# Физфак моногатари

Thule (Северин Ultima

Автофикшн I.

Ultima Thule (Северин Кранецкий)


Физфак моногатари


-


Все началось, когда вас, студентов первого курса физфака МГУ, выгоняли на Ленинский проспект - махать флажками высоким государственным гостям.

Место сбора группы было у столба с номером 119. Слинять было невозможно, за рядами людей стоял складной столик с журналом, и замдекана отмечала каждого дважды, в начале и в конце. Это было тяжелой обязанностью первого курса. Махать флажками приходилось раз или два в месяц. Замдекана к тому же следила, чтобы все выучили, какую именно дружественную Чучундру сегодня встречаем. Зачем? А вдруг остановится и захочет поговорить с народом? Смешная советская мертвечина...


Приходилось ждать. Кортеж запаздывал, пустой Ленинский проспект переметала поземка, а Нина стояла в трех метрах от тебя. Вдруг она посмотрела на небо. Просто посмотрела. Запрокинула лицо к серому небу и подставила его снегу на секунду. Ты еще подумал, от холода она странно краснеет - яркими пятнами на скулах. В эту секунду тебя и стукнуло!


Каре. Пронзительные зеленые глаза. Низкий, всегда тихий голос.


Скромная. Ведет себя как зубрилка и синий чулок, ходит постоянно в одном и том же, но в чистеньком... Через тонкую ткань рельефно проступает на спине лифчик - из самых простых и дешевых, советского дурацкого образца, с пуговками. А ведь фигура, между тем, великолепная, зачем она так себя держит? А почему ты не подумал о ней раньше? Почему не замечал эти глаза? Ведь уже три месяца учитесь вместе?... О ее каре, в стиле Мирей Матье, в группе шутили - никто никогда не видел ушей нашей старосты: "Нина, покажи ушки" - и ты поддерживал эти шутки. Не подозревая, чем кончится.


Теперь ты таскался за ней, как партизан, выискивая поводы приблизиться, поговорить. Ты начал провожать ее до общаги на проспекте Вернадского, впервые это удалось, когда группа задержалась до позднего вечера на занятиях в машинном зале ЭВМ. Тебе было достаточно быть рядом, смотреть и слушать, ты наслаждался моментом и не делал попыток объясниться, чувствуя, что добром это не кончится. Она рассказывала про свой украинский угольный город, про друзей, про родителей.


Наконец она призналась тебе по-дружески, что в нее почему-то многие то и дело влюбляются, и ее тяготит, что приходится отказывать хорошим ребятам, причиняя им мучения и лишаясь их как друзей. (Такая простая - 'Почему-то влюбляются'. А как можно в тебя не влюбиться?) И что тебе было делать в ответ? Так все и вывалить на нее тут же? И еще один друг долой? Объяснение таким образом откладывалось.


В сессию ты провел с ней перед экзаменом два дня наедине в ее комнате, соседка отсутствовала. Объяснял ей аналитическую геометрию и решал с ней задачи - она ничего не подозревала, сидела рядом, чистенькая, аккуратная и бледная, и пахла советским земляничным мылом, но для тебя это был божественный парфюм. Как ты это выдержал и не сошел с ума?...


Рухнуло все весной. Пришлось объясниться. Скрывать стало невозможно. Вы сидели на одной из массивных скамей сталинского времени в главном здании МГУ. Она говорила все банальности, которые умные девочки говорят в таких случаях. И "что ты во мне нашел", и "я же обыкновенная", и "это пройдет", и даже "есть много девушек получше, давай я тебя познакомлю", и всякое еще. Поцеловать себя не дала и даже руку отдернула. Под конец ты от отчаяния пошел ва-банк и сделал уже совершенно дикое - попросил просто одноразового секса без любви, в виде милости. Но она не обиделась, а призналась тебе, трогательно покраснев, что девственница, и что вообще не представляет, чтобы с кем-то... - "Нет. Не расстраивайся. Это невозможно. Ни с кем вообще..." - Ну спасибо и на этом, подумал ты глупо.


Жизнь покатилась себе дальше, занятия, физпрактикум, летняя сессия, безумно тяжело было ежедневно видеть ее, а деваться некуда. Ты начал курить, тебе понравилось, как это успокаивает. Пробовал напиваться с друзьями, а летом поехал на Белое море волонтером в экспедицию на научную станцию. Давно собирался, для этого зимой закончил курсы судоводителей.


И там ты водил катер, бродил по тайге, колол дрова, работал в лаборатории, всегда при случае с удовольствием пьянствовал - а между делом потерял в баньке невинность сразу с двумя веселыми студентками. Ты покорил их нечаянно и легко, чертов упоротый романтик! Это были специально выписанные под видом поварих либеральные девушки, почти профессионалки, а ты, не разобравшись, читал им стихи Есенина, пока вез их со станции на катере... Такого столичного ухаживания эти псковские девушки не видали никогда, стихов им еще никто не читал. Они млели и благодарили тебя потом долго и горячо, когда ты хитроумно предложил истопить к вечеру специально для них маленькую баньку далеко на берегу, "попариться с дороги".


Все эти приключения неплохо помогали. Да и просто не видеть Нину целое лето было полезно.


Кстати, в мае, перед сессией, возле нее появился крепкий такой сибирячок Колька. Ты знал, что он провожал ее, видел, что они играли в бадминтон. Вместе сидели, готовились к экзаменам и явно выглядели парочкой. Что там было дальше, неизвестно. Но ты, конечно, и так знал, что подобные девичьи обещания работают недолго. Позже, на четвертом курсе, они с этим Колькой поженились, тебя на свадьбу не позвав, а когда они уехали вместе по распределению в Сибирь, Нина была вовсю беременная.


Когда ты вернулся, тебя на физфаке познакомили с девушкой-второкурсницей из твоей школы. Почему-то ты ее раньше не видел. Очень милая, женственная. И какая-то грустная.


Ты посмотрел на нее и сразу решил в нее влюбиться. Вот так, сказано - сделано! Клин клином. Знаешь - а тебе все удалось!


Ты с такой голодной энергией атаковал ее, что у нее не было шансов устоять. Она пришла к тебе домой после первого же свидания, после первого же поцелуя ты повел ее к себе, а она пошла! Ты стал осторожно раздевать ее, она была нежная, податливая, с немаленькой крепкой грудью, с торчащими сосками и восхитительными большими темными ареолами, при виде которых у тебя сразу закружилась голова. Она обнимала тебя, она отвечала на поцелуи, но с какой-то грустью, как будто почти плача... И позже, в постели, уже войдя в нее, ты все старался заглянуть ей в глаза, а она все закрывала их. Потом вы разъединились, и на тебя сразу нахлынуло острое чувство вины - Post coitum omne animal triste est.* Что я натворил, подумал ты, она же ни в чем не виновата... И вскоре ты услышал, что она плачет.


- Что случилось?


- Скажи честно, ведь ты... сейчас... не со мной?...


Ах ты какая умница, догадалась! Но и ты кое-что понял! Она тоже не с тобой, а с кем-то своим, утраченным...


- А ты? Ты ведь тоже будто не со мной? Но тогда - что мы с тобой вдвоем тут делаем?


- Не знаю... Спасаемся...


- Спасаемся? Иди ко мне!


И ты набросился, схватил, обнял ее крепко, стал целовать это мокрое заплаканное лицо, потом любил ее еще и еще. И больше не отпускал.


Под утро она - уже точно она - уснула в твоих - уже точно в твоих - объятиях, тихая, удовлетворенная, на скомканной сырой простыне, а ты вспоминал "Повесть о принце Гэндзи" - Может ли влюбленный благородный муж лежать с одной, а тосковать о другой?


- Может! Но уже не обязан!


-

*После соития любое существо печально (лат.)