# Фантомная боль

Лариса Анатольевна Львова

Текст озвучен каналами ЛИМБ и "Люцифер"

Часть первая


Снова в строю


Майор в отставке Сухарев вышел от кадровички и сначала запнулся о ковровую дорожку ботинком, под которым скрывался протез ступни, потом дважды поскользнулся на натёртом паркете. Трость он не взял принципиально - не из-за того, чтобы произвести впечатление этакого кузнечика-бодрячка, который и с оторванной лапкой скачет, а потому что считал "средство реабилитации" вредным. Привыкнешь к трости - привыкнешь к необратимым изменениям в своём теле.

Ступню он потерял во время последнего задержания, когда оставшиеся в живых члены банды "лутошинцев" пытались укрыться в паровозном депо за металлической дверью на рельсе и роликах, катили её втроём. А он только и успел втиснуться наполовину в зазор. Уложил одного сразу, второй стал доставать оружие и тоже угодил под пулю. Третий, падая, пальнул в ступню... Не прицельно, а просто откинув в агонии руку.

Сухарева привезли на газике-"эмке" в госпиталь. Там под пальцами хирургов он не кричал. Рычал. И не столько от боли, сколько от мысли, что теперь вся жизнь псу под хвост - годы учёбы, курсантской подготовки, службы. Кости-то ему собрали, но началась инфекция. Он до последнего держался, воюя за ногу, оттягивал операцию. Но ступню отняли. А после отхватили ногу по голень. Послеоперационные боли показались комариным укусом по сравнению с фантомными, когда невыносимо терзала уже отсутствующая часть ноги. Но хуже всего - результат комиссии: "не годен по состоянию здоровья". И в самом деле, кому нужен безногий майор НКВД управления по борьбе с бандитизмом? Лекции курсантам читать? Так лекторов развелось немерено после академий - необстрелянных, в засадах не сидевших. Зато грамотных и с хорошо подвешенным языком, часами рассказывающих о политической обстановке.

Но он раз за разом подавал прошения, давил на нервы кадровичке. В последний раз она сказала, что отдаст приказ не пускать его в Управление. И если бы не определённые события, ему бы даже на крыльцо зайти не дали...

Вот от этого-то спотыкался, поскальзывался майор Сухарев - от данной ему надежды. Радость-то тоже иногда с ног валит, не только горе. Кадровичка сказала: "Ждите, вам позвонят".

Он опоздал на трамвай, который показал ему обледенелое заднее стекло. Придётся идти через полгорода по тротуару, который под снежным крошевом скрывает ледок. А что делать? Вдруг позвонят уже через час? И Сухарев заторопился, заскользил, хватаясь обеими руками за деревянные стены домов. "Ишь, средь бела дня нажрался", - сказала тётка с лотком пирожков, в тёплых и удобных валенках, в белых нарукавниках поверх тулупа. Сухарев только скользнул по ней опытным, намётанным взглядом, и она и отошла не оборачиваясь. Почуяла крыса железный капкан.

Домой, в свою комнатёнку на первом этаже каменного здания, он ввалился только через три часа.

Соседка по коммуналке, тётя Надя, сухонькая старушка из, как говорится, "старорежимных", сразу поняла:

- Повезло, Андрюша? Взяли?

- Обещали... позвонить. Звонка... не было? - спросил он, едва переводя дух.

- Нет... Но я уверена, уверена, что скоро позвонят! - всплеснула руками, которые от худобы походили на веточки, тётя Надя. - Чайку поставить? У меня ещё остался морковный... Праздник ведь!

- Ставьте, тёть Надя. У меня штук шесть баранок есть с прошлого пайка.

Сухарев недолюбливал соседку, отцу которой раньше принадлежал весь дом. А теперь она ютилась в бывшей гладильне. Самому Андрею выделили по ордеру прежнюю прачечную - большое помещение с неровным полом и люком, где когда-то был сток воды. Кухню он оборудовал из общего помещения, телефон ему провели по служебной необходимости. Так и жили - вечно подозрительный майор и старушка, которая пыталась угодить соседу или хотя не прогневить его своим обществом.

Тётя Надя захлопотала у железной печки, жравшей слишком много дров, Андрей же в своей комнате снял протез и осмотрел культю. Плохо дело: подложенная ткань с ватой пропитались сукровицей, появился отёк. Про боль и говорить нечего. Она просто рвала ногу. Пришлось взять костыли, которые ему после операции всучила тётя Надя. Раньше они принадлежали её отцу, сдохшему от барской болезни - подагры.

На кухне на самодельном столе уже появилась скатерть со слежавшимися складками, блюдо с двумя кусочками сахара - вкладом тёти Нади в праздник - и чайная пара. На печке пускал пар закопчённый чайник, воняя травой и нищетой. Андрей выложил баранки на блюдо, но налил себе чаю в кружку. Тётя Надя взяла баранку дрогнувшими пальцами, Сухарев помог ей справиться с тяжёлым, сделанным из снаряда, чайником. Старуха стала по глоточку втягивать чай. Послышался невозможно противный хлюпающий звук. С таким в госпитале раненый боец Рабоче-Крестьянской милиции, у которого была раздроблена челюсть, учился заново есть и пить. Видимо, лицо Андрея исказилось.

Тётя Надя положила свою баранку на блюдо и тихо сказала: "Я уже сыта, Андрюша. Пойду прилягу. Погода нынче слякотная". И вышла. Ну не бежать же за ней? Сухарев в одиночку отпраздновал своё включение в следственно-оперативную группу. И стал ждать звонка. Время шло; крохотные, у самого потолка, окна затягивали сумерки. Большая стрелка на часах, похожая на восклицательный знак, неумолимо тянула за собой маленькую. А звонка всё не было. Сухарев несколько раз выходил через чёрный вход покурить, смолил папиросу за папиросой. Вот уже и ночь упала на город, превратила мглу за окном в тьму-"выколи глаз". Телефон молчал.

В первом часу ночи Сухарев пришёл в кухню, чтобы глотнуть холодного чая. Появилась и тётя Надя, кутаясь в шаль. Она была бледна, как смерть, но, еле шевеля синеватыми губами, предложила помощь:

- Позвонят обязательно. Но я же вижу, как ты мечешься, Андрюша. Приляг хоть на чуть-чуть. А я у телефона сяду, сразу возьму трубку, как зазвонит.

Её огромные бледно-голубые глаза в морщинистых веках смотрели словно не отсюда, из бывшей подсобки, превращённой в кухню, а откуда-то издалека. И Сухарев согласно кивнул, ушёл к себе, вытянулся на кровати. Боль потихоньку стала отступать. Казалось, он только на секунду закрыл глаза.

Очнулся от пронзительного звонка. "Чёртова вредительница, не разбудила", - подумал Сухарев, сгрёб костыли и еле успел взять трубку.

Раздался незнакомый голос:

- Майор в отставке Сухарев, второе отделение ГЭУБЭБЭ, часть один?

- Слушаю! - радостно гаркнул Андрей.

- Выезд сегодня в шесть ноль-ноль, за вами прибудет машина.

Сухарев глянул на бабку. Она с закрытыми глазами завалилась на табурете и упала на пол. "Ну вот ещё не хватало", - подумал Сухарев и посмотрел на часы. Половина шестого! Ему пятнадцать минут только протез надевать! Он быстро открыл дверь, отделявшую их коммуналку от коридора другой, бухнул в дверь костылём, крикнул: "Тёте Наде плохо! Меня вызвали на службу, помогите!"

И энергично отталкиваясь костылями, почти пробежал к себе.

Ровно в шесть часов под окнами раздались хрусткие звуки ломавшегося под шинами ледка. Уже готовый Андрей выскочил из комнаты, запер её. Старуха всё ещё лежала на полу, никто из соседей не вышел. "Вот гады недорезанные!" - подумал Андрей и выскочил в ночную темень.

Сердце полыхнуло радостью: всё было как всегда, запах табака из "эмки"; рукопожатие напарника Кокоурова Ваньки; быстрая езда по "горбатым" улицам города; острое будоражащее ощущение близкой опасности и готовность к схватке с противником. "Ты как?" - шепнул ему Ванька, и Сухарев поднял большой палец вверх. Очень хотелось спросить, по какому поводу состоялся сегодняшний вызов, но Андрей смолчал. Их работа всегда была секретом. Иначе - провал дела и большая беда.

Странно, что шофёр подогнал машину к давно закрытому магазинчику на бывшей Лопухинской, ныне улице имени Клары Цеткин. Дверь открылась, и Сухарев с товарищем и ещё одним незнакомым человеком вошли в тесно заставленным стульями зал. Но народу было мало. Андрей украдкой, мимолётным профессиональным взглядом оглядел присутствующих. Все в гражданском, почти все незнакомые. Вошёл человек в кителе полковника, и у Андрея забилось сердце. Этот человек был живой легендой, имел почти неограниченную власть, и множество побед над бандитскими бандами. Его речь Андрей выслушал, как через сон. Во время неё он видел только красные от недосыпа глаза, жёсткие морщины и вертикальные складки у губ.

Но суть, кроме обычной вступительной речи о политической обстановке и решениях правительства, Сухарев уловил чётко. До их города добрались "сортировщики". Возможно, они действовали давно, и только слепцы с неудовлетворительным уровнем разведывательно-оперативных мероприятий могли не связать воедино серию налётов на поезда, грабежей и убийств. Сухарев догадывался, что эти слепцы уже арестованы и пойдут под трибунал. Только так и нужно работать с персональным составом - отнять, отрезать гнилое и больное, как гангренозную конечность, чтобы народ мог спокойно жить и трудиться.

"Сортировщики" были разветвлённой и многоуровневой бандитской структурой. И при том очень хорошо информированной. Так что чистка в рядах НКВД вполне оправдана как превентивное, то есть предупреждающее мероприятие. "Сортировщики" не гнушались ничем. Главный доход они получали с налётов на товарняки и пассажирские поезда дальнего следования, которые случались среди безлюдной части путей: паровозы просто останавливали предупреждающими сигналами. Машинисты, конечно, тормозили составы: мало ли, вдруг впереди поломка путей. И начиналась вакханалия, потому что после налёта мало кто оставался в живых. Но именно мёртвым как раз везло, потому что своей смертью они исключали себя из списка подозреваемых. Причём пассажиры так называемых мягких вагонов, которые стали цеплять к составу только в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, исчезали целыми семьями. Оставшиеся заливались кровью. Да и в жёстких вагонах людям доставалось: поклажи потрошили, под угрозой оружием отбирали спрятанные ценности и деньги. И без разбора награждали людей точными ударами ножей, предпочитая перерезанное горло. Однажды двое потерпевших, которым повезло уцелеть во время налёта, дали противоречивые показания: один сказал, что налётчики были в форме РККА, другой - в серых шинелях с красными ромбами ОГПУ. В следующих случаях тем, кого не убивали, повреждали глаза. "Кровавые" налёты всё же были редкостью, грабёж товарняков казался поставленным на поток.

В НКВД ломали головы: почему бандиты не встречали сопротивления? Ведь ехали же на поездах командированные военные с табельным или наградным оружием, наконец, просто физически сильные люди. И вроде бы нашёлся такой незначительный факт: за несколько минут до побоища по вагону проходил старичок, одетый очень просто, по-деревенски, искал свою семью. Замешкался, запутался с билетами, вот и пошёл по всем вагонам. Что было не так с этим старичком? Кассирам дали задание обращать внимание на старцев, приобретающих билеты. И скоро линейные органы милиции были просто завалены сведениями о таких пассажирах. Попробовали их задерживать и проверять. И это стало большой неудачей. А "сортировщики" затаились, долгое время не трогали пассажирских составов.

Решили зайти со стороны сбыта товаров. Почти в каждом магазине, особенно комиссионных, посадили своих людей. Но все накладные и квитанции всегда оказывались в порядке. Хотя как не особо искушённому следователю различить подлинный документ и подделку? Всех граждан, сдающих ценности, проверяли. Но оставались ещё и рынки, где торговля была стихийной и практически неконтролируемой.

Что касается охраны составов, то её назвали "командой смерти". После налёта не выживал никто. Повис в воздухе и вопрос: а куда девались исчезнувшие? Вопрос о вербовке даже не стоял: чтобы оказаться вовлечённым в бандитское сообщество, нужно хотя бы объявиться. А люди словно испарялись в кровавой бойне.

Не срабатывал и старинный, известный с дореволюционных времён, способ внедрения в банды. Всякий раз свой человек оказывался в мелкой шайке преступников. Если удавалось предупредить действия бандитов или даже раскрыть дело, задержав почти всю шайку, ниточка к "сортировщикам" обрывалась. В нескольких случаях человек под прикрытием уже после задания оказывался страшно, изуверски казнённым. Иногда вместе с семьёй. И это говорило о том, что потерянный след привёл бы к настоящим "сортировщикам", а не простому бандформированию.

По мере доклада человека в полковничьем кителе, к которому никто бы не рискнул сейчас обратился согласно званию, Андрей Сухарев понимал, отчего он оказался здесь, среди людей, которые будут разрабатывать "сортировщиков" в их городе. Во-первых, он имел большой опыт работы, правительственные награды. Но и взыскания тоже. Сухарев не надеялся на советский суд и наказания. Ни один срок не перевоспитает человека. Поэтому он был склонен застрелить бандита при задержании. Во-вторых, он одинок из-за скрытого в душе пламени борьбы за идею. Да и ни одна женщина не смогла бы разделить с ним жизнь, полную одинокого ожидания и постоянных таинственных исчезновений. А он просто не выносил постоянной тяги временных сожительниц к созданию мещанского гнёздышка с мебелями, посудой, бесполезным вещичками. В-третьих, Сухарев отличался фанатизмом. Если он больше не может сидеть в засадах, вести преследование, проводить задержание, то у него есть зубы, чтобы вырвать кадык бандиту; меткий глаз "ворошиловского стрелка", чтобы пальнуть с любой руки. И ненависть к врагам. Его, калеку-инвалида, привлекут к работе под прикрытием. И он постарается не подкачать.

Но такой роли под прикрытием Сухарев не ожидал. Думал, что будет изображать пассажира, обывателя, человека из массы. А он должен стать нищим-попрошайкой на гигантском рынке в центре города. Его напарником будет Кокоуров Ванька, который пришёл в органы на три года позже, но оказался счастливчиком - уцелел. Ваньке полагалась должность управляющего чайной, где народ мог перекусить, поговорить, втихаря выпить водочки. А Сухареву предстояло пополнить ряды попрошаек, которые сидят, выставив напоказ свои увечья, и клянчат у жалостливых граждан копеечку.

Андрею было велено отсиживаться дома, не бриться, не стричься, не мыться и привыкать к новому протезу - простой палке с резиной, примотанной проволокой. И пользоваться костылями. А потом сказать соседям, что его кладут в больницу, потому что нога продолжает гнить. И однажды исчезнуть. Ему сообщат, где он сможет получить остальной "маскарад" и дальнейшие указания.

После совещания Сухарева подвезли только до аптеки, где он должен был купить бинты и вату. А потом он потопал домой.

К счастью, тела тёти Нади уже не было. Андрей запоздало помянул её доброй мыслью - старушка умерла на посту возле телефона. Но когда он выносил ведро с мусором, его остановила соседка из коммуналки напротив и затараторила:

- Андрей Ильич, это несправедливо: мы в одной комнате вчетвером, Синцовы - вообще впятером, а у вас теперь две комнаты.

Сухарев поднял на неё тяжёлый взгляд и спросил:

- Почему не сразу вышли? Я же постучал и крикнул. Может, тётю Надю ещё можно было спасти.

Соседка пошла в наступление. Брызгая слюной, сказала:

- А мы-то откуда знали, тверезый вы или нет? Может, беленькой перебрали и какую-то службу выдумали. А мы потом вызвали милицию и врача. И вот врач-то пену со рта у покойницы взял, понюхал и сказал, что миндалём пахнет. А это убивство, не иначе. Может, кто-то захотел однолично комнатами владеть и притравил старушку.

- Откуда вам известно, что обе комнаты теперь мои? - Сухарев проигнорировал её напористо-обвинительные слова и задал свой вопрос.

- Так управляющий приходил и распорядился. Ещё сказал, что у него есть нотариально заверенное завещание тети Нади. Теперь все её вещи - ваши. А мы бы в её комнату молодых отселили, дочка уже беременная.

- Разговаривайте по этому поводу с милицией и управляющим, а не со мной. Может, кто-то из особо нуждающихся в расширении жилплощади "притравил" тётю Надю, - сказал Андрей и обошёл обомлевшую соседку, как поганое место.

Сухарев впервые за долгое время достал пресловутую "беленькую", спрятанную от самого же себя с тех времён, когда ещё не научился справляться с фантомными болями. Если быть честным, он по первости действительно чуть не спился, пытаясь хоть немного забыться от мучительного состояния, когда рука тянулась к наградному браунингу. "Выстрел в висок - и конец мучениям", - думал тогда Сухарев. Спасла тётя Надя. Она приносила ему опийную настойку её отца, когда-то мучившегося от подагры, и наливала сначала по десертной ложке, а потом всё меньше и меньше.

Сухарев выпил одним глотком треть кружки водки и прошёл к комнате умершей. Её не опечатали, но пытались произвести обыск, хотя из-за обилия вещей сделать это было практически невозможно. Нестерпимо воняло духами. Видимо, во время обыска кто-то случайно раздавил флакон. На покрывале узенькой койки он обнаружил странный сундучок, явно уже кем-то осмотренный и выставленный так, чтобы сразу броситься в глаза. Открылся он не сразу, распавшись на две половинки с многочисленными фарфоровыми баночками. Да ведь это набор для наведения красоты светской красавицы - грим разных цветов и оттенков! Сухарев окинул ненавидящим взглядом скопление свёрнутых и завалившихся ковров, сундучки, статуэтки, вазы, выдохнул воздух, полный душистой пыли, и вышел. Сундучок взял с собой - пригодится, он же теперь принадлежит ему.

Выпив ещё водки, попытался рассуждать: уж очень вовремя умерла тётя Надя. И не для соседей, а для него лично: никто не будет знать, когда он приходит-уходит и в каком виде. И сундучок оставлен очень кстати. Сухарев развернул свёрток с новым протезом, попытался надеть и встать, опираясь на него. И тут же упал на койку: держаться вместо искусственной стопы на деревяшке оказалось совершенно невозможно. Разве что с костылями... И грим испробовал. Получилось отвратно. Но он постарается, время ещё есть.

Соседей таскали в милицию, на неделю задерживали главу семьи, выпускали, снова задерживали. К Сухареву никто не зашёл, кроме управляющего с новыми бланками квартплаты. Ему он и сообщил: кладут в госпиталь, будет, скорее всего, новая ампутация. Так что расплатится по квиткам заранее.

И наконец он дождался звонка: "Главная, шесть, четыре, завтра, пять". Понятно: главной в городе считалась улица Карла Маркса, соответственно, он должен явиться в пять утра по адресу - дом шесть, квартира четыре.

Из этой квартиры вышел он уже неопрятным мужичком в латаном-перелатанном зипуне, широких штанах, обмотках и в одном ботинке, который, как говорится, "просил каши". Вторая штанина была примотана верёвочкой к деревяшке. Костыли ему дали другие, неполированные, сделанные из грубо струганного дерева, но необыкновенно тяжёлые. Значит, внутри есть утяжелитель на случай борьбы. Рожа у мужичка была испитая, раздутая, страдальческая. На одном из задержаний три года назад Сухарев лишился части зубов, и ему поставили мостовые протезы. И он, хлебая водку, при помощи прокипячённых долота и отвёртки самостоятельно снял их. Так что из-за болей, рвущих челюсти и ногу, он вполне вписывался в ту компанию, в которую попытается влиться.

Рынок открывался в девять, но уже в половине седьмого нищие занимали свои места у ограды. То и дело вспыхивали свары, две старухи подрались из-за высокого ящика у самых ворот. Наряд милиции ненадолго всех успокоил. Тут и появился весёлый и незлобивый, согласно легенде, дядя Дюша, он же майор НКВД отдела по борьбе с бандитизмом, Андрей Сухарев.

- Ой да братушки, дядюшки, батюшки, здрасьте вам всем от дяди Дюши! И бабонькам-красавицам поклончик! Дозвольте рядышком присесть ради кусочка хлебушка! - завопил он невнятно из-за боли в челюсти.

Минуту-другую его рассматривали, а потом в ответ раздались злобные выкрики и мат. Все советовали ему убраться подальше, пока цел. Старуха, проигравшая бой за ящик, подскочила к нему и дёрнула за плечо, так что дядя Дюша невольно развернулся. Резиновая нашлёпка заскользила, и он полетел лицом вниз, расцарапав щёку до крови. Увы, самому подняться со снега было практически невозможно, но никто не торопился помочь. И дядя Дюша запричитал, что кусочка хлебца ему уже не нужно, он согласен и на крошечку, пополз к столбу ворот на коленях и еле-еле, срываясь, поднялся на ноги. Кто-то из нищих сунул ему оброненные костыли. Эта сцена не принесла уважения бабке-драчунье, зато вызвала молчаливое сочувствие дяде Дюше со стороны остальных побирушек. А он крикнул, не скрывая боли, но и не переставая ёрничать:

- Это она меня за то толкнула, что я её вчера в конюшнях на сене не повалял!

Нищие загоготали: пустые конюшни бывшего конезавода считались местом встреч вконец опустившихся продажных женщин с клиентами без всякой платы, только за глоток кипятка и краюху хлеба. Если повезёт - за полкружки самогона.

- Врёшь, говна объевшийся! - заверещала бабка и вызвала много насмешек.

На сцену обратил внимание патруль. Молоденький милиционер подскочил к дяде Дюше с искренним сочувствием в глазах и сказал напарнику:

- Товарищ лейтенант, давайте позволим ему за ворота пройти, пусть хоть отсидится. Можно и за врачом послать.

Но лейтенант был стар, опытен и суров. Он потребовал у дяди Дюши:

- Ваши документы!

Дядя Дюша, пуская слезу, объяснил:

- Да я ещё летом, как в город пришёл с Ермолинки да подрядился на мукомольном мешки считать на загрузке, зашёл после авансу в трактир, или как теперь питейное называют, не знаю. Присел, значит, к столику, заказал чекушечку. Выпил и опамятовался утром у пруда. Ни документов, ни копеечки... Сейчас у меня только один документ, в штанах, да и тот пока не рабочий после вон той рожи... - И дядя снова указал на бабку, которая лаялась потихоньку с товарками.

Нищие снова заржали, улыбнулся и патруль.

На предмет проверки документов Сухарева инструктировали. Летом действительно случались в рюмочных отравления, когда выпивоху, потерявшего за столом сознание, вытаскивали за руки-ноги и волокли куда-то. А когда на него наталкивались патрули, отряды конной милиции или просто добропорядочные люди, то человек оказывался ограбленным. Но это действовали местные мелкие бандиты, которых быстро повязали.

- А ты что, считать умеешь? - недобро заинтересовался лейтенант.

- Умею, товарищ капитан, - польстил якобы от незнания чинов дядя Дюша. - Дядюшка-благодетель из-за моего увечья отправил в коммерческое училище, но помер скоро, платить стало некому.

Лейтенант кивнул дворнику, уже стоявшему за решёткой ворот, мол, впусти его. Тот загремел ключами, открыл и закрыл за нищим громадный замок.

Так в этот день дядя Дюша оказался первым, кто вошёл на рынок. Он уселся на сугроб возле крыльца чайной, пережидая, пока утихнет приступ боли, опустив голову. На крыльцо выскочила девчоночка-официантка в шерстяном платьице и ботиночках. Она бросила горсточку пшена воробьям и синичкам, зашикала на голубей. И вдруг встретилась глазами с нищим на сугробе. Андрей Сухарев снова столкнулся с проявлением неподдельной человечности. Хорошенькие бровки официантки дрогнули, губы затряслись, и она бросилась в чайную. Сухарев услышал, как она обратилась к кому-то:

- Зиновий Зиновьевич, можно я нищему кружку кипятку налью? Как бы он не замёрз у дверей-то!

Выглянул Зиновий Зиновьевич, он же Кокоуров Ванька, с прямым пробором вместо кудрявого чуба, в хорошем костюме, хмуро разрешил:

- Налей уж. Но чтобы я больше от тебя таких просьб не слышал.

Очень скоро девчонка вынесла ему кружку густого чая, обернулась: не видит ли кто, и вытащила из кармана фартучка кусок белого хлеба:

- Кушайте, дедушка. Кружку себе оставьте, она моя.

И быстро шмыгнула прочь.

Завтрак был весьма неплох. Но Сухарев мрачно жевал хлеб, костеря на все корки Кокоурова Ваньку. Он по русым буйным кудрям, тёмно-синим глазам и иконописно правильным чертам лица понял, что Ванька притащил в чайную свою сестру. Она жила с матерью в другом городе, заканчивала школу. Видимо, мать померла, и Кокоуров разрешил сестре приехать к нему, устроил её в чайную. Он нарушил негласное правило: держать семью подальше от работы и ради дела, и для общей безопасности. Сотрудника НКВД ничто и никогда не должно отвлекать от выполнения долга. Последствия могут быть ужасными. Кто позволил Ваньке так поступить? Знает ли руководство? В любом случае он сегодня же скажет об этом на Карла Маркса, шесть. А чай-то оказался ещё и сладким... правда, со вкусом собственной крови из раненых дёсен.

Вскоре на рынок ринулся поток продавцов и покупателей.

На явочной квартире связной передал ему задание: месяц назад в соседней области "сортировщиками" был разграблен вагон с галантереей и продукцией Тушинской чулочной, Подольской швейной фабрик и московской "Большевички". Нужно было проследить сбыт гражданами чулок и носков, светлых габардиновых пальто и женских платьев. Так было всегда: похищенное быстро сбывалось в другой области. Всё было рассчитано верно, там, где ограбили, везде полно милиции и сыщиков.

Хмурый и злой дядя Дюша постарался придать глазам умильное выражение, навесить беззубую глупую улыбку и стал для начала нарезать круги возле крытых павильонов. Народ от него шарахался, но попробуйте-ка сделать это в толчее! Он заметил несколько карманных краж, но отвлечься от задания не смог. Милиционеров на рынке было достаточно: только четверо стояли возле павильонов, а в одном из них в стеклянной будке сидел капитан при телефоне. Случись что, здесь моментом окажется отряд конной милиции. Но дядю Дюшу что-то обеспокоило. Но совсем не то, что за ним самим, слоняющимся и время от времени просящим копеечку, строго наблюдали.

Всем чувством бывалого оперативного работника он ощущал... нечто неподвластное разуму. Наконец, когда его буквально затрясло от поганых предчувствий, он увидел аккуратного старичка с чистым мешком за плечами. Старец тянул за собой маленькое чудовище, уродца, и приговаривал: "Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно..." Изнемогая от отвращения и чувства опасности, дядя Дюша какое-то время двигался за ним. И всякий раз старичок произносил одинаковые слова... А как уродец мог слышать его слова и смотреть, если на его голове с башенным черепом, отсутствующими слуховыми проходами и кручёными кусочками плоти вместо ушных раковин вообще не было глаз! Нет, веки-то были, но они почти смыкались, и в крошечных щёлках мелькало что-то белое. Огромная голова урода болталась, заплетались ножки-спички в валенках, справное пальто на спине топорщилось горбом. Калеке было явно трудно идти, но он молча тащился за стариком.

Держась за спинами других людей, дядя Дюша постарался попасться странной паре навстречу.

"Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно..."

Внезапно какая-то хорошо одетая женщина пожалела уродца, вытащила из хозяйственной сумки расстегай, от которого даже на расстоянии нос дяди Дюши уловил сытный запах осетрины с луком, и протянула Сенюшке со словами:

- Возьми, несчастный малютка, покушай!

- Возьми, Сенюшка-ангелок, возьми да доброй женщине поклонись, - с лаской произнёс старик и выпустил Сенюшкину руку.

Хорошо, что дяде Дюше удалось опереться на щит с объявлениями, да что там, укрыться за ним! Потому что одной синей покойничьей рукой Сенюшка взял расстегай, засунул в широко распавшийся рот с ужасными длинными и частыми зубами, а другой, клешневатой, всего с двумя пальцами, легонько провёл по руке женщины, стянув с неё браслет и кольца. Народ обтекал с обеих сторон старика, женщину, Сенюшку и не видел, что добрячка залилась слезами, с благоговением, как на церковный образ, глядя на уродца, и подала ему ещё и своё портмоне, достаточно пухлое. Сенюшка замер. Портмоне забрал старик, снял мешок и кинул туда. А Сенюшка, успевший каким-то образом проглотить расстегай, снова открыл свой чудовищный рот и с хрустом откусил женщине пальцы. Причём несчастная жертва широко и счастливо улыбалась "малютке". Потом зажала обшлагом шубы рану и зашагала дальше.

Майор Сухарев видел многое, начиная с детства, которое пришлось на Гражданскую войну: порубленных на куски людей, жертв изуверского изнасилования, привязанных к лошадям и разорванных надвое. Но такого не могло привидеться даже в горячечном бреду, когда гнила его плоть. Этот старик и уродец оказались страшнее любого кошмара.

И всё же было нужно работать. Старик, скорее всего, и есть тот, кто проходил по вагонам перед налётами. Дядя Дюша собрался с силами и, отдышавшись, попытался снова найти старика и калеку. Они только один раз мелькнули в толпе у постового милиционера. Тот посмотрел на старика, и лицо его стало отрешённым. Зато у уродца мутная белизна из-под век выпятилась в виде матовых шаров и мгновенно спряталась. Милиционер остался жив-здоров, всё так же на посту. Но с Сухаревым приключилась беда. Какое-то время он не смог двинуться с места. Его толкали в спину, колошматили по ней, но ноги отказали. Хорошо, что на время.

Старик и его адовый ребёнок растворились среди толпы.

И вот тут-то дяде Дюше пришлось заняться тем, что ему было велено. Какая-то молодка в старомодном салопе стала продавать чулки из мешка прямо под носом у милиционера. Дядя Дюша подошёл к нему и шепнул:

- Товарищ старший лейтенант, нужно сообщить капитану. Вон та женщина торгует чулками. У неё целый мешок. Она явно спекулянтка, надо бы её проверить.

Милиционер будто и не услышал его слов и молодки не увидел. Дядя Дюша всё повторил, глядя ему в ошалевшие глаза, а старший лейтенант взял его за шиворот и вытолкал за ворота рынка.

Нищие встретили его подбадривающими возгласами, кто-то даже угостил настоящей папиросой и спросил:

- Ну что, не удалось на кусочек хлеба собрать?

Дядя Дюша весело ответил:

- Не... Не удалось. Но я ж как лиса из байки...

- А что за байка-то?

- Да вот встречает волк ползущую лису и спрашивает, чего это она не бежит и не прыгает. Лиса ответила, что упала нечаянно в берлогу к медведю, а он её того... снасильничал. Волк пожалел: и что ж ты, бедная, делать-то будешь? А лиса простонала: завтра снова нечаянно в берлогу упаду.

И дядя Дюша под смешки и ухмылки опять отправился на рынок. Он увидел, что представительный мужчина у самой стеклянной будки предлагал пальто из светлого габардина. Возле него крутились женщины, выбирая вещь себе по размеру. Сухарева осенила догадка: вся эта разнузданная торговля началась после обхода старика с уродцем всех постов милиции. И отрешённые лица сотрудников милиции под суровым взглядом старца, и вылезшая белая муть из век уродца как-то подготовили эту торговлю награбленным товаром. Но как примут его сведения на Карла Маркса? Вдруг сочтут сумасшедшим? А может, он и в самом деле повредился головой? Но не реагировать нельзя.

Дядя Дюша решился на настоящий позор для оперативного работника - обратиться за помощью к напарнику в первый же день работы. Он привязал кусок зелёной тряпки к костылю, вроде как тот повредился. И стал прохаживаться возле чайной, прямо напротив того окна, за которым была комнатёнка управляющего. Через некоторое время вышел Кокоуров, то есть Зиновий Зиновьевич, наградил напарника злобным взглядом и направился за здание чайной, где было расположено отхожее место для посетителей. Дядя Дюша немного подождал, двинулся следом. Как только он оказался перед дверью, она рывком распахнулась, и сильная рука напарника втянула его в тесноту и вонь с помостом над дырой, в которой журчала вода рыночной канализации. Кокоуров тотчас вывесил табличку "Закрыто на ремонт" и защёлкнул запор.

- Ты, брат, сдурел светиться в первый же день? Сказано ведь: встреча на рынке только для экстренных случаев! - в гневе сказал Кокоуров.

Сухарев вытер пот со лба своей шапкой со словами:

- Я видел старика с мальчишкой-уродом. Скорее всего, они побывали на всех постах милиции, и теперь никто из постовых не замечает торговли и чулками, и габардиновыми пальто. Когда я обратился к сотруднику, он меня вытолкал с рынка, несмотря на чулочницу рядом!

Кокоуров усмехнулся:

- Ну и что? Ты хорошо понял свою задачу: наблюдать, делать выводы, докладывать? Не организовывать задержание, даже не обращаться к постовым! Нашу цель напомнить - понять систему, которая выведет нас на "сортировщиков"?

Сухарев едва выговорил:

- И что теперь делать-то? Ты видел количество людей на рынке? Сегодня запросто может разойтись большая часть товара. А если задержать продавцов? Разве информация от них не поможет? А сами постовые, капитан в стеклянной будке? Почему нельзя их допросить, чтобы понять механизм воздействия на них? А старик...

Кокоуров перебил:

- Вот про старика и доложил бы... И про уродца этого... Чтобы завтра на них полюбовалось ещё больше людей. И не упустило бы из виду, как это сделал один-единственный наблюдатель, а хвосты отправило... Ты хоть понимаешь, какого дурака свалял? Я сегодня доложу об этом.

Тут не выдержал Сухарев. Возможно, сказалось полуторагодовое отсутствие оперативной работы, наблюдение за феноменом, который он был не в состоянии объяснить, а может быть, косвенное влияние этого чёртова старца с ребёнком... Но в его голове всё сложилось одно к одному. А тут Ванька со своим обличающим тоном и чисто учительской нотацией... И майор сказал:

- Я тоже доложу, что ты привлёк к работе в чайной свою сестру. Девочка, невинная, добрая, чистая и непривычная ко всякой грязи, и на таком задании, как подслушивание возможных разговоров пьяных мужиков! Да она хоть что-то из них поймёт, а? Ты тоже дурака свалял, брат.

Кокоуров открыл туалет, оттолкнул Сухарева и вышел. Всё случившееся дальше нельзя было объяснить ничем, кроме насмешки судьбы. Выйдя следом за взбешенным Ванькой, Сухарев увидел, что от рынка семенит в своих ботиночках по наледи улыбающаяся Анютка, Ванькина сестра. В её руках были бумажные пакетики Тушинской чулочной фабрики. Видимо, девчуля услышала, что торгуют чулками, дефицитным товаром, и сбегала в павильон за обновкой. Она, конечно, и подумать не могла, что на пять пакетов не хватило бы и половины её зарплаты. Но она ведь так молода и неопытна!

Ванька подбежал к ней, дал затрещину. Анютка расплакалась. Он стал её спрашивать, и она показала на павильон. Ванька потащил за собой сестру, ввинтился с нею в толчею, хотя она изрядно поредела из-за близкого закрытия рынка. Подбежал к чулочнице, схватил её вместе с товаром, подволок к безучастному постовому. Наорал на него, а потом двинул ему в рожу. Из-за короткого ослабления хватки Кокоурова ради мордобоя чулочница успела скрыться. Ругавшийся брат и плакавшая сестра прошли мимо Сухарева в чайную.

У дяди Дюши был такой несчастный вид, что ему накидали в кружку порядочно мелочи. Что ещё сегодня мог сделать майор под прикрытием? Только закрепиться на рынке. И он снова навесил глупую улыбку, вышел к нищим, которые собрались расходиться.

- Ого! Хорош улов! - сказал один из попрошаек. - Что делать будешь с таким богачеством?

Это была явная проверка. Хоть это сегодня правильно воспринял неудачливый майор. И дядя Дюша сказал:

- Так это... отметить бы надо...

- А сколь не жаль для убогих товарищев? - продолжил попрошайка.

- А ничё не жаль! - расщедрился дядя Дюша.

- Мотыга, доставай полулитровую! - велел попрошайка нищенке, видимо, приторговывавшей из-под полы самогоном.

Сначала налили новичку. Он корячился-корячился, задирая голову и наклоняя кружку, но лихо вылил самогон себе на лицо. В рот, конечно, тоже угодило. Потом угостились все, кто не разошёлся. Дядя Дюша ушёл почти последним.

Он неторопливо отправился на Карла Маркса, шесть. Анализировал, вспоминая каждую мелочь. И убеждался, что говорить о всяких чудесах типа громадного рта с частоколом зубов, выпячивающихся бельм очень глупо - ну кто в такое поверит? Тогда он придумал тактику: попросит позвонить в больницы, поступала ли женщина, потерявшая пальцы, и построит доклад в соответствии с ответом. Если поступала - расскажет всё. Если нет - смолчит про "чудеса". Но вот старик станет главной фигурой его сообщения. А про Ванькину сестру обязательно доложит! Не должна юная девушка "вариться" на адовой кухне преступного мира.

Явочная квартира находилась в торце без окон кирпичного дома. Видимо, это была бывшая дворницкая. Сухарев, уже привыкнув к боли от нового протеза-деревяшки, всё бродил поблизости, ожидая условного сигнала: на окно поставят керосиновую лампу, а потом передвинут её. Кокоуров так и не появился. Видимо, сведения у них будут принимать по отдельности.

Его встретил всё тот же связной и сразу же спросил:

- Сегодня на улице вблизи рынка подняли упавшую без сознания женщину, отвезли в больницу. Как оказалось, у неё ампутированы пальцы. Хирурги сказали, что, судя по мелким обломкам костей, они откушены каким-то странным животным. Количество зубов у него явно больше, чем у обычной собаки, более того, не различаются резцы и клыки. Вы что-нибудь можете сказать об этом случае?

И Сухарев выложил всё про старика и уродца. Признался в своих ошибках, поведал о разговоре с напарником и, конечно, высказался против его сестры в чайной. В ответ услышал только одно: "Спасибо. Продолжайте работать".

На привычном протезе до дома он добрался легко, хотя и устал неимоверно. Сразу же, как только он вошёл в подъезд, открылась дверь соседской коммуналки, и к нему бросилась ненавистная женщина, чей муж был задержан. Она хотела было упасть перед Сухаревым на колени, и ему едва удалось удержать её. Женщина извинялась, сюсюкала и клялась-божилась рассказать ему тайну, которая поможет её мужу выбраться из кутузки.

Сухарев из последних усилий пригласил её на кухню. Как же он ненавидел эту склочницу, запутавшуюся в своём вранье и интригах! Но он уже чувствовал себя на службе в НКВД, а стало быть, был обязан выслушать каждого. Женщина поставила условие: она раскроет ему тайну гибели тёти Нади, если он скажет, что сам нашёл в её комнате какую-то записку. Сухарев молча указал ей на дверь. И соседка, как говорится, раскололась без условий.

Оказалась, что она первой пришла к трупу тёти Нади. И прежде, чем позвать мужа и вызвать по телефону, который висел перед ней на стене, врача или милицию... отправилась в комнату "старорежимной" искать спрятанные драгоценности. Почему эта дура решила, что старушка, почти прозрачная от голода, скрывает у себя какие-то ценности? В картинах и статуэтках соседка не разбиралась, вазы были без надобности, а вот столовое серебро, украшения она бы прихватила. Но увы, комнатка-гладильня напоминала забитый до предела склад, где даже хозяйке трудно отыскать нужную вещь. Соседка успела только разворошить и сложить обратно постель. А вот в молитвеннике она нашла записку. И в ней почерком тёти Нади было написано: "Да простит меня Господь, я хочу умереть. Но закончу жизнь добрым делом". Рядом валялся футлярчик из-под крохотных таблеток. Всё это говорило о том, что старушка ушла из жизни добровольно. И муж соседки ни в чём не виноват. Вот только бы Андрей Ильич сказал, что нашёл записку сам...

Сухарев пристально и долго смотрел на женщину, пока она не разрыдалась и не ушла сама.

Майору самому от диких фантомных болей хотелось выбить себе выстрелом мозги. И он сделал бы это, если бы не тётя Надя. Да, он не любил её, отвергал всей своей сутью крестьянского сына, преданного завоеваниям революции. Он не мог не подкармливать помиравшую от голода старуху из своего пайка и продуктов, купленных на неплохое жалованье. Подкармливал и думал: а не оказывает ли помощь врагу народа? Он выполнял тяжёлую физическую работу по неблагоустроенной квартире, чинил, столярничал... и только терпел несчастную. И она с достоинством принимала его классовую ненависть. Не отвечала на неё, обращалась к нему как к человеку вне сословий. Каким добрым делом она хотела закончить жизнь? Уж точно не помереть прежде, чем примет звонок Андрею. Старуха была искренне рада тому, что он вновь обретёт любимую работу, почувствует себя мужчиной и бойцом, а не инвалидом. А если дело было так: она лишь упала в обморок, к которому была близка - он ведь сам видел её состояние. А синильная кислота на её губах появилась уже после обыска соседки?.. Тётя Надя могла очнуться и увидеть, что воровка орудует в её комнате.

Он раскроет это крохотное коммунальное дельце. И виновный понесёт неизмеримо большее наказание.

Сухарев прошёл в комнату умершей. Снова засвербело в носу от резкого запаха раздавленного флакона с духами. Он уселся на койку, еле втиснув ноги под стол, который стоял слишком близко. Зачем старуха хранила всё это барахло? Просто как память о прошлом? Но главное - зачем она завещала все вещи своему соседу, который не терпел ничего "старорежимного"? Может, именно в этом заключалось то "доброе дело", которым она хотела завершить жизнь? Но просто не успела рассказать... Андрей, избегая её, сам не дал себе шанса узнать о нём.

Вот эта тяжёлая ковровая скатерть с кистями на столе. Если бы старуха продала её, она смогла бы месячишко нормально питаться. А... нет, у скатерти был изъян - подрезанные кисточки. Для чего это сделано? И чем дольше смотрел Сухарев на них, тем больше понимал: это какой-то примитивный шифр. Тринадцать подрезанных кистей... одна целая... одна подрезанная... Да уж, шифровальщик из бабы Нади плохой. Подрезанные кисти - номера букв уже реформированного алфавита. И они складывались в слово "ладанка".


Часть вторая

Сладкий чай с привкусом крови


Всю ночь Сухареву досаждали кошмары. То ему снились жёсткие пассажирские вагоны с кучами окровавленной поклажи, но без единого человека. То перед глазами вставали товарняки, доверху забитые спрессованными трупами. То на него смотрела громадными светлыми глазами в морщинистых веках тётя Надя. Именно такая, какой он видел её на кухне. Но вместо сочувственно-уважительного предложения помощи её синие губы шептали непонятные слова на странном языке. То просто звучал её голос: "Ладанка... ладанка". Его прерывала отвратительная ласковость старца с рынка: "Смотри, Сенюшка-ангелочек, смотри внимательно..." Сухарев ещё в госпитале привык переживать бредовые состояния без всякого ущерба для себя: ну, приснилось... ну, привиделось... Так в этом же нет ни грамма правды. Это болезнь, вызванная травматичным врачебным вмешательством, да работа микробов в организме. Вон, советские врачи себя специально заражали возбудителями страшных болезней, чтобы найти сыворотку для лечения народа. А ему, видите ли, собственный организм мешает сладко спать. Короче, все кошмары и бред Сухарев игнорировал даже во сне. И никогда не переносил их на реальность.

Но именно в эту ночь ему кое-что привиделось и послышалось. В комнате с каменным полом, где не было ни единого коврика, чтобы случайно не зацепиться и не запнуться, раздался громкий и гулкий звук упавшего табурета. Сухарев сам поставил его в целях предосторожности над люком для когда-то стекавшей воды.

Андрей поднял голову: вроде бы табурет лежал на боку. Он зажёг спичку. Действительно, табурет свалился. Но почему? Ещё при вселении он еле смог отодрать заржавевший люк, осмотреть мелкую решётку, похожую на сито. Она была нужна для удержания мелких украшений господ, случайно оказавшихся в белье. А под ней была уже другая, крупноячеистая. И трубу возле фундамента пришлось откопать чисто в целях безопасности. В неё пролез бы разве что трёхлетний ребёнок. Водосток из бывшей прачечной уходил в канализацию почти под прямым углом. И даже если вздумалось бы в него влезть малышу, он просто сломал бы себе позвоночник. Так что за сточный люк Сухарев мог бы поручиться.

Скорее всего, дрогнул разрушающийся фундамент старого каменного дома. Ему ведь уже больше двухсот лет. Майор повернулся к стене и прикрыл глаза. Засыпать уже нельзя - скоро нужно собираться на явку, потом идти на рынок. Да и сонливость уже прошла из-за проклятого табурета. Против воли пришли мысли о тёте Наде. Её ведь нужно похоронить, а кому этим заниматься, как не наследнику? Да и ладанку нужно найти. Ведь не просто так сделала старуха примитивную шифровку. Она, возможно, предполагала: войдёт наследник в комнату, сядет на кровать из-за того, что все стулья завалены, увидит сразу же скатерть. И поймёт... А голова Сухарева понимать отказывалась. В Бога он не верил, в силу церковных предметов от всяких ладанок до икон тоже. И тётя Надя об этом прекрасно знала. Значит, в неизвестной пока вещице было что-то совсем другое... Связанное с добрым делом. Мысли путались, вязли в воспоминаниях о старушке, пропитывались сожалением о том, как относился к ней Сухарев раньше.

И вдруг по комнате пронёсся шёпот, больше похожий на шелест:

- Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно...

Сухарев узнал этот голос. Вздрогнул, конечно, от неожиданности, но не испугался. А вот когда внизу, в стоке, что-то заскребло и заскрежетало, майору стало не по себе. Конечно, он стал убеждать себя, что это крысы. Но грызуны не могли произвести таких звуков, словно бы кто-то выламывал решётку. Воображение тотчас нарисовало картину: из трубы по стоку лезет вверх Сенюшка, уродец с башенным черепом... Его голова вытягивается, деформируется, откидывает люк. И он белыми щёлками глаз обводит комнату. А потом из-под век выпячиваются шарообразные бельма и находят Сухарева...

Майора прошиб пот, зачастило сердце... Он на самом деле не решался повернуться и посмотреть на люк. Разумом-то понимал, что это всего лишь разыгралось воображение. Настоящий страх - это когда тебе в лоб смотрит дуло нагана, а не странные звуки старого дома. Сухарев развернулся. Конечно, всё оказалось на месте: и валяющийся табурет, и люк.

Майор зажёг лампу, в которой осталось мало керосина, и стал обрабатывать культю. Опухоль ползла вверх по ноге, мышцы затвердели. Он впервые подумал о том, как скажется работа, которую оказалось так сложно добиться, на его здоровье. И снова подумал о тёте Наде, немного переиначив её предсмертную записку: когда жизнь не складывается, лучше завершить её добрым делом. И если НКВД всё-таки удастся справиться с "сортировщиками", это станет его личным добрым делом, после которого и помереть не страшно.

Он закрыл теперь уж свою личную двухкомнатную квартиру на ключ и зашагал по улице. Повалил снег, засыпая колдобины на тротуаре, и Сухарев похвалил себя, что вышел пораньше. Упасть инвалиду - пара пустяков, достаточно просто запнуться или оступиться, а вот подняться готовым к тяжкой работе - это трудно. Если он хочет помочь поймать бандитов, ему нужно поберечь себя.

На Карла Маркса он дождался сигнала и вошёл в уже открытую дверь. Связной, совершенно безликий человек, которого встретишь на улице и не узнаешь, кипятил на плитке воду в маленькой кастрюльке. Похоже, он не спал всю ночь.

- Хотите кофе?

Сухарев растерялся. Он этот барский напиток пил раза три в своей жизни, удивляясь, почему люди любят такую горечь. То ли дело крепкий чаёк! Но почему-то кивнул.

Связной высыпал из жестяной банки молотые зёрна в кастрюльку, подержал чуть-чуть на огне и накрыл крышкой. А потом неожиданно спросил:

- У вас есть какие-то личные проблемы, Андрей Ильич?

Сухарев честно рассказал о смерти тёти Нади, своих подозрениях, наследстве, шифровке и необходимости похоронить старушку.

Связной плеснул ему в чашку густой коричневой жидкости и сказал:

- Трудно вам придётся...

И вот в эту минуту Сухарев ощутил, что в нём сомневаются. Он сказал:

- Я справлюсь, я со всем справлюсь! Полтора года ждал, пока снова могу быть полезным делу! Но и смолчать счёл нечестным.

Связной улыбнулся:

- Я не ожидал от вас иного. Сегодня вы вернётесь домой с квартирантом. Он и поможет решить проблемы.

Несмотря на то, что кофе показался отвратным, Сухарев искренне поблагодарил и за напиток, и за помощь.

- С сегодняшнего дня явочная квартира переносится на Ленинградскую, адрес тот же. Ваша задача - понаблюдать за переходом из рук в руки старых, ношеных вещей, ювелирных товаров. И вы можете смело обращаться при любом подозрении к работникам правопорядка.

Сухарев не выдержал:

- А старец? Вдруг он снова...

Связной улыбнулся:

- Не вдруг и не снова... На этом всё, желаю удачи.

Майор переоделся в "маскарадное" и отправился на рынок.

Ему всё показалось предельно ясным: старик с уродом больше не появятся, они сыграли свои роли в одурманивании постовых и капитана; спекулянтов, скорее всего, повязали, и они оказались обычными перекупщиками. Сотрудников милиции на рынке непременно заменят новыми. А ему предстоит ловить рыбёшку, которая настолько мелкая и юркая, что проходит через все сети. Во внутреннем кармане зипуна он нашёл свёрнутые в трубочку купюры. Значит, нужно будет толкаться среди продавцов старья, прицениваться... И постараться схватить кого-нибудь за руку.

Перенос явочной квартиры означал, что операция НКВД на рынке практически провалена. Наверное, из-за его и Ванькиной горячности. Или дурости. Или наглой насмешки судьбы.

На рынке его встретили достаточно приветливо, но сдержанно: попрошайки присматривались к новым постовым у ворот. Но свободный ящик из-под гвоздей для него нашёлся сразу. Дядя Дюша, балагуря и отбиваясь от насмешек, уселся и с наслаждением вытянул ногу с деревяшкой. Если быть честным с самим собой, то сюда он добрался еле-еле и не чувствовал сил нарезать круги по рынку. Его бил озноб, подташнивало от кофе. Зато голова работала необыкновенно ясно. Он подмечал всё, и ни одно слово не ускользало от его внимания. Попрошайки смаковали вчерашние новости. Упомянули даже то, что управляющий чайной Зиновий набил морду сестре, которая спустила все деньги на чулки. Он попытался вернуть товар и забрать растраченное сестрицей, но торговка сбежала. А вообще вчера выловили пятерых спекулянтов-перекупщиков.

Дядя Дюша ждал хоть намёк на старца с Сенюшкой-уродом, но, казалось, они остались невидимыми для всех, кроме него! А вот про женщину, которая потеряла сознание из-за того, что кто-то лишил её пальцев, потолковали всласть. Версия нищих была такая: кто-то просто отхватил ей руку, не заморачиваясь простым грабежом. А к милиционерам она не обратилась из-за помутнения разума от боли. Шла себе, пока не упала без чувств.

Мотыга внесла сумятицу в разговор, заявила, что это невозможно: её брат рубил дрова и саданул топором по пальцам, они на коже повисли. А уж как орал-то, вся деревня слышала. И когда через два дня она с ним доехала до фельдшера, который ему рану зашил, тоже орал. Ещё один безногий мужичок подтвердил: боль такая, что терпеть её безголосо невозможно. Он на Гражданской ногу потерял, до сих пор свой вой помнит, не говоря уж о муках.

- Спирту налили, велели чуть ли не стакан разом выпить, палку в зубы сунули и как зачали полосовать! А вот когда пилу взяли, тут я словно в тёмную яму провалился, орать перестал и ничего не запомнил.

Дядя Дюша понял, что разговор может свернуть в ненужную сторону, к необыкновенной причине поведения женщины, поэтому сказал:

- А я вот слово такое знаю: наркоз! Его давно, в старину, когда ещё рыцари и богатыри были, изобрели. А наркозом назвали только недавно. После него человек молчит, хоть как режь.

Все заинтересованно к нему повернулись:

- Это как же?

Дядя Дюша блеснул познаниями:

- Да очень просто: привязывали того, кому что-то отрезать нужно, а потом деревянным молотом из дуба, который и поднять трудно, хлоп по лбу! Человек лишался сознания и всё без ору терпел.

Посыпались шуточки, не так ли самому дяде Дюше ногу резали.

А он, скалясь беззубой улыбкой, подтвердил:

- Воистину так! У меня даже ямка во лбу осталась, хотите, пощупайте.

Дядя Дюша снял шапку, откинул засаленные волосы дал потрогать дефект в лобной кости, оставленный бандитской пулей, зацепившей по касательной, когда старший сержант Сухарев принимал участие в одной из первых операций.

Мотыга снова внесла сумятицу:

- Наркоз - это когда хлороформом усыпляют! Газ ещё есть такой - закись азота.

Но нищие не знали такого слова, как хлороформ, и поэтому вновь и вновь щупали лоб дяди Дюши и верили исключительно ему.

А заодно отвлеклись от несчастной женщины. Сухарев решил присмотреться к Мотыге. Не из тех ли эта самогонщица, кто травил людей летом в рюмочных? Проще всего это было сделать теопенталом, который стали применять в медицине в тридцать четвёртом году. Или ещё проще - растительными алкалоидами, известными с древности.

Открыли ворота рынка, и толпы людей ринулись в павильоны, к рядам так называемой "толкучки" вдоль забора, где торговали ношеным и бывшим в употреблении. Поднялся и дядя Дюша. Ему сказали:

- А ты-то чего подскочил? Теперь это твоё знакомое место, заслужил. Ставь кружку да голоси жалобно. Вчерась, поди набегался.

Дядя Дюша отшутился, что сидеть ему нельзя, чирей на заднице вскочил, покою не даёт. Его мучил вопрос: как ускользнули старик и урод от внимания людей на рынке, отвели глаза постовым и даже капитану в будке? Ответ мог быть прост: он не позволил Сенюшке посмотреть на себя "внимательно". Даже идя им навстречу, старался скрыться за спинами людей. Таким образом, простейший сыщицкий приём, которому лет триста, помешал уродцу охмурить его бельмами. Да и взгляда старика Сухарев избежал. Все, кто встречался глазами с преступной парочкой, оказались "омороченными", как говорили в старину.

Дядя Дюша присматривал себе новый армяк или что-то потеплее - к примеру, зипун, держась поближе к тем, кто предлагал добротную, целую одежду, пошитую в мастерских. Его ругали, гнали, видя в нём нищего попрошайку, а он показывал свёрнутые купюры, мол, я право имею, так как при деньгах. И тут совершенно неожиданно для него, но закономерно для рынка, его взяли "в клещи".

Сухарева бросило в жар от гнева и стыда - так опростоволоситься! Двое невысоких грабителей, видимо, подростки, прижали его руки с костылями к телу, в затылок ткнулось острие то ли ножа, то ли шила, хрипловатый голос прошептал в ухо: "Только дёрнись или рот открой, сразу жизни лишишься!" Маленькие ладошки залезли в карманы, обхлопали штаны. Другая рука попыталась выхватить купюры. Но за деньги дядя Дюша держался крепче, чем за жизнь. Тогда чья-то лапища сжала нерв у локтя болевым приёмом, и пальцы дяди Дюши невольно ослабли. Какая-то женщина с платьем из пан-бархата на вешалке-распялке крикнула: "Тут грабят!" Её никто не поддержал, но чудесным образом откуда-то вывернулся милиционер, крикнул: "Стоять!"

"Клещи" тут же распались, грабители дали дёру, моментально смешавшись с толпой. Их добычей стала только связка ключей да отвёртка, которой безногий подтягивал проволоку на резиновой нашлёпке. Сухарев понял, что его самого тоже "пасли". Только вот с какой целью - охраны или наблюдения за ним? Снова неприятно кольнула мысль, что ему не доверяют.

Лейтенант с фальшиво-заботливыми глазами сказал:

- Отец, да ты ранен!

Сухарев действительно чувствовал рану на затылке и тёплую струйку крови, которая лилась ему за шиворот. Если бы у грабителя было несколько секунд в запасе, он бы действительно убил его, кольнув в особое место, одну из цистерн мозга. Лейтенант долго топтался возле дяди Дюши, не слушая, что всё в порядке, ему и не такое доводилось перенести. Он почти уволок Сухарева в чайную и сказал Зиновию-Кокоурову, который с кислой миной посмотрел на попрошайку, напоить его чаем.

- Будет чаёк-с, - залебезил Зиновий. - Сейчас вот только официантка фарша принесёт с мясного ряда, пирожков напечём. И вы заходите, товарищ лейтенант, довольны останетесь, знатные у нас пирожки!

Дядя Дюша отдыхал от потрясения, прихлёбывая чай. Быть на волоске от смерти для него не значило ровным счётом ничего. Но усталое увечное тело действительно просило покоя.

Раздался сердитый голос Зиновия:

- Куда Анька запропастилась? Ушла за фаршем и словно провалилась.

- Не знаю, где она носится. У меня тесто сейчас перекиснет, не те пирожки получатся, - ответила женщина, видимо, повариха.

Тут же открылась дверь чайной, впустив морозный уличный воздух, и вошёл здоровенный мужик с небольшим тазиком, прошёл на кухню и забасил:

- Попрыгунья ваша Анютка. Сказала, в чайную фарш нужен, а сама куда-то ускакала. Людвигович мясцо-то с лучком-чесночком провернул, заругался, что оно сок сразу отдаст. А это для пирожков плохо.

Очень скоро по чайной поплыл восхитительный запах. И не только по чайной, на улице тоже почуяли, и вскоре в заведении не осталось даже стоячих мест вокруг высоких круглых столиков. Зиновий сам поставил перед дядей Дюшей тарелочку с поджаристыми пирожками. Но майора почему-то охватил необъяснимый ужас. Он смотрел на аппетитную еду и даже мысли не мог допустить, чтобы хотя бы надкусить. Его только что хотели заколоть, может, сейчас нужно ждать отравы?

Выглянула с кухни повариха. Её краснощёкое лицо показалось обсыпанным мукой. Она каким-то придушенным голосом позвала Зиновия Зиновьевича. Он прошёл к ней и подзадержался. Вышел с серьёзно-отрешённым видом, держа тазик. На кухне завоняло горелым тестом.

Сухарев понял: случилась беда. Он не стал слушать, как повариха дрожавшим голосом объясняла, что сожгла последнюю партию пирожков, но завтра будут ещё. А сейчас она может предложить бутерброды с колбасой и севрюгой. Просто прошёл к Ваньке в комнатку. Он сидел над громадной чашкой, прихлёбывал и добавлял в чай ложкой мясной сок из тазика.

- Ва... - начал Сухарев, но потом поправился: - Зиновий, что произошло?

- Сладкий чай с кровью... это вкусно, - ответил совсем без эмоций Кокоуров.

- Неправда, это отвратно, друг. Сам вчера пробовал, когда Анютка... - начал было Сухарев.

- Хочешь, налью? - громко, с надрывом, спросил Ванька.

Сухарев схватил чёртов тазик. На его дне с обратной стороны была приклеена фотография Анютки.

На какое-то время мир перед Сухаревым стал чёрным. Он попытался проморгаться, невольно копируя движения век Сенюшки-ангелочка. Но потом мгла перед глазами рассеялась. Майор сказал Ваньке:

- Ты чего это вздумал с ума сходить? Анютка вернётся. А если нет - по злачным местам станем искать. Слышишь? Сиди здесь, я милицию позову.

Он вышел из чайной, молясь, чтобы сегодняшние события оказались такими же, как его ночной бред - несуществующими. Он увидел, что лейтенант-спаситель всё ещё топчется поблизости. И Сухарев чётко доложил:

- Сестра управляющего Зиновия Зиновьевича отправилась в мясной ряд и исчезла. Работник принёс тазик с фаршем, приготовленным неким Людвиговичем. На тазике с нижней стороны приклеена фотография девушки. Пирожками с мясом накормили народ. Зиновий в ступоре, возможен припадок. Требуется...

Лейтенант перебил его совершенно другим, не "лейтенантским" тоном:

- Я доложу. Мы знаем, что требуется. А вы... работайте, если в состоянии.

Сухарев вздёрнул подбородок вверх:

- Слушаюсь!

И отправился к "толкучке". Но глаза то и дело застилали слёзы. Если... если... Ванька и Анька Кокоуровы исчезнут из этого мира... он не вынесет фантомной боли, которая явится следом. А сейчас нужно работать... работать... чёрт подери, заставить себя работать!

Дядя Дюша с глупой беззубой улыбкой потащился вдоль ряда торговцев, через свои взмокшие лохмы и клочья меховой шапки наблюдая за людьми, стараясь увидеть странности. И вдруг...

Это снова был шок: перед ним с маленькой сумкой двигалась... тётя Надя, прозрачная от голода, в треснувшей по швам шапке какого-то облезлого меха, в чистом, но невозможно древнем пальто. Её ноги-спички оказались в неожиданно качественных ботинках на меху. Она подходила к женщинам, побогаче одетым, что-то показывала в ладони, говорила, просительно склоняя голову. Наверное, уверяла, что продаёт последние вещи с голодухи. Майор похолодел при виде огромных светлых глаз в морщинистых веках. Но всё же это была не тётя Надя. Нос с большой горбинкой, лицо скуластее... Но вот манеры обездоленного, лишнего создания те же - деликатные, робкие до унижения.

Одна из женщин в хорошей каракулевой шубе купила у нищенки какую-то вещицу, на секунду сверкнувшую камнями. И явная лженищенка двинулась дальше. Некоторые женщины качали головами, мол, дорого, и торговка драгоценностями показывала им, видимо, клейма, на секунду-другую позволяла солнечным лучам поиграть на гранях металла и камней. Дядя Дюша таскался за ней в течение часа, и она сбыла за это время не менее четырёх драгоценностей. А сколько их ещё в маленькой сумочке, где поместится разве что буханка хлеба? Нутром оперативника Сухарев чуял в ней сбытчицу краденого. Возможно, из разграбленного поезда...

И он рассчитал свой манёвр. Когда старуха оказалась поближе к постовому, дядя Дюша неожиданно выстелился у её ног, как бы нечаянно двинув изо всей силы локтём по хрупкому колену. Торговка не удержалась на ногах, выпустила из рук сумочку. Снующий народ волей-неволей окружил упавших. На дядю Дюшу посыпались проклятия, кто-то даже пнул его в спину. А майор костылём подтянул отлетевшую сумку за застёжку на кнопке, тем самым позволив высыпаться маленьким свёрточкам в папиросной бумаге. Некоторые развернулись, блеснув золотом. Лженищенка сориентировалась очень быстро, рискнула схватить сумку, подняться и броситься прочь. Но дядя Дюша завопил не своим голосом: "Торговка краденым! Зовите милицию!" Старуха бросила всё и попыталась скрыться в толпе, но её задержали.

Но и дядя Дюша оказался "меченным" сотрудничеством с милицией. Ему не подавали, несмотря на бряцанье единственной копейки в кружке, даже изредка обходили стороной. Под вечер он купил кусок домашней колбасы, попросив сдачу мелочью.

И даже попрошайки за оградой не оказали ему внимания. Просто какой-то мужичок освободил его ящик, а Мотыга на просьбу достать полулитровую сурово сказала: "Нету!" Всё понятно, нарушив криминальную обстановку на рынке, дядя Дюша стал "заполосканным".

Сухарев, тяжело отталкиваясь костылями, потащился на Ленинградскую, новую явочную квартиру. Он казнил себя за вчерашний разговор с Ванькой, который впал в бешенство, увидев сестру с чулками. Казнил за провал операции на рынке. За непогребённую тётю Надю... за то, что полностью растерял и навыки оперативной работы, и психологическую готовность к ним. Но, занимаясь самобичеванием, не забывал ещё об одном законе рынка: за всяким проступком последует наказание. И завтра попрошайки, обсуждающие новости, не удивятся, если его убьют. А убитым он быть не хотел: рановато. Не совершил он ещё доброго дела.

Сухарев знал повадки жиганов, мелких уличных преступников, не гнушавшихся ни мошенничеством, ни воровством, ни убийством. Они могли подкрасться сзади и, сделав крепкий локтевой захват, всадить нож в спину. Могли, равнодушно идя мимо, вдруг броситься навстречу и нанести удар в печень. Возможны те же самые "клещи" с моментальным повреждением мозга или распоротым горлом. Они способны просто толкнуть под трамвай или машину. Кого-нибудь круче жиганов против него не пошлют.

"Смотри, Сенюшка, смотри внимательно..."

Сухарев даже вздрогнул при этом шёпоте в голове. Это не помешало ему отметить одинокого прохожего в фуражке, с поднятым воротником пальто, который быстро и деловито спешил куда-то. Майор тут же сделал шаг к стене здания, повернулся чуть боком, - вроде посторонился инвалид, пропуская прохожего, который торопится. И крепко перехватил второй костыль. Как раз вовремя: прохожий в один миг сменил направление и уже словно бы падал на Сухарева, отведя назад согнутую в локте руку с ножом. Майор выбросил вперёд костыль и временно блокировал удар. Но жиган оказался бывалым, он отскочил и тут же перехватил нож, намереваясь полоснуть по лицу. Он точно вылущил бы глаз майору, если бы не скользкая резиновая накладка. Она поехала по льду, и майор упал, отбив себе копчик. Жиган со всего маху резанул ножом по дереву. Но его секундной заминки было достаточно, чтобы Сухарев пустил в ход оба костыля. Нападавший упал, но Андрей не сумел остановиться. Давя на шею жигана той частью костыля, что находилась под мышкой, он твердил: "Говори, кто послал... говори!" Под костылём хрустнуло, и жиган плеснул кровью на зипун Сухарева.

Рядом раздался голос:

- Всё, хватит с него. Чтобы он тебе ответил, нужно было оставить его в живых. А ты, майор, тормозить не умеешь.

Сухарев поднял на него взгляд, не обещающий ничего хорошего:

- Кто ты?..

Незнакомец ответил:

- Своего квартиранта не узнал?! Это же я, Костик из Дерябино, ну?! Привет, Андрюха!

Костик раскинул руки, собираясь обнять майора, но улыбнулся и предусмотрительно отступил.

Майор сказал:

- Аа... Чего же смотрел, не помог?

- Да я помог жигану упасть, только зря это сделал. Через полчаса бы он у нас птичкой пел... А сейчас ему только ангелам на небе подпевать, - ответил Костик. - ну, пошли, что ли, на Ленинградскую... Только ты впереди иди, а то у меня макушка что-то чешется. Вдруг взгреешь костылём?

Но майору было не до шуток, хотя квартирант ему понравился.

На Ленинградской дом оказался точно таким же, тоже с бывшей дворницкой. А связной был другим, похожим на старичка-бухгалтера. Он оказался более разговорчивым, и Сухарев хоть чуть-чуть стал понимать, в каком цирке он участвовал. Старичок не предложил им чаю, завёл разговор о самой сути дела, то есть о том, чего явно не хватало майору:

- Мы отказались от принципа использовать оперативный состав в тёмную, как раньше говорило ворьё. Чем меньше знает человек, тем больше делает ошибок. Все люди проверенные, им нужно больше доверять. И ошибки - естественное следствие работы, от них никто не застрахован. Но начнём мы с самых "азов". Вы хотя бы задумывались, кто и почему дал такое название банде - "сортировщики"?

Сухарев предположил:

- Многие бандиты используют слова-символы по разной причине: от названия места, где началась преступная деятельность; от цели деятельности; от имени главаря; от способа реализации намерений. Например, знаменитые "попрыгунчики", одетые в белое, пугали прохожих, грабили и убивали людей, скованных страхом. В Сибири действовали "замащинцы", банда Константина Замащикова. Кстати, её поддерживал кое-кто из населения. Ещё были "рубщики", одна из самых кровавых банд Василия Котова. Рискну предположить, что "сортировщики" начали бесчинствовать на железнодорожных разъездах, сортировочных станциях. Именно поэтому железная дорога - то место, которое материально подпитывает банду.

Старичок перевёл взгляд на Костю-квартиранта, который сказал:

- А мне кажется, что банда отнимает и перераспределяет материальные ценности, как бы "сортирует" их, отправляя колоссальный доход, фигурально выражаясь, в свой карман. Просто наживается на грабежах и смертях.

Связной тихо сказал:

- Значит, никто из вас не видит в зверствах "сортировщиков" принцип сегрегации, насильственного передела мира и человеческих ресурсов. Тут не обошлось без извращённой роли апостола Петра у врат Рая. И без того, что происходило и происходит в нашей стране со времён Гражданской.

Сухарев даже закаменел от его слов. Кто этот связной? Да он же скрытый враг, замахнувшийся на самое святое - завоевания революции! И как работать с таким?! Его рука скользнула по тому месту, где он носил табельное оружие. И кто знает, что бы произошло, если бы оно не осталось у Андрея дома.

Но старик, не упустив из виду его реакцию, продолжил:

- Вот и хорошо, что не видит. Это всего лишь одна из версий человека, бывшего на самом...

И он поднял указательный палец вверх. Затем продолжил:

- Всё на самом деле гораздо проще. Бандиты "сортируют" добычу, извлекая пользу из всего, даже из тел жертв. И это их собственное название, придуманное ими самими. Это по данным первых оперативных мероприятий.

Слова "тел жертв" снова заставили Сухарева на секунду-другую увидеть не комнату связного, а сплошную тьму. Он резко спросил, чтобы выйти из состояния этого дурмана:

- Что известно об Анне Кокоуровой, сестре Ивана? И где он сейчас?

- Иван пока неработоспособен, он на лечении. Девушка пропала, её будут искать. Спасибо вам, Андрей Ильич, за задержанную торговку драгоценностями. С ней работают и, пожалуй, ей никогда уже не увидеть ни свободы, ни самой жизни.

Сухарев сказал:

- Я бы предложил для разработки попрошайку по кличке "Мотыга". Она торгует самогоном и слишком осведомлена в вопросах медицины. Скорее всего, действовала совместно с прошлогодними отравителями.

Старик согласно кивнул, а Андрей продолжил:

- На меня сегодня было совершено два покушения. Такое впечатление, что рынком наблюдает "недрёманое око". Любая новость получает резонанс среди маргиналов и не только.

Старик посмотрел на него какими-то уж слишком "молодыми", блестевшими глазами и сказал:

- Завтра на улице будет найден труп дяди Дюши с выжженным кислотой лицом. Вы исчезнете с рынка. У вас будет другое задание.

Сухарев обомлел:

- Но как?.. У меня ведь протез...

- Мало ли сейчас таких инвалидов? К примеру, Людвигович, главный в мясном ряду. К сожалению, он не вынес ареста... Но ещё послужит расследованию.

У Сухарева голова пошла кругом, он спросил:

- Я выбываю?..

Связной усмехнулся:

- Нет, конечно. Вы будете через три дня работать на железной дороге контролёром в соседней области. И ваша задача - найти старика с уродцем. Инструкции будут позже. А за три дня вы со своим квартирантом раскроете убийство в вашей коммуналке. Желаю успеха. Вас подвезут.

Когда подъехала машина, Костя подхватил стоявший в углу комнаты столярный ящик, мешок и латанный кусочками разноцветной кожи чемодан.

- Ну что, хозяин, квартирант-то попался вам шумный и привередливый, - весело заметил он.

У Сухарева сложилось впечатление, что связной и Костя очень, очень давно знакомы друг с другом. И если его "пасли" на рынке свои же, то теперь "выпас" продолжится и у него дома.

Перед чёрным ходом, откуда раньше заходили в прачечную, гладильню, барскую кухню и множество подсобных помещений и где сейчас находились коммуналки, Костя устроил настоящее представление. Он разорался:

- И это каменный дом? Да у него весь фундамент в плесени! Ты, Андрюха, сказал, что он с канализацией. А почему отхожее место на улице, а? Надеюсь, оно чистое. Я ведь башкой в очко обмакну того, кто пакостить будет! А что это за куча замёрзших помоев в углу двора? Нет, ты скажи мне, хозяин, как в такой свинарне жить? И наледь по колено! Дворника нету, да? Ну ничего, я с управляющим поговорю! Короче, снижай мне плату на двести рублей, хозяин! И это я ещё комнатёнки не видал! Чёго встал-то? Помогай вещи затаскивать!

Сухарев немного ошалел от такого напора, но стал подыгрывать, расхваливая дом. Получалось у него плоховато. Но, судя по количеству керосиновых ламп и темноватого электрического освещения в окнах, за появлением квартиранта наблюдали все жители.

Костя ещё раз поднял крик из-за хлама в комнате и предложил выпить, чтобы обсудить новую плату. А сам быстро открыл столярный ящик, который таковым оказался лишь наполовину. Натянул тонкие кожаные перчатки, достал фонарь с громадной лампой и спросил:

- Записка покойной, футлярчик из-под таблеток в милиции?

Сухарев помотал головой.

- Безобразие! - сказал Костя, взял поданный листок с посмертными словами тёти Нади и рассмотрел его на свет фонаря, затем сделал вывод: - Если это точно почерк умершей, то писалось с нажимом, говорящим о душевном волнении. Никаких следов переделки письма нет. Бабка явно готовилась отдать Богу душу.

В футляр, который Костя сначала обнюхал, он капнул жидкости из пузырька с пипеткой и сказал:

- Цианид здесь и не ночевал. Веронал, снотворные таблеточки. Значит, пузырёк с отравой нужно искать в комнатах жильцов, которые раньше работали на ювелирных, рудных и прочих предприятиях. А где шифр-то?

Костя пробежался пальцами по кистям скатерти, пробормотал:

- Да, речь о ладанке. В прямом или переносном смысле. А скажи-ка мне, майор, где старухи прячут ценности?

Сухарев пожал плечами. Он не криминалист, а оперативник. Его стихия - преследование и задержание.

- Вот где они их прячут... - кряхтя, сворачивая постель и закидывая её поверх хлама, пробормотал Костя. Он покрутил все шишечки на прутьях железной, совсем не барской кровати, снял оголовье и попытался отвернуть нашлёпки на ножках. Во второй же он нашёл крохотную стальную вещицу на кожаном шнурке, потряс, побросал из руки в руку и заявил:

- Вот она, твоя ладанка. Похоже, отлита из пули. И пустотелая. Зуб даю, что не ладанка, а амулет.

Достал лупу и рассмотрел что-то невидимое:

- Ага-ага... выцарапано швейной иглой, след тонкий, неровный и прерывистый. А что это у нас за дата-то? Тридцатое декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года. Ты помнишь, что тогда случилось?

Сухарев развёл руками, а Костя вздохнул:

- Распутина тогда уконтропупили. И на кой чёрт этот сувенирчик? Но ты владей, раз тебе завещано.

Андрей сунул вещичку в карман.

Костя выбросил старухину постель в коридор и позвонил по телефону:

- Сто тридцать шестой. Кузаковых задержать, если ещё не задержаны. Обыск. Они убили, факт. Завтра по адресу пришлите подводу старьевщика. Нашего, конечно. И двух курсантов для помощи. Сто тридцать шестой закончил.

Сухарев понял, что если завтра найдут у соседей из другой коммуналки реактивы, то убийство тёти Нади будет доказано. А хлам вывезут "наши". Стало быть, личность старухи ещё не до конца выяснена. Но он не рассчитал ретивости квартиранта.

- Сейчас пожуём, - сказал Костя, - и вышвырнем под окна ковры. Да и всё, что покрупнее.

- Вот толчея-то у окон всю ночь будет, - усмехнулся Андрей.

- Как бы не так, - заметил квартирант. - Жильцы твоего дома ещё не видели Потапова Костю в деле. А что это у тебя за люк в комнате?

- Так там прачечная раньше была. В него вода стекала. Там две решётки: одна как сито, другая вроде чугунная.

- Саму трубу, ты надеюсь, проверил?

- Обижаешь. Проверил, конечно, как только въехал.

- Ну и отлично, - заметил Костя и загорланил, какая высокая плата и что за уборку хозяин квартиры ему ещё останется должен.

У Сухарева даже уши заложило от его воплей "пьяненьким" голосом.

Когда тронули ковры, в свете ламп и фонаря засверкали бледным золотом полчища моли. Костя сматерился так смачно, что Сухарев понял - это уже не представление для жильцов, а слова от души. Квартирант долотом и молотком сковырнул все намертво засохшие от старой покраски шпингалеты, напустил в комнату холода и стал выбрасывать свёрнутые ковры в окно. Следом потели шкатулки, полки с флаконами, полупустые укладки, груды прошловековой женской и мужской одежды. Кто-то из жильцов вышел и стал алчно наблюдать за росшей свалкой, но Костя погрозил в окно пудовым кулаком. Выброшены были напольные часы, этажерки, какие-то низенькие, обитые бархатом скамеечки, груды альбомов, шляпных коробок, ткани и мотки ниток, вазы, статуэтки. Только один швейный набор ножниц, иголок, ещё какой-то женской ерунды остался на столе, на котором уже не было ковровой скатерти. "Жене будущей подаришь, - сказал Костя. - Английская фирма, тьму денег стоит". Устояли в барахольном погроме только шкаф, отрытый из-под хлама комод с шёлковым бельём, видимо, девичьим приданым тёти Нади, здоровенное зеркало, большой стол и четыре стула.

- Уфф... - сказал устало квартирант и прикрикнул на Андрея: - Почему уселся? Пошли на улицу, аккуратно всё сложим.

Сухарев глянул на томики книг у стены и спросил:

- Книги на растопку пойдут?

- Я тебе покажу растопку! - рассердился Костя. - Это прижизненные издания классиков!

На улице они провозились до часу ночи. Костя сказал, что старуха была бедна, как церковная мышь, даже из посудных сервизов осталось лишь несколько предметов. "Вот что меня удивляет, так это отсутствие икон", - заметил квартирант.

- У неё отец болел, наверное, всё продала ещё до двадцатых годов, - ответил Сухарев.

- И всё равно её вещи не говорят о том, что хозяйка был верующей. Или верила во что-то не то... - стал настаивать Костя. - И ни гадальных карт, предметов магии, масонских знаков отца... Странная старуха, эта твоя Тётя Надя.

Они растопили печь на кухне, не покормив дровами печки-голландки в комнатах, помылись, поливая друг другу из кувшина, ещё раз перекусили купленным Андреем салом. И разошлись.

Сухарев спал чутко и слышал, как Костя время от времени вставал, зажигал фонарь и кричал в форточку:

- А ну пошли отсюда, стервятники!

И уже под утро снова упал табурет.

"Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно..." - раздалось достаточно громко.

А потом в стоке начался скрежет, такой же, как вчера.

Сухарев, неизвестно почему, схватил найденный амулет и в тон голосу прошипел:

- Не смотри, Сенюшка-ангелок, не смотри вообще...

Тут же в комнате возник Костя с фонарём. Глаза у него были абсолютно незаспанными.

- В чём дело, Сухарев? Бредишь, что ли?

Андрей указал ему на табурет и люк. Костя сбегал за инструментом, отодрал ржавую крышку и присвистнул.

- Что там? - спросил Андрей.

- Сам погляди, - сказал Костя.

Решёток в стоке не было. Далеко внизу шумела вода, от неё поднималась вонь, будто от тухлых яиц.

- А не половить ли нам рыбку, большую и маленькую? - сказал деловито Костя, будто и не было мучительных часов освобождения комнаты от хлама.

Он сбегал на кухню и явился с кочергой, толстой верёвкой и крючком гарпунного типа, а может, всамоделишним гарпуном, быстренько соорудил "удочку" и осторожно стравил крючок на верёвке и кочерге. Вонь поднялась неимоверная, и Сухарев распахнул окно.

Костя, закусив губу, яростно орудовал "удочкой" и всё повторял: "Ловись рыбка..." Наконец он потянул что-то, постоянно царапающее по трубе углами, наверх. Брезгливый Андрей, которого тянуло выблевать весь перекус, взял ещё хорошее плотное покрывало и постелил возле трубы. Показалась кочерга, относительно чистая, но воняющая; затем неузнаваемая верёвка, а потом вылез какой-то ящичек, весь в коричнево-зелёной слизи. К нему на цепочке были прикованы другой, третий...

- Там ещё что-то есть, - с азартом заявил Костя и, отцепив гарпун от ящичка, вновь занялся "рыбалкой".

Увы, он выловил лишь череп без нижней челюсти.

Напарники снова помылись, Костя в брезжущем рассвете даже сбегал за одним из выброшенных флаконов, чтобы отбить запах.

- Ты ничего не трогай, а у меня перчатки есть! - сказал он.

После отмокания "улова" в тазу выяснилось, что перед ними три стальных ящичка, запаянные наглухо, без всяких отверстий для ключа, но с углублением в крышках. В них явно что-то громыхало, и вес третьего был особенно солидным. Но как открыть их? И стоило ли это делать? Сухарев настаивал на немедленной передаче их в органы в таком виде, в каком они есть. Но Костя словно с ума сошёл от азарта. Он до приезда подводы старьевщика просидел над ними, потом выбежал и отдал приказ переодетым курсантам всё грузить, но поосторожнее. Старьевщик оказался недовольным, заворчал о каком-то варварском обращении. "Видел бы он ночную кучу малу", - шепнул на ухо Сухареву Костя, и напарники насмешливо переглянулись. Курсанты быстро вынесли и книги, уселись на подводу и уехали.

А напарники стали дальше "чахнуть" то ли над "златом", то ли над каким-то дерьмом. И вдруг Сухареву пришла в голову мысль: а если "ладанка" и есть ключ? Он дождался, когда Костя пошёл ставить чай на кухню, снял амулет с шеи и попытался вставить его в углубление. Внутри что-то щёлкнуло, и шов на стальных боках разошёлся.

Так вот, значит, какое доброе дело захотела сделать тётя Надя - передать баснословные драгоценности своей стране, какой бы она в данный момент ни была. Народу передать. Но кто-то знал, что голодающая старуха хранит их, и помешал ей умереть достойно. Она верила только ему, Сухареву, человеку идеи и большой самоотверженности, поэтому и сделала наследником. Сухарев всегда и во всём придерживался слов Дзержинского о том, что у чекиста голова должна быть холодной, сердце - горячим, а руки - чистыми.

За спиной Сухарев услышал восклицание вернувшегося с кухни Кости и сказал:

- Звони в Управление и вызывай сюда наряд.

Костя, как маленький, заканючил, что нужно открыть все ящики. Сухареву и самому стало интересно. В третьем ящичке, кроме орденов, покрытых бриллиантами, оказался и револьвер, на рукоятке которого была инкрустация "Д. П."

- Дмитрий Павлович, один из убийц Распутина, кузен Николая Второго, - шепнул на ухо Сухареву Костя и кинулся вызывать наряд.

Только вечером, после дневной суматохи и ряда допросов в Управлении, напарники обсудили случившееся. Костя оказался весьма подкованным в вопросах истории, но своего происхождения, образования так и не открыл. Он сказал:

- Николаша Второй не захотел потакать своей помешанной на Распутине супруге и быстренько выслал родственничка-заговорщика за границу, в Персию. Ценности, а также оружие, из которого были выпущены пули, были помещены в стальные ящики и переданы незаметному среди окружении, но верному человеку. Возможно, дяде Надежды Осокиной. Или даже отцу. Их семья жила в провинции, что было гарантией сохранности. Если вспомнить, чего и при каких условиях лишилась семья Юсуповых, то это был весьма разумный шаг. Но увы, вернуться в Россию Дмитрию Павловичу не довелось. Но настоящих тайн не бывает. Всегда найдётся тот, кто что-то услышит или догадается. Вот и супруги Кузаковы, всю жизнь которых отследят до одного дня, решили поселиться рядом с тётей Надей. Они достоверно знали, что ценности у неё, причём в полном составе. Вот и воспользовались ситуацией. Самое интересное, что супруг, бывший ювелир, толкнул на преступление свою жёнушку и легко её сдал.

Кстати, а ты отдал амулет, или ладанку, или как называется этот ключ к ящикам?

Сухарев развёл руками:

- У меня просто не спросили, как они открылись. Так что амулет по-прежнему при мне. Скажут - отдам. У меня другие вопросы, не менее сложные: что за скрежет я слышал две ночи подряд? Куда и почему делись решётки? И... можешь считать меня чокнутым, но у меня в голове по-прежнему звучат слова старца.

- Куда делись решётки? - усмехнулся Костя. - Я тебя умоляю не быть таким наивным. У Кузаковых могли иметься ключи от ваших комнат. И в люк кто-то из них полез, вытащил их. Но умишка не хватило половить "рыбку". А слова... Сегодня они прозвучали не только у тебя в голове, Андрей. Я их слышал. И твой ответ тоже. Я поэтому и прибежал. Словом, Управление подобрало верного человека для преследования "сортировщиков". Да, а тебе интересно, чей череп плавал в трубе?

Сухарев ответил:

- Нет, не интересно.

Костя засмеялся:

- И мне почему-то тоже. А ещё мне объявили выговор.

- Тебе?! - поразился Сухарев. - За что? Ведь если бы ты не захотел половить "рыбку", я бы ни за что не заглянул в люк. И амулет не нашёл бы. И нужного старьевщика не позвал бы.

- Какая ерунда. Выговор влепили за то, что я не уложил жигана, позволил тебе с ним подраться. А у меня принцип такой: чья-то смерть никогда не способствует раскрытию преступлений и тайн.


Часть третья

Игра в бирюльки

Сухарев и Потапов досрочно раскрыли убийство тёти Нади и могли бы рассчитывать на спокойный сон праведников. Но Андрею не позволили впасть в спасительное забытье его измученное тело и раненая душа. Навалилась фантомная боль от утрат главного и ценного в жизни.

Сухарев не знал своих родителей, воспитывался в приюте как крестьянский ребёнок-сирота. Если честно, он и настоящих имени-фамилии, года рождения не знал. Как только его ни называли, чем он только ни занимался, удрав из приюта! Его, помирающего от тифа, нашёл под рогожей на вокзале инженер Илья Сухарев, отстоял у санитаров, которые собрались везти мальца прямо в общую могилу на кладбище. И пять лет, проведённые в его доме, стали счастливейшими годами жизни. Ему дали имя, научили читать, писать и считать. А потом Илью застрелили во время облавы жандармов на большевистскую ячейку. Так что через четыре года февральскую революцию двенадцатилетний, согласно новым метрикам, Андрей Сухарев встретил убеждённым сторонником идеи строительства нового мира. Он вычислил человека, когда-то сдавшего ячейку жандармам, и заколол его заточкой. Явился в отряд Красной гвардии и стал разведчиком. Уже в пятнадцать лет он был награждён трофейным браунингом. Увы, по самый конец Гражданской войны, он, запоздав с разведданными, стал единственным свидетелем казни нескольких боевых товарищей, до времени вышедших навстречу удиравшему отряду белоказаков. У него и до сих пор на костяшках пальцев есть шрамы от собственных зубов. Так, кусая кулаки до крови, до скрежета костей, он превратился в фанатика. Его заметили, направили в школу курсантов, а потом и в Академию. А он не захотел быть профессиональным военным, ушёл в ВЧК, был рекомендован для работы в НКВД в отделе борьбы с бандитизмом.

Сухарев стонал и метался во сне. Сквозь веки он видел свет, его лоб ощущал прикосновение прохладного мокрого полотенца. Но от снов не мог очнуться. То ему грезилась Анютка, кормившая птичек, страдание на её лице при виде нищего калеки, слышался её голос - "кушайте, дедушка". Его рассудок продолжал работать и во сне: если у преступников была фотография девушки, значит, Ваньку с сестрой "вели" с самого её приезда в город. Её аккуратная одежда, наверное, сейчас у торговцев-скупщиков краденого, а останки... полощутся, наверное, в каком-нибудь рыночном стоке... И кто мог шлёпнуть на поднос Людвиговичу пласты слишком пропитанного кровью мяса?

Сухарев видел Ваньку, который три года делил с ним смертельную опасность... А потом пил сладкий чай с кровью сестры.

Следом пришли другие сны, полные маразма, о том, чего не было, но могло бы случиться. Вот он, майор в отставке Сухарев, палит в старичка-связного, сравнившего деятельность бандитов-сортировщиков со всем, что творится в стране после Гражданской. Вышибает мозги из лысой головы, в которой задерживаются такие вредные мысли. Для врага народа есть только один путь - сдохнуть.

А ещё майор Сухарев убивает Потапова Костю, который считает смерть уличного налётчика неверным шагом. Увы, излишний гуманизм не приносит пользы делу. Пожалеешь одного - погибнут многие. Андрей не раз такое видел на фронтах и работе. Да что там, однажды его схватили белые и над его лохматой головёнкой была занесена сабля хорунжего. Один офицер, аккуратный и лощёный даже в условиях боевых действий, махнул перчаткой со словами: "Господь с вами, это же просто побирушка, ребёнок! Пусть бежит прочь". И Сухарев запомнил широко раскрытые глаза офицера, когда спустя неделю ребёнок-побирушка безжалостно выстрелил ему в сердце, а потом и в изумлённое лицо.

"Правда всегда одна, и путь к ней только один", - сказал Сухарев и проснулся от своих же слов.

Под люком в стоке снова что-то скрежетало. "А может, это скрежещет моя душа? Но ведь её не существует, и я не мракобес, верующий во всякую религиозную чушь. Нужно обратиться к врачу", - подумал Сухарев. А потом по комнате поплыл голос: "Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно..." И майор обратился в пустоту: "Не смотри, Сенюшка-ангелок, вообще не смотри..."

Тут же возникли мысли: эти слова он слышал всякий раз, когда ему угрожала опасность вне дома. Последний случай с жиганом - прямое подтверждение этого факта. Получается, что шепоток старика, который науськивал своего урода на оморачивание людей, спасал его самого?

Раскрылась дверь, и в комнату сунулась заспанная рожа Кости:

- Что, брат, разговоры возобновились? Я услышал. Всю ночь возле тебя сиделкой работаю. Короче, хватит бока давить на койке. Пока я буду скандалить с управляющим, ты, брат, умывайся да чай ставь. В мешке у меня наши пайки, нашаришь там что-нибудь на завтрак. А потом двинемся в парикмахерскую тебя стричь-брить и к врачу нашей клиники зубы по новой вставлять.

Сухарев вспомнил, как самостоятельно снимал мостовые протезы, и вздрогнул.

- Да не дрейфь, с лекарством-то небольно. Почти, - усмехнулся Костя и исчез.

Пока Сухарев с наслаждением обмывался холоднющей водой с кусочком настоящего мыла, нашедшегося в мешке Кости, он прислушивался к скандалу.

- В комнате вонь от стока, труба засорилась, почему не чистите? - заходился в крике Костя. - Я в Горкомунхоз жалобу отправлю, что за домом не смотрите!

Управляющий оправдывался, что сейчас зима, долбить землю слишком накладно, да и от водоснабжения дом придётся отключать. А уличная колонка с водой забита.

- Да у вас тут вообще чёрт знает что творится! В доме есть электричество, а люди керосинками пользуются! Почему такое плохое напряжение? Цены нужно ваши проверять, бухгалтерию трясти! Нет, точно в Горкомунхоз пожалуюсь!

Сухарев так и не понял тактический смысл этой атаки на управляющего, но спрашивать Костю не стал. У каждого своё дело и задачи, негоже в них нос совать. Цель Костиных нападок стала ясна, когда только за день из дома втихаря съехали несколько семейств. "Квартирант" чистил двухэтажный каменный особняк для другой, не связанной с сортировщиками операции. А может, и связанной.

Костя нагулял хороший аппетит после свары с управляющим, позавтракал и позвонил куда-то:

- Сто тридцать шестой. Нам к одиннадцати место у Сонечки в "Цикламене". И на час к стоматологу. Сто тридцать шестой передал.

Напарник был весел и деятелен, как будто и не слышал зловещего голоса "Смотри, Сенюшка...". А он всё сверлил голову Сухарева. Это могло означать только одно: не послезавтра, когда они поедут в другую область контролёрами, а именно сегодня случится что-то ужасное.

Сонечка из "Цикламена" пообещала, что сейчас они станут красавчиками, а если Сухареву покрасить седые волосы, так вообще получится мужчина хоть куда. Костя стал её убеждать, что напарник - контролёр на железной дороге, ему нужна гладкая укладка, а шрам под фуражкой виден не будет. Для себя запросил какой-то "андеркат" и стал похож на урку с выбритыми висками и затылком. Сухарева насмешили его тоненькие прядки волос надо лбом, а Костя пожалел, что не остригся "под тифозника".

Стоматолог пришёл в ужас от развороченных дёсен и сколотых зубов, сказал, что лечиться нужно не менее недели. Но Костя влез в разговор и убедил врача временно посадить старые протезы на цемент, а майор Сухарев дня через три непременно долечится.

- Но товарищ майор не сможет жевать! - воскликнул стоматолог ведомственной клиники.

- Ничего-ничего, ему жидкое питание назначили, - отбрехался Костя и нагло уставился на врача разбойничьими зелёными глазами.

Андрей вообще поражался умению "квартиранта" говорить со всеми на их языке и добиваться своего. Он спросил, что такое жидкое питание, и Костя ответил: "Процеженный отвар гречки, овса или риса". Увидел вытянувшееся лицо майора и "утешил":

- Можно болтушку из муки сделать. Или хлеб в чае размочить.

Когда в шестом часу, во время густых декабрьских сумерек, они вышли из клиники, Сухарев сказал:

- Нам нужно на вокзал.

Костя заупрямился: ну что это за блажь, ведь послезавтра они отправятся в другую область. Но Сухарев прикрикнул:

- На вокзал!

До Кости дошло, что напарник предчувствует что-то чрезвычайное, вернулся в клинику и вызвал машину.

На привокзальной площади было людно: через полчаса отходил пассажирский состав. Около касс образовалась длинная скандалящая и драчливая очередь. Сухарев шепнул:

- Иди только следом, по сторонам не глазей. Ты слышишь голос?

Потапов кивнул.

"Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно..."

Они встали за колонной, близкой к стене.

- Такое количество народу... Как будто половине города приспичило ехать, - прошептал Потапов. - Люди с укладками, тюками, несколькими чемоданами... Понимаешь, они похватали всё добро и стремятся попасть именно на этот поезд!

Сухарев замер. Рядом с ним остановилась рыночная торговка самогоном Мотыга. Её чемодан упёрся Сухареву в ногу, в ботинок с протезом. Но она не походила на саму себя: высокая причёска под пуховой шалью, добротное пальто с горжеткой из чёрно-бурой лисы. Да Сухарев её бы и не узнал, если бы не шрам на щеке, сейчас покрытый слоем пудры, и густые брови, почти срастающиеся на переносице. Она прижимала к себе ридикюль. К ней подошёл высокий носильщик в фартуке и с бляхой, что-то шепнул на ухо.

- Ты меня грабишь, сука! - громко вскрикнула Мотыга.

Носильщик развернулся и собрался отойти.

- Ладно, держи, - пошла на попятную Мотыга, сунула руку в ридикюль, вытащила пачку купюр и рванула билет из рук носильщика.

Потом поволокла вещи к выходу на перрон.

- Костя... Ограбление будет у нас, а не где-то ещё. Что делать? Нужно срочно звонить в Управление, обратиться в пункт железнодорожной милиции, в отдел Военизированной охраны, - трясущимися губами сказал Сухарев. - Или задерживать состав в пути.

- Мы опоздали, майор. Нужно было прислушаться к тебе... нужно было... А если... Короче, пройдём по вокзалу, прячась за спинами людей. А ты вслух говори... да нет, просто ори: "Не смотри, Сенюшка..." А вслед поезду вышлют локомотив с вагоном Стрелковой Военизированной охраны. Бригада поезда, возможно, уж охмурена. Людей бы спасти, - сказал Костя.

- Встречу старика с уродом, убью обоих, - сказал Сухарев.

- Они только части машины убийств. Её орудия, - возразил Костя. - Выведи их из строя, прошу тебя. Это самое рациональное.

И Сухарев дважды откликнулся на звучавшие в его голове слова: "Не смотри, Сенюшка-ангелок, вообще не смотри". На него оборачивались, шарахались прочь, как от ненормального.

Паровоз подтянул состав на перрон. В вагоны ломанулись люди. Сухарев и Потапов бросились в пункты милиции и Военизированной охраны, где сотрудники посмотрели на них пустыми глазами. "Хоть позвонить-то можно?" - спросил Потапов капитана Стрелкового отделения. Он равнодушно пожал плечами. Потапов сделал только один звонок - сигнал о возможном налёте в Управление НКВД и просьбу сообщить нём в отдел НКПС - Народного Комиссариата Путей Сообщения.

- Что ответили? - встревожился Сухарев, увидев почерневшее лицо Потапова.

- Что плановая операция начнётся послезавтра, - еле выговорил от отчаяния Костя.

Они присели на длинную скамью, гадая: пошлют или не пошлют Стрелковый отряд, у которого были большие полномочия вплоть до расстрела похитителей на месте. Они не заметили, что рядом с ними прошли две уборщицы. Но слова их услышали:

- Что по прибытии состава, что после отбытия - настоящий свинарник. Мусорки-то на каждом шагу. Нет, нужно бумажки мимо бросить. А то и харкнуть на пол, - сказала одна.

- А что с тем мальцом-то, который в падучей забился? - спросила другая.

- Так на фельдшерский пункт унесли.

- Дай Бог обойдётся.

К ним подскочил Потапов:

- Какой малец в падучей забился?

- Да которого дурковатый дед с собой в поездку взял. Таким больным деткам покой нужен. А тут народу прорва. Вот и начался у ребёнка приступ падучей.

Потапов крикнул:

- Где фельдшерский пункт?

- Второй этаж, налево, - недовольно сказала уборщица. - Ты отец, чтоль?

Костя побежал вперёд. Сухарев, конечно, отстал. Но через минуту увидел застывшего в дверях напарника. Всё ясно, можно и не заглядывать. Но Сухарев отодвинул Костю и вошёл.

Фельдшер лежала на спине с перерезанным горлом. К груди она прижимала окровавленные руки без пальцев.

Домой Сухарева и Потапова привезли за полночь. Они не стали даже заваривать чай, попили холодной воды из-под крана. Обсуждать ничего не хотелось. Пока не будет известий о поезде, каждое слово, каждый шаг или дело казались лишними.

- Водка есть? - спросил Потапов.

- Есть. Нужно?

- Нет, - подумав, ответил Костя.

Эта декабрьская ночь показалась Сухареву могилой: его будто кинули в темноту, завалили нестерпимым грузом бед. Но ведь он всегда поднимался из могил, которые постоянно готовила для него судьба. Однако он не вынесет боли, если "сортировщики" перережут и ограбят людей, которых он сегодня не смог защитить. Эту фантомную боль ему не одолеть... разве что раскрыть дело, переловить бандитов. И для этого нужна не какая-то спланированная на послезавтра операция, а ежесекундная борьба на опережение. А ведь он даже не знает, благодаря чему он может ускользать от воздействия адовой парочки, почему может слышать слова, обращённые к Сенюшке.

Сухарев повертел в пальцах амулет из пули убийцы. Говорили, что Распутин якобы был колдуном. И с тех пор, как тётя Надя предназначила этот ключ от ящиков с сокровищами ему, началась вся чертовщина. О нём вспомнили в Управлении НКВД, пригласили участвовать в операции, он уловил злобную суть старца и смог избежать его влияния... В его присутствии и Потапов слышал адовый голос.

Да что за бред-то?! Илья Сухарев был большевиком и спас от смерти тифозного мальчишку, подарил ему кусочек нормального детства. Боец Красной гвардии, имени которого он не запомнил, закрыл его собой от пулемётного огня. Тот же Ванька Кокоуров дважды за три года совместной работы спасал от смерти. Вот оно, настоящее, то, что сильнее всякого колдовства! Боевое братство, скрепленное верой в завоевания революции!

И майор заснул без всяких тревожных снов.

Утром Сухарев получил от Кости кружку крепчайшего чая, в которую он сыпанул аж две столовые ложки сахара.

- Ну ладно, мне жевать нельзя, а ты-то чего пустой чай дуешь? - спросил майор напарника.

- Знаешь, если уж я перевёл тебя на жидкое питание, то самому как-то нехорошо хлеб с салом есть, - ответил Костя.

- Может, ты ещё из солидарности части зубов лишишься и протезы поставишь? - грубовато сказал Сухарев, хотя его глаза зачесались от Костиных слов.

Напарник расхохотался, но как-то искусственно. Похоже, что и у него была ночь раздумий.

- Как ты думаешь... спасутся люди из поезда, если там не окажется старика и его уродца? - задал вопрос майор.

Костя сказал:

- Уверен, что спасутся. Не все, конечно. Но, во-первых, вслед им всё же пошлют Стрелковый отряд. Во-вторых, эффекта неожиданности уже не будет. Предупреждён - значит вооружён. В-третьих, неодурманенный народ сам бандитам заслуженное воздаст. Ведь "сортировщики" утратили своё оружие. Жаль, что на время.

Сухарев как бы между прочим добавил:

- А я уверен, что нас с тобой убивать придут.

Костя подтвердил:

- Обязательно! Мы ведь вчера поленницу дров наломали. Ты про Сенюшку блажил, я звонил в присутствии одурманенных людей. За такое убивают, да...

- И ещё я уверен, что в Управлении НКВД нет и быть не может плана по спасению наших жизней, - сказал Сухарев.

Костя снова согласился:

- И я в этом не сомневаюсь. И какой вывод из всего сделаем?

- Зачем нам вывод? Сделаем силки для уродца и старичка. Только я не знаю, какие и из чего, - проговорил, дуя на вторую кружку чая, Сухарев.

- Из твоей способности воздействовать на мальчишку. Ты думаешь, почему он вдруг вчера в припадке забился? Оттого, что старик говорил ему одно, а ты другое. Вот и заколотило мальца.

Сухарев поднял брови и почесал макушку:

- Правильно ли я понял, что ты предлагаешь натравить Сенюшку на "сортировщиков"?

- Да, правильно.

- А если не сумеем? - спросил Сухарев.

- Тогда умрём, только и всего.

- Вот и договорились, - резюмировал майор. - Только ты мне объясни, почему старик и его урод могут буквально гипнотизировать толпы людей? Почему я слышу голос, и ты через меня тоже.

Костя замахал руками:

- Нет-нет. Даже все физиологи мира сходятся в мысли, что мозг человека - одна из самых неизученных областей. А ты меня, самоучку, спрашиваешь. Я могу лишь сказать, что нужно делать в нашей ситуации.

- И что же?

- Для начала изучить гладильню, где я сейчас впервые с детства сплю на шёлковых простынях.

"С детства", - отметил для себя Сухарев.

А Костя продолжил:

- Наш вчерашний улов всего лишь был снесён течением воды. А размещали стальных рыбок именно в гладильне. Я ещё вчера попытался обследовать шкаф, но сил не хватило. И тебя будить не захотелось. Ты ослаб, брат, от всего. Нужно найти доступ к трубе, он обязательно должен быть. А потом всего лишь попытаться выжить до вечера, когда старик и Сенюшка окажутся у тебя в прачечной. Старик прикажет Сенюшке смотреть, и он точно полезет в трубу. А мы его встретим.

Сухарев перебил:

- А как ты защитишься от его бельм?

- Горгонейоном, греческой маской-талисманом, отвращающим зло. Но я пошутил. Про миф о Горгоне слышал?

Сухарев пожал плечами.

- О... ну это долгая история. Короче, Сенюшка, выпуская свои бельма, делающие из людей марионеток, должен увидеть самого себя. А далее будем действовать по обстоятельствам.

- Значит, мы дадим поглядеться Сенюшке в зеркало? - спросил Сухарев.

Костя кивнул и добавил:

- Но помни: до этого ещё нужно дожить. Пошли в гладильню.

Но проклятый шкаф, по виду из дуба, не хотел двигаться с места. Тогда Потапов чертыхнулся, достал из своего универсально плотничьего сундука топорик и рубанул им по доскам пола. Оторвав несколько половиц, произнёс странную фразу: "Что и требовалась доказать. Квод эрат демонстрандум, как говорили древние". Настоящее днище шкафа было утоплено в каменной кладке. Потом настал черёд фальшивого, его выломали, и перед напарниками оказалась широкая труба со скобками. Потапов шустро спустился, но быстро выскочил наверх в облаке канализационных миазмов.

Он сказал: "Всё верно, труба книзу сужается и врезается в общую".

Сухарев задал резонный вопрос:

- Допустим, мы дожили до того момента, как старик с уродом окажутся в квартире. А вдруг они зайдут сюда? Где будем мы?

- Эх... в шкафу ты, в трубе я, - ответил Костя. - В твоей прачечной будет смердить открытый люк. Он покажется преступникам гораздо интереснее.

- Но Сенюшка горбат, у него здоровенная башка. Вдруг он застрянет?

- Это будет ещё лучше, потому что менее хлопотно. Но бесперспективно для поимки "сортировщиков". Давай надеяться, что кости урода и тело подвижны, - ответил Потапов. - Сейчас я приколочу покрывало в виде коврика перед шкафом, и мы будем готовиться к тому, чтобы не умереть раньше. И, брат, это ещё сложнее, чем поймать Сенюшку в трубе.

Но на подготовку им времени не оставили.

Раздался звонок. Костя взял трубку и сказал:

- Сто тридцать шестой слушает. Хорошо... только чай дохлебаем. А, на машине... Слушаюсь!

Повернулся к Сухареву со словами:

- Нас вызывают на Ленинградскую. Смотри: если шофёр будет прежним, то всё нормально. Если незнакомый, то мы... мы сядем на заднее сиденье доигрывать в кости. И сразу же наган к голове шофёра. Заставим заехать его... ну хотя бы в Валовой тупик. А до Ленинградской дойдём пешком.

- А где кости-то возьмём? - спросил Сухарев.

- В моём ящике. Ну, собираемся.

Они ждали машину, Костя тряс бархатный мешочек, в котором что-то глухо стучало.

- Это на самом деле игральные кости? - спросил Сухарев, как будто не было ничего важнее.

- На самом деле. Моё лекарство от бессонницы. А ты что такой белый-то? Ну-ка развеселись.

Наконец подкатила обычная "эмка".

Напарники вышли из подъезда. Костя толкнул Сухарева плечом и завопил:

- Подумаешь, шестёрку вынул. Спорим, я сейчас восьмёрку достану!

И тщательно, обеими руками потряс мешочек.

Но дело обстояло хуже, чем предполагалось: кроме незнакомого шофёра, с улыбкой смотревшего на друзей, на заднем сиденье "эмки" находился ещё один человек.

Костя подскочил к машине, постучал в стекло шофёру и сказал:

- Здравствуйте. Я что-то вас не знаю. Но пусть товарищ капитан сядет с вами рядом. Мы доиграть не успели, нас на шестом ходу на Ленинградскую дёрнули.

Шофёр открыл стекло и сказал:

- Капитан тоже на Ленинградскую едет. Как-то неуважительно заставлять его пересаживаться.

Но кто бы попробовал спорить с Костей! Он достал из гражданского пиджака удостоверение и обратился к капитану:

- Майор НКВД ГУББ Потапов. Друг, пересядь, пожалуйста. Ну внезапно нас вызвали, доиграть не успели.

Капитан не мог не подчиниться майору, вылез из машины и, бегло оглядев Потапова и Сухарева, пересел. Не успела хлопнуть дверца, как два нагана упёрлись в затылки шофёру и капитану.

- Ни одного лишнего движения, иначе вышибу мозги. Медленно едем к Валовому тупику, - сказал Сухарев и так дулом ткнул шофёра, что повредил ему кожу. Из ссадины показалась кровь. А Потапов ещё второй рукой водил заточкой за ухом и капитана со словами:

- Если сейчас шофёр что-нибудь учудит на дороге, у тебя будут сразу два новых отверстия в голове.

В Валовом тупике, образованном торцевыми стенами складов, Потапов, звякнув в кармане железом, сказал:

- А сейчас вы наденете друг другу наручники...

Но его прервали два выстрела из нагана Сухарева. Костя, зажимая уши, выскочил из машины и крикнул:

- Ну зачем, а? Кого допрашивать будем? Трупы?

"Он ещё верит, что нам позволят кого-то допросить. Или не верит, но какую-то цель имеет", - подумал майор.

Сухарев ничего не ответил, просто молча пошёл вперёд, так как сознавал: он постепенно терял доверие к майору Потапову, в детстве спавшему на шёлковых простынях. На Ленинградской Андрей пропустил Костю вперёд, чтобы он вошел первым.

Недовольный связной сразу начал с претензий:

- Для чего вчера на вокзале устроили переполох? Возле Гоханского разъезда состав действительно остановили семафорами. По каждому вагону прошли по двое красноармейцев, просто проверили документы. К прибытию Стрелкового отряда их уже не было. У пассажиров снова проверили документы. Только и пользы-то, что обнаружили несколько граждан с багажом, которые находились в розыске. А отвечать за вашу работу мне.

- Красноармейцы, конечно, скрылись. И найти следов отряда не удалось. Даже не обнаружили того, кто дал команду проверить состав. Так? - спросил Сухарев.

- Ну, видите ли, в структурах НКВД и комиссариата путей сообщения всегда есть некоторая раскоординация, - ответил связной. - Этого просто не избежать. Вы отстранены от работы. Находитесь по месту жительства. Возможно, вас задержат. Уже бы задержали, если бы не ваше расследование убийства гражданки Осокиной и обнаружение ценностей, которые она скрывала.

"Для народа скрывала... Собой жертвовала... Пыталась защитить от жадных и нечистых рук", - с горечью подумал Сухарев и опустил голову, словно бы в глубоком раскаянии.

Вдруг Костя взвыл дурным голосом:

- Сергей Валерианович, вы же давно меня знаете... моего отца знали... Как нам реабилитироваться за отвратительную работу?! Да я голову сложу... крови своей не пожалею!..

- Можете быть свободны, - сухо сказал связной, не глядя на них.

Сухареву стукнуло в голову: а ведь Костя-то сейчас чем-то старику пригрозил. Скорее всего, упоминанием о знакомстве с его отцом. И старик наверняка замолвит за них словечко, чтобы Костя не "запел" об этом знакомстве где-нибудь в другом месте.

На улице, позлащённой зимним солнышком, Костя сказал:

- Если что, старик нас ненадолго от наших прикроет. Отца расстреляли ещё в двадцать четвёртом. Он был сотрудником дипломатического корпуса. И вместе с Валериановичем в Первую мировую служил. А старик мне со сменой имени и фамилии помог, по службе двигал. Теперь ты все мои тайны знаешь. И хватит меня подозревать. Верить не прошу, но только направь мозги на то, как нам уцелеть и дело раскрыть.

Они заскочили в трамвай, который шёл совсем в другую сторону от их дома, встали спиной к спине, наблюдая за вагоном.

- На машине были не наши, а от "сортировщиков", - шепнул Костя, а Сухарев просто кивнул.

- Но о визите на Ленинградскую сейчас уже знают многие. И машину уже точно нашли, но трупы там не наши. Понимаешь?

Сухарев снова кивнул.

- Скоро нас снова встретят ряженые. Приготовься.

И в третий раз майор кивнул. Они пересели на обратный маршрут и поехали домой.

Недалеко от их дома, у большого гастронома, раздались свистки и крики. Из дверей сыпанула компания, скорее всего, магазинных воришек, которые промышляли, отвлекая продавцов и хватая товары. А то и подрезая кошельки у покупателей. Рациональнее всего им было броситься врассыпную. Но шпана летела группой, прямо на Сухарева и Потапова. Из гастронома же выскочили двое постовых милиционеров и с криками "Стой!" стали стрелять в воришек. И что удивительно, ни в кого не попали.

Костя прижался к стене дома и сказал:

- На дороге машина. Ждём ещё секунду и перебегаем прямо перед колёсами на другую сторону улицы.

- С ума сошёл? Я на протезе!

В руке одного из воров появился ствол. Но не для того, чтобы отстреливаться. Воришка пальнул в напарников, пуля вонзилась в стену дома рядом с Костиной головой.

- Тогда классика уличной перестрелки. Валимся снопами, - сказал Потапов.

При звуке следующего выстрела напарники рухнули на утоптанный и заплёванный снег. Ворьё быстро перебежало на другую сторону улицы, просочилось в узкий проход между зданиями. А лжепостовые, конечно, не стали их преследовать, наоборот, направились к якобы убитым. Один вытянул руку с оружием, чтобы добить, если кто-то ранен. Но даже у бандита должен быть хороший уровень квалификации и знания. У этих ничего подобного не было. Когда стреляют, люди-свидетели прячутся. А вот когда появляются тела, любопытствующих становится много. И тут возникают трудности: и недобитка не пристрелишь, и документы предъявлять придётся.

Костя спокойно поднялся, помог встать Сухареву и во второй раз за день предъявил своё удостоверение:

- Майор НКВД ГУББ Потапов. Почему во время поста находились в гастрономе? Почему не стали преследовать воришек? И да, предъявите ваши документы, я сравню их с жетонами.

Какая-то старушка сказала:

- А они битый час в гастрономе толклись. Потом жиганьё побежало, и они следом.

Лжепостовые точно оказались недоучками-недотёпами. Они растолкали толпу и понадеялись скрыться.

- Стоять! Стреляю на поражение! - крикнул Сухарев.

Но у ряженых не хватило ума остановиться. Один получил пулю в голень, другой - пониже спины. Потапов вызвал отряд конной полиции.

Наконец подходя к дому, Сухарев сказал:

- Надеюсь, нам не подсунули взрывпакет в печку. Хочется горячей водой помыться.

Костя ответил:

- Не получится. Время уже подходит к визиту старика и Сенюшки. Давай уж лучше соорудим жидкое питание да за улицей проследим. А ещё мне нужно зеркало изготовить.

Сухарев спросил:

- Спрашиваю, как ишак у верблюда: можно мне отдохнуть?

- Отвечаю, как верблюд ишаку: перейдём пустыню Гоби, тогда отдохнём. Дай-ка я гляну на твою культю.

Они прошли к Сухареву, причём из своего универсального ящика Потапов захватил баночку с мазью. Но странное дело: культя выглядела превосходно. Сухарев вспомнил, что болей у него давно не было, и сказал напарнику:

- Однако, мазь не нужна. Но усталость ужасная, будто я в самом деле через Гоби на копытах ковылял.

- Тогда верблюд разрешает ишаку прилечь, - ответил Потапов и ушёл мастерить зеркало из огромного тёти Надиного.

Несколько минут спустя он крикнул из кухни:

- А вот и наши орлы слетелись. Из троих одного я знаю. Изображают ротозеев-обывателей. Управляющего остановили, наверное, спрашивают, не сдаёт ли кто-нибудь жильё.

И продолжил скрипеть стеклорезом.

"Смотри, Сенюшка, смотри внимательно...." - словно бы издали раздался голос.

Они оба услышали его. Потапов стал помогать напарнику надеть протез. А потом они залезли в шкаф. Костя спустился вниз, Сухарев подал ему зеркало и спросил:

- А света не нужно? Без него ведь ничего не будет отражаться.

Потапов ответил:

- Ну ты чего? Сенюшка ведь не глазами видит. И не ушами слышит. Ему какая-то иная хрень передаёт сигналы в мозг. Может, как летучие мыши, испускает волны ультразвука. Может, резонирует с другими людьми чёртовым строением своего организма.

"Смотри, Сенюшка, смотри внимательно..." - прозвучало у них в голове.

Осторожно повернулся дверной ключ.

"Вот ведь заразы эти рыночные жиганы!" - подумал Сухарев, вспоминая, как лишился связки ключей.

Костя вдруг потянул его за ногу. Сухарев не догадался сначала, что ему нужно. А потом до него дошло: пахнуть человеком должно именно из трубы. А не из шкафа. Сухарев предельно осторожно спустился в трубу. Конечно, прикрыться было нечем. Ну что ж, они должны рискнуть. Но Потапов снова дёрнул его за ногу: он подавал ему зеркало, чтобы накрыть дыру сверху.

Зеркальный круг давил Сухареву на голову, руки дрожали, от стояния на скобе по ноге пошла серия коротких судорог. А они могу вызвать такую боль, что и про Сенюшку забудешь.

Если бы не дурацкие щелястые полы на кухне и в гладильной, шагов преступников бы не было слышно. Но Сухарев самих их видел, словно в кино: постояли, двинулись в прачечную, остановились возле люка.

"Смотри, Сенюшка, смотри внимательно..."

И Сенюшка полез в люк. И там его Сухарев увидел: вытянутое, червеобразное тело, сплющенную голову. Труба отзывалась шорохами и скрежетом ногтей мальчишки. Андрей снял зеркало, осторожно спустил его в руки Потапова. И тот двинулся вниз, повис на скобе, держа его одной рукой.

Сухарев чуть не заорал, когда его "внутреннее кино" показало, как двигаются кости головы, как куполообразное темя, а потом и вся башка показываются из трубы. Заморгали белые щёлки, из них вывалились, раздулись бельма, потом опали мешочками, повисели и снова втянулись в веки. С Сухарева рекой тёк пот, скользили руки на железной скобе. Он готов был потерять сознание. А всё потому, что ощутил: теперь у Сенюшки другой хозяин.

- Иди, Сенюшка, поблагодари дедушку... - протягивая гласные звуки, произнёс Сухарев.

Сенюшка дал задний ход, медленно скрываясь в коленах труб так, как и появился.

- Я устал... - прошептал Потапов. - Долго ещё?

Он, похоже, ничего не увидел и не почувствовал.

- А ты чего, его назад отправил, к дедушке? - спросил Потапов. - А зачем?

Ответом ему стал тихий вой, звуки борьбы. Сухарев в темноте улыбнулся: от Сенюшки просто так не отвяжешься. Наконец после шлепка маленького тела о пол старик, опираясь о стену, по-прежнему завывая, видимо, через сжатые зубы, выбежал из квартиры.

Сначала из шкафа вылез Сухарев и зажёг электрическую лампочку в комнате. Сенюшка, обтекая нечистотами, стоял посередине неё, его щёлки были зажмурены, нижняя часть башенной башки ритмично двигалась. В его рту что-то хрустело.

Сухарев услышал, как за его спиной вырвало Потапова.

***

- Тащи тазы, грей воду. Сейчас мыть будем наше новоприбретённое сокровище, - сказал Сухарев напарнику. - Да уж кончай блевать-то...

Потапов был готов делать что угодно, лишь бы не видеть раздетого уродца, не прикасаться к нему.

А Сухарев ласково с ним говорил, стараясь чаще произносить имя калеки. Но на всякий случай попросил держать зеркало поблизости.

- Сенюшка, ангелочек, тебя же мыли, так? Вот и сейчас мы тебя помоем, - говорил он. - А потом игрушки дадим, кости называются. Ох, как же ты вывозился-то... Давай-ка руки тебе ещё раз намылю...

В другой раз, занося таз тёплой воды, Потапов увидел Сухарева плачущим.

- Что случилось, друг? - спросил Потапов, отворачиваясь.

- Потом расскажу... Неси свои шёлковые простыни, мальца нужно в них закутать. А всю одежду выбросишь сейчас же. Завтра пойдёшь на толкучку и новую купишь.

Сухарев, как заботливая мать, вытер Сенюшку. Его глаза не переставали наливаться слезами. Он вдруг почувствовал прикосновение пальца к своей щеке. Это Сенюшка поймал его слезу, поднёс к изуродаванному носу, высунул чёрный язык и слизнул. Сухарев застыл: не собирается ли урод его и дальше пробовать на вкус? Но пришла не мысль, а понимание: нет, теперь Сенюшка дедушек не тронет. Они хорошие. А что такое игрушки?

Сухарев отвёл Сенюшку в гладильню, попросил Потапова поставить кровать напротив зеркала. И дал Сенюшке мешочек с костями, потряс их и сказал:

- Вот это и есть кости. На них нанесены метки, на каждой разные. Нужно не глядя совать руку в мешочек и вытаскивать кость. Хорошо, если на ней будет много меток. Если мало - плохо. Попробуй-ка.

Сенюшка сунул клешню в мешок и вытащил восьмёрку.

- Это хорошо, самая лучшая кость. На ней восемь меток. А теперь клади её в мешок, тряси и снова доставай.

Сенюшка снова вынул восьмёрку. Положил назад, потряс мешочек и опять вытащил восьмёрку. Казалось, он этим может заниматься вечно.

- Костя, ты обрезки зеркала как-то назад вставь, хоть на клей, хоть верёвкой привяжи, - попросил Сухарев. - Бережёного бог бережёт.

Уродец заснул сидя, держа в руках мешочек с костями.

Напарники кое-как убрались, помылись и сели за стол с жидким питанием: чаем и водкой.

- Ты кончай им брезговать. Это наше оружие. И действовать нужно быстро, нас скоро могут арестовать, а мальца - хватиться. Он не без ума, передаёт свои мысли. Я их чувствую, - сказал Сухарев. - Первым делом я пойду с ним на рынок. Хочу найти убийц Кокоуровой Анютки. А потом Сенюшка нас сам приведёт к тем, кто ворочал делами сортировщиков в нашем городе. А дальше - хоть трава не расти. Мне мир противен.

- Я не смогу так, как ты... - опьянев после первой половины стакана водки, сказал Потапов. - Не смогу и всё.

- Ты знаешь, я года в четыре с половиной удрал из приюта. Не помню, что там случилось, но я удрал. Хлеба на улицах просил. И вскоре подхватил тиф. Подыхал, весь в дерьме и моче. По мне, наверное, маршировали толпы тифозных вшей. Меня один человек, не боясь и не брезгуя, к себе домой принёс. Вымыл и врача вызвал. Сердце у меня оказалось крепкое, я выжил. Теперь понимаешь, почему я могу?

Потапов кивнул и, не поднимая глаз, спросил:

- Ты поэтому плакал?

- Нет. Глянь на мои руки. Видишь шрамы на костяшках пальцев? Я сам их обгрыз, когда белоказаки моих боевых товарищей казнили, рубили связанных, как хозяйки капусту. Смотрел и грыз. Так вот. Этого Сенюшку, видимо, не кормили. И он грыз свои пальцы. Наверное, у него нет чувства боли. Как слуха и зрения. Но что-то в нём самом есть. И этого нам не понять, - ответил Сухарев.

Они просидели всю ночь на кухне.

- Есть ли будущее у Сенюшки? - спросил Потапов.

- Нет, - ответил Сухарев. - Не знаю, кто его таким сделал, но он может быть только оружием. Страшным, опасным.

- А если какой-нибудь детский дом, лечебница? Ведь полно на свете калек. И все живут с людьми.

Сухарев только пожал плечами:

- В наше-то время? Нет, для самого Сенюшки лучше вовсе не быть.

- Ты собираешься... после всего... - начал было и не смог продолжить Потапов.

- Нет, он сделает это сам. Потому что получит приказ, - ответил Сухарев и вытер глаза.

Утром Потапов побежал на рынок. Разыскивая одежду для Сенюшки, он услышал, что где-то подобрали застреленного деда без пальцев. "Побежал за помощью к своим хозяевам и получил награду, - подумал Потапов. - Значит, Сенюшку уже ищут. Вернее, хотят найти. Но сделать это не получится".

К десяти часам он был уже дома. Ребёнок или чудовище позволил себя одеть, сжевал буханку хлеба, напился воды. Потапов не смог смотреть, как он ест. Сухарев принёс Сенюшке ведро, попытался посадить на него для отправления естественных нужд. Ему явилось понимание: не хочу.

- Он не сядет на ведро, - сказал Сухарев. - А мы не знаем его привычек.

- Наверное, у него организм как-то по-другому работает, - решил Потапов. - Может, кишечник длиннее. Может, желудок многокамерный.

Наконец, когда они были готовы выходить, Сухарев обратился к уродцу:

- Сенюшка, мы пойдём на рынок. Ты должен сделать так, чтобы нас никто не видел. Сам смотри внимательно, чтобы никого не упустить. На рынке нам нужен тот, кто убивает людей для мяса. Смотри, ангелок, внимательно, очень внимательно. А потом мы отправимся туда, где прежний дедушка узнавал, куда идти, на какой поезд садиться. Да, конечно, вот тебе твои кости. А потом я ещё тебе бирюльки куплю. Это хорошая, интересная игра. Нужно будет крючочком подцеплять фигурки.

Сухарев и Потапов затаили дыхание, когда выходили из подъезда. Но Сенюшка смотрел внимательно, и три соседки-болтушки даже не заметили их. И в трамвае на них кондуктор не обратила внимания. Пассажиры их касались, налетали при торможении спинами, но будто не понимали, что рядом кто-то есть.

Возле рынка Сухарев произнёс: "Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно". Со стороны, наверное, казалось, что он тащит за собой Сенюшку. На самом деле уродец вёл майора: ноги сами понесли его в дальний угол мясного павильона с надписью "Санветэкспертиза". И ещё Сухарев понял, что в самую первую встречу на всём рынке только он видел и слышал старика. Один-единственный! И непонятно почему: то ли из-за сходства детских переживаний с Сенюшкой, то ли судьба так распорядилась.

Они вошли в дверь экспертизы без стука. На длинном железном столе лежали образцы мяса, отточенные ножи угрожающего вида, а за другим столом сидела толстенная бабища. Про таких раньше говорили: гренадёр в юбке. Она застывшим взглядом поглядела на них. Потапов отодвинул ширму, которая перегораживала помещение. За ней обнаружился крюк, свисающий с потолка, и закрытый люк. В углу лежали мужские вещи. Потапов откинул люк, ободрав пальцы, и увидел лишь воду.

- Скажи тётеньке спасибо за вкусные пальчики, Сенюшка, - произнёс не своим голосом Сухарев, потому что он увидел в мыслях, как сюда с тазиком вбегает Анютка, а женщина указывает ей за ширму и говорит: "Закрой-ка окошко, милая, дует". "Ой, а тут у вас люк открыт", - отвечает беззаботная девчонка. Бабища подходит, дёргает за цепь крюка и всаживает его девушке в затылочную ямку, тянет вверх. Резкий поворот тела Анютки, и всё кончено.

Сенюшка принялся деловито откусывать пальцы толстухи и сплёвывать их. А она по-матерински смотрела на него и шептала: "Приятного аппетита... приятного аппетита". Потом побелела и бухнулась лбом о стол.

- Ты её убьёшь? - спросил Потапов.

- Нет, пусть допрашивают и судят, - хрипло ответил Сухарев.

Потом они прошли по барахолочному ряду, и Сухарев просто взял из кучи безделушек мешочек с бирюльками. Сенюшка явно заторопился, его ножонки в новых валеночках стали заплетаться. Сухарев подхватил его на руки, вытер платком окровавленные узкие губы, ощущая под ними частокол зубов. И направился к площади Ленина, где стояло здание отдела Народного Комиссариата путей сообщения.

- Так я и знал! - воскликнул Потапов.

Сухарев поставил ребёнка на снег, повторил: "Смотри, Сенюшка-ангелок, смотри внимательно". Они беспрепятственно миновали два ряда постовых, прошли к роскошно отделанному кабинету с табличкой "Председатель политотдела Семёнов М. С", прошествовали около двух секретарш-машинисток. Семёнов поднял на них глаза и побелел, прежде чем застыть и стать марионеткой.

- Сенюшка, смотри, как играют в бирюльки: вот эти фигурки нужно подцепить крючочком. И как можно больше. Играй, - обратился к уродцу Сухарев.

Потапов уже смотрел, как Семёнов пишет полные признательные показания. Получилась стопка из десяти листов. На столе изредка звонил телефон, но Сухарев брал трубку и клал её обратно.

- Сенюшка, скажи дяде спасибо за работу, - сказал Сухарев.

Уродец откусил пальцы Семёнову. А тот улыбнулся и сказал: "Как ты вырос, деточка".

На улицах зажглись фонари, и Сухарев снова взял Сенюшку на руки. Уродец не переставал цеплять крючком фигурки из мешочка.

- Ты куда, друг? - спросил Потапов. - Нам на почту нужно, скорее отправить документы с подписью и печатью в НКВД.

- Вот ты иди, а мы к набережной прогуляемся, - сказал Сухарев.

Но Потапов не послушался, поплёлся следом.

Они подошли к спуску к реке. На ней ещё не встал лёд, чёрная вода на середине маслянисто блестела от света фонарей.

- Сенюшка, ангелок, иди прямо к воде. И дальше иди. Станет темно, но ты всё равно иди, не останавливайся. Тьма и покой лучше бирюлек, поиграй с ними.

И Сенюшка пошёл, прижав к груди мешочек с бирюльками. На секунду остановился, когда вода со снежной шугой была ему уже по горло. И Сухарев с Потаповым услышали в мыслях:

- Я вернусь?

- Нет, Сенюшка-ангелок, не возвращайся. Никогда! - крикнул Сухарев.

Потапов стал белее снега. А лицо Сухарева потемнело навсегда, как у утопленника. Хоть он и верил, что Сенюшка ничего не может почувствовать.

Они успели отправить по почте документы в НКВД и вернуться домой. Там их и арестовали за перестрелку на улице. Из НКВД их выгнали, отправили в разные части Красной Армии. Встретились они лишь однажды, на Финской войне.

- Друг, я тоже теперь знаю, что такое фантомная боль, - сказал Потапов.

- Да брось ты, типун тебе на язык, - ответил Сухарев. - Руки-ноги целы, и ладно.

- Но не душа, - ответил Потапов.

Эта последняя встреча облегчила каждому его боль.