля, а затем уселась в кресло и молча уставилась на меня; я стоял и тоже безмолвно смотрел на нее.

- Знаешь, Яков, я думала, что это у меня чердак непримотанный, но то, что было с тобой неделю назад.... Оказывается, мне еще есть куда стремиться.

- Да, Ира, ты права. Сказка Папы Цанского полностью снесла мне крышу. Я вряд ли смогу объяснить тебе, почему. Все, что я скажу, сделает меня в твоих глазах еще более сумасшедшим, и ты еще, чего доброго, отвернешься от меня как от психа, хотя я на самом деле не сумасшедший и не псих.

- Не отвернусь. Я знаю, что ты не псих. Но объясни хоть что-нибудь! Савелий тоже от тебя в шоке.

- Ира, у меня богатое воображение. Иногда мне кажется всякое разное. Поэтому, знаешь, давай так: я скажу тебе сейчас две абсолютно правдивые вещи, а ты обещай не задавать мне дальнейших вопросов. Считай все это плодом моей фантазии.

- Договорились.

- Первое: Зундур-Уш - это я. Второе: когда-то я знал человека, в точности похожего на Савелия.

- Ну вот, это отлично все объясняет. И ничего тут сверхъестественного нет. Всякому может показаться, что мудрая мышка - это он, и всякий встречает иногда людей, похожих на кого-то. Все с вами ясно, пациент, хотя ваша впечатлительность, конечно, поражает. Однако, что же, все мы впечатлительны по-разному. Ладно, я рада, что с тобой все в порядке.

- Хочешь чаю с сушками?

- Нет, мне надо идти, я к тебе только на минуту.

- Мы увидимся в этот вторник в Павловске? Помнишь, как договаривались?

- Увидимся, конечно. Пока!

Она подошла, поцеловала меня в щеку, посмотрела в глаза и вышла.


Вот теперь, и только теперь, я понял ее отношение к моим намерениям. Я ясно увидел это в ее глазах. Боже, какое везение и счастье, что это за чудесная весна 1988 года! Она подарила мне нового Швелия, она подарила мне любовь к Ирине! Я вышел на балкон и дышал полной грудью; мир на своем излете невозмутимо смотрел на меня и благоухал жизнью и молодостью. "Сколько еще мне осталось? Недолго уже. Уже на излете, уже все в последний раз", - подумал я, и мне вдруг стало грустно. "Привык я что-то ко всему этому, жаль будет уходить". Однако минутная слабость быстро прошла, и я почувствовал то, что должен был - ясное удовлетворение от того, что появился шанс на какие-то подвижки в моей миссии. "Дружище, если бы жизнь состояла только из встреч старых друзей и новой любви! Ты просто очарован моментом! Не забывай, что за один день счастья ты платишь годами мучений и отчаяния. Не забывай, что ты непрошенный гость здесь, что мир давно чужд тебе". "Да, все так", - согласился я с собой и понял, что наконец успокоился, отдохнул, и готов к новой жизни, в которой теперь есть Ирина и Савелий.


Во вторник я приехал в Павловск за два часа до нашего свидания - у меня рано закончились лекции и хотелось немного побродить по парку в одиночестве. Было пока сухо и тепло, но небо уже затянулось тучами, ночью обещали грозу и сильное похолодание. В парке я встретил лишь несколько мамаш с колясками; какой-то бравый красавец лейтенант прошествовал мимо меня в парадной военной форме; в целом же было тихо и немноголюдно. До свидания с Ириной оставался еще час и я решил навестить один маленький прудик, возле которого любил гулять еще в середине девятнадцатого века - там тогда стояли по полукругу статуи семи свободных искусств, были по-итальянски подстрижены клумбы и по воскресеньям играл духовой оркестр. Я уже почти добрался до поворота к этому прудику, как вдруг услышал с соседней дорожки, скрытой за узкой полосой деревьев, знакомый голос. Я остановился как вкопанный - это был голос Ирины.


- Сережа, ну зачем ты меня так обижаешь? Ты же знаешь, как я люблю тебя, я готова ноги тебе целовать, за что ты так со мной? - навзрыд говорила Ирина.

- Тебе что в лоб, что по лбу, заладила, дура, одно и то же, - отвечал ей грубый мужской голос. - Ты мне сколько блоков сигарет обещала? Десять! А принесла сколько? У нас они в два раза дороже стоят, чем в Ленинграде, я же говорил тебе! Ты понимаешь, сколько денег я не заработаю из-за тебя? Эх ты, дура кривозубая!

- Сереженька, но ведь три блока тоже хорошие деньги. Ну не получилось у меня занять у мамы, она на переезд все наши сбережения потратила, да еще и стипуху нам задерживали.


Я стоял и сгорал огнем, слушая все это, но ноги не поворачивались уйти, я был в шоке.


- И чего я вообще сюда приперся из-за трех блоков? Ну ладно, ладно, не реви. Три принесла, и на том спасибо. В сентябре приеду, съездим на Вуоксу на неделю. Не реви ты.

- Сереженька, ты же мне слово офицера давал.

- Я свое слово держу. Ладно, Ирка, прости, погорячился. Просто я деньги уже парням пообещал, а ты меня так подвела.

- Сереженька, извини меня пожалуйста. Ты вроде не говорил, что деньги кому-то обещал.

- Ладно, выкрутимся как-нибудь. Ну давай, пока!


Я был поражен и не знал, куда деваться; через мгновение из-за поворота показался тот самый высокий бравый лейтенант, он прошел мимо меня, косо глянув и ухмыльнувшись; в руках у него трепыхался большой белый полиэтиленовый пакет. За деревьями на скамейке всхлипывала Ирина; я готов был провалиться под землю от ужаса и стыда за нее, и решительно не знал, что мне делать дальше. Я отправился назад, свернул на маленькую тропинку и присел на пенек. "Ну надо же, ведь я прямо как будто накаркал своими предположениями о том, что у Ирины все непусто и непросто в личной жизни", - думал я. "Но как возможно такое унижение! И что мне с этим делать?" Я решил все-таки подождать у ворот парка в назначенное время, чтобы убедиться, что Ирина не придет. Она действительно не пришла, и мне от этого слегка полегчало; хоть в этом она повела себя с достоинством, не сочла возможным в таком состоянии видеться со мной.


Через несколько дней мы встретились с ней в общежитии, она была очень рада мне, сильно извинялась за свое отсутствие в парке, говорила, что плохо себя чувствовала в тот день, и позвала меня гулять. Телефона у них в общежитии не было; все мы в те времена полагались на слово друг друга, и если кто-то не являлся на встречу, то было ясно, что для того существует весьма уважительная причина. Мы гуляли с Ириной до ночи, и казалось, что все между нами было по-прежнему хорошо и многообещающе. Она все так же избегала разговоров о себе и своей жизни, предпочитая отвлеченные темы - литературу, науку, политику; разумеется, она ни словом не обмолвилась со мной о Сергее, да и мне самому никаких личных вопросов не задавала. Но меня это уже нисколько не беспокоило; теперь я отлично понимал, что ни открытости, ни откровенности мне от нее пока не дождаться и я занимаю в ее жизни лишь определенное место - а именно, в точности как я и рассуждал тогда в метро, место еще одного ухажера, которого тоже нужно держать на крючке.


В следующую нашу встречу Ирина попросила меня помочь с перестановкой мебели в их новой квартире; к нам присоединился Савелий и мы втроем поехали на Ломоносовскую, а оттуда на автобусе к ним на улицу Дыбенко.

- Явимши, незапылимши. И где вас черти носят? - недовольно сказала мама Ирины, открыв нам дверь.

- Так, мама, ты опять выпила? И вся квартира прокурена - ты бы хоть дверь на балкон открывала, что ли, когда куришь, - ответила ей Ирина.

Мы с Савелием принялись передвигать тяжелый шкаф, а Ирина с мамой наблюдали за нами и вполголоса переругивались; Ирина что-то выговаривала ей, мама отшучивалась.

- Ты так станешь алкоголичкой, - тихо, сквозь зубы, бурчала Ирина.

- В школе станешь букварем, в джунглях станешь дикарем, - отвечала мама.

- В море будешь рыбарем, - язвительно отвечала ей Ирина.

- Точно! Ты у меня способная девочка.

- Светлана Юрьевна, что дальше делать? - спросил Савелий, когда мы закончили со шкафом.

- Пойдемте, выпьем немного, а потом будем вешать полки.

- Вы же знаете, я не пью, не имею такой вредной привычки, - отвечал Савелий.

- Пойдемте, пойдемте, хоть закусишь, - и она пригласила нас на кухню, где был накрыт стол; мы поели и выпили дешевого сладкого портвейна.

- В этой стране, Савелий, без вредных привычек - никуда, они в России есть у всех, включая животных и даже птиц, - сказала Светлана Юрьевна.

- "И даже птиц", - передразнила ее Ирина, делая гримасу.

- Конечно! - воскликнула Светлана Юрьевна. - Курица - курит! Выпь - выпивает! Ворона - ворует! Сорока - сорит!

Мы с Савелием засмеялись, а Ирина еще больше разозлилась и сказала мне:

- Яков, не обращай внимания, мама скучает по отцу и по Воронежу, она слегка не в себе. И не стесняется при чужих людях.

- А чего это мне стесняться у себя дома? - заявила Светлана Юрьевна.

- Ну тогда колибри - колется, - сказал я.

Теперь уже все засмеялись, Ирина с мамой остались на кухне, а мы с Савелием отправились вешать полки. К тому моменту, когда мы просверлили стены в отмеченных карандашом точках, на кухне уже вовсю разгоралась ссора - Ирина не разрешала маме больше пить, та протестовала.

- Давайте прервемся, посидим немного на балконе, неохота это слушать, - предложил мне Савелий.

Мы вышли на балкон и в один голос произнесли одну ту же фразу: "Да уж, сейчас вредная привычка курить еще как пригодилась бы". Я вообще, находясь рядом с Савелием, все время старался унять внутреннюю дрожь - я чувствовал этого парня абсолютно так же, как чувствовал когда-то Швелия. Мне казалось, что я безошибочно предсказываю все реакции, движения и слова Савелия - реинкарнация Швелия была в нем полнейшая, абсолютная. "Потрясающе, поистине невероятно, это ведь через полторы тысячи лет!" - думал я, глядя на него.

- Знаете, Яков Семенович, у меня такое странное чувство, что я знаю вас уже очень давно, - сказал мне Савелий. - Вы необычный человек, я вижу это, и если бы я не учился на Восточном факультете, то, пожалуй, подумал бы, что происходит что-то потустороннее, сверхъестественное. Откуда вы знаете имя "Швелий"?

- Даже не знаю, как вам ответить. Вы все равно мне не поверите.

- Если не поверю, то конечно, не отвечайте.

Мы помолчали, каждый о своем и наверное, об одном и том же. Затем, после паузы, Савелий снова обратился ко мне:

- Яков Семенович, я летом уезжаю в стройотряд, в Сибирь. Хорошо, что мы увиделись сегодня, я хотел вам кое-что сказать.

- Да, слушаю, - насторожился я.

- Вы влюблены в Ирину, это ясно. Но я хотел вас предупредить. Будьте осторожны, Ирина - катастрофическая жертва несчастной любви. Она уже десять лет безнадежно влюблена в одного мерзавца, военного, который служит в Магадане. Он издевается над ней, как хочет, а она никак не может забыть его, летает туда к нему, унижается, на коленях перед ним ползает. Это что-то выше моего понимания. Сколько раз мы уже с ней говорили, объясняли ей, сколько времени прошло. Его зовут Сергей, он лейтенант какой-то пехотный. Я хотел, чтобы вы знали. Я очень надеюсь, что с вашей помощью ей удастся забыть его. Он и в подметки вам не годится.

- Спасибо, Савелий, за предупреждение. Спасибо, дорогой.


Мы вернулись в помещение и принялись вешать полки, но закончить не успели - к нам вышла Ирина и сделала знак быстро собираться и уходить. И как я ни старался отстраниться от происходившего на кухне, но невозможно было не слышать доносившегося оттуда плача Светланы Юрьевны, и ее горьких причитаний: "Дрянь ты неблагодарная, я из-за тебя с отцом развелась" и тому подобного. Мы с Савелием поспешно вышли из квартиры, а на улице нас догнала Ирина и попросила не обращать внимания на ее маму, "склонную к драматизированию и вообще". Я с упреком заметил, что "и вообще" могло бы быть гораздо мягче и уважительнее со стороны Ирины, и что мне не удалось даже попрощаться со Светланой Юрьевной. Но Ирина проигнорировала этот мой упрек и тут же, не моргнув глазом, позвала нас на день рождения ее подруги, жившей в их общежитии этажом выше. Савелий сразу согласился, а затем они вдвоем уговорили и меня. В метро я сидел и думал о том, что знаю об Ирине гораздо больше, чем она сама того хотела бы, и это плохо. Теперь и я кривлю душой в отношениях с ней. Может быть, мне стоит рассказать ей обо всем, что я знаю? Но если я сделаю это, то наверняка спровоцирую ее на дальнейшую ложь - она будет лгать мне о своих отношениях с Сергеем, и ситуация станет еще хуже, чем сейчас. Поэтому я решил, что все-таки буду ждать, пока она сама мне обо всем расскажет.


До общежития мы шли молча, отдыхая после непростого дня и настраиваясь на шумную вечеринку. На дворе стоял уже конец мая, притихший город был погружен в белесые сумерки и собирался спать стоя, так и не ложась. Было безветренно, но не душно; первый, необычно ранний тополиный пух стелился по теплому асфальту и образовывал на нем мягкие островки. Там и сям появлялись из подворотен торопливые силуэты, чаще парные; их приглушенные шаги удалялись от нас в сторону Невы, к центру притяжения белой ночи. Студенческие экзамены были еще в самом разгаре, но общежитие уже паковало чемоданы; лето вступало в свои права и звало куда-то далеко, к жаркому морю, к любимым и родным - такое настроение передавалось мне в те дни от студентов. Я с грустью думал о том, что и сам бы с удовольствием отправился сейчас к любимым и родным, но все они - давно уже окаменевшая история, а на Лемнос, по которому я сильно соскучился, мне из СССР не выехать. Мне в который раз предстояло одинокое пыльное ленинградское лето, и я пока не знал, чем занять его.


Около девяти вечера мы вошли в комнату подруги Ирины, где уже собрались студенты и был накрыт веселый стол в стиле "кто что принес".

- Ба, тяжелая артиллерия подоспела! - тут же послышались возгласы. - Папа Цанский собственной персоной, и Яков Семенович тут.

Ирина поставила на стол салат, приготовленный ее мамой, и мы под шуточки и ухмылочки присоединились к веселью.

- Так вот, - говорил один из студентов, - экзистенция есть ложь, и поэтому ее не нужно серьезно воспринимать, а нужно ее серьезно запивать. Выпьем!

По рукам пошла большая трехлитровая банка с пивом.

- Чем докажешь свою экзистенцию, Папа Цанский? - выкрикнул тот же студент, высокий черноволосый парень с серьгой в ухе.

- Видите ли, дети мои, - отвечал Савелий, - я имею привычку мыслить. Водится за мной такой грешок. Так вот, согласно Декарту, "Я мыслю - следовательно я существую". Вот вам и все доказательство моей экзистенции. А вот насчет вас я не уверен. Хотя пива после вас в банке становится меньше.

- Ага! Так вот он - подлинный критерий экзистенции: "Пива после меня в банке становится меньше - следовательно я существую", - вскричал черноволосый парень.


Студенты веселились, а я вдруг улетел мыслями куда-то далеко, в начало семнадцатого века, когда, после смерти Джона, я вернулся во Францию и начал плавать с ганзейскими купцами в поисках моей цапли. Я часто бывал тогда в Амстердаме и познакомился там с Декартом. Мы хорошо сошлись с ним и провели вместе немало веселых и интересных бесед; он ценил мое знание языков, а я - его острый и проницательный ум. Я вдруг явственно вспомнил обстановку и общество тех времен, одежду, выражения лиц, привычки и развлечения, и даже вкус тогдашнего пива. Я припомнил запах свежей рогожи и плохо выдубленных овечьих шкур, боль в ступнях от ношения грубых морских сапог, и тихий вечерний перезвон рыбачьих колокольчиков. Моя ладонь ощутила вечернюю тяжесть морского песка после того, как целый день начищаешь им до блеска лодки. Я явственно услышал тяжелое предсмертное дыхание Линды, бродячей собаки, которую я нашел за одной из таких лодок; бедняжку кто-то сильно ударил веслом, и мне чудом удалось тогда спасти ее. Она была еще молода и в последующие десять лет стала моим неизменным спутником и лучшим другом. В те годы я старался пореже уходить в плавания в поисках цапли, чтобы не покидать Линду, ибо знал, что она целыми днями сидит в порту, встречая корабли, ожидая меня. Перед моими глазами встали картины наших с Линдой прогулок по весенним предместьям Амстердама - я собирал лекарственные растения, а она резвилась, катаясь на спине в мокрых травах, затем вдруг замирала, почуяв где-то зайца, сжималась в пружину, стрелой исчезала и вскоре возвращалась и ложилась, счастливая, отдыхать у моих ног. Именно во время одной из таких вылазок на природу мы и встретили Декарта: Линда принесла мне зонтик, оброненный им на дороге; он окликнул нас из деревенского трактира, где завтракал у окна, весь обложенный книгами и манускриптами. Я тогда выпил с ним рюмочку, пока Линда ждала, привязанная, на улице; мы мгновенно нашли общий язык и почувствовали взаимную симпатию. В голове у меня прокрутилась та наша недолгая беседа, а заодно и все мои последующие разговоры с Декартом; я вспомнил его смех, прищур его глаз и манеру подтрунивать над собеседником.


Я, наверное, долго пребывал в своих воспоминаниях, потому что когда меня растормошила Ирина, в банке уже почти не оставалось пива.

- Яков Семенович задумался о своем. Не интересна ему эта молодежь, - сказал кто-то.

- А вам, Яков Семенович, какой критерий экзистенции ближе - Декартов или пивной? - спросил Савелий.

Но я еще не вполне вернулся в реальность, и не до конца понимал, что происходит вокруг меня. Где я? Кто все эти люди? Какой сейчас век? Я настолько явственно ощущал себя только что в Голландии семнадцатого века, что теперь никак не мог вернуться назад. Вон там сидит Швелий - с ним все понятно. Но остальные-то кто? Вот девушка постарше других, с некрасивым лицом, я знаю ее. Я даже, кажется, влюблен в нее? Ага, ее зовут Ириной, и она тоже математик. Медленно, тяжко возвращался я в реальность, выпутываясь из липкой паутины прошлого; голландское покрывало нехотя сползало с моих глаз.

- Что с вами, Яков Семенович? - спросил Савелий.

- Так, ничего, все в порядке, извините, ребята. Задумался я что-то о вашем Декарте.

- И что надумали?

- Знаете, не помню я что-то, чтобы он говорил "Я мыслю - следовательно я существую".

- То есть как это - не помните? - хором спросили студенты. - Это исторический факт, во всех книжках это написано.

- Во всех книжках? Ну знаете, мало ли что в книжках написано. Много анекдотов всяких в книжках написано о старых временах. Не говорил он так. Хотя погодите, дайте подумать.

- Чегооо? - протянули студенты.

Я опять погрузился в воспоминания о Декарте, но вынырнул из них на этот раз быстро и с готовым ответом для всей компании.

- Послушайте вы, двадцатый век! - вскричал я, хотя вовсе не хотел говорить ничего такого.

- Чегооо? - опять протянули студенты.

- Двадцатый век слушает! - бодро заявил Савелий, - вещайте.

"Черт побери, как я себя веду, что я говорю? Такого со мной прежде не было. Это все он - Савелий, это его присутствие заставляет меня выкидывать такие штуки. Хорошо что он летом уезжает - этот парень, кажется, способен вывести меня на чистую воду", - подумал я. Однако мне все-таки удалось собрать волю в кулак и я начал рассказывать:

- Ну так вот! Декарт на самом деле пришел к такому выводу: "Я сомневаюсь - следовательно я существую". Понимаете, его волновал вопрос - что можно подвергать сомнению, а что нельзя. Казалось бы, абсолютно все можно подвергать сомнению. И он сказал - давайте подвергнем сомнению собственную экзистенцию. Я сомневаюсь в ней, значит я думаю о ней, значит я сознательно мыслю о ней. Нельзя сомневаться, не мысля, и не осознавая то, что ты мыслишь. Вы обращали внимание, что во сне вы никогда не сомневаетесь? Это потому, что во сне нет сознания, и оно не может указать вам на то, что вы сомневаетесь. Ну так вот, я сомневаюсь, значит я мыслю, значит есть мысль. Но если есть мысль, то должен быть кто-то, кто ее производит. Кто это? Кто сомневается, кто мыслит, если не я? Значит, если я мыслю, то выходит - я существую. И значит, нельзя сомневаться в своей экзистенции, сомневаясь в ней, вы только подтверждаете ее. И конечно, ваша эта фраза "Я мыслю - следовательно я существую" - также абсолютно верна, хотя Декарт, по-моему, именно так не формулировал.

- Все ясно, чистейшее доказательство от противного, - заключила Ирина. - Но почему нельзя сказать "Я чувствую - следовательно я существую"?

- Потому что само понятие "я существую" - это уже некая идея, это отвлеченное утверждение, к которому можно прийти только через мысль. Критерий - в присутствии сознания, мышления. Во сне нельзя быть уверенным, что вы существуете, а наяву - можно. Однако Декарт вовсе не искал критерий экзистенции. Он отвечал на совершенно другой вопрос - в чем точно нельзя сомневаться? И нашел ответ - в собственной экзистенции.

- Кто пойдет за пивом? - спросил черноволосый парень. - Что-то у нас тут все стало шибко серьезно.

- А я поняла вас, - сказала одна из девушек. - Классное рассуждение! Я согласна с Декартом!

- Хватит, славный царь Салтан, басурманить христиан, - басом, нараспев, продекламировал черноволосый парень, все дружно засмеялись и тема экзистенции была закрыта.


Студенты достали гитару, принялись напевать последние песни Цоя, говорили что-то про концерты Кино, а я снова погрузился в какой-то транс, навеянный Декартом и воспоминаниями, снова отстранился от действительности. Я скользил глазами по веселой компании за столом и с трудом узнавал этих людей. Кто они и почему я сижу рядом с ними? Это ведь люди будущего, как раз такие, какими мы представляли их в беседах с Изоттой, с Агриппой, с Декартом. Изотта, которая умерла незадолго до введения книгопечатания, говорила, что если все научатся читать и у всех будет право высказывать свое мнение, то аристократам не удержать своего привилегированного положения, их богатства рано или поздно будут отобраны, а простолюдины будут законом уравнены с ними в правах. Она оказалась права, умница Изотта. Агриппа говорил, что университеты насаждают казенное, не выстраданное знание, и убивают дух независимого естествоиспытания, что приведет к замусориванию научного ума и исчезновению глубоких цельных исследователей, таких как он сам. И он, несомненно, оказался прав, этот мрачнейший из умов - Агриппа. Декарт говорил, что люди будущего смогут быстро передвигаться с помощью колесных механизмов, передавать сообщения на расстоянии с помощью сигналов, изобретут лекарства от многих болезней, но все это так развратит их, что они станут ленивыми, слабыми и болезненными. И он тоже оказался прав, гениальный Декарт.


Все эта человеческая эволюция пролетела на моих глазах, и произошла она скачками - вроде все как всегда, и дети живут почти так же, как родители, но вдруг бац - изобретение паровой машины, или электрической лампочки - и буквально через год жизнь уже совсем другая, и люди другие. И вот они сидят теперь передо мной и смеются - нынешние хозяева мира. Какие они разносторонние, беспечные, праздные, ни во что не верящие и так много всего знающие по сравнению с нами - людьми прошлого. Как много у них свободного времени и какой у них бешеный ритм жизни - столько всего происходит, везде нужно побывать и все попробовать. И какими же темными и необразованными, вечно напуганными голодом, болезнями и войнами, с утра до ночи занятыми добыванием хлеба насущного, были мы - люди прошлого. Да, люди двадцатого века слышали о мире гораздо больше всякой всячины, чем слышали когда-то мы. Но знают ли они мир лучше нас? Нет. Они ничего не знают глубоко, по-настоящему - все по верхам, все из праздности, из любопытства, все абстрактное, отвлеченное. Мы знали из необходимости выжить, и каждый из нас умел несравнимо больше, чем каждый из них. У нас знание и умение были синонимами, а ведь только умение дает настоящее знание. Каждый из нас умел плести из ветвей полыни и эфедры коробы для хранения сырого мяса - оно не портилось там в течение трех дней. Все мы знали, как выращивать подсолнечник и оберегать от вредных насекомых пшеницу; как одной чашкой воды спасти от засухи десять оливковых деревьев и одним единственным кустом топить костер всю ночь; как по цвету заката определять завтрашнюю погоду, а по цвету крови зарезанной овцы определять жесткость ее мяса и лучший способ ее приготовления. Мы знали, где искать травы, лечащие колики в желудке, и где искать подземные реки для выкапывания колодцев. А что знают они? Каждый из них знает, что Декарт сказал: "Я мыслю - следовательно я существую", но настоящее ли это знание? Кто из них действительно вдумывался в это, проходил путем Декарта, старался понять это? Все их знания - это мумии идей прошлых поколений, тех идей, которые были когда-то живой мыслью, а теперь стали мертвыми догмами.


Наш старый мир, если только не случалось войн, был заполнен многолетней благостной тишиной, мы могли вслушиваться и вчувствоваться в биение сердца природы, мы жили этим. У современных людей этого нет, они существуют в природе так, как космонавты в скафандрах существуют в космосе - они противопоставляют себя природе. А что будет дальше? Я не хочу этого знать, не хочу видеть. Мне, слава Богу, уже недолго осталось наблюдать все это.


Глава тридцать первая. Любовь и поезда.


Все оттенки отношений между мужчиной и женщиной описываются простым грамматическим правилом для школьников: "терпеть, вертеть, обидеть, зависеть, ненавидеть".


В середине июня я провожал Ирину с мамой в Анапу - у Светланы Юрьевны была льготная путевка в какой-то особенный, привилегированный санаторий на берегу моря. До отхода поезда оставалось еще полчаса; мы с Ириной стояли на перроне и обсуждали нелегкую судьбу офицерских жен, вынужденных всю жизнь переезжать вслед за своими мужьями. Эту тему аккуратно поднял я, увидев снующих мимо нас военных - мне хотелось посмотреть на реакцию Ирины, на ее умение скрывать свои чувства. То, что я увидел и услышал, превзошло мои ожидания и одновременно обрадовало и огорчило меня - Ирина вдруг сильно смутилась и погрустнела, начала что-то мямлить и избегала смотреть мне в глаза. Так я еще раз убедился в том, что Ирина была на самом деле искренним человеком, плохо умеющим владеть собой и не показывать своего волнения. Все, что она смогла членораздельно произнести на данную тему - это то, что серьезные отношения между мужчиной и женщиной это вообще сложная штука, полная завышенных ожиданий и несбывшихся надежд. Ее мама, краем уха слышавшая нашу беседу из вагона, спустилась к нам и выручила свою смущенную дочь приведенной выше сакраментальной фразой об отношениях, чем и положила конец всей этой теме; я неуклюже попрощался с Ириной и покинул перрон еще до отхода поезда. Я был рад искреннему смущению Ирины, но огорчен тем, что с Сергеем у нее все было, похоже, действительно серьезно.


Ирина с мамой уехали на месяц в Анапу, Савелий улетел в Томск в стройотряд, театры закрылись и отправились на гастроли, дети разъехались по пионерским лагерям. Мне казалось тем летом, что оставшиеся в городе завидовали уехавшим черной завистью и ходили по пыльным улицам с опущенными лицами; мне чудилось, что люди раздражены тем, что они вынуждены загорать на раскладушках в парках, а не на пляже у моря. Немного покопавшись в себе, я понял, что все это недовольство лишь мерещится мне из-за того, что я сам не на шутку озлоблен и раздражен. Да, я был в тот момент очень расстроен отъездом Ирины, своей незавидной ролью в ее жизни, своей, не получающей выхода, страстью к ней. Я все сильнее начинал чувствовать себя отвергнутым, хотя и понимал, что, наверное, рано пока делать такой вывод. Мое вдруг воспрянувшее либидо заставляло меня глазеть на легко одетых женщин, ярких и неярких, красивых и некрасивых; единственное, что меня радовало в этой ситуации - это то, что я чувствовал себя так же, как и обычный смертный мужчина.


В течение следующего месяца я отчаянно скучал, ездил купаться на озера, перечитывал свои средневековые записки, предавался воспоминаниям. Почему-то особенно ярко всплывали в моей памяти рассуждения Изотты о красивых и некрасивых женщинах. "Красота - не заслуга женщины, а случайная прихоть природы, поэтому красотой не нужно гордиться, а некрасоты не нужно стесняться. Счастливы те красавицы и дурнушки, кто понимает это и ведет себя соответствующе, и несчастливы те, кто придает своему внешнему виду слишком большое значение", - утверждала Изотта. Она знала, о чем говорила, да и сам я за свою долгую жизнь также пришел к выводу, что, несмотря на то, что миром правят мужланы, которым подавай сексапильных красоток, любая женщина может быть красивой и привлечь если не мужлана, то хотя бы нормального, чувствительного мужчину. Секрет для дурнушек очень прост: нужно брать другим - обаянием, умом, тонким разговором, силой характера. Но откуда все это возьмется, если дурнушка, вместо того, чтобы воспитывать в себе все это, целыми днями убивается по своей невзрачности, завидует красоткам, злится и ненавидит мужчин, не обращающих на нее внимания. Изотта делила некрасивых женщин на две категории. Первая - те, которые сильно сокрушаются по своей некрасоте и никак не могут примириться с ней; они иссушают свою душу в неустанных и тщетных попытках выглядеть красиво, озлобляются, стервенеют, и становятся уже не просто внешне некрасивыми, но воистину отвратительными. И вторая - те, которые поумнее и смирились со своей некрасотой, но из самоуважения и внутренней опрятности следят и ухаживают за собой, а самое главное - с искренним интересом читают, учатся, работают и умеют сопереживать. Эти вторые взращивают внутри себя такую красоту и так непосредственно подают миру свою внешнюю некрасоту, что при общении с ними их внешние черты преображаются и ты уже не видишь их некрасоту - они становятся красивыми для тебя. Я множество раз наблюдал и любил таких женщин, и жалел несчастную мужскую половину человечества, которая начинает осознавать ценность таких женщин уже только в среднем возрасте, после неудачных браков и трагических погонь за красотками.


Я думал об Ирине - к какой же категории относится она? Разумеется, ее некрасота давно превратилась для меня в миф, который рассеивается перед реальностью - я больше не видел ее некрасоты, она была чрезвычайно красива и привлекательна для меня. И дело не только в том, что я влюбился - Алена и другие студентки также говорили мне, что узнав Ирину поближе, они стали находить ее лицо красивым. Однако, рассуждая объективно, я не мог отнести ее к чистой второй категории, хотя, она, несомненно, была близка к ней. Она все-таки сильно стеснялась своей некрасоты, не подавала ее просто и непосредственно, и наверняка носила в себе незаживающую рану от этой некрасоты. Глупейшая, фантомная рана - но сколько женщин носят ее в себе и отравляют из-за нее жизнь себе и другим, на абсолютно пустом месте.


Месяц разлуки - не такой большой срок, чтобы писать друг другу письма, или чтобы стоять в очереди на междугородней станции для звонка на несколько минут, да еще и человеку, находящемуся по отношению к тебе непонятно в каком статусе. Так я объяснял для себя отсутствие всякой связи с Ириной во время ее отъезда. Но когда от нее не было никаких вестей полтора месяца, я встревожился, не удержался и зашел к ним домой. Ее мама сообщила мне, что они провели чудесный отпуск, а Ирина задержалась ненадолго по делам и приедет обратно в середине августа. Это окончательно расстроило меня; я догадывался, что у нее за дела, и внутренне готовился к поражению; в моем многовековом опыте было немало подобных случаев, и я настраивался на то, что мне, скорее всего, придется расстаться с Ириной и ждать следующей любви еще лет двадцать-тридцать.


Ранним утром восемнадцатого августа меня разбудили настойчивые звонки в дверь. На пороге стояла Ирина с чемоданом, уставшая и загорелая; на лице у нее была классическая маска путешественника, только что вернувшегося из долгих странствий. "Несомненно, одной Анапой тут не обошлось", - подумал я, глядя на нее.

- Мороз и солнце, день чудестен, а ты храпишь, мой друг прелестен! - нагло и весело заявила Ирина. - Ну пусти уже меня, и накорми, я страшно устала, только что прилетела, даже еще дома не была.

Она с аппетитом ела, шутила и вела себя так, как будто в последний раз мы виделись только вчера; я старался подавить в себе обиду и также делать вид, что все прекрасно и замечательно. Наверное, это получалось у меня недостаточно правдоподобно, потому что, посреди рассказа о своих пляжных буднях, она вдруг замолчала, потупилась, посерьезнела, и после паузы заявила:

- Похоже, ты хочешь, чтобы я объяснилась с тобой прямо сейчас, но я бы предпочла отложить разговор на конец сентября. Так будет лучше, Яков.

- Да пожалуйста, как пожелаешь. Спасибо, что зашла. Нет проблем, можешь исчезнуть еще хоть на три месяца, и твои объяснения мне нужны только если они нужны тебе самой. Не хочешь, не объясняйся. Меня все устраивает, и я ни на что не претендую.

- Понимаю. Слушай, Яков, я не сволочь. Мне не наплевать на твои чувства, как ты, наверное, обо мне думаешь. Ты же видишь, я как прилетела - первым делом к тебе. Но ты наверняка не можешь не догадываться, что я не вполне свободна сейчас, и не готова пока дать волю тем чувствам, которые у меня есть к тебе. А они есть, поверь мне. Не спрашивай меня, что и как, и где я была. Могу тебе твердо пообещать лишь одно - я сообщу тебе нечто важное в конце сентября, и это будет для тебя облегчением в любом случае. А теперь уложи меня, пожалуйста, спать куда-нибудь. Я с ног валюсь от усталости.


В сентябре начался новый учебный год, я с размаху углубился в работу, и с Ириной виделся нечасто и накоротке - нам было тяжело разговаривать друг с другом; оба мы ждали того, уже близкого, момента, когда все прояснится. В один из сентябрьских дней я встретил на университетской набережной Савелия, мы прогулялись вместе вдоль Невы и обменялись новостями.

- Скажи, Савелий, за что она его любит, этого Сергея? Они ведь совершенно разные. Он, кажется, не слишком интеллектуальная личность? - спросил я.

- Он полный дебил и мерзавец. А любит она его за красоту! За блестящий офицерский мундир, за звездочки на погонах - вот за что! Хоть стой, хоть падай!

- Да, удивительно, кто бы мог подумать. Слушай, Савелий, а расскажи-ка мне что-нибудь из легенд про твоего древнего предка, может быть, еще какой-нибудь его сон?

- Сон Швелия? Да зачем он вам? Я вот, Яков Семенович, сам только что расстался с подругой, и меня каждую ночь мучает один и тот же сон о ней. Давайте, я вам лучше его расскажу.

- Давай!

- Мне все время снится вот что: я иду куда-то по делам, тороплюсь, и на Большой Конюшенной выхожу на какую-то площадку, где стоит деревянная будка. Возле будки натянута ширма, а за ширмой голос приглашает на шоу одного актера под названием "Я - фашист". А вокруг проливной дождь, холод, и ни одной живой души. Я думаю: "что за чушь" и хочу идти дальше, но вдруг на площадке появляется девушка, хрупкая такая, тонкая, черноволосая, в облегающем платье. Она говорит мне: "А милиция нас не застукает за этим шоу? Я одна боюсь, пойдемте, пожалуйста, со мной на это представление". Я беру ее за руку и мы заходим в будку - там только мы вдвоем и актер. Шоу какое-то скомканное, проходит за секунду, а в конце артист говорит: "Я - бродячий актер". "А зачем же вы бродяжничаете?" - спрашивает девушка. "А что, лучше жить в каменной клетке на седьмом этаже и ходить каждый день на бессмысленную работу?" - отвечает он. Вот такой сон, на этом месте я всегда просыпаюсь. И так - каждую ночь.

- Ты с этой девушкой только что расстался?

- Да. Но познакомились мы совершенно не так. Ума не приложу, почему мне это снится.


Еще через несколько дней Ирина сообщила мне о своем решении. В момент оглашения приговора я чувствовал, что кто-то сверху бросает монетку, и мне сейчас может выпасть орел или решка, и действительно, что бы ни выпало - это станет для меня огромным облегчением.

- Яков, вот в чем дело. Я только что рассталась наконец с человеком, с которым долгие годы была в связи. Я послала его ко всем чертям. Поэтому, Яков, если ты можешь меня простить, и если я еще нужна тебе - то вот, решение теперь за тобой. Я наконец свободна и хочу быть с тобой.


С того дня мы постепенно начали сближаться с Ириной по-настоящему, она не рассказывала мне о Сергее, но в остальном была совершенно открыта и откровенна со мной, как и подобает любимой подруге. Близость между нами, такая долгожданная, была настолько хороша, что мы в течение целого месяца совершенно утонули в ней; Ирина жила у меня и выбиралась к маме лишь по выходным. Оба мы светились той осенью от счастья, а Светлана Юрьевна и Савелий называли нас не иначе как женихом и невестой.


Ближе к зиме, однако, Ирина сильно заскучала - она в целом не была занята ничем - в аспирантуре ее не восстанавливали, ни на какую работу пока не брали; она ждала меня дома за книгами и жаловалась на невостребованность и праздность. Однажды, перед новогодними праздниками, она сказала:

- Знаешь, я в малолетстве провела много времени в поездах. Мы из Воронежа часто ездили в Москву в плацкарте, это были лучшие впечатления детства. Я всегда завидовала проводникам - они живут на колесах, вечно в пути, столько всего видят, всю страну знают. Я говорила родителям, что когда вырасту, обязательно стану проводницей.

- Я тоже очень люблю поезда, - отвечал я.

- Так вот, я вчера встретила знакомую, она на Витебском вокзале работает. Она сказала, что у них всегда требуются проводники в поезда дальнего следования. Вот я сейчас, не задумываясь, пошла бы! Зима, снег, теплый поезд! Алкоголиков всех выгнали, проводников нормальных не хватает. Но куда же я пойду - у меня теперь есть ты! Я не хочу тебя надолго оставлять, да и приставать там все будут ко мне.

- Черт побери, однако! - только и смог вымолвить я.

Поразительная идея осенила меня и очень обрадовала - я подумал, что все это преподавание мне уже порядком приелось и что поистине невероятно, что мне самому за всю мою долгую жизнь в СССР никогда не приходила в голову мысль поработать проводником в поезде.

- Да, вот такие дела! - протянула Ирина. - А здесь что мне светит? Даже в школу училкой не берут.

- А знаешь что, Ира?

- Что?

- Я завтра же зайду в отдел кадров, и скажу им, что с нового года увольняюсь. Я хочу вместе с тобой в проводники!

Ирина поглядела на меня с нескрываемым восхищением.

- Да быть того не может! Ты ради меня пойдешь на такое? Да ты же лучший препод на факультете, на тебя там молятся все! Ты уже там сколько работаешь - пятнадцать лет?

- Знаешь, Ира, любись оно все конем, это преподавание. Надоело! Мне твоя идея о проводниках очень близка. Возьмешь меня с собой?


С февраля 1989 года поезд Ленинград-Кишинев превратился в наш с Ириной дом на колесах. Мы вместе обслуживали один, а то и два соседних вагона, трое суток проводили в поезде почти без сна, а затем трое суток отсыпались дома. Жизнь в непрерывном путешествии, бок о бок с любимым человеком, обернулась неожиданно ярким подарком судьбы для меня, скромным воздаянием за все мытарства последнего столетия. Так же фантасмагорически счастлив я был разве что в мою первую весну с Хасмик, поистине в библейские времена. Но если тогда это было еще счастье молодости, то теперь это было уже счастье зрелости и опыта. Из-за постоянно меняющихся передо мной людей и пейзажей мне стало казаться, что я путешествую и во времени - там и сям я замечал черты ландшафтов, выражения лиц, жесты и манеры, которые уже видел в точности когда-то; иногда я мог припомнить, где и когда это было, но чаще не мог и даже не старался, а просто радовался тому чувству, что природа, несомненно, воссоздает былое вновь. То же чувство преследовало меня и на вокзальных платформах, где из переносных кассетников, обязательно присутствовавших в то время в любой толпе, до меня доносились обрывки нашей ленинградской рок-музыки. "Я получил эту роль", "наши руки как обрубки молотков ножей и вилок", "где луна присосалась к душе словно пиявка-змея" - неслось из магнитофонов, и в памяти сразу всплывали марсельские жонглеры и кельнские шпильманы, которые пели что-то очень похожее на средневековых ярмарках и праздниках. Эх, Юрий, Федор и Константин, калики вы мои перехожие - как много раз вы уже рождались, от скольких бродячих музыкантов и вольных бардов слышал я те же мысли, ту же боль и надежду - в Греции, в Галлии, в Васконии и в Англии - везде по разному, но все об одном.


Ирина нисколько не обманулась в своих ожиданиях от работы проводницей - ей действительно нравилось разносить чай, бегать за аспирином для больных детей и успокаивать брюзгливых стариков, которым вечно дуло из окон и не хватало одеял. В свободные минуты она любила сидеть, прильнув к окну, и наблюдать за проносящимися мимо нас картинами - в феврале черно-белыми и холодными, в марте мокрыми и блестящими, а уже в апреле живыми и яркими. Проселочные дороги, бегущие вдоль железнодорожного полотна, по которым, соревнуясь в скорости с поездом, гонят на мопедах деревенские подростки; переезды, закрытые шлагбаумами, перед которыми пыхтит, недовольный ожиданием, тяжелый грузовик; россыпи деревянных домиков на берегах утлых речушек; жухлые поля с прошлогодними стогами сена, покрытыми, словно горы, снежными шапками; продолговатые прозрачные перелески, в которых невозможно на скорости выцепить взглядом прячущиеся там кусты дикой малины; стайки тяжелых пятнистых коров, разбросанные по пригоркам - все это проплывало перед нами и скрывалось из глаз под мерный, ритмичный стук колес. Я видел, как наполняет Ирину созерцание всего этого и радовался за нее, а она радовалась за меня, и вместе мы играючи справлялись с разными мелкими трудностями и неприятными ситуациями, неизбежными в профессии проводника. Мы познакомились со всеми бабушками, продающими на маленьких полустанках разнообразную снедь, и знали, у кого лучше соленые огурцы, а у кого пирожки; никогда в жизни не ел я ничего вкуснее картошки с чесноком и укропом, которую мы брали у бабушек на маленьких белорусских платформах; ничто не могло сравниться со вкусом ранних молдавских помидор и клубники.


Ирина очень заботилась обо мне - все время следила, чтобы я не перерабатывал и не ходил голодным, постоянно пыталась взять на себя самые неприятные обязанности - она обладала недюжинной энергией и на все у нее хватало сил - и на работу, и на созерцание момента, и на общение со мной. Я тоже, когда не был рядом с Ириной, погружался в созерцание момента, но для меня оно было своим, особенным. Я был заворожен ощущением быстрого перелистывания книги жизни, скоростного проигрывания пластинки, той самой, которая играла для меня уже почти две тысячи лет. В поезде за три дня я пропускал через себя столько лиц и пейзажей, сколько в обычной жизни пропускал за сто лет. Люди здесь рождались из вагонных дверей, успевали выпить три стакана чая и полюбоваться сутки-двое на беспрерывно сменяющиеся декорации, и уже должны были исчезнуть в небытие через те же самые вагонные двери. А я оставался, я всегда был здесь, к их услугам, и рад был исполнить несколько их невинных просьб.


Но и о своих собственных просьбах я не забывал - однажды в полночь, в конце февраля, когда машинист по какой-то чрезвычайной причине остановил поезд на перегоне где-то между Винницей и Жмеринкой, я выскочил из вагона и полчаса самозабвенно исполнял танец Филострата на холодном, блестящем снегу. Ирина проснулась и аплодировала мне в окно, а я кружился и описывал дуги в безжизненной снежной пустыне, суровой северной сестре песчаного Лемносского побережья.


Мы катались с Ириной в полной идиллии и взаимопонимании до конца июня, и собирались уже вместе взять отпуск и отправиться к морю, но Ирина вдруг заболела и слегла с непонятной для лета ангиной. Я отправился в следующую трехдневную смену без нее, а когда вернулся, она уже шла на поправку. Она хотела присоединиться ко мне через три дня, но доктора не разрешили ей, приказав ходить на прогревания и полностью долечиться. Когда же я вернулся из второй моей самостоятельной смены, то нашел свою квартиру брошенной и пустой. Ирины не было, пропали многие вещи, но самое главное - исчезла моя цапля. Не буду скрывать, что мысли о том, что такое может случиться, иногда посещали меня во время наших поездок. Но я гнал от себя эти мысли, я отчаянно не хотел, чтобы это случилось сейчас, не хотел терять Ирину и такое редкое в моей жизни счастье. Я желал бы, чтобы предательство случилось позже, когда-нибудь потом, когда наши отношения уже немного успокоятся, а лучше всего, чтобы это произошло и вовсе не с Ириной, а с кем-нибудь другим, потом, лет через сорок. А еще лучше - чтобы это случилось не с любовью, а с кем-то вроде Джона - это все-таки не так душераздирающе больно. С Ириной же я надеялся завести семью и детей, я желал в последний раз в жизни насладиться отцовством и просто, по-человечески, пожить ради любимых людей, забыв о своей чертовой миссии. И теперь я был убит и бродил, опустошенный, по квартире, пока не наткнулся на лежащую на журнальном столике записку. Она гласила:


"Яков, я уезжаю из Ленинграда. Сергей сделал мне предложение, и я не в силах отказаться от него. Я люблю этого человека больше жизни и буду счастлива с ним, что бы ни случилось. Ты очень добрый и великодушный человек, и я уверена, что ты поймешь меня. Я люблю тебя, но мои отношения с Сергеем - это что-то совсем на другом уровне, чего я не могу объяснить; я лишь знаю, что пойду за ним хоть на край света. Прости меня пожалуйста. Ирина.

P.S. Сергея переводят в другую воинскую часть на Дальнем Востоке, и нам понадобятся на первое время деньги. Я взяла на продажу некоторые вещи, а также твою серебряную цаплю - это наверняка древняя и дорогая безделушка. Обещаю, что все деньги, которые мы выручим за нее и другие вещи, я верну тебе, когда мы встанем на ноги, не позднее, чем через год."


Эпилог.


На этом заканчиваются записки Симонова, и я возвращаю слово себе, я - случайная безымянная пешка, которой выпало сделать последний ход в истории Симонова. Буквально через полчаса после того, как я перевернул последний листок его записок, мне велели собираться, и вскоре я был уже на свободе. И куда мне теперь, как мне жить дальше? Ну и повезло же мне родиться именно в наше время. У нас давно уже нет проводников в поездах - вместо них любую ерунду вам по первому сигналу доставят роботы. Так, видите ли, дешевле и эффективнее. А я, черт побери, еще как поработал бы сейчас проводником. Принести больному ребенку аспирин и видеть облегчение его матери - "Боже мой", как говорит Симонов, - почему люди лишили себя такого счастья?


Меня душила безысходность и я направился к морю - может, там полегче станет? С неба закапало, я скинул рубашку и с наслаждением подставил тело под прохладный ноябрьский дождик - хоть дождь у нас еще остался, слава Богу. Я подошел к пристани, где стоял мой катер, но решил навестить его потом, а пока что прогуляться по высокому каменному молу, уходящему метров на сто в море. Чуть штормило, волны накатывались на мол и обдавали его белой шипящей пеной. Я умылся морской водой и вскарабкался на огромный камень, чтобы с него начать прыгать дальше, вперед, желательно, до самого конца мола. Там, на последних камнях, сливающихся с морем, мелькала чья-то полусогнутая фигура. Я присмотрелся и обомлел - как будто сказочный персонаж из книги или кино вдруг воочию предстал передо мной - я узнал в этом человеке Симонова. Он обернулся, заметил меня и помахал рукой; я поспешил к нему, и он также сделал несколько шагов навстречу мне и спрыгнул на большой плоский валун, покрытый мхом и возвышающийся над водой всего лишь на полметра. Волны били в мол с противоположной стороны, так что здесь было относительно спокойно; Симонов сидел, опустив ноги по щиколотку в воду. Я спустился к нему и протянул ему руку; его рукопожатие было таким же горячим и энергичным, как в камере.

- Ты как здесь, почему не на Лемносе, и почему еще в живых?

- Над Грецией страшный ураган уже неделю, самолеты не летают. Завтра вечером вроде рейс обещали.

- Ясно. А я прочитал твои записки.

- Да? Молодец. Быстро читаешь.

- Вернуть их тебе?

- Нет, не надо.

- Значит, завтра на Лемнос, и с концами?

- Да.

- Меня с собой возьмешь?

- Нет.

- А я бы хотел посмотреть на пляж, где ты познакомился с Филостратом. Было бы здорово увидеть напоследок твой танец, а также морских черепах. Когда ты их встречал на Лемносе в последний раз?

- Сразу после смерти Джона. С тех пор я иногда выбирался на Лемнос, но они больше не приплывали. Я слышал, что в Коста-Рике, где в основном выводится их потомство, на них открыли охоту.

- Покажи мне свой танец, Симонов.

- Пойдем, покажу.

Мы вернулись на берег; дождь полил уже как из ведра, но Симонову это нисколько не мешало - он в течение десяти минут описывал круги на пустынной бетонной набережной, иллюстрируя для меня свою книжку. Его танец напоминал движения вращающихся дервишей, но не на месте, а в плавном скольжении по большому кругу. В этом танце была заключена такая эластичная, пульсирующая энергия, что я подумал, что отдышаться Симонову будет нелегко и под этим предлогом я предложу ему зайти куда-нибудь, чтобы отдохнуть и перекусить. Больше всего на свете я не хотел сейчас расставаться с ним. Завершив очередной круг, Симонов подошел ко мне и как ни в чем не бывало сказал:

- Вот он, танец Филострата. Извини, но я не смогу взять тебя с собой на Лемнос.

Он даже не дышал глубоко, и не переводил дух, он был спокоен и грустен.

- Значит, ты просто хочешь соскочить, да? И оставить нас одних? Так, Симонов?

- Что значит - соскочить? Я что, по-твоему, недостаточно хлебнул всей этой вашей красоты?

- О себе, о себе любимом, только и думаешь, а на нас тебе наплевать.

- Пора и о себе подумать, ты не находишь?

- Не нахожу. Ты вот спрашивал у себя в книжке - зачем тебя так наказали, для чего тебя послали в будущее. Может быть, у тебя есть какое-то предназначение? И что, ты так ничего и не понял о своем предназначении?

Симонов удивленно поднял брови и посмотрел на меня с интересом.

- Пожалуй, не понял. А у тебя что, есть какие-то идеи?

- Да, Симонов, есть одна идейка. Рано ты собрался уходить от нас - тебе ведь еще только сорок, и миссию свою ты пока не выполнил.

- Вот как? В чем же она заключается?

- Симонов, что со мной будет? Что с нами будет? Ты же видишь, мы погибаем, и помощи нам ждать неоткуда. Иисус не спас нас. Так спаси нас ты, Иуда! Если не ты, то кто?