# Двенадцатая жертва

Вадим Жмудь

Мистическая в некотором роде фантастическая история, частично основанная на реальных событиях. Насколько частично - судить вам!

Двенадцатая жертва


## Глава 1


- Скоро уж десять лет, - сказал граф. - Через два с небольшим месяца будет десять лет, как нет её! Моего ангела! Моей Сарочки! Для чего я живу, если её нет на этом свете? Господь, ты в полной мере наказал меня за мои грехи! Наказал ещё здесь, на этом свете! Может ли быть что-нибудь для меня страшнее, чем это наказание на том свете? Нет! Ничего хуже этого и быть не может! Горе, горе мне! Господи! Прибери меня уже! Пошли мне смерть! Пусть Чистилище, пусть Ад, пусть Геенна огненная! Это невыносимо!


Граф без сил опустился на кушетку. Он почувствовал, что задыхается. Где-то в области груди что-то сжалось, похолодело. Граф попробовал прилечь, но стало ещё хуже: он не мог дышать!


- Прасковьюшка! - прохрипел граф. - Доченька, кровинушка моя!


Вбежала Прасковья, стала хлопотать вокруг отца. Усадила его удобнее, положила под спину мягкие подушки.


- Почитай мне что-нибудь из тетради Сары, - прохрипел граф.


- Сейчас, батюшка, я мигом, принесу тетрадку, - ответила Прасковья и вышла из комнаты за тетрадью сестры.


- Где же она лежит? - спрашивала Прасковья, второпях перерывая в шкафу полку за полкой.


Книги падали на пол, Прасковья торопливо перебирала книги, но тетрадки нигде не было. Наконец, тетрадь нашлась.


- Нашлась! - крикнула она. - Иду! Несу!


С радостной улыбкой вошла она в комнату, где, окружённый подушками, сидел в кресле граф.


'Кажется, задремал? - подумала Прасковья. - Если так, пусть спит'.


Она подошла, чтобы поправить плед на коленях графа. Аккуратно, стараясь не разбудить отца, она поправила плед, после чего взглянула в лицо отца. С ужасом она увидела, что граф словно бы смотрит на неё немигающим взглядом. И тут только она поняла, что он не смотрит на неё и не видит. Потому что граф умер.


Но, пожалуй, не следовало начинать нашу повесть с конца. Возвратимся же к началу этой истории, или, хотя бы к её середине.


## Глава 2


Супруга графа, цыганка Авдотья, рожала ему детей исправно. Но все они умирали в младенчестве.


И вдруг в одночасье граф понял, что смерть каждого младенца - это Господня кара за тех, кого граф убил на дуэлях.


Сколько жертв, столько и будет смертей его детей!


- Господи, вижу волю Твою, вижу кару Твою! - прошептал он в ужасе. - Ты забираешь моих детей в уплату за те жизни, которые я отнял из озорства! Что ж, Ты в своём праве... Справедливая кара Твоя да свершится...


Своей ужасной догадкой поделился граф с супругой.


- Скольких ты убил, Федюша? - спросила Авдотья.


- Не спрашивай! - в страхе прокричал граф. - Это ужасно! Я не могу тебе сказать.


Авдотья обняла графа и нежно на ухо прошептала.


- Если это так, сколько бы их ни было, я буду рожать тебе до тех пор, пока твой грех не искупим мы с тобой совместно, и потом следующее наше дитя останется с нами.


- Милая, да в уме ли ты? - с ужасом прошептал граф. - Ведь их, жертв моих, было немало! Неужто столько же у меня детей Господь приберёт? Ведь их было... Нет! Не могу сказать!


- Признайся, Феденька, и покайся, легче станет, - прошептала Авдотья.


- Один...- проговорил граф и закашлялся, залился слезами.


- Один? - переспросила Авдотья. - Что ж уже четверо младенцев преставились?


- Одиннадцать душ я загубил, родная моя! - с трудом выговорил граф.


Авдотья вскликнула и в ужасе отшатнулась от супруга. Но вдруг опомнилась и горячо обняла его.


- Пусть так! - сказала она решительно. - Пусть одиннадцать! Буду рожать тебе, пока Господь не простит нас и не оставит нам наше дитя! Двенадцатое будет с нами! Рожать буду тебе и двенадцатое дитя, и тринадцатое, и если Бог даст, то и больше. Будет у нас счастливая семья, Феденька! Только уж больше не греши! Оставь это!


- Оставил, Авдотьюшка, давно оставил, как есть бросил это шутовство, да баловство! Веришь ли ты мне? - спросил граф и с надеждой, смешанной со страхом разочароваться, заглянул в глаза супруге.


- Верю, Феденька, и уж ты мне верь, - сказала Авдотья. - Как перед Господом говорю тебе со всей моей правдой. Буду рожать тебе. Рожу сколько надо. Надо одиннадцать - рожу одиннадцать. И дальше буду рожать. Если на двенадцатом нашем дите Господь простит тебя, будет нам счастье. Будут у нас дети. Живые. Только обещай мне, слышишь, обещай! Да ведь ты уже пообещал! Только сдержи своё слово! Не губи больше никогда ничью душу! Сдержишь ли?


- Сдержу, Авдотьюшка! - горячо ответил граф. - С этой минуты всё. Тих буду, ни с кем ссориться не стану. Хоть пусть кочергой меня по спине огреют, улыбнусь и пойду прочь!


- Ну так и я сдержу своё слово, но и ты сдержи! - сказала Авдотья.


И пятое детё прибрал Господь, и шестое, и седьмое.


Граф только шёпотом говорил: 'Это мне за пятую загубленную душу', 'Это шестая уж смерть будет', 'Теперь седьмая'.


У графа был в книжице список его жертв, и каждый раз со смертью очередного своего ребёнка он вычёркивал одно имя в этом списке, вписывал имя умершего младенца и, перекрестись, говорил странную фразу: 'Ещё один долг уплачен'.


Одиннадцатой была дочь по имени Пря. Она ещё была жива, когда Авдотья в 1818 году родила двенадцатого ребёнка, девочку, которую назвали Прасковьей.


Но вскоре в возрасте трёх лет умерла и Пря.


Граф вычеркнул в своей книжице последнее имя жертвы, написал 'Пря' и сказал: 'Долг уплачен сполна'.


Возвратившись с похорон, граф с нежностью взглянул на Прасковью.


- Слава богу, хоть мой цыганёнок будет теперь жить, - проговорил граф Фёдор Иванович Толстой, которого звали Американец за то, что прожил он на острове близ берегов Америки, куда высадил его капитан Крузенштерн за буйный нрав, непослушание и за то, что подбивал команду к мятежу.


И правда, Прасковья Фёдоровна Толстая не умерла в младенчестве. По-видимому, к этому моменту долг и вправду был уплачен. Прасковье Господь отпустил ей срок жизни до 1887 года, хотя тогда ещё никто об этом не мог знать.


А в 1820 году родилась Сара, которая была столь мила, хороша, смышлёна и ласкова, что граф, наконец-то, решил, что Господь даровал ему полное отпущение за все его грехи на этой грешной Земле в этом бушующем мире.


Быть может, что и так. Но только за прошлые грехи. Господь отнюдь не отпустил ему грех будущий, грех чудовищный, тот смертный грех, который граф совершил уже после рождения Прасковьи и Сары.


А граф... Кажется, он успокоился настолько, что полностью забыл и о своих столь рано умерших одиннадцати отпрысках, и о своём обещании, данном им над кроватью усопшего третьего младенца.


## Глава 3


Граф умел развлекаться, он умел и скучать, умел ненавидеть и любить, умел мстить жестоко, утончённо, зло и окончательно, и умел терпеть, выжидать удобного момента для того, чтобы свершить свою месть. А ещё граф умел прикидываться. Он мог быть ласковым и добрым с обидчиком, производить впечатление человека не обидчивого и снисходительного, каковым отнюдь не был. Ради мести он мог бы и обнять врага, и поцеловать его поцелуем Иуды, и похвалить не только в глаза, но и за глаза. Словом, никто не смог бы заподозрить графа в том, что он задумал отомстить своему обидчику, и меньше всех тот, против кого он замыслил свою месть.


Впрочем, у графа было множество и других весьма примечательных качеств, и почти ни одно из них не делало ему чести. Разве что умение посмеяться над другими, чем он был приятен всем остальным, и ненавистен тому, над кем шутил. А шутил он утончённо, жало его всегда было направлено в самое болезненное место его противника. Человека гордого он стремился всенародно унизить, человека несмелого выставить трусом, человеку вспыльчивому подстраивал такие обстоятельства, которые выводили его из себя, чтобы все увидели, каков он горячка, а человеку ревнивому он давал такие сильные поводы для ревности, что тому впору было удавиться.


Для того, чтобы пересказать всю историю графа Фёдора, не хватит и пятисот страниц убористого текста. Да это и ни к чему.


Граф был завзятый картёжный шулер. С того и жил, потому как деньги у него не задерживались, и всё то, что послала ему щедрая к нему Судьба, промотал он весьма скоро. Но плутовать в картах он выучился столь искусно, что не было ему равных ни в Петербурге, ни в Москве, и нигде в ином месте, где играют на деньги.


Стрелял граф очень метко, да и холодным оружием владел преотлично. Так что охотников драться с ним на дуэли не было, поскольку всех, кто на это отважился, он отправил на тот свет, и было их числом одиннадцать.


Однако же по причинам, изложенным выше, граф стал избегать дуэлей, что было ему чрезвычайно просто, поскольку, зная его меткость и ловкость, никто не отваживался более ссориться с ним.


Так что граф плутовал в карты, не опасаясь последствий и разоблачений.


Надобно сказать, что в те времена плутовство в карты не считалось столь уж сильным грехом, как, скажем, воровство. Ну, плутует в карты, что ж такого? Кто в молодости не шалил?


## Глава 4


Российский поэт Александр Сергеевич Пушкин, ставший смолоду изрядно знаменитым, однако, постоянно нуждался в деньгах. Любил он последние деньги поставить на кон. Уж если Судьба решит посмеяться над ним, так уж с голого какой спрос? Авось, друзья не дадут с голоду умереть, или издатель гонорар выдаст авансом, за стихи, которые ещё не написаны, но будут написаны обязательно. А уж если Фортуна улыбнётся, тогда можно будет закатиться с друзьями, с чубуком и с чашей круговой, поехать к весёлым барышням и цыганам, всю ночь кутить и праздновать выигрыш, чтобы к утру от него и воспоминаний не осталось. Когда у Пушкина водились деньги, он их не считал и друзей угощать не жалел. Да без таких пирушек и тем для стихов и поэм было бы меньше. Не была бы написана 'Пиковая дама' и многое другое тоже было бы не того вкусу, не того пряного аромата холостяцкой разгульной жизни. И вправду сказать, что жизненные перипетии делают из одних философов, из других - поэтов. И если б не женился Пушкин 18 февраля 1831 года, написал бы он 'Сказку о рыбаке и рыбке' 2 октября 1833 года? Вопрос риторический.


Ну так Пушкин играл, и относился к карточной игре весьма серьёзно.


Ещё не будучи женатым, он порой в тщетной надежде шёл играть на последние деньги, но проиграв в честной игре, никогда не жалел о том, что проиграл. Ведь его увлекал азарт, неизвестность, он бросал вызов Судьбе. А бросать вызов Судьбе было излюбленным занятием Пушкина Александра Сергеевича, правнука Ивана Михайловича Головина, адмирала и по совместительству шута Петра Великого. Потому и не любил Пушкин шутов и шутовство, потому и вёл себя порой как шут, но никому не простил бы, если бы его выставлял кто шутом.


## Глава 5


По окончании Морского кадетского корпуса граф Фёдор Толстой был определён в Преображенский полк. Образ его жизни соответствовал его буйному характеру. Карты, женщины, вино, самые сумасбродные выходки, дуэли, дерзость и совершеннейшая неуправляемость, непредсказуемость, дезертирство - это всё о нём. На назначенный смотр граф не явился, поскольку заинтересовался полётом на воздушном шаре. Полковника барона Егора Васильевича Дризена, который отчитал графа при всех, граф с трудом выслушал, не скрывая своего презрения, вставляя реплики, полные ответных упрёков и оскорблений, а под конец речи, когда полковник подошёл ближе и приказал графу замолчать, граф попросту плюнул полковнику в лицо.


- Предки мои ещё при государе Петре Великом в числе первых сановников были! - воскликнул граф.


- Да только ты-то тут при чём? - спокойно ответил барон Дризен, вытирая лицо белой офицерской перчаткой. - Думаешь гауптвахтой отделаться?


После этого полковник швырнул перчатку в лицо графу.


На дуэли граф тяжело ранил барона. Согласно закону, за дуэль, да ещё с непосредственным начальником по полку, графу следовало отсечь правую руку. Необходимо было срочно покинуть столицу.


Случай для бегства предоставила сама Судьба. Кузен графа, Фёдор Петрович Толстой, должен был отправиться в самое ближайшее время в составе экспедиции Ивана Фёдоровича Крузенштерна, которая финансировалась Российско-Американской кампанией. Экспедицией руководил дипломат и предприниматель, представитель этой кампании Николай Петрович Резанов. Но Фёдор Петрович не любил моря, страдал морской болезнью и в плаванье отправляться не хотел. В документах было указано только имя и фамилия офицера. Кузены обменялись документами, так что вместо Фёдора Петровича в экспедицию Крузенштерна отправился Фёдор Иванович Толстой.


Крузенштерн, ознакомившись с положительной характеристикой графа Фёдора Толстого, где говорилось о его покладистом характере и самом примерном поведении 'молодой благовоспитанной особы', благосклонно отнёсся к лейтенанту, прибывшему на борт корабля 'Надежда', но разочарование не заставило себя долго ждать.


И хотя Резанов и Крузенштерн сами были не в ладах, в отношении Фёдора Толстого у них мнение совпадало. Резанов характеризует его как человека необузданного, 'человека без всяких правил, не чтущего ни Бога, ни власти, то Него поставленной, сей развращённый человек производит всякий день ссоры, оскорбляет всех, беспрестанно сквернословит'.


Фёдор обыгрывал в карты других офицеров, пьянствовал и подбивал команду к бунту. Ссоры его нередко приводили к дуэлям. Один офицер по праву оскорблённого выбрал довольно необычный способ дуэли: он предложил им обоим выброситься за борт и там бороться на офицерских кортиках.


- Бред! - возразил граф. - Я не умею плавать!


- Лейтенант, вы - трус! - воскликнул офицер.


Тогда граф Толстой выхватил кортик, подбежал к офицеру, схватив его за одежды, вместе с ним выбросился за борт. Оказавшись в воде, граф начал яростно наносить своим кортиком раны своему неприятелю.


В воду полетели спасательные круги, матросы спешно спустили на воду шлюпку, куда прыгнули младшие офицеры, которые с трудом вытащили из воды сцепившихся в яростной схватке дуэлянтов. На следующий день офицер, с которым сражался граф, умер. За эту смерть граф расплатился жизнью Аринушки.


## Глава 6


Терпение Крузенштерна было воистину ангельским, но граф не унимался. Подпоив корабельного священника отца Гедеона, граф приклеил его бороду к палубе корабля, а сверху приложил выкраденную им капитанскую гербовую печать. Проснувшегося священника он запугал тем, что печать, якобы, наложена самим капитаном, так что нарушать её целостность никак нельзя. Вложив в руку отца Гедеона ножницы, он убедил его отрезать бороду, поскольку, дескать, единственный способ для него обрести свободу и открепиться от палубы состоит в том, чтобы пожертвовать бородой, ибо нарушать гербовую печать никак нельзя, такое трактуется как государственная измена. Пришлось бедному священнику лишиться бороды, да ещё и сделать это надругательство над собой своими собственными руками.


В мае 1804 года 'Надежда' бросила якорь вблизи острова Нуку-Хиве, что в Маркизском архипелаге.


Сойдя на берег, команда предалась разврату с местными женщинами, пьянству и азартным играм. Старшие офицеры смотрели на такие забавы сквозь пальцы. Граф Толстой первенствовал в этом столь глубоко знакомым ему деле. Обыграв всю команду и освободив их от жалованья, выданного им, он швырял деньги направо и налево, щедро угощал команду на их же собственный счёт, а под вечер ввалился в салон местного татуировщика и велел ему украсить себя всевозможными татуировками. Так на груди графа появилась огромная и красочная хищная птица, окружённая диковинными и непотребными картинками самого разного характера.


В порту Санта-Круз-де-Тенерифе граф приобрёл взрослую самку орангутанга, окрестив её Дунькой. С большим трудом он уговорил Крузенштерна разрешить ему взять эту огромную рыжую обезьяну на борт 'Надежды'. Граф одевал обезьяну как женщину, танцевал с ней на палубе и проделывал с ней такие трюки, что среди матросов пошёл слушок о том, что граф женился на ней. Но эти шалости казались безобидными, с чем граф никак не мог смириться, ведь безобидные шалости были вовсе не его коньком! Ему требовалось не только молчаливо-шутливое созерцание, ему необходимо было вызывать более острые эмоции у окружающих.


Прокравшись в капитанскую каюту вместе с Дунькой, граф сложил корабельные дневники в кучу, сверху положил пару бумаг, которые на глазах у обезьяны стал пачкать чернилами, мять и рвать. Надругавшись над двумя листами бумаги, граф отошёл в сторону и предоставил Дуньке повторять его действия с остальными бумагами. Обезьяна решила, что это - новая забавная игра, так что она подошла к куче документов и принялась уничтожать основную ценность экспедиции - бортовые журналы и записи капитана.


Крузенштерн был в ярости. Корабль 'Надежда' взял курс на ближайший остров, каковым оказался остров Сиктаб в гряде русской Америки - Аляске и Алеутских островов. Графа вместе с его обезьяной капитан распорядился высадить на этом острове. Вслед за ним с борта на берег полетели пожитки графа, а вслед за ними на берег полетела скомканная характеристика графа Фёдора Толстого, в которой отмечалось его примерное поведение и покладистый характер.


- Капитан! - закричал граф. - Как же я отсюда доберусь назад до Петербурга?


- Надеюсь, что никак, - ответил капитан и, сплюнув за борт, велел отчаливать как можно скорей.


## Глава 7


Бродя по острову, граф собирал случайные ветки, кору деревьев, сухие водоросли, словом всё, что могло гореть. Дунька помогала ему в этой новой игре. Свалив собранное топливо в огромную кучу, граф уселся рядом с ней. Порывшись в карманах, граф нашёл старый сухарь. Откусив половину, он протянул вторую половину сухаря Дуньке. Обезьяна приблизилась и, вытянув губы, осторожно взяла губами сухарь и с хрустом разгрызла его.


- Нравится? - спросил граф. - Хочешь ещё? Иди сюда, я тебя угощу.


Он протянул к ней левую руку с сжатым кулаком. Дунька наклонилась к руке и стала обнюхивать кулак. В этот момент граф правой рукой достал свой кортик и с размаху вонзил его в шею Дуньке.


Он разделал обезьяну и изжарил её на костре, топливо для которой Дунька помогала ему собрать.


Голову обезьяны он поставил на невысокий камень рядом с собой и повернул лицом к огню.


Насытившись, граф обернулся к голове.


- Накормила, хозяюшка, благодарствую! - сказал он с ехидством. - Только надолго ли тебя хватит?


Голова молчала.


- Что молчишь? - свирепо спросил граф. - Не нравится? Ну так ступай прочь!


И он с силой пнул голову прямо в догорающий огонь. Сноп искр взметнулся в ночное небо. И тут капитан услышал звук холостого выстрела. Он вскочил на ноги и устремил свой взор в море. К острову приближался корабль, с которого заметили его костёр на берегу. Спасён!


Этим торговым судном граф был доставлен на материк в Петропавловск. Оттуда два года он добирался до Петербурга, по дороге заражая местных красоток иноземной болезнью.


Добираясь на попутных, а кое-где и просто пешком, обдирая в карты местных простофиль, пройдя через Сибирь и Урал, граф, наконец, прибыл в столицу. И хотя ему было запрещено там появляться указом императора Александра I, узнав о том, что в честь успешного возвращения экспедиции Крузенштерна в столице устраивается грандиозный бал, граф явился туда, дабы с шутовскими ужимками собственнолично поблагодарить капитана за весёлое времяпрепровождение на Алеутских островах, а также и во время всей экспедиции.


- Вас, капитан, чествуют за то, что вы совершили кругосветное путешествие на корабле 'Надежда', а я вот совершил своё кругосветное путешествие пешком безо всякой надежды! - сказал граф. - Только вот почему-то вас, которого прокатили на корабле, чествуют, словно героя, устраивая в вашу честь бал, а меня, которого несли только мои ноги, даже не пригласили на это торжество.


Ладони Крузенштерна сжались в кулаки, но он взял себя в руки.


- К сожалению, здесь, на балу, вы не находитесь в моей власти, но если бы вы сказали нечто подобное на корабле, я знаю, как я поступил бы с вами, граф, - спокойно ответил Иван Фёдорович.


- Женюсь, будет у меня сын, нареку его Иваном, и буду лупить его ежечасно и приговаривать: 'Какая же ты скотина, Иван Фёдорович!' - ответил граф и с гордым видом покинул зал.


На выходе его встретили караульные.


- Распоряжением Его Императорского Величества вы направляетесь в гарнизон Нейшлотской крепости для прохождения дальнейшей службы, - объявил ему капитан гвардии.


Чтобы заслужить прощение, граф стал проситься в действующую армию, где стал адъютантом князя Михаила Петровича Долгорукова. В сражении под Иденсальми князь был убит, графу повезло больше, он спасся.


## Глава 8


После Отечественной войны 1812 года принимая во внимание его военные заслуги граф Фёдор Толстой был полностью прощён за его старые грехи, а также и за новые, которые он совершал даже в военное время. Храбрость сродни с безумием была ему защитой. Граф поселился в своём доме в переулке Сивцев Вражек. Он стал больше уделять времени организации торжеств, увлёкся изысканной кухней, принимал деятельное участие в дворянских собраниях и балах. Граф завёл знакомства со столичной богемой. В числе его знакомых были поэты Жуковский, Грибоедов, Баратынский, Батюшков и Вяземский. Особое расположение к нему испытывало Денис Давыдов, гусар, партизан, который также точно, как и граф, не любил над собой никакого командования и предпочитал действовать самостоятельно, и хотя требовал дисциплины от своих подчинённых, сам к повиновению вовсе не был склонен. В графе Фёдоре Толстом поэт-гусар ошибочно увидел родственную душу.


Через некоторое время в круг знакомых графа вошли и Пушкин, и Гоголь. Впрочем, Пушкин не спешил сближаться с графом, который в своей неразборчивости водил дружбу также и с Фаддеем Буглариным, который в дни Отечественной войны сражался на стороне Наполеона против своих же соотечественников, что не помешало ему занять весьма почётное место в ряду российской богемы и даже исполнять некоторым образом обязанности императорского цензора. Воистину, слаб духом был Александр I, не по праву считавшийся главным победителем Бонапарта, присвоивший себе этот титул, украденный у русского народа, у князя Михаила Кутузова и других полководцев России, не всегда русских по происхождению, но гораздо более русских по духу, нежели Фаддей Булгарин.


Иные говорят, что карточная игра князя Фёдора иногда была нечестна. Они бессовестно лгут. Карточная игра князя Фёдора вовсе не иногда была нечестна, она была таковой всегда. По-иному он не играл.


Чаадаев как-то сказал о нём Пушкину:


'Наш князь во всём такой удалый,

Бретёр, игрок и разгильдяй.

Он, безусловно, добрый малый,

Хотя изрядный негодяй'.


Пушкин улыбнулся, задумался на несколько секунд и ответил:


'Его душонка темновата,

Но не способна на измену:

Продал бы он отца и брата,

Но только за двойную цену'.


- Это, брат ты мой, надо опубликовать! - воскликнул Чаадаев.


- Не стоит вовсе, забудь, - возразил Пушкин. - Ещё обидится! К чему?


- Не обидится, ведь мы не укажем, на кого эта эпиграмма, - возразил Чаадаев. - Просто напишем 'На' и три звёздочки.


- Разве это спасёт? - спросил Пушкин.


- Ах, да, ты прав! - ответил Чаадаев. - Портрет настолько точен, что весь Петербург сразу поймёт, о ком это, как если бы в заглавии стояло: 'На князя Фёдора Ивановича Толстого'.


Оба рассмеялись, на том и дело кончилось.


## Глава 9


Свою комедию 'Игроки' Николай Гоголь завершил только лишь в 1842 году. Но задумал её намного раньше. Как раз тогда, когда познакомился с графом Толстым. Собирая материал к своей будущей комедии, Гоголь искал знакомств с самыми разнообразными карточными шулерами, выписывал в книжечку их приёмы и словечки. Однажды он нашёл такого профессионала, который просто поразил его своим умением. Гоголю пришло в голову проучить князя Толстого. Он подговорил шулера обыграть князя. Шутка удалась. Князь был взбешён.


Он никогда не играл на удачу, предпочитая полагаться на строгий расчёт, на своё умение плутовать.


'Только дураки играют на счастье! - говорил он о своём кредо ничуть не стыдясь его. - Играть наверняка - вот что я считаю умным!'


И тут его, прожжённого шулера общипали как цыплёнка!


Князь решил, что эту шутку проделал с ним кто-то из знакомых. Он стал внимательнее присматриваться ко всем своим друзьям и недругам, подозревая всякого. А недругов у него было пол Москвы и пол Петербурга. Но после череды нескольких удачных выигрышей, которым он был обязан вовсе не Фортуне, а ловкости своих рук и чрезвычайному умению изображать лицом вовсе не те чувства, которые испытывал на самом деле, и чрезвычайной наблюдательности, позволявшей ему запомнить за каждым противником его индивидуальные признаки везения и невезения, граф несколько поостыл и выбросил из головы идею разыскать и наказать шутника, который навёл на него столь профессионального карточного шулера.


Граф продолжал вести тот самый образ жизни, который он вёл ещё до его эпопеи на корабле 'Надежда'. Он играл, заводил любовные интрижки, занимался сводничеством, и от всех этих причин весьма часто был главным действующим лицом на дуэлях.


Однажды князь Гагарин предложил ему быть секундантом и предупредил, что заедет за ним рано утром. Наутро он застал графа спокойно спящим в своей постели.


- Что же ты спишь? - воскликнул Гагарин. - Ты же мой секундант! Пора ехать! Мы опоздаем на дуэль!


- Не опоздаем, - ответил граф. - Дуэли не будет. Я в шесть утра заехал к твоему противнику, поговорил с ним, мы поссорились, у нас была дуэль, и я его застрелил.


Таков был граф. О подвигах его говорила вся столица с гневом и восхищением одновременно.


- А вот и ещё штрих к портрету графа 'Три звездочки'! - сказал как-то Пушкин Чаадаеву:


'Его дуэлей всех не счесть.

Но в чём причина? Есть ответ!

На них он защищает честь,

Ту самую, которой нет'.


- Пушкин, ты гениален, но почему бы тебе не оставить его в покое? - спросил Чаадаев.


- Ты прав, он не достоин того, чтобы я тратил на него время, - ответил поэт.


Очень может быть, что среди шулеров имеются свои связи, и что тот, кто обыграл графа, навёл на него своих товарищей, так, что они разыграли дело так, что граф снова проиграл, причём проиграл очень большую сумму. Но думается, что дело было таинственнее. В дело вмешалась Судьба. Ведь граф на этот раз играл не только на наличные деньги, но также и в долг. А ведь ни один шулер не станет играть в долг! Впрочем, возможно, что станет, мало ли каков у них может быть расчёт? Так или иначе, граф играл в долг и проиграл не только всё, что у него было, но и то, чего у него нет и не ожидалось.


В Английском клубе его непогашенный в обещанный срок платёж был выставлен на доску. Отныне графу нельзя было появляться в клубе, он стал изгоем. Денег для уплаты долга он не нашёл, так как никто не хотел давать ему в долг, зная его необязательность. Граф всерьёз задумал застрелиться. Его любовница-цыганка Авдотья Максимовна Тугаева, видя его возбуждённое состояние, поначалу стала его выспрашивать, но он лишь грубо отмахнулся от неё.


- Что ты лезешь ко мне! - прорычал он. - Это моё дело! Убирайся!


И тут Авдотья увидела, что он достал из ящика стола пистолет.


- Ты проигрался, и тебе нечем платить, - сказала она. - Назови мне сумму, завтра я принесу тебе деньги.


- Откуда они у тебя? - спросил с удивлением граф.


- Назови сумму, завтра ты всё узнаешь, - ответила Авдотья.


Граф назвал сумму и положил пистолет обратно в ящик.


'Застрелюсь завтра утром, какая разница? - подумал он. - А перед этим посмотрю, на что она способна! Чем чёрт не шутит? Вдруг и вправду достанет денег?'


Авдотья пришла в свой табор к барону. Она разложила перед ним золотые безделушки.


- Что это? - спросил барон.


- Мне нужны деньги, - ответила Авдотья. - Забери всё это и дай мне денег.


Она назвала сумму.


- Здесь и на треть этой суммы не наберётся, - ответил барон.


- Тогда убей меня, - сказала Авдотья, вытащила из-за пояса кинжал и протянула его барону, затем села перед ним на колени и наклонила голову.


- Я хорошо помню твоего отца, - ответил барон. - Я держал тебя на руках, когда тебе было несколько дней от роду. Я крестил тебя христианским именем. Как ты просишь, чтобы я тебя убил? Говори, зачем тебе деньги?


- Мой драго манус хочет убить себя из-за карточного долга, - сказала Авдотья.


- Я дам тебе деньги, сколько ты просишь, - ответил барон. - Можешь это забрать.


Авдотья поцеловала руку барона.


- Благодарю тебя, барон! - сказала она. - Я не заберу это. Если тебе не надо, отдай тем, кому это нужнее.


Утром она положила пакет с деньгами перед графом.


- Откуда у тебя деньги? - спросил граф с удивлением, пересчитав всю сумму и убедившись, что она в точности соответствует названному им долгу, который он слегка преувеличил.


- Это не мои деньги, это твои деньги, - ответила Авдотья. - Ты делал мне подарки. Я их хранила. Теперь я их продала. Возьми деньги, они твои. От тебя же. Всё, что ты мне дарил, всё это я все прятала. Теперь возьми их, они - твои. И ты никому ничего не должен. Даже мне.


Граф тут же пошёл в клуб, погасил долг, после чего отвёл Авдотью Тугаеву в церковь и обвенчался с ней.


## Глава 10


- Пушкин, полно бумагу марать! - сказал Николай Корсаков. -

Едем с нами веселиться!


- Кто там будет? - спросил Пушкин.


Корсаков принялся перечислять тех, кто будет на вечеринке, но после того, как было названо имя графа Фёдора Толстого, Пушкин решительно покачал головой.


- Американец? Не поеду, - сказал он. - Не люблю я этого Толстого.


Он сделал ударение на слове 'этого', потому что среди его знакомых были и иные Толстые.


- Да кто ж его любит? - спросил со смехом Корсаков. - Однако он бывает забавен. Каламбурит, шутит, выдумывает разные проделки!


- Этим я и сам кого хочешь удивлю, да только не люблю я карточных шулеров! - возразил Пушкин. - Знаешь ли, как я познакомился с ним? На игре у Шаховского, на Малой Морской. Сели мы играть, а я вижу: передёргивает граф. Я ему так прямо и сказал, и знаешь, что он мне ответил? 'Да я сам знаю, что такова моя игра, да ведь только же иначе мне было не выиграть! А вы заметили, так молчите! Я подобных замечаний не люблю и никому не спущу!' Дело чуть было не дошло до дуэли, но Шаховской едва нас помирил. Граф извинился через губу, да однако же я вижу, что я стал ему неприятен, он меня не любит, и я тем же плачу ему в ответ.


- Да ведь там, куда я тебя зову, не будет карт! - не унимался Корсаков.


- Но там будет Толстой, а мне его видеть противно, - ответил Пушкин.


- Экий ты обидчивый, право! - ответил со смехом Корсаков. - Ведь ты - поэт, писатель! Ты должен быть рад, что тебе такой красочный и выпуклый образ встретился! Ты вставь его в свою поэму, вот и будет тебе польза от этого знакомства!


- Так и сделаю, - ответил Пушкин.


В этот вечер Пушкин писал в своём 'Евгении Онегине':


'Что до меня, то мне на часть

Досталась пламенная страсть.

Страсть к банку! ни любовь свободы

Ни Феб, ни дружба, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры -

Задумчивый, всю ночь, до света

Бывал готов я в эти лета

Допрашивать судьбы завет,

Налево ль выпадет валет

Уж раздавался звон обеден

Среди разбросанных колод

Дремал усталый банкомет

А я нахмурен бодр и бледен

Надежды полн, закрыв глаза

Гнул угол третьего туза'


- Хорошо, да только это не о нём, а обо мне! - сказал себе Пушкин. - Грибоедов о нём лучше сказал!


Пушкин достал с полки 'Горе от ума', полистал, нашёл нужную страницу и отчеркнул ногтем следующие строки:


'Но если гения прикажете назвать:

Удушьев Ипполит Маркелыч!!!

Ты сочинения его

Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?

Прочти, братец, да он не пишет ничего;

Вот эдаких людей бы сечь-то,

И приговаривать: писать, писать, писать;

В журналах можешь ты, однако, отыскать

Его отрывок, взгляд и нечто.

Об чем бишь нечто? - обо всем;

Все знает, мы его на черный день пасем.

Но голова у нас, какой в России нету,

Не надо называть, узнаешь по портрету:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист;

Да умный человек не может быть не плутом.

Когда ж об честности высокой говорит,

Каким-то демоном внушаем:

Глаза в крови, лицо горит,

Сам плачет, и мы все рыдаем.

Вот люди, есть ли им подобные? Навряд...

Ну, между ими я, конечно, зауряд'.


- Глаза в крови! -повторил Пушкин.


У графа действительно вокруг глаз вечно были красные круги, так что и глаза его казались красными.


- И крепко на руку не чист, да умный человек не может быть не плутом! - прочитал Пушкин. - Что же это за общество вокруг нас, где умный человек не может быть не плутом?


В гневе Пушкин захлопнул книгу и задумался.


## Глава 11


- Онегин и Ленский могли бы помириться, но в дело вмешался некто! - думал Пушкин. - Некто буйный! Пусть будет Буянов! Нет, слишком очевидно. Пусть будет Зарецкий.


Пушкин засел за шестую главу 'Евгения Онегина'.


Слова лишись из-под его пера, плавно и почти без запинки, словно трели соловья.


'Вперед, вперед, моя исторья!

Лицо нас новое зовет.

В пяти верстах от Красногорья,

Деревни Ленского, живет

И здравствует еще доныне

В философической пустыне

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой,

Надежный друг, помещик мирный

И даже честный человек:

Так исправляется наш век!'


- Положим, он ещё не отец семейства, да он и не исправился! - сказал себе Пушкин. - Ну да и исправляются ли такие, как он? Однако, продолжим!


Пушкин приступил к пятой строфе:


'Бывало, льстивый голос света

В нем злую храбрость выхвалял:

Он, правда, в туз из пистолета

В пяти саженях попадал,

И то сказать, что и в сраженье

Раз в настоящем упоенье

Он отличился, смело в грязь

С коня калмыцкого свалясь,

Как зюзя пьяный, и французам

Достался в плен: драгой залог!

Новейший Регул, чести бог,

Готовый вновь предаться узам,

Чтоб каждым утром у Вери

В долг осушать бутылки три'.


- Отлично! Все его узнают! - похвалил себя Пушкин. - Но портрет не закончен! Продолжим!


'Бывало, он трунил забавно,

Умел морочить дурака

И умного дурачить славно,

Иль явно, иль исподтишка,

Хоть и ему иные штуки

Не проходили без науки,

Хоть иногда и сам впросак

Он попадался, как простак.

Умел он весело поспорить,

Остро и тупо отвечать,

Порой расчетливо смолчать,

Порой расчетливо повздорить,

Друзей поссорить молодых

И на барьер поставить их,


Иль помириться их заставить,

Дабы позавтракать втроем,

И после тайно обесславить

Веселой шуткою, враньем'.


- Теперь попробуйте не узнать в этом портрете графа Фёдора! - воскликнул Пушкин. - Ну так что ж! Его-то Ленский и выбрал секундантом! Глупец! Ведь секундантов должно быть двое, и их первейший долг попытаться примирить стороны! Но этот негодяй не таков! Друзей поссорить молодых и на барьер поставить их! Почему свет терпит этаких негодяев?! Знаю я одну историю про него! Ну да сейчас не об этом!


Пушкин продолжил, стихи писались легко и гладко.


'Он был не глуп; и мой Евгений,

Не уважая сердца в нем,

Любил и дух его суждений,

И здравый толк о том, о сем.

Он с удовольствием, бывало,

Видался с ним, и так нимало

Поутру не был удивлен,

Когда его увидел он.

Тот после первого привета,

Прервав начатый разговор,

Онегину, осклабя взор,

Вручил записку от поэта.

К окну Онегин подошел

И про себя ее прочел.


То был приятный, благородный,

Короткий вызов, иль картель:

Учтиво, с ясностью холодной

Звал друга Ленский на дуэль.

Онегин с первого движенья,

К послу такого порученья

Оборотясь, без лишних слов

Сказал, что он всегда готов.

Зарецкий встал без объяснений;

Остаться доле не хотел,

Имея дома много дел,

И тотчас вышел; но Евгений

Наедине с своей душой

Был недоволен сам собой.


И поделом: в разборе строгом,

На тайный суд себя призвав,

Он обвинял себя во многом:

Во-первых, он уж был неправ,

Что над любовью робкой, нежной

Так подшутил вечор небрежно.

А во-вторых: пускай поэт

Дурачится; в осьмнадцать лет

Оно простительно. Евгений,

Всем сердцем юношу любя,

Был должен оказать себя

Не мячиком предрассуждений,

Не пылким мальчиком, бойцом,

Но мужем с честью и с умом.


Он мог бы чувства обнаружить,

А не щетиниться, как зверь;

Он должен был обезоружить

Младое сердце. 'Но теперь

Уж поздно; время улетело...

К тому ж - он мыслит - в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист...

Конечно, быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шепот, хохотня глупцов...'

И вот общественное мненье!

Пружина чести, наш кумир!

И вот на чем вертится мир!'


- Теперь славно! - воскликнул Пушкин. - Господи! Как глупы мы все! Мы боимся осуждения со стороны тех, кого презираем! И они вертят нами, как хотят! Я бы этого Зарецкого спустил с лестницы! Евгению следовало бы пойти к Ленскому, обратить всё в шутку! 'Прости меня, брат Ленский, мне было скучно, я решил лишь слегка тебя позлить, чтобы ты ревновал, я не прав, обнимемся и забудем всё это!' Но нет, тут уже Зарецкий в дело вмешался! Ведь он, пожалуй, растрезвонит на весь свет, что Онегин извинился, значит, струсил! Ленский простил, значит не любил! А до того, что, может быть, ни Ленский, ни Онегин, не желают друг другу не то, чтобы смерти, но даже и малейшей неприятности! До этого нет никому дела никакого! Коль была ссора, должен быть и вызов, коль был вызов, должна быть дуэль! Оковы чести! Мнение ничтожества о нас для нас важней дружбы, важней любви, важней нашей совести! Таковы мы все! Неужели и я буду таков, или мне хватит сил отрешиться от мнения негодяев, презирать их и идти своей дорогой так, будто они - пыль под моими ногами или сорная трава на обочине? Чёрт меня подери совсем! Я, кажется расчувствовался над судьбой моих героев. Стало быть, это пойдёт, это затронет сердца и читателей моих, и читательниц.


Пушкин был доволен собой, следовательно, вовсе уже не сердился на источник своего вдохновения, на негодяя и шулера графа Фёдора.


## Глава 12


Но граф Фёдор не то, чтобы совсем уж не писал. Он пописывал иногда. И анонимно распространял свои пышущие злобой стишки, большей частью памфлеты и эпиграммы.


Они ходили в списках. Граф стал под некоторыми из них ставить подпись 'А.П.', что по его замыслу должно было означать 'Американец Петербургский'.


Но те, кто читал эти злые эпиграммы, думали, что они принадлежат перу Александра Пушкина.


Даже император Александр I как-то, ознакомившись с несколькими образчиками злой сатиры, высказался:


- Этот Пушкин наводнил своими мерзкими стихами всю Россию! Пора с этим покончить.


Пушкин понятия не имел, чем вызван гнев на него императора. Ведь он хотя и призывал к вольности, свободе, как и большинство выпускников Царскосельского Лицея, никогда не оскорблял персонально императорскую семью, и, в особенности, Елизавету Алексеевну, к которой испытывал чувства особые, нежные и далеко выходящие за рамки дозволенной почтительности! Разве мог Пушкин сказать хотя бы одно дурное слово в её адрес? Между тем, от имени некоего 'А.П.' распространялись и такие стихи, которые обвиняли её в супружеской неверности, и Бог знает в чём ещё!


Напряжение между императором и поэтом росло, а причины этого были по-прежнему скрыты от Пушкина.


Гром грянул, откуда никто не ожидал. По Петербургу поползли слухи о том, что, якобы, Пушкина арестовали, привели в Тайную канцелярию, где его попросту высекли, как мальчишку, после чего отпустили домой.

В довершение всего граф распространил анонимные стишки следующего содержания:


'Свой пыл, пожалуйста, умерь,

Забудь о тех, в кого ты метил!

Ты за стихи свои теперь

Своею задницей ответил!'


Малознакомые люди указывали на Пушкина пальцем и хихикали. Пушкин не понимал, в чём причина такого отношения к нему. Наконец, о слухах стало известно и его друзьям, которые в большинстве своём не верили этим слухам, но кое-кто допускал подобное событие, считая его вполне правдоподобным. Никто не догадывался, что слух этот запустил граф Толстой, затаивший злобу на Пушкина ещё с первой их встречи, когда поэт прилюдно назвал его карточным шулером.


Когда же сам Пушкин случайно узнал об этом слухе, он был поражён до глубины души. Как такое могло случиться? Кто - тот негодяй, который выдумал эту подлую клевету? И, что было для Пушкина главным, как восстановить свою честь в глазах света?


'И вот - общественное мненье!' - думал он, не подозревая, насколько близко он приблизился к разгадке источника этой клеветы.


Пушкин решил явиться во дворец и попросту застрелить императора. Расследование, наказание, смертная казнь, в конце концов, всё это мелочи в сравнении с подлой сплетней и гнусной насмешкой! Никто не станет смеяться над повешенным! Никто не посмеет назвать трусом человека, решившегося застрелить императора! Никто не вспомнит глупую сплетню о порке в Тайной канцелярии в отношении человека, поднявшего руку на царя!


- Они скажут, что я убил его из мести! - решил Пушкин. - Это утвердит их в мнении о том, что меня и вправду высекли! Нет, это не пойдёт!


Тогда Пушкин решил нанести императору такое оскорбление своими стихами, чтобы на него обрушилась жестокая кара. Лучше было бы, если бы поэта выслали в Сибирь. Это всколыхнёт всю Россию! Какая жестокость по отношению к поэту! Какое немыслимое наказание за всего лишь стихи!


Идея была прекрасной, она понравилась Пушкину. Он засел за оскорбительные стихи. Ему это удалось.


Приказ о ссылке был готов. Об этом узнал Жуковский. Он немедленно помчался к императрице Елизавете Алексеевне, которая благоволила к Пушкину. Их совместное заступничество смягчило гнев императора. Александр I выслал поэта в Екатеринослав. Затем ему было назначено новое место ссылки - сначала на Кавказ, затем в Крым, а после - в Бессарабию.


Так в 1820 году Пушкин был вынужден покинуть Петербург.


Уже в ссылке он узнал от друзей, кто выдумал и дал начало распространению гнусной сплетне. Этим человеком оказался граф Фёдор Иванович Толстой.


Пушкин приобрёл себе трость с железным набалдашником. Он носил её с собой повсюду, иногда подбрасывал в руке. Он тренировал руку, чтобы она не дрогнула, когда придётся стреляться. Он был твёрд в своём намерении. Как только он вернётся в Петербург, первым его делом было вызвать графа Толстого на дуэль. Вторым делом было убить его. Это было не просто. Граф Толстой стрелял очень метко, был храбр и хладнокровен.


'Он, правда, в туз из пистолета

В пяти саженях попадал'


Значит, дуэль должна будет состояться с десяти шагов, после чего дуэлянты должны будут сближаться. Тогда шансы будут равны. Рука не должна дрожать. Для этого нужна трость с железным набалдашником.


Пушкин с нетерпеньем ожидал своего возвращенья в Петербург. А пока что Пушкин написал эпиграмму на графа Ф. И. Толстого:


'В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он - слава богу -

Только что картежный вор'.


В письме к Чаадаеву Пушкин приписывал себе спокойствие к клевете, каковым отнюдь не обладал:


'Уж голос клеветы не мог меня обидеть,

Умел я презирать, умея ненавидеть.

Что нужды было мне в торжественном суде

Холопа знатного, невежды при звезде,

Или философа, который в прежни лета

Развратом изумил четыре части света,

Но, просветив себя, загладил свой позор:

Отвыкнул от вина и стал картёжный вор?'


Не удавалось Пушкину свести все свои чувства к графу Толстому всего лишь к презрению. Его переполняли гнев и жажда мести.


Когда ему указали, что слово 'вор' излишне оскорбительное, что, дескать, можно подумать, что граф ворует со столов портсигары, Пушкин написал следующие строки:


'Напрасно шулер негодует.

Я, говоря о воровстве,

Имел в виду, что он плутует.

Хоть портсигаров не ворует,

Но прячет карты в рукаве'.


## Глава 13


В ссылке Пушкин долгое время тщательно готовился к дуэли, регулярно упражняясь в стрельбе. Он не только попадал в туза, он загонял одну пулю в другую.


Восьмого сентября 1826 года Пушкину было разрешено приехать в Москву. Почти тотчас по прибытии он велел передать Толстому вызов. Но графа не было в Москве. Пришлось ждать.


Считается, что о вызове узнал Сергей Соболевский, который решил примирить Пушкина с Толстым. Историки удивляются тому, что Толстой не возражал против примирения. Он вдруг стал покладистым. Он не стремился к дуэлям.


Объяснение перемены графа кроется в том, что граф к тому времени уже дал зарок своей супруге Авдотье не убивать никого. Слишком большую цену платил он за каждого убитого им! Ему приходилось вести счёт умершим собственным детям, кое-что случилось, что заставило его понять, что эти смерти далеко не случайные. Он свято верил, что каждая смерть его потомка - это кара Господня за чью-то отнятую жизнь.


Никто не знал, что ему был сон. Во сне он видел Святого Спиридона.


Святой явился к нему уже во второй раз. В первый раз он возвестил графу о том, что он спасётся с острова. Так и случилось: его костёр увидел случайный торговый корабль, на котором граф вернулся на материк.


Теперь же Святой Спиридон объявил графу:


- За каждую загубленную душу Господь приберёт твоего младенца. Сколько душ ты загубил, столько детей Господь заберёт.


- Будет ли у меня столько детей? - спросил во сне граф.


- Будет, - ответил Святой Спиридон. - А если не будет, тогда гореть тебе в вечном пламени до Судного Дня.


Граф проснулся в холодном поту.


Этот сон он запомнил навсегда. И смерти его младенцев, следующие с удивительной регулярностью, как ничто иное убеждали его в том, что сон этот - вещий. Граф вёл учёт смертям. Он приучил себя не прикипать душой к младенцам. Они были разменной монетой в его счетах с Господом. Пять... Шесть... Семь... Восемь... Девять... Десять...


Ко дню возвращения Пушкина счета были закрыты. Одиннадцатое дитя умерло, теперь у графа было две дочери - старшая Прасковья и младшая Сара. Граф был уверен, что они не умрут. И они обе были живы!


Он намеренно уехал из Москвы, когда узнал, что туда вскорости прибудет Пушкин.


Граф написал Сергею Соболевскому короткую записку: 'Бога ради, примири ты меня с Пушкиным. Вечно твой Фёдор'.


Пушкин был отходчив. Враги примирились. Толстой был любезен с Пушкиным, пытаясь загладить прошлую вину. Со стороны казалось, что они не только что не враги, но теперь стали лучшие друзья.


В доказательство дружбы граф Толстой даже взял на себя труд познакомить Пушкина с семейством Гончаровых, где были три незамужние девицы, младшая из которых, Наталья Николаевна, была весьма как хороша. Пушкин, разумеется, влюбился в неё с первого взгляда. Он даже решился просить руки Натальи Николаевны после того, как граф сообщил ему, что это не безнадёжно. Пушкин не поверил сначала, ведь он полагал, что ничто не поможет его сватовству. Матушка Натальи Николаевны была непреклонна, а сама Наталья Николаевна категорически отказалась обсуждать эту тему без согласия матушки. Об этом Пушкин узнал через посредничество общих знакомых.


Граф Толстой весьма содействовал этой женитьбе. В 1829 году Пушкин поручил Толстому передать письмо Наталье Ивановне Гончаровой, матушке Натальи Николаевны. В этом письме Пушкин в первый раз просил руки её 17-летней дочери Натальи. Гончарова-старшая не соблаговолила дать положительного ответа, она стала наводить справки. Состояние Пушкина показалось ей недостаточным. Кроме того, она желала бы сначала пристроить старших дочерей, менее красивых и уже изрядно засидевшихся в девках. С браком Натальи можно было подождать. Но Пушкин, чей энтузиазм граф Толстой умело подогревал, подключил всех общих знакомых, которые убеждали Наталью Ивановну, что Пушкин - знаменитый российский поэт, что его ожидает славное будущее, что брак её дочери с ним весьма выгоден. При помощи денежного взноса в размере тридцати тысяч, который Пушкин ошибочно полагал последним, но который был всего лишь только первым в череде претензий его будущей тёщи, Пушкин добился согласия от Натальи Ивановны, в результате чего в 1831 году он и Наталья обвенчались. Наталья Николаевна была на 12 лет младше своего супруга. Пушкин полагал это большим плюсом.


Но граф Толстой имел иное мнение на этот счёт.


'Погоди-ка, мерзкий писака! - думал он. - Ты так часто высмеивал рогоносцев! В твоей поэме 'Граф Нулин' ты потешался над супругом, которому жена наставила рога? Посмотрим, как ты запоёшь, когда окажешься в шкуре этого самого супруга!'


Пушкин и не догадывался, что имя 'Наташа', которое он дал героине поэмы 'Граф Нулин' не случайно совпадало с именем его нынешней супруги. Была ли это случайная игра Судьбы? Или же это было частью иезуитского замысла, который граф Толстой вынашивал долгие годы? Отказавшись от мести с помощью пистолетов, граф Толстой вовсе не отказался от мести как от таковой. Он не стал ни благороднее, ни честнее. Он лишь стал более утончённым, более терпеливым, более хитрым. Он сам выбрал жертву для своей мести. Наталья Николаевна понравилась ему из-за необычайного сходства с его собственной младшей дочерью Сарой. Казалось, что Сара - ни дать ни взять младшая сестра Натальи Николаевны! Граф поначалу сам положил на неё глаз, но вскоре осознал, что она не так воспитана, чтобы стать любовницей престарелого графа, а жениться на ней граф не имел ни малейшего желания, и ни малейшей возможности, так как был уже женат на Авдотье. Граф подолгу присматривался к Наталье. И вдруг его озарила идея! Что если бы ненавидимый им Пушкин женился на ней? А после стал бы рогоносцем? Вот был бы славный повод вдоволь посмеяться над наглым поэтом!


- Как легко ты забыл о нашей ссоре! - проговорил граф, глядя на портрет Пушкина на одной из книг. - А я, брат, ничего не забыл!


Он достал свою тетрадь, где были записаны его самые злые стихи, направленные против Пушкина. Один из них ему даже удалось опубликовать. Вот он:


'Сатиры нравственной язвительное жало

С пасквильной клеветой не сходствует нимало.

В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,

Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.

Примером ты рази, а не стихом пороки

И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки'.


Это был его стихотворный ответ на эпиграмму Пушкина. Стих нескладный, угловатый, но очень злой. Как мог Пушкин забыть этот стих? Как мог он примириться с графом?


Пушкин был влюблён в Наталью Николаевну, следовательно, он был в ту пору уже безумен. Логика и память отказали ему. Он называл другом того, кто его ненавидел и всеми силами искал возможность ему отомстить - жестоко, гадко и сильно!


## Глава 14


В 1825 году в поэме 'Граф Нулин' Пушкин писал:


'А что же делает супруга

Одна в отсутствии супруга?

Занятий мало ль есть у ней:

...

К несчастью, героиня наша...

(Ах! Я забыл ей имя дать.

Муж просто звал ее: Наташа,

Но мы - мы будем называть:

Наталья Павловна) к несчастью,

Наталья Павловна совсем

Своей хозяйственною частью

Не занималася; затем,

Что не в отеческом законе

Она воспитана была,

А в благородном пансионе

У эмигрантки Фальбала.

Она сидит перед окном.

Пред ней открыт четвертый том

Сентиментального романа:

Любовь Элизы и Армана'.


Наталья Николаевна, к несчастью читала французский роман мадемуазели де Лафайет 'Принцесса Клевская'. Ах, лучше бы она не читала этого романа! Да и вы, барышни, не читайте этого романа никогда, ни при каких обстоятельствах! Этот роман, кажется нам, оправдывает то, чего быть ни при каких обстоятельствах не должно, он оправдывает такое поведение, какому нет оправдания, он заставляет сочувствовать тому, чему не следует сочувствовать. Он даёт нравственное оправдание через отсылку к чувствам вовсе неуправляемым - оправдание тем действиям, которые никогда не были бы осуществлены, если молодая супруга попросту запретит себе те мысли, которые не являются ни светлыми, ни благородными, ни возвышенными.


Кто же подарил ей этот роман? Молодой барон Дантес! По чьему совету, скажите мне? По совету графа Фёдора Толстого.


Госпоже Наталье Пушкиной, видите ли, нечего было читать! В библиотеке её супруга было всего лишь десять тысяч томов умнейших и интереснейших книг, включая и сочинения самого Пушкина, общим числом более двух десятков, в самых различных изданиях. Но мадам Пушкина находила эти книги скучными. Находила их таковыми, ни разу не раскрыв ни одну из них. Но французский роман, который ещё не был переведён на русский язык, нашла она чрезвычайно привлекательным, и читала его в тайне от супруга.


Барон Дантес знал, какие книги надо дарить барышням, на которых имеешь виды!


Мы не рассказываем здесь о судьбе барона Дантеса. Мы вообще не склонны излагать судьбу мужчин, каковые для себя решили избрать не только мужскую роль в любви, но также неоднократно применяли на себя и роль женскую. Каждый раз при упоминании имени Жоржа Дантеса с трудом преодолеваем мы желание прополоскать рот, а после написания его - тщательно вымыть руки. Но Наталье Николаевне этот человек чрезвычайно нравился, поскольку он был блондин, поскольку он был молод, то есть под стать ей, поскольку он был нагл, говорил комплементы в лицо, и поскольку о нём шёл слух как о чрезвычайно галантном кавалере. Но слово 'галантный' в те времена означало не вежливость, а то свойство, которое этим словом описывается во французском языке, то есть наглую настойчивость по отношению к понравившимся женщинам, умение добиваться своего даже в том случае, когда этого и не очень-то хочешь! В этом понимании этого слова Жорж Дантес был чрезвычайно 'галантен'. А ввёл его в круг общих знакомых никто иной, как граф Фёдор Толстой. Сделал ли он это с дальним расчётом? Боюсь, что да.


## Глава 15


Татьяна Ларина из поэмы Пушкина 'Евгений Онегин' говорит:


'Но я другому отдана;

Я буду век ему верна'.


Наталья Николаевна хотя и не читала поэму, всё же эту фразу знала и примеряла на себя. Ей хотелось бы, чтобы кто-то добивался её благосклонности, совершая безумства самые невероятные, дабы она могла бы ответить то же самое.


Наталье Николаевне и в голову не приходило, что Татьяна Ларина сначала полюбила Евгения Онегина, а затем, уверившись в невозможности их связи, вышла замуж за нелюбимого, но подходящего для неё человека. Решив отказать себе в тех чувствах, которые возникли совершенно безгрешно, ибо незамужним барышням вовсе не запрещено питать романтические чувства к молодому человеку, с которым у неё мог бы состояться брак, Татьяна прежде приказала себе выбросить из готовы Евгения Онегина, после чего вышла замуж просто потому, что так было принято, так было надо, это было правильно. Но, выйдя замуж, Татьяна при первой же встрече расставила все точки над 'i', чем начисто и навсегда лишила Евгения любой возможности продолжать галантные встречи, лелеять галантные мечты, чем повелевала ему оставить её и более не беспокоить сообщениями о своих новых чувствах к ней.


Наталья Николаевна готовилась использовать эту фразу иначе. Она её мысленно использовала как приманку, словно игрушечную мышку, для того лишь убегающую от кота, чтобы он кинулся её догонять и догнал-таки. Она сознательно подогревала чувства Дантеса к ней, какими бы они ни были. Она столько раз соглашалась на это самое 'последнее свидание' для того, чтобы 'объясниться' и 'окончательно всё разрешить', что нам не удаётся предположить, что она в искренне стремилась к тому, чтобы такое свидание стало бы в действительности последним.


Иными словами, граф Толстой знал, с кем познакомить ненавистного ему Пушкина.


И поэтому Пушкин, когда ему довелось застрять надолго в Болдино, пока Наталья Николаевна пребывала в столице, пишет ей о том, как он скучает, как с нетерпением ждёт встречи, но при этом он настаивает на том, что покуда карантин не снят, она бы и не думала приезжать к нему, а оставалась бы там, где она есть, в ожидании лучших времён. В то же самое время Пушкин пишет Пущину о том, как он счастлив, живя в Болдине в полном одиночестве! Никто не требует денег на новые платья для себя и сестёр на выданье. Никто не требует внимания к тому, к чему никак не лежит душа утомлённого глуповатыми устремлениями супруги. Никто не придирается. Два с лишним года брака дали Пушкину достаточно опыта для написания 'Сказки о рыбаке и рыбке'. Этот факт достаточно характеризует этот 'счастливый брак'.


Пушкин в письме к Наталье Николаевне рекомендует ей прочитать басню Сумарокова.


'Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе зад; есть чему радоваться! легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму. Видишь ли? Прошу, чтоб у меня не было этих академических завтраков. Теперь, мой ангел, целую тебя как ни в чем не бывало; и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай'.


Ревнивый до безобразия Пушкин подыскивает мягкие слова, делает намёки. Если бы для подобных намёков не было бы причин, любая честная жена обиделась бы на такие слова. Наталья Николаевна не обиделась, ибо знала, что Пушкин прав.


Следовало бы отобрать книгу 'Принцесса Клевская' и бросить её в огонь. Но Пушкин не знал о том, что читает Наталья Николаевна, и тем более не знал о том, кто именно поставляет ей подобные книги, и по чьим именно рекомендациям. А напрасно! Рекомендовал эту книгу граф Толстой.


## Глава 16


Боже, как невнимательна была Наталья Николаевна к стихам своего супруга! Ну что мешало ей внимательнее прочесть отповедь Татьяны Онегину?


'Онегин, я тогда моложе,

Я лучше, кажется, была,

И я любила вас; и что же?

Что в сердце вашем я нашла?'

...

'Тогда - не правда ли? - в пустыне,

Вдали от суетной молвы,

Я вам не нравилась... Что ж ныне

Меня преследуете вы?

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь?'


'Зачем преследуете вы?' - спрашивает несуществующая в реальном мире Татьяна, этот идеал Пушкина, женщина, которая вопреки своей любви категорически отметает всякие домогательства человека, который мог бы иметь на неё все права, если бы пожелал это, когда она была моложе, красивей, когда она была влюблена.


Читала ли эти стихи Татьяна? Если читала, то не понимала. Если бы она стремилась понять чувства супруга, от которого имела детей, разве не должна была бы она прочесть эти строки? Брак не обязывает, любовь обязывает. Наталья Николаевна не ощущала обязательств понимать мужа. Он был ей супруг, но она его не любила. В точности, как Принцесса Клевская.


Пушкинская Татьяна упрекает Евгения в попытках приобщиться к её браку, составить треугольник. Как это мелко в сравнении с тем, что она предлагала ему всю себя без остатка!


'Я плачу... если вашей Тани

Вы не забыли до сих пор,

То знайте: колкость вашей брани,

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти,

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам и слезам.

К моим младенческим мечтам

Тогда имели вы хоть жалость,

Хоть уважение к летам...

А нынче! - что к моим ногам

Вас привело? какая малость!

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?'


Татьяна отнюдь не поощряет Онегина к продолжению ухаживаний, она безжалостно вскрывает ему всю постыдность его поступка. Это якобы признание в любви - банальная попытка превратить её в любовницу в память о былых её чувствах к нему, и не более того. Татьяна признаётся, что любовь к Онегину в ней не прошла полностью, но говорит это не для того, чтобы поощрить его к дальнейшим домогательствам, а для того лишь, чтобы доказать всю искренность своих слов, чтобы и те слова, которые последуют за этим признанием он принял как истинную и окончательную правду, которая не подлежит пересмотру.


'А счастье было так возможно,

Так близко!.. Но судьба моя

Уж решена. Неосторожно,

Быть может, поступила я:

Меня с слезами заклинаний

Молила мать; для бедной Тани

Все были жребии равны...

Я вышла замуж. Вы должны,

Я вас прошу, меня оставить;

Я знаю: в вашем сердце есть

И гордость, и прямая честь.

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна'.


После этого Онегин стоит, 'как будто громом поражён'. После таких категорических слов ничего иного и не остаётся. Но не таковы были слова Натальи Николаевны. Она продолжала играть с Жоржем Дантесом, танцевать с ним, позволяла себе встречаться с ним наедине, и не единожды. Сделала бы такое Татьяна Ларина?


Пушкин, ты виноват лишь в том, что поверил в собственную выдумку, ты решил, что нашёл Татьяну Ларину в лице Натальи Николаевны. Но не нашёл ли ты на самом деле Наталью Павловну из поэмы 'Граф Нулин'? Открой глаза, поэт!


Нет, не открывает глаз. 'Жёнка моя прелесть не по одной наружности'. Ошибаешься, поэт. По одной только наружности, и видят это многие, слишком многие. Замечает это и император Николай I, который пока ещё слишком уважает первого поэта России, чтобы напрямую ухаживать за его супругой, но не все таковы, и не всегда таковым будет и сам Николай I. Заезжий француз Жорж Дантес подобной деликатностью отнюдь не обладает. Его опыт обольщения замужних русских дам бодрит его фантазию, старый развратник барон Геккерен, чьё сомнительное родство к нему он попытался узаконить, родство такого рода, каковое возникает между супругами, и какое в России не узаконивалось между людьми одного пола никогда, и даст Бог никогда впредь не будет узакониваться, этот барон отнюдь не ревнует своего якобы сына, которому по возрасту в отцы никоим образом не годится, к связям с женщинами. Он лишь поощряет его в этом и хочет знать все подробности, малейшие признаки успеха своего постельного приятеля в этой его очередной авантюре. Сколько их набралось тех, кто пытался забраться или хотя бы заглянуть в супружеское ложе первого поэта России! Никого бы из них не пускать в Россию! Но нельзя-с, дипломатическая-с неприкосновенность-с!


## Глава 17


Граф развернул листок, который хранил уже многие годы.


'Вниманьем женским не обижен

И дружбой, кажется, богат,

Но скоро будешь ты унижен,

Приятель! Будешь ты рогат!'


Это анонимное письмо, переписанное чужим почерком, он направил Пушкину. Но оно не произвело должного действия. Это было давно. Но граф оставлял черновики подобных опусов в отдельной папке. Там же хранились аккуратно переписанные стихи Пушкина ещё с тех времён, когда он не был женат. Всё, написанное когда-либо Пушкиным каким-либо дамам, было теперь оружием против него. Посылать понемногу эти стихи Наталье Николаевне стало любимым занятием графа. Капля камень точит. Граф формировал отчуждение Натальи Николаевны от Александра Сергеевича.


Ей бы показать эти стихи супругу и спросить, когда и кому они были написаны. А ещё лучше - выбросить письма, не читая. Всё, что порочит людей, которых вы любите, следует отвергать без того, чтобы вникать в это. Если любишь, клевета на любимого человека не воздействует на тебя. Вот только условие: если любишь! А если не любишь? Ревность на почве любви - чувство вредное, тяжёлое, разрушительное. Но ревность при отсутствии любви намного хуже. Это не сожаление о потере, это - чувство негодования на человека, на чувства которого тебе наплевать. Нравственно зрелые люди не подвластны подобным чувствам. Не должны быть подвластны. А много ли их в мире - нравственно зрелых-то людей? Вы можете назвать хотя бы одного?


В ту самую пору, когда граф написал это четверостишье, Пушкин, находясь ещё в кавказской ссылке, тоже брался за перо для того, чтобы ответить своему обидчику. Тогда, он, обмакнув перо в чернила, взял чистый лист и торопливо написал:


'Душа твоя черна, как дёготь,

Глаза красны, как помидор.

Ты - Фёдор, но не Теодор.

Пшёл вон. И впредь меня не трогать'.


- Нет, это не годится! - сказал он. - Площадной шут, пожалуй, сорвал бы за такое овации толпы, но Пушкину так писать не пристало.


И скомканный лист бумаги полетел в огонь.


Пушкин давно уже позабыл об этом своём стихотворении. А граф бережно хранил всё, что могло бы уязвить, оскорбить или опозорить человека, которого он ненавидел всей своей мелкой душой.


Граф дал обет не убивать более никого. Он даже поклялся в этом своей супруге. Но он не давал обета не мстить обидчикам.


'Ведь это - не убийство! - думал он. - Всего лишь шутка, затянувшаяся на годы! Тем веселее она будет!'


Бывают люди, умеющие веселиться, наблюдая чужие мучения.


## Глава 18


Князь Пётр Владимирович Долгоруков был племянник Михаила Петровича Долгорукова, у которого граф Фёдор Толстой служил адъютантом. По этой причине князь и граф дружески общались.


Князь как-то показал ему купленный по случаю в Амстердаме шутливый диплом рогоносца. Диплом был отпечатан на отличной бумаге, но на голландском языке, коего в России никто не знает.


Граф внимательно прочитал документ. Голландский похож на немецкий, граф догадался, о чём этот документ.


'Отличная идея! - подумал он. - Надо бы взять на заметку!'


В начале ноября 1838 года в адрес десятерых самых близких друзей Пушкина было разосланы запечатанные конверты, в которых были вложены другие конверты, адресованные Александру Пушкину. Семь человек решились вскрыть эти конверты, найденное там возмутило их до глубины души и было отправлено в огонь. Но три невскрытых конверта были доставлены самому Пушкину.


В них находились напечатанные на тиснённой бумаге 'Дипломы', содержащие следующий текст.


'Кавалеры первой степени, командоры и Рыцари Светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого Магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена.

Непременный секретарь граф И. Борх'.


Пружина была взведена. Началось то дело, которое закончилось дуэлью между Пушкиным и Дантесом, в результате чего Пушкин скончался от полученных ран.


К бесчестью Жоржа Дантеса следует сказать, что вопреки тому факту, что пуля Пушкина попала в него, он остался практически невредим, объяснив впоследствии своё чудесное спасение пуговицей от штанов. Факты и баллистика, однако же, указывают, что под мундиром у Дантеса был, как минимум, корсет из китового уса. Впрочем, это уже совсем другая история, которая всего лишь заставляет смотреть на эту дуэль вовсе не как на дуэль, а как на хладнокровно спланированное убийство.


На следующий после смерти Пушкина год любимая дочь графа Фёдора Толстого, Сара Фёдоровна семнадцати годов скоропостижно скончалась.


Граф был в отчаянии. Через неделю после похорон от разыскал свой блокнот, где было вписано одиннадцать имён убитых им офицеров.


Дрожащей рукой он вписал туда: 'Пушкин Александр, поэт, 1837 год'. Затем вычеркнул эту запись и написал 'Сара, 1838 год. Уплачено'.


Счёт был закрыт. В 1846 году в ночь перед Рождеством, в день, когда все черти лютуют, граф Толстой умер.


Дата его смерти указывает на то, что хотя ему и пришлось уплатить по счетам, он, вероятнее всего, не был окончательно прощён.