Я. Игорь: другие произведения.

Гоголь и вампиризм

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:


ГОГОЛЬ и ВАМПИРИЗМ

   Гоголь принадлежит к самым загадочным русским

   писателям и ещё мало сделано для его познания... Гоголь...

   унёс с собой в могилу какую-то неразгаданную тайну. Поистине

   есть в нём что-то жуткое. Гоголь - единственный русский писатель, в

   котором было чувство магизма, - он художественно передает действие

   тёмных, злых магических сил... Жуткости гоголевского художества

   совершенно не чувствовала старая школа русских критиков. Да и где

   им было почувствовать Гоголя! Их предохраняло от восприятия

   и от понимания таких жутких явлений рационалистическое

   просвещение... Впервые почувствовал жуткость Гоголя

   писатель другой школы, других истоков и другого

   духа - В.В. Розанов... он понял, что Гоголь

   был художником зла.

   Н.А.Бердяев "Духи русской революции" гл. I

  

  

   Никто и ничего о нём не знает, не понимает. В этом все

   соглашаются, это так очевидно для всех. Факты - все видны;

   суть фактов - темна для всех... Гоголь остаётся тёмен и тёмен.

   Все объяснения и, так сказать, самый метод объяснительности

   грешат тем именно, что они рациональны... Тут чем понятнее

   и 'разумнее', тем дальше от действительности, которая

   заключается именно в неразумности, тьме, в смутном.

   В.В. Розанов "Загадки Гоголя..."

  

  

   Гоголя никто не знал вполне. Некоторые... знали

   его хорошо; но знали, так сказать, по частям... только

   соединение этих частей может составить целое,

   полное знание и определение Гоголя.

   С.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем"

        
         ...............................................................................................................................................

  

           Гл. 1 // НЕСКОЛЬКО ВВОДНЫХ СЛОВ
           
      Вообще ключик к разгадке Гоголя многими признаётся чуть ли не за химеру.
            Даже у Розанова, как ни глубоко копнул он суть нашего Миколы, и то опускались руки:
            "Биографы гадают и, по всему вероятию, никогда не разгадают Гоголя. А есть что разгадывать... И всё-таки общее резюме о нём биографов: 'Гоголь молчалив и загадочен, как могила... остаётся думать, что Гоголь принадлежал к тем редким мятущимся натурам, которые и сами от себя не имеют "КЛЮЧА" (В.В. Розанов "Гоголь").
            Сам же Гоголь признавал эту аксиому лишь отчасти:
            "Много я не умею объяснить, да и для того, чтобы объяснить что-нибудь, нужно мне поднимать из глубины души такую историю, что не впишешь её на многих страницах" (С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844г.*).
     
      *здесь и ниже датировка писем указана по старому стилю; если иначе, то стоит знак "[н.ст.]". Письма в основном цитируются по изданию: Переписка Н.В. Гоголя. В 2-х т.- М.: Худож. лит., 1988; если иначе, - приводится ссылка.
           
            Да, стоит признать, что Гоголь был мастер наводить на свою персону большого туману, начиная уже с самого раннего своего периода:
            "Я почитаюсь загадкой для всех; никто не разгадал меня совершенно...- пишет Гоголь матери в 1828 году, заканчивая нежинскую гимназию высших наук, в стенах которой провёл семь лет, - Здесь меня называют смиренником, идеалом кротости и терпения. В одном месте я самый тихий, скромный, учтивый, в другом - угрюмый, задумчивый, неотесанный и проч., в третьем - болтлив и докучлив до чрезвычайности, у иных - умен, у других - глуп" (1 марта 1828 г., из Нежина).
            А в поздний период только окреп в этой практике:
            "Говорить откровенно о себе я никогда никак не мог. В словах моих, равно как и в моих сочинениях, существовала всегда страшная неточность..." (Гоголь - С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844г.);
            "... относительно моего душевного состояния не говорил ни с кем... Никто из них [из литераторов] меня не знал... Как воспитывалась незримо от всех душа моя [сравни: "незримые миру слёзы" в "Мёртвых душах"] - это известно вполне богу. Об этом не расскажешь. Для этого потребовались бы томы, и эти томы всё бы не сказали всего. Да и к чему рассказывать о том, какие вещи горели и перегорали во мне?" (Гоголь - А.О. Смирновой, 28 декабря 1844г.) [сравним ещё, забегая немного вперёд, до чего этот последний фрагмент напоминает описание колдуна из "Страшной мести": "Не мог бы ни один человек в свете рассказать, что было в душе у колдуна; а если бы он заглянул и увидал, что там деялось, то уже не досыпал бы ночей и не засмеялся б ни разу"].
           
            Да-а, такого тумануна пустил, что до сих пор потомками воспринимается как некая неопределённая бесконечная величина, или мой образ: Гоголь - Google.
           
            Здесь придётся заодно привести и случайную историю рождения упомянутого математического термина, призванного обозначить самое большое из всех возможных теоретических чисел (посредством которого в близлежащих от нас вселенских просторах и посчитать-то ничего нельзя).
            В 1938 году американский математик Эдвард Каснер спросил у своего десятилетнего племянника: "Мильтон, малыш, как бы ты обозвал число, в котором аж сто нулей?" Ребёнок в этот момент, видимо, что-то увлечённо жевал, потому что единственное членораздельное слово, которое он сумел из себя извлечь, было слово 'гуугол'. И спустя полтора года в свет вышел труд мистера Каснера, в котором он торжественно представил широкой публике новый замечательный термин - гугол.
            Но туман туманом, но, думаем, - время объяснять и "поднимать историю из глубины души"...
     
         ...............................................................................................................................................
           
            Гл. 2 // КОЛДУН-МУЧЕННИК
           

   ...Глухо стала ворчать она и выговаривать мёртвыми устами

страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей

смолы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то

страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что

она творила заклинания. Ветер пошёл по церкви от слов, и

послышался шум, как бы от множества летящих крыл...

   Н.В. Гоголь "Вий", - описание второй ночи отпевания Хомой панночки

  

   "...и горе кому бы то ни было, не слушающему моего слова. О, верь словам моим"

   Гоголь - А.С. Данилевскому, 26 июля 1841г.

  

            Начав эту главу со столь громкой цитатной связки, подступ к теме начнём всё-таки несколько издалека.
           Прежде предам своё впечатление от портретной галереи всей его близкой родни. Смотря на эти сумрачные лики, лично я никогда не мог отделаться от присутствия смутного чувства какой-то необъяснимой запредельщинки.
            А вот что отмечает Золотусский:
            "Гоголи ходили в церковь, молились, читали Евангелие. Но верили и в приметы, в гадания, в пророчества снов, в голоса, раздающиеся с неба и предсказывающие судьбу.
            То была вера в судьбу - в суд божий.
            Ни одно происшествие не происходило без объяснения его особого значения
            или заключенного в нём намека..." (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.1, гл.1, 6; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
            К.В. Мочульский во второй главе своей книги "Духовный путь Гоголя" (1934 г.) пытается поподробнее разобрать проблему наследственного характера мистического настроя этой семьи:
            "... Дед, Афанасий Демьянович, - бурсак, 'на кондиции' похитивший дочь помещика Лизогуба, Татьяну Семеновну, и получивший нобилитацию в 1788 году. В семье Лизогубов - напряженная религиозность, наследственный мистицизм...
            Мать Гоголя, Марья Ивановна, - женщина набожная, суеверная, со странностями... Марья Ивановна была больна страхом. Её искренняя и подлинная религиозность окрашена боязнью надвигающихся бедствий и смерти. Она верила в Промысл и трепетала перед злыми духами. Счастливая семейная жизнь её началась с мистического видения. 'Выдали меня четырнадцати лет, - вспоминает мать Гоголя, - за моего доброго мужа, в семи верстах живущего от моих родителей. Ему указала меня Царица Небесная, во сне являясь ему'. Всю свою жизнь Марья Ивановна прожила в необъяснимых, мучительных тревогах. Её мнительность, подозрительность, недоверчивость были унаследованы Гоголем.
            Иногда Марья Ивановна, не сходя с места целые часы, думала неизвестно о чём. В такие минуты самое выражение лица её изменялось: из доброго и приветливого оно становилось каким-то безжизненным: видно было, что мысли её блуждают далеко. С мужем она очень сходилась в мнительности; по самому ничтожному поводу ей представлялись нередко большие страхи и беспокойства. От этой же причины она отличалась крайней подозрительностью...
            Гоголь похож на свою мать: то веселый и жизнерадостный, то 'безжизненный', как будто с детства запуганный и испугавшийся на всю жизнь".
            (http://www.yabloko.ru/Publ/Book/Gogol/mochulsky_gogol.html)
           
            И.П. Золотусский добавляет к особенностям Марии Ивановны такое замечание:
            "Душа моя видела через оболочку тела", - сказала она как-то о себе, и в этом признании вся мать Гоголя" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.1, гл.1, 6).).
           
            Некие экстрасенсорные способности наблюдались и у младшей сестры Гоголя О.В. Гоголь (в замужестве Головня), с детства страдающей глухотой:
            "У меня есть одна сестра, которая воспитывалась само собой в глуши (...) бог наградил её чудесным даром лечить и тело, и душу. С семнадцатилетнего возраста она отдала себя всю богу и бедным и умерла для всего другого в жизни" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 6 декабря 1847 г.).
           
            Теперь свидетельства о самом Гоголе. Анненков, живший с ним в Риме, писал:
            "Он имел даже особенный взгляд на свой организм и весьма серьезно говорил, что устроен совсем иначе, чем другие люди..." (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года"); а поэт Языков писал в письме к брату (сент. 1841 г.), из Ганау пишет: "Он рассказал мне... также и об особенном устройстве головы своей...".
            ...Сам же Гоголь в черновике письма к Белинскому (конец июля - начало августа 1847г.) признаётся, что ему "мог помогать некоторый дар ясновидения".
        
            Мочульский анализирует и такой случай:
            "В Риме ... однажды заболела приятельница Чижова. Гоголь спросил его: 'Была ли она у Святителя Митрофана?' Чижов отвечал, что не знает. 'Если не была, - продолжал Гоголь, - то скажите ей, чтоб она дала обет помолиться у его гроба. Сегодняшнюю ночь за неё здесь сильно молился один человек, и передайте ей его убеждение, что она будет здорова".
            Конечно, "один человек" - сам Гоголь. И какая самонадеянность!"
            (К.В. Мочульский "Духовный путь Гоголя", гл.6).
           
            Но всё это пока лирика, а где же факты, - спросит читатель, - факты того, что он действительно МОГ, что ОБЛАДАЛ, а не просто: "НУ, ЧУДИЛ СТАРИК", как принято обычно отмахиваться от вышеприведённого фрагмента, а также и всех нижеследующих, не менее загадочных?
           
            "Но слушай: теперь ты должен слушать моего слова, - назидал он Данилевскому 26 июля1841 года, - ибо вдвойне властно над тобою моё слово и горе кому бы то ни было, не слушающему моего слова. О, верь словам моим! Властью высшей облечено отныне мое слово".
            Через год тому же адресату он пишет еще более жуткие слова:
            "Если же что в жизни смутит тебя, наведет беспокойство, сумрак на мысли, вспомни обо мне, и при одном уже твоем напоминании - отделится сила в твою душу... Вместе с письмом сим несется к тебе благословение и сила".
            В письме Прокоповичу (1842 г.) Гоголь сообщает:
            "Три-четыре слова, посланные мною еще из Рима, низвели свежесть в его (Данилевского) душу. Очередь твоя. Имей в меня каплю веры и живящая сила отделится в твою душу".
            На языке аскетики такое состояние называется, кажется, "впадением в прелесть". Гоголь упоен своей мнимой святостью; он раздает направо и налево благословения (Жуковскому: "Благословляю вас. Благословение это не бессильно, и потому с верой примите его". 1842 г.). Он доходит до кощунственного подражания словам Христа:
            "Никто из моих друзей не может умереть, потому что он вечно живет со мной" (Аксакову, 1840 г.). Но и в соблазне Гоголя бывают истинные духовные прозрения. Он часто блуждает в ослеплении, но оно - от света. Он что-то знает, что-то провидит, что-то предчувствует..." (К.В. Мочульский "Духовный путь Гоголя", гл. 5).
           
           Добавим сюда и ещё один прелюбопытный фрагмент. Зимой 1843/44 года - Гоголь живет в Ницце у Виельгорских. Отсюда он пишет для своих друзей ряд духовно-нравственных наставлений, или "правил", которыми они должны были руководствоваться в повседневной жизни. Покинув Ниццу в марте 1844 года, он адресует письмо Л.К. Виельгорской, обращаясь одновременно ко всей её семье:
           "Письмо это будет состоять из одного напоминания. Вы дали мне слово, т. е. не только вы, но и обе дочери ваши (С. М. Соллогуб и А. М. Виельгорская), которые так же близки душе моей, как и вы сами... Вы дали мне слово всякую горькую и трудную минуту, помолившись внутри себя, сильно и искренно приняться за чтение тех правил, которые я вам оставил, вникая внимательно в смысл всякого слова, потому что всякое слово многозначительно и многого нельзя понимать вдруг. Исполнили ли вы это обещание? Не пренебрегайте никак этими правилами: они все истекли из душевного опыта, подтверждены святыми примерами, и потому ПРИМИТЕ ИХ, КАК ПОВЕЛЕНИЕ САМОГО БОГА... Если кто-нибудь чего-нибудь у нас требует или просит во имя бога, и если его просьба не противоречит ни в чем богу, и если он умоляет всею душою исполнить его просьбу, тогда слова его нужно принять за слова САМОГО БОГА. САМ БОГ его устами изъявляет свою волю..." (Гоголь - гр. Л.К. Виельгорской, 26 марта 1844 г., из Страсбурга; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            ...Итак, из практики известны случаи схожих парапсихологических влияний: тот же классический случай телефонных воздействий Гр. Распутина на кровопускания царевича Алексия Романова; или более свежий пример: Борис Хмельницкий делился своими воспоминаниями об опыте общения с Вольфом Мессингом, - а именно, когда молодой актёр каким-то чудесным образом прошёл какой-то экзамен, повторяя про себя при этом только слова, которые обязал его повторять сам телепат: "Мессинг, ты со мной"...
            Но обладал ли в действительность неким подобным даром сам Гоголь? Как это там в пословице, - нет дыма без огня? И, верно, у самого Гоголя какие-то были всё же основания на то, чтобы озвучивать подобные "странные" заявления...
           
            Дальше - больше. Вот подборка свидетельств современников:
            "...Чем пристальнее всматриваешься в него, тем это смешное становится более жутким, почти страшным, фантастическим. "Таинственный карла" - прозвали его школьные товарищи в Нежине. И Достоевский отметил в нем это нечто "таинственное", фантастическое, когда назвал его "демоном смеха". "Чудак он превеликий!" - восклицает один из его приятелей. "Чудак" - это слишком мало. Не "чудак" а скорее, чудо или чудовище.
            ..."Птица" "карла", "демон", карикатура, призрак, что-то фантастическое, только не человек или, по крайней мере, не совсем человек.
            "Вот до какой степени Гоголь для меня не человек, что я, который в молодости ужасно боялся мертвецов, не мог произвести в себе этого чувства во всю последнюю ночь", - то есть чувства естественного страха перед мертвым телом, - это пишет С. Т. Аксаков, один из ближайших друзей Гоголя, тотчас после смерти его. Живой Гоголь для Аксакова - "не человек", мёртвый - не мертвец.
            ..."Вообще в нём было что-то отталкивающее", - замечает Сергей Аксаков. "Я не знаю, - заключает он по этому поводу, - любил ли кто-нибудь Гоголя исключительно как человека. Я думаю - нет; да это и невозможно".
            (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, II)
                 
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 3 // О ТОМ, КАК ПОССОРИЛИСЬ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ И МИХАИЛ ПЕТРОВИЧ
           

   "Carmina vel coelo possunt deducere lunam" -

   Заклинание может даже луну свести с неба

   латинская пословица

           
            Сейчас поподробнее обратимся к непростой истории взаимоотношений Гоголя с одной из своих "почти противоположностей", - Михаилом Петровичем Погодиным.
            Вот характеристик их отношений из одного из поздних писем Гоголя:
            "Я не подавал ему руки на тесную дружбу. Он первый начал называть меня на 'ты'. У нас не было никаких сходств в наших характерах и тех симпатических маленьких наклонностей, которые делают то, что люди вдруг делаются друзьями и никогда не могут между собой поссориться" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 20 февраля 1847г.).
            Неизменно же ровное отношение самого Погодина к Гоголю лучше всего, пожалуй, характеризует его ранний отзыв в "Письме из Петербурга" (1835):
            "На горизонте русской словесности восходит новое светило, и я рад поклониться ему в числе первых".
           
            ...Вообще же, сразу заметим, ниже будет представлен по большей части поверхностный разбор отношений, ибо для глубинного здесь не место и не время.
            Сам же разбор начнём, пожалуй, с причины их одной из первой крупных размолвок, корнем которой послужили попытки Погодина привлёчь Гоголя к участию в своём, недавно основанном, журнале 'Москвитянин'.
            Вот пример первой опосредованной "молнии", пущенной в Погодина со стороны Гоголя:
            "Вы пишите, чтобы я прислал что-нибудь в журнал Погодину. Боже!.. Нет, клянусь! ГРЕХ сильный, ГРЕХ тяжёлый отвлекать меня [от работы над "Мёртвыми душами"]..." (Гоголь - С.Т.Аксакову, 1 марта 1841 г.).
            Но это всё были ещё цветочки.
            Причиной же уже настоящей "грозы" послужил тот факт, что к номеру 11 погодинского "Москвитянина" за 1843 г. была приложена литография П. Зенкова с портрета Гоголя работы А.А. Иванова. Гоголь в бешенстве от этого акта самоуправства.
            Степень его негодования недвусмысленно характеризуется фрагментом из письма Н.М. Языкову (от 14 октября 1844г):
           "...Такой степени отсутствия чутья, всякого приличия и до такой степени неимения деликатности, я думаю, не было ещё ни в одном человеке испокон веку... Точно чушка, которая не даст [...] порядочному человеку: как только завидит, что кто-нибудь присел под забор, она суёт под самую [...] свою морду, чтобы схватить первое [...]. Ей хватишь камнем по хрякалу изо всей силы - ей нипочём. Она чихнёт слегка и вновь суёт хрюкало под [...]".
           
            Сейчас приведём пару-тройку возможных причин столь яростного неудовольствия Н.В-ча:
            а) наш "нарцисс" действительно не на шутку осерчал по причине того, что:
            "...полезно ли выставлять меня в свет неряхой, в халате, с длинными взъерошенными волосами и усами... прискорбно, что выставили меня забулдыгой... ведь я знал, что меня будут выдирать из журналов" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844г.).
            б) причина может быть и более глубокой, - ибо в том, что любой портрет несёт в себе некую психическую энергию, мнительный Гоголь уверил себя ещё своей одноимённой работой ("Портрет" 1842-ого года),-
            "Друг мой, многого я не умею объяснить, да и для того, чтобы объяснить что-нибудь, нужно мне поднимать из глубины души такую историю, что не впишешь её на многих страницах. А потому по тем же самым причинам и не может быть понятна другому, почему мне так неприятно публикование моего портрета [далее причины неудовольствия, столь значимые для Г. "мелочи"]... Нельзя пренебрегать совершенно мелочами: от мелочей многое зависит немелочное..." (Гоголь - С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844г.).
            в) известно также, что "ближайший" ко Христу на самом знаменитом портрете Иванова "Явление Христа народу" должен был быть похож внешне на Гоголя.
            Как своего рода этюд к фигуре "ближайшего" Ивановым и был написан известный портрет Гоголя в "домашнем виде"... Неожиданная же публикация портрета в "Москвитянине", по всей вероятности, сорвала план включения гоголевского изображения в картину. В окончательном виде "вления" облик "ближайшего к Христу" был существенно изменён... Он теперь не "ближайший", - в своём стремлении к "подражанию Христу" Гоголь получает жесточайший удар, ибо, как уже было замечено выше, "от мелочей зависит немелочное".
           
            ...Дальнейшие "случайные" события в жизни Погодина, начинают разворачиваться уже с калейдоскопической быстротой.
        
            В мае1844-ого года он падает с дрожек, ломает ногу и на несколько месяцев остаётся прикованным к постели, а затем - к костылям.
            Гоголь пишет ему сочувственное письмо, где между делом роняет: "...Для христианина нет несчастия, и всё, что ни сбывается с ним, имеет для него глубокий смысл. Напиши мне два слова о твоём состоянии или попроси Елисавету Васильевну уведомить, как тебе и как себя чувствуешь" (1 июля 1844г.).
            16 июля Погодин отвечает Гоголю и, повинуясь его просьбе, приписку в письме в первый и в последний раз делает для него Е.В. Погодина (на языке парапсихологов это, кажется, называется термином "открыться", - под потенциальный энергетический удар). В последний, ибо уже 6 ноября того же года она скончается "после шестинедельной жестокой болезни, которая состояла в беспрерывной тошноте и рвоте" (С.П. Шевырёв - Гоголю в письме от 15 ноября 1844г.), оставив супруга одного с четырьмя детьми на руках.
           
            Мог ли Гоголь быть причастен ко всему этому, и если мог, то как?
      Недвусмысленные параллели в описании симптомов внезапной болезни супруги Погодина и проклятием "чушки", упомянутом в письме Языкову, позволяют нам увидеть некую закономерную связь (невинная жертва приняла на себя удар, на деле адресованный её супругу?).
            Но сразу сделаем две оговорки:
            1) мне не удалось найти ТОЧНУЮ дату, когда именно Гоголю стало известно о том, что за спиною у него опубликован тот злосчастный портрет. Первые его публичные реакции на сие событие приходятся на осень 1844-ого (где-то параллельно с началом болезни супруги Погодина), и если "плясать" от этого, то нам придётся дофантазировать, что сила гоголевского влияния (на чету Погодиных) могла простираться и вне даже его непосредственно мотивированных желаний (типа: портрет мог действовать и сам, - см. фантастику из одноимённой его повести);
            2) далее предположим, что сила Гоголя в вопросе энергетических влияний носила, скорее всего, стихийно-бессознательный характер. Ибо, хоть он и признавал некие свои личные отношения с "обстоянием бесовским", но всё же по мере сил, вплоть до последних дней своих, вёл с ним постоянную борьбу. Вот, кстати, как со своей гениальной проницательностью "учуял" это Розанов: "Он вечно борется с собою: он вечно кого-то поборает в себе. "В нём был легион бесов, - как сказано о ком-то в Евангелии, - они мучат и кричат в нём". И Гоголь был похож на такого "бесноватого", или, пожалуй, на "ящик Пандоры", с запертыми в нём самыми противоположными ветрами. Он вечно боится что-то "выпустить" из себя, таится, хитрит, не говорит о себе всего другим; и вместе в этих других ищет опоры против кого же, если не против себя..." ("Гоголь", статья 1902-ого года).
           
            До последних дней своих...
            Известно, что наутро, после ночного сожжения второго тома "М.д.", когда его сознание прояснилось, он с раскаянием рассказал графу Толстому, что это сделано было под влиянием некоего "злого духа": "Вот что я сделал! хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжёг все. Как Лукавый силен! Вот он до чего меня довел..."
            А вот, на что обращает внимание Мережковский:
            "Мы знаем, что в последние дни преследовали Гоголя какие-то ужасные видения. Дня за два, за три до сожжения рукописей он 'поехал на извозчике в Преображенскую больницу к одному юродивому, подъехал к воротам, подошёл к ним, воротился, долго ходил взад и вперед, долго оставался в поле на ветру, в снегу, стоя на одном месте, и потом, не входя на двор, опять сел на лошадь и возвратился'. Что он думал, что он видел там, в поле, ночью, один, или в старинной маленькой церкви Симеона Столпника, где в темноте молился целыми часами? Не проносились ли перед ним снова те видения, которыми в юношеских сказках своих, особенно в самой страшной и вещей из них - 'Вие', напророчил он себе судьбу свою? Герой 'Вия', 'философ' Хома Брут, тоже остается ночью один в церкви..." ("Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, XII).
            Один на один, но с кем?..
           
            Мережковский не мог отделаться ещё и от такой параллельной аналогии:
            "В духовном завещании Гоголя сказано: "Я бы хотел, чтобы по смерти выстроен был храм, в котором бы производились поминки по грешной душе... Я бы хотел, чтобы тело моё было погребено если не в церкви, то в ограде церковной и чтобы панихиды по мне не прекращались". Это напоминает колдуна в "Страшной мести": "Не мог бы ни один человек в свете рассказать, что было в душе у колдуна; а если бы он заглянул и увидал, что там деялось, то уже не досыпал бы ночей и не засмеялся б ни разу". Перед смертью колдун бежал в Киев ко святым местам, в пещеру схимника.
            - Отец, молись! молись! - закричал он отчаянно, - молись о погибшей душе! - и грянулся на землю.
            Святой схимник перекрестился, достал книгу, развернул и в ужасе отступил назад и выронил книгу.
            - Нет, неслыханный грешник! нет тебе помилований беги отсюда! не могу молиться о тебе!
            - Нет? - закричал как безумный грешник.
            - Гляди: святые буквы в книге налились кровью... Ещё никогда в мире не было такого грешника!
            - Отец, ты смеешься надо мною!
            - Иди, окаянный грешник! Не смеюсь я над тобою. Боязнь овладевает мною. Не добро быть человеку с тобою вместе!
            В этом видении как будто предсказана судьба Гоголя; колдун и схимник - это сам Гоголь и его духовник, отец Матфей Ржевский"
            ("Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, VIII).
           
            Он очевидно страшился приближения своего ПЕРЕХОДА.
            "Лестницу! поскорее давай лестницу!", - по свидетельству А.Т. Тарасенкова ('Последние дни жизни Н.В. Гоголя'; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml), то были последние слова его, - ОН НЕ ХОТЕЛ ВНИЗ (см. легенду, впервые услышанную им ещё в детстве, о том, что грешники после смерти сходят во ад, а праведники поднимаются в рай: "Когда Никоша был совсем маленьким, бабушка Татьяна Семеновна рассказывала ему о лестнице: её спускали с неба ангелы, подавая руку душе умершего. Если на той лестнице было семь мерок, значит, на седьмое небо - на высшую высоту - поднималась душа, если меньше - значит, ниже предстояло ей обитать. Седьмое небо - небо рая - было доступно немногим", - http://www.odinvopros.ru/lib/zolotusski_01.php?mode=1&id=0).
            Из разговора с Гоголем на следующий день после похорон Е.М. Хомяковой (смерть которой сыграла решающую роль в запуске процесса его самоумерщвления):
            "...Но страшна минута смерти".- "Почему же страшна? - сказал кто-то из нас.-
            Только бы быть уверену в милости божией к страждущему человеку, и тогда отрадно думать о смерти".- "Ну, об этом надобно спросить тех, кто перешел через эту минуту', - сказал он" (В.С. Аксакова. Из записной книжки. Дневник В. С. Аксаковой. Изд. "Огни". Спб. 1913. Стр. 164; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            "Старость надвигалась, силы ослабели, и особенно сильно преследовал его страх смерти. В таком состоянии невольно возбуждается мысль о боге, о своей греховности. "Он искал умиротворения и внутреннего очищения".- "От чего же очищения?" - спросил Т.И. Филиппов.- "В нем была внутренняя нечистота".- "Какая же?" - "Нечистота была, и он старался избавиться от ней, но не мог. Я помог ему очиститься, и он умер истинным христианином", - сказал о. Матфей" (Протоиерей Ф.И. Образцов "О. Матфей Константиновский (по моим воспоминаниям)". Тверские Епархиальные Ведомости, 1902; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            Какая "нечистота"? Дал ли Гоголь-мистик Константиновскому-мистику же заглянуть в душу свою? В чём открылся ему?
            О том, кстати, что последний так же был озадачен проблемами потусторонних влияний, свидетельствует и такое воспоминание:
      "О. Матвей ни на минуту не выступал из области чудесного и явлениям самымобыкновенным любил придавать чрезвычайный смысл. Я испытал сам на своей душе вредное влияние этой черты его ума; суеверие, в которое он впадал, прилипло и к моему уму, и мне нужны были усилия, чтобы освободить свою душу от того порабощения" (Т.И. Филиппов - оптинскому монаху Э. В-му. Новое Время, 1901; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            ... "Демон, хватающийся боязливо за крест" (Розанов о предсмертном Гоголе).
            Финальный Гоголь действительно переменился разительно внешне. В переписке, к примеру, он теперь всё чаще вместо прежних бесчисленных своих чертыханий старается употреблять уже благопристойные обороты типа: "это бог знает что, а не..."
         Но: "сколько халва не говори, а не..."; или как ту же мысль цепкий к словам Белинский выразил в своём знаменитом письме к нашему герою от 3 июля 1847г.: "Неужели вы думаете, что сказать всяк вместо всякий значит выразится библейски?"
           
            При всей, кстати, внешней перемене в речи его временами всё же проскальзывали любопытные оговорки: "Вы уже знаете, какую глупую роль играет моя странная фигура в нашем родном омуте, куда я не знаю, за что попал" (Гоголь - М.П. Балабиной, январь 1842 г., из Москвы; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
            Кто же водился в "нашем родном омуте" (читай: мутном)? Вопро-ос...
           
            Здесь, думаю, к месту будет привести воспоминания очевидцев о первом публичном прочтении "Мёртвых душ" в Баден-Бадене летом 1837 года:
            "В июне (Кулиш: в июле) месяце он вдруг нам предложил вечером собраться и объявил, что пишет роман под названием "Мёртвые души" и хочет прочесть нам две первые главы. Андрей Карамзин, граф Лев Соллогуб, В.П. Платонов и нас двое условились собраться в семь часов вечера. День был знойный. Около седьмого часа мы сели кругом стола. Гоголь взошел, говоря, что будет гроза, что он это чувствует, но, несмотря на это, вытащил из кармана тетрадку в четверть листа и начал первую главу. Вдруг началась страшная гроза. Надобно было затворить окна. Хлынул такой дождь, какого никто не запомнил. В одну минуту пейзаж переменился: с гор полились потоки, против нашего дома образовалась каскада с пригорка, а мутная Мур бесилась, рвалась из берегов. Гоголь посматривал сквозь стекла и сперва казался смущенным, но потом успокоился и продолжал чтение. Мы были в восторге, хотя было что-то странное в душе каждого из нас. Однако он не дочитал второй главы и просил Карамзина с ним пройтись до Грабена, где он жил. Дождь начал утихать, и они отправились. После Карамзин мне говорил, что Н.В. боялся идти один домой, и на вопрос его отвечал, что на Грабене большие собаки, а он их боится и не имеет палки. На Грабене же не было собак, и я полагаю, что гроза действовала на его слабые нервы, и он страдал теми невыразимыми страданиями, известными одним нервным субъектам. На другой день я еще просила его прочесть из "Мертвых душ", но он решительно отказал и просил даже его не просить никогда об этом" (А. О. Смирнова. Записки, 313-314, и П. Кулиш, I, 209-210. Сводный текст; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
            Отчего "бесилась" природа, отчего "странное в душе каждого", чего боялся после прочтения и почему "решительно отказал" в дальнейших подобных "экспериментах"?..
            Поразительное сходство с этим рассказом имеет и ещё одно воспоминание о другом чтении "Мёртвых...", - первом [?] публичном декларировании второго тома:
            "Гоголь был очень нервен и боялся грозы. Раз, как-то в Ницце [1844г.], кажется, он читал мне отрывки из второй и третьей части "Мёртвых Душ", а это было не легко упросить его сделать. Он упирался, как хохол, и чем больше просишь, тем сильнее он упирается. Но тут как-то он растаял, сидел у меня и вдруг вынул из-за пазухи толстую тетрадь и, ничего не говоря, откашлялся и начал читать. Я вся обратилась в слух. Дело шло об Уленьке, бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастие, взаимное отношение и воздействие одного на другого... Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. После грозы он боялся один идти домой. Виельгорский взял его под руку и отвел. Когда после я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: - "Сам бог не хотел, чтоб я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения... Признайтесь, вы тогда очень испугались?" "Нет, хохлик, это вы испугались", - сказала я. "Я-то не грозы испугался, а того, что читал вам, чего не надо ещё никому читать, и бог в гневе своем погрозил мне" (А.О. Смирнова по записи П.А. Висковатова. Рус. Стар., 1902, сент.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            Ну, и в довершение "тучной" темы не удержимся и дадим ещё одно странное мистико-метеорологическое наблюдение, связанное с Гоголем, - теперь из Аксакова:
            "Отъезд Гоголя с Пановым [в Рим] был назначен на 17-ое мая [1840 г.]... На Поклонной горе мы вышли все из экипажей, полюбовались на Москву; Гоголь и Панов, уезжая на чужбину, простились с ней и низко поклонились... Гоголь прощался с нами нежно, особенно со мной и Константином, был очень растроган, но не хотел этого показать. Он сел в тарантас с нашим добрым Пановым, и мы стояли на улице до тех пор, пока экипаж не пропал из глаз. Погодин был искренно расстроен, а Щепкин заливался слезами. Я, Щепкин, Погодин и Константин сели в коляску, а Митя Щепкин и Мессинг на дрожки. На половине дороги, вдруг откуда ни взялись, потянулись с северо-востока [в направлении движения тарантаса с Гоголем - от Москвы на Варшаву] черные, страшные тучи и очень быстро и густо заволокли половину неба и весь край западного горизонта; сделалось очень темно, и какое-то зловещее чувство налегло на нас. Мы грустно разговаривали, применяя к будущей судьбе Гоголя мрачные тучи, потемнившие солнце; но не более как через полчаса мы были поражены внезапною переменою горизонта: сильный северо-западный ветер рвал на клочки и разгонял черные тучи, в четверть часа небо совершенно прояснилось, солнце явилось во всем блеске своих лучей и великолепно склонялось к западу..." (C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем"; http://gogol.lit-info.ru/gogol/vospominaniya/aksakov.htm).
           
            И ещё совсем чуть-чуть позволим себе фантазии на тему того, что это "тучное нечто" [мою теорию про "человека дождя" см. также на:
        http://samlib.ru/l/latunskij_i_g/godsurkakommentariiii.shtml] всё же вскоре настигнет Гоголя (как он от него не бегал). В письмах Гоголя начала сороковых годов можно встретить намеки на событие, которое, как он потом скажет, "произвело значительный переворот в деле творчества" его. Летом 1840 года в Вене Гоголя вдруг поразила странная болезнь, скорее не телесная, а душевная. Никогда ещё смерть не подходила к нему так близко. Он не мог есть, не мог спать, он находился в постоянном лихорадочном возбуждении. Не надеясь выздороветь, испытывая тяжелые приступы "нервического расстройства" и "болезненной тоски", этот тридцатилетний человек пишет даже духовное завещание. Но болезнь отпустила, так же неожиданно, как и пришла...
            Надлом в Гоголе образца 1840-го года отметил и С.Т. Аксаков:
            "Письмо это написано уже совсем в другом тоне, чем все предыдущие [о письме Гоголя к себе от 16 декабря 1840 г.]. Этот тон сохранился уже навсегда. Должно поверить, что много ЧУДНОГО СОВЕРШИЛОСЬ с Гоголем, потому что он с этих пор изменился в нравственном существе своем... Отсюда начинается постоянное стремление Гоголя к улучшению в себе духовного человека и преобладание религиозного направления, достигшего впоследствии, по моему мнению, такого высокого настроения, которое уже несовместимо с телесною оболочкою человека. Я не спрашивал Гоголя в подробности, что с ним случилось: частью из деликатности, не желая насиловать его природной скрытности, а частью потому, что боялся дотрагиваться до таких предметов и явлений, которым я не верил и теперь не верю, считая их порождением болезненного состояния духа и тела. Но я слышал, что Гоголь во время болезни имел какие-то видения, о которых он тогда же рассказал ходившему за ним с братскою нежностью и заботою купцу Н.П. Боткину, который случился на то время в Риме" (C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем").
            Кстати, об обострении оккультных способностей у Гоголя этого периода свидетельствует и такое "совпаденьетце", опять-таки связанное же с именем С.Т. Аксакова. Так получилось, что первое же письмо к нему за 1841-ой год (от 5 марта по н. ст.) Гоголь завершает просьбой прислать за ним в Рим одного своего сына, Константина, потому что сам он де чувствует "какую-то робость возвращаться одному. Мне тягостно и почти совершенно невозможно теперь заняться дорожными мелочами и хлопотами. Мне нужно спокойствие и самое счастливое, самое весёлое, сколько можно, расположение души; меня теперь нужно беречь и лелеять... создание ЧУДНОЕ СОВЕРШАЕТСЯ и творится в душе моей" и т.п. [кстати, не в этом ли периоде следует искать и истоки ещё одной "тайной чудности": "Мои сочинения... связались ЧУДНЫМ образом с моей душой", - "Выбранные...", XXIII; "Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет "Мёртвых душ". Это пока ещё ТАЙНА...", - Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845 г].
            Так вот, и надо же такому случиться, что в этот же день... умирает другой сын Аксакова, Михаил: "...Прилагаемое письмо от 5 марта 1841 года получено мною уже тогда, когда богу было угодно поразить нас ужасным и неожиданным ударом; именно 5 марта потеряли мы сына, полного крепости телесных сил и всяких блистательных надежд..." (C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем").
            Позже, заметим попутно, Гоголь попытается "оговорить" и второго сына Аксакова, т.е. Константина, осмелившегося в июне 1842 г. выпустить критическую брошюру в форме статьи "Несколько слов о поэме Гоголя "Похождения Чичикова или Мёртвые души". После внешне миролюбивого тона, - "Константину Сергеевичу скажите, что я и не думал на него сердиться за его брошюрку", - в следующей строке того письма Гоголя (от 6 марта 1843 г.) к отцу Константина, С.Т. Аксакову всплывает одна жутковатая фраза: "Но... ГОРЕ тому, кто объявляет какую-нибудь замечательную мысль, если эта мысль еще - ребёнок". У нас нет сведений, возымели ли эти слова какое-либо действие...
            Имеется, правда, небольшая догадка, что пущенное в том письме "горе" (сравни, кстати, с фрагментом из уже цитированного письма Гоголя - Данилевскому от 26 июля 1841г.: "...и ГОРЕ кому бы то ни было, не слушающему моего слова...") могло-таки найти своего адресата, но об этом чуть ниже...
           
            Пока мы, кажется, действительно уже СЛИШКОМ отклонились в сторону, - время возвернуться к "делу Погодина".
            Весьма примечательным в качестве показательного примера для дальнейшего разбора представляется и письмо самого Гоголя к Погодину, относящееся к периоду их очередного перемирия (от 21 октября 1843г.). Гоголь вспоминает здесь о том, как тяготился гостеприимством семьи Погодина, когда жил в их "домика на Девичьем поле" (в 1841-ом году), и... видит нечисть то в Погодине, то подозревает её (глазами Погодина) в себе:
            "Ты был мне страшен. Мне казалось, что в тебя поселился дух тьмы, отрицания, смущения, сомнения, боязни... Я уверен, что я тебе казался тоже одержимым нечистою силою, ибо то, что ты приписывал мне в уединенные минуты размышлений (чего, может быть, не сказывал никому), то можно приписать только одному подлейшему лицемеру, если не самому дьяволу. Надобно тебе сказать, что всё это слышала душа моя..." (ниже в разборе данного дела мы также последовательно будем опираться исключительно на показания самого "обвиняемого").
           
            Раз уж заговорили на тему страха, вернёмся ещё на минуточку к Сергею Тимофеевичу Аксакову, которого к 1844-ому году уже откровенно пугали перемены, произошедшие в Гоголе:
            "Друг мой, ни на одну минуту я не усумнился в искренности вашего убеждения и желания добра друзьям своим; но, признаюсь, недоволен я этим убеждением, особенно формами, в которых оно проявляется. Я даже боюсь его... Я боюсь, как огня, мистицизма; а мне кажется, он как-то проглядывает у вас..." (Аксаков - Гоголю, 17 апреля 1844 г., Москва; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
            В ответе С.Т. Аксакову от 16 мая 1844 г. Гоголь пытается отшучиваться от его опасений и полушутя же пускается в размышления об "общем приятеле" - черте:
            "В письме вашем слышно, что вы боитесь, чтобы я не сел на вас верхом [намекая на образ ведьмы-панночки, скачущей на спинах героев 'Вия', Гоголь "обнаруживает" себя (?!), ибо в письме Аксакова про это нет конкретных намёков], и упираетесь, как Федор Николаевич Глинка, когда к нему подходят с тем, чтобы обнять его. Все это ваше волнение и мысленная борьба есть больше ничего, как дело общего нашего приятеля, всем известного, именно - черта. Но вы не упускайте из виду, что он - ЩЕЛКОПЁР и весь состоит из надуванья... Итак, ваше волнение есть просто дело черта. Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он - точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие. Пыль запустит всем, распечет, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад - тут-то он и пойдет храбриться. А как только наступишь на него, он и хвост подожмет. Мы сами делаем из него великана; а в самом деле он черт знает что... И теперь я могу сказать... [я] сделался несколько умней, вижу ясней многие вещи и называю их прямо по имени, то есть черта называю прямо чертом, не даю ему вовсе великолепного костюма a1 la Байрон и знаю, что он ходит о фраке из (...) и что на его гордость стоит вы(...)ться,- вот и все!"
            Заметим, кстати (предварительно извинившись перед читателем за вынужденное акцентирование внимания на данной физиологической теме), что и за этими троеточиями в характеристике чёрта опять-таки, по всему вероятию, фигурирует фекальный мотив [мотив, к которому в эпистолярном отношении Гоголь никогда, впрочем, не испытывал особых церемоний: "...Но я стою в бездействии, в неподвижности. Мелкого не хочется! великое не выдумывается! Одним словом, умственный запор. Пожалейте обо мне и пожелайте мне! Пусть ваше слово будет действительнее клистира. Видите ли, какой я сделался прозаист и как гадко выражаюсь" (М.П. Погодину от 1 февраля 1833 г.)]; а за "скотиной", не смущённо битой по морде, определённо проглядывает "чушка", которую "камнем по хрякалу изо всей силы".
           
            И, дабы уже совсем закруглится с темой страхов Аксакова (которая начинает определённо мешаться нам под ногами), дадим ещё одну, теперь последнюю, выдержку из его письма Гоголю, и оставим в риторически подвешенном состоянии вопрос о том, смог ли "чёрт" ("ГОРЕ") "сесть верхом" и на него самого:
            "...Опасения мои превратились в страх, и я написал вам довольно резкое и откровенное письмо. В ЭТО ВРЕМЯ меня начинала постигать ужасная беда: я терял безвозвратно зрение в одном глазу и начинал чувствовать ослабление его в другом. Отчаяние овладевало мною. Я излил скорбь мою в вашу душу и получил в ответ несколько сухих и холодных строк, способных не умилить, не усладить страждущее сердце друга, а возмутить его..." (Аксаков - Гоголю, 9 декабря 1846 г.; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
           
            ...Размышляем далее. Гоголь, верно, знал и силу своего карего глаза ("не совсем приятного и пытливого", - по впечатлению И.И. Панаева из "Литературных воспоминаний"), и напрямую перекликающуюся с тем силу своего слова (подчас крайне невоздержанного):
            "Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок бога человеку. Беда произносить его писателю в те поры, когда он находится под влиянием страстных увлечений, досады, или гнева, или какого-нибудь личного нерасположения к кому бы то ни было, словом - в те поры, когда не пришла ещё в стройность его собственная душа: из него такое выйдет слово, которое всем опротивеет. И тогда с самым чистейшим желанием добра можно произвести ЗЛО" ("Выбранные...", гл. IV; и слова эти, как ни странно, автор адресует Погодину, который "торопится всю свою жизнь").
            А вот, в письме Н. М. Языкову от 24 марта 1845г., Гоголь назидает того утихомирить своё "военнолюбивое расположение" в одном частном вопросе и делится по этому поводу своим опытом:
            "...А потому советую тебе рассмотреть хорошенько себя: точно ли это раздражение законное и не потому ли оно случилось, что дух твой был к тому приготовлен нервическим мятежом. Эту проверку я делаю теперь всегда над собою при малейшем неудовольствии на кого бы то ни было, хотя бы даже на муху, и, признаюсь, уже не раз подкараулил я, что это были нервы, а из-за них, притаившись, работал и чёрт, который, как известно, ищет всяким путем просунуть к нам нос свой, и если в здоровом состоянии нельзя, так он его просунет [под] дверью болезни" (и здесь опять находим знакомый синонимичный ряд: "забор" - "дверь", "хрюкало" - "нос").
           
            Итак, из этих вышеприведённых свидетельств мы пока делаем два вывода:
            1) непроизвольные выбросы психического негатива (или способность материализовать слова и идеи) обтекаемо здесь именуются автором 'волнением', "мысленной борьбой" и "нервическим мятежом";
            2) а Погодин в гоголевской "эсхатологии", по всему вероятию, и играет роль своего рода ветряной мельницы ("чёрта"?), с какой нужно было вести непримиримую борьбу... (посредством своего "чёрта", который "притаившись, работает"?).
           
            ...Но вернёмся-таки к бедному нашему Погодину, которому от всех этих оправдательных любомудрствований в адрес Гоголя было совсем не легче.
            О подготовке своей мести Гоголь позже вспоминает в письме Шевырёву от 20 февраля 1847г.:
            "Я стал думать только о том, каким бы образом дать ощутительнее почувствовать Погодину его вину вообще, а не против меня, потому что едва было не случилось такое дело, за которое бы мучило его совесть" (о чём говорилось, биографами не установлено).
            Заметим ещё, что МЕСТЬ для него вообще была, видимо, "сладким" словом:
            1) "Чтобы ОТОМСТИТЬ вам и рассердить вас, я написал это", - этот фрагмент из письма Гоголя к самому близкому, пожалуй, в его жизни человеку, матери, Мережковский приводит в своей работе "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" (2, II);
            2) "Мне было страшно, я дрожал, а в то же время чувствовал какое-то УДОВЛЕТВОРЕНИЕ, может быть, МЕСТЬ за то, что она меня испугала", - из пересказа А.О. Смирновой воспоминаний Гоголя о том, как тот, ещё ребёнком, утопил кошку, испугавшую его "недобрым светом зелёных глаз" (по записи П.А. Висковатова. Рус. Стар., 1902, сент.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml)
            ["Вчера котов душили, душили...", - Чугунов-Шариков в "Собачьем сердце", IX)];
         [сравни также вышеописанный "катарсис" с впечатлением Хомы Брута, когда он смотрел на забитую им до смерти зеленоглазую панночку: "Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им"];
            3) "Помню, когда мне было ещё лет десять, братец подарил мне стеклянное колечко, которое мне очень понравилось. Я надела его на палец и все любовались блеском его на солнце. Когда сели обедать, я по обыкновению поместилась подле братца, чтобы слышать его приятный голос, и мне захотелось снять колечко и надеть его на другой палец, но нечаянно я уронила его на тарелку; оно издало очень понравившийся мне звук; но, очевидно, этот звук братцу показался очень резким - он в это время вел серьезный разговор, кажется, с приехавшим в гости соседним помещиком Чернышем. "Оленька, перестань!" - сказал он, прерывая свою речь. Я спрятала колечко, но через минуту мне страшно захотелось снова услышать приятный звон колечка, и я как бы нечаянно снова уронила его на тарелку. "Оленька, я тебе говорю, перестань!" - строго сказал братец. Я спрятала колечко, но, когда убрали блюдо и передо мной снова очутилась чистая тарелка, я почувствовала непреодолимое желание снова услышать звон колечка - и снова пустила его на тарелку. Братец молча взял у меня кольцо и спрятал его в карман. Когда гости разъехались, я подошла к нему и робко попросила его: "Братец, отдайте мне колечко". "Не отдам, ты непослушная", - ответил братец с улыбкой, которая дала мне смелость повторить мою просьбу. "Ну, поди возьми его в гостиной на окне", - сказал, улыбаясь, братец. Я побежала в гостиную: там на окне действительно лежало мое колечко, но, когда я захотела его взять, оно рассыпалось на кусочки. Я со слезами возвратилась к братцу и тихо-тихо сказала ему: "Братец, зачем вы его разбили?" Ему, очевидно, сделалось жаль меня, и он пообещал мне купить другое, ещё лучше..." (О.В. Гоголь-Головня "Из семейной хроники Гоголей. Мемуары". Изд. газ. "Киевская Мысль". Киев. 1909; с. 72; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
           
            И, раз уж мы заговорили на тему МЕСТИ, то непростительно здесь было бы пройти и мимо одной из самых страшных его вещей, - "Страшной мести".
            Вот фрагмент из неё:
            "Приподняв иконы кверху, есаул готовился сказать краткую молитву... как закричали, испугались чего-то, игравшие на полу дети, а вслед за ними попятился народ... Когда же есаул поднял иконы, вдруг лицо казака переменилось: нос вырос и наклонился в сторону, вместо карих глаз запрыгали зелёные очи, губы засинели и подбородок задрожал и заострился... и стал казак - старик...
            - Колдун показался снова! - кричали матери, хватая за руки детей своих".
            [не с себя ли он списал и этот кривой нос, и эти карие глаза?]
           
            А вот описание реального финального Гоголя периода одесского путешествия (1850-1851 гг.):
            "...худой, бледный, с длинным, выдающимся и острым, словно птичьим, носом, Гоголь своею оригинальною наружностью, эксцентрическими манерами произвел на студента весьма странное впечатление какого-то "буки" (Н.О. Лернер со слов А. Л. Деменитру. Рус. Стар., 1901, ноябрь).
            И ещё одно любопытное воспоминание о Гоголе того же периода, жутким образом перекликающееся с вышеприведённым фрагментом из "Страшной мести":
            "Мне рассказывал М.М. Дитерихс, что он ребёнком пришел с родителями обедать к Л.С. Пушкину и увидел сидящего в зале незнакомого человека с такой страшной, изможденной физиономией, что испугался и расплакался. Это был Гоголь" (А.И. Маркевич. Гоголь в Одессе. Одесса, 1902. Стр. 28; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            ...Итак, сделаем в нашей теме некий промежуточный итог из двух пунктов: ярость Гоголя более чем очевидна, объект этой ярости известен...
         Впрочем, то, что супруга Погодина приняла на себя основной удар, - с одной стороны, вполне могло оказаться и "простой" "издержкой метода" ("...я вижу с сокрушительной ясностью, что она должна была умереть для меня, именно потому, что не было причины умереть. Удар был направлен не на нее, а на меня",- под этими странными словами Хомякова [http://www.ngogol.ru/death/], сказанными по поводу смерти своей супруги ["спусковой крючок" в процессе самоумерщвления Гоголя], по этой версии, мог бы, наверное, подписаться и сам Погодин); но с другой...
         Сейчас процитируем фрагмент из письма Гоголя Аксакову от 16 мая 1844 г. (месяц начала тотальных неудач Погодина), могущий свидетельствовать и о том, что за абстрактным неприятием Гоголем Погодина могли скрываться и какие-то конкретные претензии (?) к его второй половине: "Друг наш Погодин есть человек-баба - не потому, чтобы он вёл не такую жизнь, как следует, или не имел твёрдости или характера, но потому, что иногда вдруг понесёт от него бабьей юбкой. Это можно даже довесть до сведения его, потому что между нами должно быть отныне все просто и откровенно...". А десятью годами ранее Гоголь в письме (от 2 ноября 1834 г.) к (москвичу) Погодину проговаривается: "Что за лентяи эти москвичи! Ни дать ни взять, как наши малороссияне. Мне кажется, вам жёны больше всего мешают..." [гоголевскую идею о "вредоносном" влиянии жён на мужей мы будем ещё рассматривать ниже].
      К магии проклятия наш герой также, должно быть, имел приобщение (владел её формулой), - и в этом не остаётся сомнения после ознакомления с финальной частью его "Страшной мести" (далее, кстати, в этом же ключе будем продолжать разбор линии: Погодин, Пушкин, Россия).
           
            ...Впрочем, господа присяжные заседатели, вернёмся ещё раз к вопросу: сознательно ли действовал 'подзащитный' в этом деле или же не сознательно. Смотрим его оправдания по поводу следующей уже его ссоры с Погодиным:
            "Оплеуха Погодину случилась как-то сама собою, так что, уверяю честным словом, я даже сам не знаю, в какой степени я в ней виноват..." (Гоголь - С.П. Шевырёву, 20 февраля 1847г.)
            Ещё раз подчеркнём, что речь здесь идёт об "оплеухе", случившейся несколько позже, но готовившейся, как подчеркнёт сам автор, именно с 1844-ого года.
            Если всё же даже чисто теоретически допустить, что "сознательно", - то зададимся сейчас и таким вопросом: а мог ли он испытывать по тому поводу какие-либо угрызения? И на этот раз усомнимся в положительности ответа нашего "обвиняемо-подзащитного":
            "Несчастие Погодина меня бы поразило сильно, если б я не был уверен, что несчастий нет для христианина" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844г.).
           
            Здесь воочию наблюдаем псевдохристианскую морально-нравственную установку Гоголя, выраженную им:
            1) в письме А.О. Смирновой (от 13 июля 1845г.):
            "Итак, возрадуемся приходу зла, как возможности приблизится ближе к богу...";
            2) в "Выбранных местах...":
            "Не оживет, аще не умрет",- говорит апостол. Нужно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть" (XVIII, 1).
            3) в XXVII-ой главе "Выбранных мест...", - озаглавленной "Близорукому приятелю", датированной именно 1844-ым годом, и адресуемой, несомненно, Погодину:
            "...Но тебе ещё загадка слова мои; они на тебя не подействуют. Тебе нужно или какое-нибудь несчастие, или потрясение. Моли бога о том, чтобы случилось это потрясенье... чтобы нашелся такой человек, который сильно оскорбил бы тебя и опозорил так в виду всех, что от стыда не знал бы ты, куда сокрыться, и разорвал бы за одним разом все чувствительнейшие струны твоего самолюбья. Он будет твой истинный брат и избавитель. О, как нам бывает нужна публичная, данная в виду всех, оплеуха!"
           
            О том, что Гоголь и на этом не остыл, свидетельствует его письмо Шевырёву конца 1845-ого года:
            "Я еще не совсем освободился от моей болезни... причиной самой болезни моей было отчасти душевное потрясение и сокрушение, в котором сыграл также роль и бедный Погодин" (письмо от 8 ноября 1845г.)
            Про "душевное потрясение и сокрушение" биографы так же до сих пор гадают. А вот про "странную" болезнь Гоголя (пик которой и спад тоже пришёлся как раз на 1845-ый год), кое-что известно.
            Болезнь действительно была таинственна; это - медленное оцепенение, остывание, замерзание; тело становится льдом, и душа чувствует себя "заживо погребенной".
            "Болезнь моя выражается, - сообщал Гоголь М.П. Балабиной [Балабина Мария Петровна, ученица Гоголя], - такими страшными припадками, каких никогда ещё со мной не было... я почувствовал... поступившее к сердцу волнение... потом следовали обмороки, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние".
            Доктора были бессильны, - не помогали ни купания, ни холодные обтирания, ни минеральные воды. Сам больной определял свою болезнь как "обстояние бесовское" и некую дьявольскую одержимость. Но что он скрывал за этими определениями и что, в конце концов, способствовало его выздоровлению,- не известно...
            Итак, 45-ый - год начала выздоровления Гоголя. А вот какое любопытное замечание делает Мочульский об особенностях его переписки года предыдущего:
            "...Но самое примечательное в письмах 44 года - место, которое отводится в них дьяволу... его прирожденная чувствительность ко злу принимает форму распознавания демонических сил в мире. Порой шутливо, порой вполне серьезно, пишет он друзьям об "общем приятеле" - черте" [приводятся фрагменты из писем Языкову, Погодину, матери] (К.В. Мочульский "Духовный путь Гоголя" гл. 6).
            Сейчас дадим и ещё пару фрагментов, пёстро характеризующих всю серьёзность отношения Гоголя к "теории ЩЕЛКОПЁРСТВА":
            "...Почти выходя, Гоголь сказал, что ныне как-то разучиваются читать; что редко можно найти человека, который бы не боялся толстых томов какого-нибудь дельного сочинения; больше всего теперь у нас развелось ЩЁЛКОПЁРОВ - слово, кажется, любимое им и часто употребляемое в подобных случаях [речь о 1850-ом годе]..." (О.М. Бородянский 'Из дневников', гл.1; http://lib.rus.ec/b/140067/read);
            "Скажите, Николай Васильевич, - спрашивал я, - как так мастерски вы умеете представлять всякую пошлость? Очень рельефно и живо!" Легкая улыбка показалась на его лице, и после короткого молчания он тихо и доверчиво сказал: - "Я представляю себе, что чёрт, большею частью, так близок к человеку, что без церемонии САДИТСЯ на него ВЕРХОМ и УПРАВЛЯЕТ им, как самою послушною лошадью, заставляя его делать дурачества за дурачествами". Суетных образов молодых людей Гоголь любил называть ЩЕЛКОПЁРАМИ и говорил, что они большею частью незнакомы с чёртом потому, что сами для него вовсе неинтересны, и он их оставляет самим себе без всякого внимания с своей стороны, в полной уверенности, что они не уйдут и сами от него" (Д.К. Малиновский. Записки Об-ва истории, филологии и права при имп. Варшавском университете. 1902, вып. I, отдел II, стр. 90; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            Так все дороги ведут к ЩЕЛКОПЁРУ (читай: чёрту)?..
           
            ...Итак, неудовлетворённый предыдущими сатисфакциями, Гоголь отпускает ещё одну финальную теперь "оплеуху" Погодину, звоном своим обошедшую всю читающую Россию. В вышедших в 1847 г. нравоучительных своих "Выбранных местах..." он публично опоносит и само имя Погодина, и всю его тридцатилетнюю почти литературную практику.
            Но и этим только Н.В-ч не удовлетворился полностью, а подкрепил до кучи экземпляр той же книги, презентованный им Погодину, следующей едкой дарственной надписью:
            "Неопрятному и растрёпанному душой Погодину, ничего не помнящему, ничего не примечающему, наносящему на всяком шагу оскорбления другим и того не видящему, Фоме Неверному, близоруким и грубым аршином мерящему людей, дарит сию книгу, в ВЕЧНОЕ напоминание грехов его, человек также грешный...".
            "В ВЕЧНОЕ...".
            От пережитого унижения Погодин впадает в глубокую и долгую депрессию...
           
            Зачем, к чему была нужна эта финальная "оплеуха"?
            Здесь не будем окончательно отказывать Н.В-чу в его душевном благородстве и выдвинем одну околоэзотерическую версию.
            Вот свидетельство самого Гоголя из письма Шевырёву от 20 марта 1847г.:
            "Вот вся правда дела: когда я точно сердился на Погодина, от меня никто тогда не слышал дурного слова о Погодине; я представлю вам свидетелей, которые, слава богу, ещё живы [тоже любопытная оговорочка: не прошло и трёх лет-то всего!]. Когда прошёл гнев, появилось в душе моей сильное желание оправдаться перед Погодиным..."
            И "оправдываться", как известно, он стал своеобразным способом...
            Версия: он мог предполагать, заклятие действовало, пока он держал его в себе, как только его "обнародовал", оно потеряло силу?
           
            И в заключение данной главы нашего исторического расследования уместно, думаю, будет привести прозорливые слова аксакала Аксакова, касающиеся нюансов латентного тартюфства Гоголя:
            "Я вижу в Гоголе добычу сатанинской гордости, а не христианское смирение. Я никогда не прощу ему выходок на Погодина: в них дышит дьявольская злоба, а он изволит утопать в сладости любви христианской" (С.Т. Аксаков - И.С. Аксакову, 14 января 1847 г.; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
            Вне сомнения, первая часть цитаты - это перифраз из самого Гоголя:
            "Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своём виде" ("Выбранные...", XXXII).
           
            Добавим также, что последние годы жизни Гоголя его отношения с Погодиным вновь приобретают ровный характер (хоть за их внешней дружественностью современниками и ощущалась холодность).
            После смерти Гоголя Погодин вполне уже спокойно прожил ещё почти четверть века...
        
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 4 // ГОГОЛЬ И ПУШКИН-1 (ВВЕДЕНИЕ В ТЕМУ)
           

   - А в ухо кому,- Пушкину?

   из подслушанного в подворотне

  

   Гоголь только под конец жизни о душе

   задумался, а смолоду у него вовсе совести не было...

   Даниил Хармс, из литературных анекдотов

           
            Отношение Гоголя к Пушкину на всём протяжении их сравнительно недолгого знакомства эволюционировали от юношеского максимализма и слепого восхищения до...
            Впрочем, не будем забегать вперёд. Заметим пока только, что, по нашему сугубо субъективному мнению, до последней части знаменитой тройственной формулы Гегеля "тезис - антитезис - синтез" Гоголь здесь так всё-таки и не дотянул.
           
            И.П. Золотусский в книге "Пушкин в "Выбранных местах из переписки с друзьями" анализирует:
            "... Итак, в статье о "Годунове" - восторг, в статье "Несколько слов о Пушкине" - восторг и анализ.
            И, наконец, в отношение к Пушкину вмешивается смех. Это смех любовный, смех сына над отцом. Сын любит отца, но он уже не отец, он другой, хотя и дитя отца.
            В письмах, в "Арабесках" (1835) и "Ревизоре" (1836), в переписке тех лет Гоголь позволяет себе задирать Пушкина, комически прохаживаться по его привычкам и образу жизни, мешая беззлобный смех с укоризной. В 1836-м он покидает Россию и пишет из-за границы Жуковскому, что не простился с Пушкиным. И добавляет коротко: Пушкин "сам в этом виноват".
            Тут, конечно, и обиды личные: шутка ли сказать: из двадцати шести рецензий, написанных Гоголем для первой книжки "Современника", издаваемого Пушкиным, в печать попало только восемь. Остальные восемнадцать снял Пушкин. Снял он и подпись Гоголя под статьёй "О движении журнальной литературы в 1834-1835 годах". А заодно выбросил из неё и отзыв Гоголя о Белинском" [во втором томе "Современника" в отличие от первого, не появится уже ни одной статьи Гоголя].
            (http://lit.1september.ru/article.php?ID=200500317)
           
            Доподлинно точного об этом разрыве 1836-ого года ничего не известно. Биографы теряются в догадках. Г.М. Фридлендер, например, полагает, что у Гоголя были основания обижаться на Пушкина за недостаток за недостаток внимания к себе после постановки "Ревизора"...
            Со своей стороны мы может ещё подкинуть мимоходную версию о том, что Гоголь мог держать обиду на Пушкина и за его, Пушкина, отзывы о его, Гоголя, мягко говоря, недалёкости ("сбивчивости и невежественности", - согласно реплике "А.Б." в третьем номере "Современника" [но это отдельная тема, которая ещё у нас впереди].
           
            Однако определённо чувствуется, что копать нужно значительно глубже.
            И здесь, в вопросе поиска причин расхождения наших классиков, мы опять обращаемся к размышлениям Золотоусского:
            "...Только ли это развело вчерашних если не друзей, то единомышленников?
            Ещё в пору писания "Ревизора" Гоголь стал задумываться о пользе, которую способны принести его "побасёнки". Мысль о самодовлеющей силе юмора, о том, что поэт "сам свой высший суд", стала казаться ему узкой.
            Этого не заметил Пушкин. Он не заметил, как с территории, отведённой Гоголю критикой и им, Пушкиным, тот перешёл на поле, где образ делался служащим идеи, за которой стояло новое, религиозное миросозерцание автора. Гоголь становился ГОГОЛЕМ, то есть тем, кем ему окончательно и предназначено было быть: творцом, для которого литература не профессия, а служение Богу, вложившему в него особый талант".
            (http://lit.1september.ru/article.php?ID=200500317)
           
            Вот!
            "Скучно на этом свете, господа!" (в финале "Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем").
            "... взвейтесь, кони, несите меня с этого света!" (в финале "Записки сумасшедшего").
            Финал письма Хлестакова к желтопёрому бумагомараке Тряпичкину: "Прощай, душа Тряпичкин. Скучно, брат, так жить; хочешь, наконец, пищи для души..."
            "Но боже! Сколько проходит ежедневно людей, для которых нет вовсе высокого в мире!" (в финале "Театрального разъезда").
           
            В своей статье "В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем её особенность" (гл. XXXI) Гоголь не раз цитирует четверостишие из стихотворения А.С. Пушкина "Поэт и толпа" (1828), видимо особенно его заевшее:
           

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

           
            И там же отвечает своему виртуальному оппоненту словами из басни Крылова "Две бочки":

Великий человек лишь виден на делах,

И думает свою он крепко думу

Без шуму.

           
            Золотусский акцентирует внимание читателя также и на лексической особенности самого заглавия гоголевской статьи ("В чём же, наконец, существо русской поэзии и в чём её особенность"):
            "Стоит обратить внимание на слово "наконец". "Наконец" - значит, никто до него этого не делал, значит, именно он, Гоголь, намерен окончательно определить существо русской поэзии. Как ни чистит он себя в своей книге, старая его болезнь - максимализм - остаётся с ним...
            И в суждениях о Пушкине он, как равный ему поэт, говорит не больше, не меньше как следующее: тот "был дан миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт и не больше" [не здесь ли и настоящие "ноги" евтушенковского "больше чем поэт"?] (И.П. Золотусский "Пушкин в 'Выбранных местах из переписки с друзьями").
           
            Итак, подводим общее резюме:
            Как можно?! Как не совестно?!! Скучно на этом свете... жить лишь для этого света!!! К чёрту "поэзию для поэзии"! К чёрту и самих поэтов, ежели "поэтов" в себе они ценят более, нежели "гражданинов"!
            Гоголь этого периода горит желанием послужить на практике "на гражданском поприще", Пушкин же...
            Вообще же Пушкин, в отличие от романтически настроенного Гоголя, был уже вполне сложившийся холодный и даже внешне где-то циничный практик. Причём, сам он свой "цинизм" этот вовсе и не скрывал...
            Приведём для наглядности несколько фрагментов.
            Вот, к примеру, авторские откровения из "Онегина":
           

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей...

Глядеть на жизнь, как на обряд,

И вслед за чинною толпою

Идти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей...

Собою жертвовать смешно...

Пред легковерною толпой.

...Сноснее, впрочем, был Евгений:

Людей он просто не любил,

И управлять кормилом мнений

Нужды большой не находил,

Не посвящал друзей в шпионы,

Хоть думал, что добро, законы,

Любовь к отечеству, права -

Одни условные слова.

           
            До кучи ниже вспомним ещё несколько пушкинских эпатажных примерчиков.
            Но прежде подчеркнём, что именно и прежде всего эпатажных, призванных защитить нежное хрупкое внутреннее "я" поэта от агрессивного вторжения внешнего мира,- чего так и не смог понять Гоголь:
           

Меня не любят и клевещут,

В кругу мужчин несносен я,

Девчонки предо мной трепещут,

Косятся дамы на меня.

За что? - за то, что разговоры

Принять мы рады за дела,

Что вздорным людям важны вздоры,

Что глупость ветрена и зла,

Что пылких душ неосторожность

Самолюбивую ничтожность

Иль оскорбляет, иль смешит,

Что ум, любя простор, теснит...

(из "Альбома Онегина").

           
            Пушкин жёстко дистанцировал свой внутренний мир от мира "света" ("...даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой", - "Евгений Онегин", гл. VII, строфа XLVIII), другое дело - Гоголь:
           
            "Трудно предположить, чтоб Пушкин мог выпустить книгу, подобную книге писем Гоголя. Трудно предположить, чтоб он мог её открыть собственным завещанием и напечатать это завещание для публичного чтения. Пушкин был строгий хранитель "приличия" в литературе.
            Соблюдение приличия означало для него: 1) невмешательство слишком личного в сочинения поэта; 2) невмешательство читателя в это слишком личное. Пушкин всегда писал о себе. Но он никогда не позволял литературного амикошонства. Поэт и его жизнь сами по себе, а читатель - сам по себе. И вход в покои сочинителя или его кабинет последнему воспрещён. О делах интимных следует молчать.
            Гоголь с первых строк "Выбранных мест" оспорил это правило.
            В "Завещании", открывающем книгу, он заявил: "Прочь пустое приличие!" И далее, в главе, посвящённой А.А. Иванову, напомнил, что не оговорился: поэт призван "пренебречь пустыми приличиями" (И.П. Золотусский 'Пушкин в "Выбранных местах из переписки с друзьями"; http://lit.1september.ru/article.php?ID=200500317);
            "Глубокий индивидуалист Пушкин под конец жизни мечтал о единой, "тайной" свободе: об одиноком творчестве, о том, чтобы стать поэтом, который, как царь, "живёт один". С тою же силой, с тем же неистовым упорством, Гоголь хотел вырваться из одиночества художника и к своему подвигу приобщить всю Россию. Я, я, я - вот главное из последних слов Пушкина. Мы, мы, мы - вот непрестанное местоимение, которое на все лады склоняет Гоголь, потому что не может и не хочет жить, если его личный опыт и его личное дело не станут опытом и делом всей России" (В.Ф. Ходасевич "Памяти Гоголя"; http://az.lib.ru/h/hodasewich_w_f/text_0860.shtml).
           
            ...Итак, примерчики:
            "Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов... Мы все жрецы, служители музыки" ("Моцарт и Сальери")
            "И дернул меня чёрт с моим умом и талантом родиться в этой забытой богом дыре!" (часто цитируется, но источника не нашёл).
            Ещё одна так же часто цитируемая фраза из письма П.А. Вяземскому, 27 мая 1826г.: "Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног - но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство..."
           
            ...Здесь мы совсем немного позволим себе отвлечься в сторону смежной темы: "народ и интеллигенция" (тема большая и для подробного рассмотрения требующая отдельной работы).
            Достоевский размышляет:
            "Русский народ отстал от своего высшего сословия, раздвоился с ним ещё со времён реформы [Петра Первого]" (статья "Грибоедов и вопрос об искусстве") и от оттого пошёл "двухсотлетний период нашего разврата и наших страданий" (статья "Культурные тупики" в "Дневнике писателя" за 1876г.).
           
            Гоголь, пожалуй, первым в русской литературе снизошёл в народ (в его средний класс). Пушкин же был одним из последних оплотом интеллектуальной аристократии в литературе, - он предчувствовал неизбежность п[р]оявления "маленького человека", но отнюдь при этом не был всецело на его стороне.
           
            Пушкин многолик, - "под одну гребёнку" его не причешешь.
            Позволим в его адрес заметить только, что автор "энциклопедии русской жизни" насчёт низов этой жизни отнюдь не питал, кажется, никаких утопических иллюзий. И никакого стыда за свою оторванность от "простого народа" (который для него, прежде всего - потенциальный источник "бессмысленного и беспощадного бунта") испытывать и не думал...
            Здесь он был прагматик до мозга костей. См. по этому поводу диалог Басманова и Годунова в трагедии "Б. Г.":
           

Басманов

... всегда народ к смятенью тайно склонен:

Так борзый конь грызёт свои бразды;

На власть отца так отрок негодует;

Но что ж? конём спокойно всадник правит,

И отроком отец повелевает.

Царь

Конь иногда сбивает седока,

Сын у отца не вечно в полной воле.

Лишь строгостью мы можем неусыпной

Сдержать народ. Так думал Иоанн,

Смиритель бурь, разумный самодержец,

Так думал и его свирепый внук.

Нет, милости не чувствует народ...

           
            Сравни с мыслями самого Пушкина, которые он доверил только своим черновикам, и только на французском языке ("Наброски, записки, конспекты, планы"):
            "Итак, остерегайтесь уничтожить рабство, особенно в монархическом государстве";
            "Устойчивость режима - первое условие народного счастья. Как согласовать её с возможностью бесконечного совершенствования?"
            К последнему вопросу, я думаю, он для себя нашёл ответ: котлеты отдельно - мухи отдельно,- совершенствование лишь вне "народного счастья", он верил в самостоятельную миссию аристократии. Вот ещё одна французско-язычная его запись:
            "Освобождение Европы придёт из России, так как только там не существует вовсе предрассудок аристократии. В других местах верят в аристократию... России ничего подобного. В неё не верят, вот и всё" ("Наброски, записки, конспекты, планы").
           
            Пушкин ничего ужасного не видел в том, что и "блаженные нужны" и в этом он был "одной веры" с Розановым:
            "Всякому нужно жить, и Добчинскому... Бог меряет не верстами только, но и миллиметрами, и "миллиметр" ровно так же нужен, как и верста" (В.В. Розанов "Опавшие листья").
            Гоголь же, условно говоря, вынул своего "маленького человека", эту "прореху на человечестве", и сказал ему что-то вроде: ты, братец, теперь непременно должен напитаться благородством аристократии! или Плюшкин, или Аполлон, - срединного не принимаю-с!
        
           
            И в этой тоталитарности восприятия мира Гоголь проявляет, кажется, истинно русские черты:
            "Типичный русский не может долго сомневаться, он склонен довольно быстро образовывать себе догмат и целиком, тоталитарно отдавать себя этому догмату" (Н.А. Бердяев "Истоки и смысл русского коммунизма" II, 2); [по этому же поводу попадался на глаза и каламбур какого-то остряка, смешавшего воедино строки из Гоголя и Пушкина: "Какой же русский не любит быстрой езды - бессмысленной и беспощадной!"].
           
            Этим он, кажется, в своё время пленил и раннего Белинского:
            "Мы в Гоголе видим более важное значение для русского общества, чем в Пушкине, ибо Гоголь более поэт социальный" ("Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова или мертвые души", 1842 г.); [есть правда и свидетельство того, что "когда впоследствии Белинский начал разъяснять великое общественное значение произведений Гоголя, Гоголь пришел в ужас от этих разъяснений и объявил, что вовсе не имел в виду того, что приписывают ему некоторые критики", - И.И. Панаев "Литературные воспоминания"].
            И Мочульский о том же:
            "Гоголь не хочет индивидуального спасения души; тоскуя по созерцательной монашеской жизни, он ни на минуту не соблазняется мыслью о бегстве из мира. Спасаться можно только всем миром, со всеми братьями. Религия Гоголя - соборная. Люди - братья, живущие друг для друга, связанные общей виной перед Господом, круговой порукой и ответственностью" (К.В. Мочульский "Духовный путь Гоголя"; http://www.yabloko.ru/Publ/Book/Gogol/mochulsky_gogol.html).
           
            Однако Мочульскому не нужно было питать здесь особых иллюзий: ибо "коллективное спасение" Гоголь понимал весьма своеобразно, ориентировавшись именно на так называемый средний класс. Самый низ общества, простой народ, а тем более крепостное крестьянство, он и вовсе не принимал во внимание при построении своего утопического мироустройства (о злой иронии Аксакова по этому поводу в письме к Гоголю от мая 1848г., - "...укажу ещё на великий поступок ваш: на презрение к народу, к русскому простому народу, к крестьянину...", - см. подробнее ниже)...
           
            ..................................................................................................................
           
           Гл. 5 // ГОГОЛЬ И ПУШКИН-2 (БУНТ НА КОРАБЛЕ)
           
            Пушкин в книге ("Выбранные места...") - "наиумнейший человек своего времени", "великий человек", но в главе, предшествующей "Светлому воскресенью", с твёрдостью оговорено:
            "...НЕЛЬЗЯ ПОВТОРЯТЬ ПУШКИНА. Нет, не Пушкин и никто другой должен стать теперь в образец нам: другие уже времена пришли. Теперь уже ничем не возьмёшь - ни своеобразием ума своего, ни гордостью движений своих, - христианским, высшим воспитаньем должен воспитаться теперь поэт. Другие дела наступают для поэзии'. Она должна 'вызывать на другую, высшую битву человека, на битву уже не за временную нашу свободу, права и привилегии наши, но за нашу душу...".
           
            "Много готовилось России добра в этом человеке... Но, становясь мужем, забирая отовсюду силы на то, чтобы управляться с большими делами, не подумал он о том, как управиться с НИЧТОЖНЫМИ и малыми ... Влияние Пушкина как поэта на общество было НИЧТОЖНО" (статья "В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность", 1846).
            По этой логике Гоголя Пушкин пренебрегал ничтожным и потому сам был в этом отношении ничтожен,- он не был "опытным ведателем практической стороны жизни" (что Гоголь ценил в Вяземском).
            Кстати, по поводу этого (выделенного большими буквами выше) слова выдвинем ещё одну теорийку в дополнение к той, где мы зададимся вопросом неслучайности созвучий фамилий Пушкин - П[л']ушкин...
           
            "И до такой НИЧТОЖНОСТИ, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться!", - это авторские строки из шестой главы первого тома "Мёртвых душ" (1835-1842), касающиеся ...
            А кого, собственно?..
            Теперь прейдём к фантазиям. Сравним здесь "циничные" отзывы Пушкина о роде человеческом вообще и "чистосердечные" отзывы того, к кому собственно и была отнесена гоголевская ремарка о "такой НИЧТОЖНОСТИ",- Собакевича обо всей губернской элите:
            "Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать вправду, свинья..."
            Не этого ли "ябедника" и имел в виду Гоголь в первом своём упоминании о работе над "Мёртвыми душами"? Имею сейчас в виду письмо Гоголя к Пушкину от 7 октября 1835 года:
            "Начал писать 'Мёртвых душ'. Сюжет растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон. Но теперь остановился на третьей главе. Ищу хорошего ябедника, с которым можно коротко сойтиться...".
            "Сойтиться" 'на дружеской ноге'? Особая соль для автора - почти открыто подкольнуть над прототипом своего героя?
            Об итоговом откровенном бунте Гоголя против своего учителя поподробнее поговорим чуть ниже,- пока же (продолжив логический ряд, начатый Золотусским, о движении Гоголя от "смеха" к бунту) позволим себе ещё одну небольшую запятую, лишний раз подчёркивающую "параллелизм" Гоголя.
           
            Сравним раннее щебетание Хлестакова:
            "С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: 'Ну, как, брат Пушкин?' - 'Да так, брат,- отвечает, бывало,- ТАК КАК-ТО ВСЁ..."
            И поздние охи-вздохи Собакевича: "Нет, теперь не те люди; вот хоть моя жизнь, что за жизнь? ТАК КАК-ТО СЕБЕ...".
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 6 // ГОГОЛЬ И ПУШКИН-3 (БУНТ НА КОРАБЛЕ-2)
           
            Спор по теме "поэт иль гражданин" наметился между нашими классиками ещё в розовую пору их совместного сообщения.
            Говорю сейчас о точке зрения Пушкина в его ответе на статью Гоголя "О движении журнальной литературы", напечатанную в "Современнике" 1836 года. Гоголь мимоходом обмолвился о влиянии французской революции на западную литературу: "французская словесность была следствием политических волнений". Пушкин же возражает, подчеркивая отсутствие механической причинной связи между явлениями разных рядов - политики и литературы, и то также, что "начало сему явлению надо искать в самой литературе".
            И после смерти Пушкина Гоголь дважды критически высказывался о "Современнике", отмечая, что он уже при Пушкине не имел "определенной цели" и "не был тем, чем должен быть журнал", но скорее походил "на альманах" (Гоголь, XII, 438; VIII, 422-423; данный фрагмент цитируется по изданию: Н.В. Гоголь, Полное собрание сочинений, т. I - XIV, Изд. АН СССР, М., 1938-1952, римской цифрой обозначается том, арабской - страница). Эти замечания, касаются, очевидно, по преимуществу трех последних книг "Современника" за 1836 год.
           
            А сейчас чуть поподробнее поговорим о времени "антитезиса", - когда маски уже скинуты и Гоголь позволяет увидеть себя и "с другого боку".
            "Нет, не Пушкин и никто другой должен стать теперь в образец нам: другие уже времена пришли...", - по-моему, в этой фразе из статьи "В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность" явно слышится интонация бессмертных авторов "Золотого телёнка": "Железный конь идёт на смену крестьянской лошадке"...
            И если уж мы взялись за разбор межвековых исторических параллелей, тогда уж допустим ещё пару цитатных экскурсов.
        - Можно смело заявить, что задолго до футуристов начала XX-ого века, предлагавших "сбросить Пушкина с парохода современности", пионером подобной идеи был именно герой нашей статьи;
        - "Вас следовало бы арестовать... Вы ненавистник пролетариата!",- эта фраза персикового юноши-женщины в кожаной куртке, обращённая к профессору Преображенскому ("Собачье сердце"), кажется также вполне созвучной с нашей темой.
           
            "Другие времена", - прочь гармонию, если она лишь для избранных... Прочь и литературу, если от неё нет в практическом плане "никакой пользы соотечественникам".
            На этом основании Гоголь и берётся за ревизию, ставших уже классическими, творений Пушкина, акцент делая именно на "ничтожности", "мелочности" и "разрозненности ощущений":
            "Он хотел было изобразить в "Онегине" современного человека и разрешить какую-то современную задачу - и не мог. Столкнувши с места своих героев, сам стал на их месте и, в лице их, поразился тем, чем поражается поэт. Поэма вышла собранье разрозненных ощущений, нежных элегий, колких эпиграмм, картинных идиллий, и, по прочтенье ее, наместо всего выступает тот же чудный образ на все откликнувшегося поэта. Его совершеннейшие произведения: "Борис Годунов" и "Полтава" - тот же верный отклик минувшему. Ничего не хотел он ими сказать своему времени; никакой пользы соотечественникам не замышлял он выбором этих двух сюжетов" ("В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность").
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 7 // ГОГОЛЬ И ПУШКИН-4 (КРУГ)
        
         "Она идёт прямо к нему. В страхе очертил он около себя КРУГ. С усилием начал читать молитвы и произносить заклинания, которым научил его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов. Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить через её..." ("Вий").
           
            "Никто из наших поэтов не был еще так скуп на слова и выраженья, как Пушкин, так не смотрел осторожно за самим собой, чтобы не сказать неумеренного и лишнего, пугаясь приторности того и другого... Какая точность во всяком слове! Какая значительность всякого выраженья! Как все оКРУГлено, окончено и замкнуто!
            ...Со смертью Пушкина остановилось движенье поэзии нашей вперед. Это, однако же, не значит, чтобы дух ее угаснул; напротив, он, как гроза, невидимо накопляется вдали; самая сухость и духота в воздухе возвещают его приближение. Уже явились и теперь люди не без талантов. Но еще все находится под сильным влиянием гармонических звуков Пушкина; еще никто не может вырваться из этого заколдованного, им очертанного КРУГА и показать собственные силы. Еще даже не слышит никто, что воКРУГ его настало другое время, образовались стихии новой жизни и раздаются вопросы, которые дотоле не раздавались; а потому ни в ком из них еще нет самоцветности" ("Выбранные места...", гл. XXXI, - "В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность").
           
            "Округлено и замкнуто", "точно и кратко", гармонизировано-алгеброрезировано... Гармония как естественный ограничитель... Скучно!
           

...Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Проверил

Я алгеброю гармонию...

(Сальери у Пушкина; "Моцарт и Сальери", сцена I)

            Этот монолог Сальери не к самому ли Пушкину мог и относить Гоголь? А себя, волею судеб оказавшегося по одну, внутреннюю сторону того сакрального круга, очерченного Хомой-Сальери-Пушкиным, - к когорте истинных творцов?
            Хотя на деле роли распределялись, скорее, как раз наоборот:
            "...Тут не сходятся уже не два разных гения, но и два типа творца, один из которых - удачливый, гармонический и гениально-беспечный Пушкин, второй - весь жертва искусству, изгой света и обычаев его, обитатель чердака, лишенный женского общества,- Гоголь" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.3, гл.3, 2; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
     
            "Я стал творить: но в тишине, но в тайне..." (Сальери, у Пушкина же, там же).
           
            Так who из них who?..
           
            ...Но возвращаемся.
            Поэзия для поэзии - тупик. Скучно на этом свете жить лишь для этого света, жить в своём сакральном праздно-счастливом круге и не замечать всего того, что ториться за пределами его. Нужно разорвать "круг", соврать "сети" (здесь привели образ из гротескно сюрреалистичного описания огорода помещицы Коробочки, где "были разбросаны кое-где яблони и другие фруктовые деревья, накрытые сетями для защиты от сорок и воробьёв"), выйти к убогим, поцеловать страшные морды виеподобных чудищ...
           
            Цель Гоголя - вырваться ИЗ КРУГА?!!
           
            Эту подтемку мы заКРУГляем таким небольшим резюме:
            См. образы самого Гоголя, относимые к Пушкину: "круг", "середина" ("...явился Пушкин. В нем середина", - "В чём же, наконец, существо русской поэзии..."). Самого же Гоголя вечно рвало из этого центра на периферию. Иногда он от своей '
         "периферийности" явно страдал ("...Я сам уже начинал чувствовать в себе то, что чувствует всякий человек, не получивший полного и совершенного воспитания, именно, что мне не доставало такта и верной середины в словах" (С.П. Шевырёву, 2 декабря1844 г.).
            ...Ветер. Ветер, уверивший сам себя в том, что и в одной голове он может рождать идеи. Идеи без почвы...
            Однако, подробнее о ветрености Гоголя, и вообще о том, что именно "отсутствие середины" в нём и было главной особенностью и достоинством его как писателя, - об этом мы порассуждаем опять-таки чуть ниже.
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 8 // ГОГОЛЬ И ПУШКИН-5
            (ВАМПИРИЗМ КАК ОН ЕСТЬ)
           

   Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то,

   что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу...

   Воланд - Берлиозу в "Ма. и Ма.",

   третья глава "Седьмое доказательство"

  

   ...прошу вас, пожалуйста, верьте магнетизму

   и бойтесь его волшебной силы...

   А.С. Пушкин - А.А. Фукс; сноску см. ниже

  

   Ничего не в силах я тебе более сказать, как только:

   "верь словам моим". Есть чудное и непостижимое...

   Гоголь - Н. М. Языкову, 27 сент. [н.ст.] 1841 г.

           
            "Наиумнейший человек", "великий человек", но "НЕЛЬЗЯ ПОВТОРЯТЬ"...
            Здесь ли не яркий образчик проявления тех знаменитых гоголевских "СКРЫТОСТИ И ПРИТВОРСТВА", о которых писал Розанов (лишь "в творчестве своём он был безмерно искренен", - статья "Гоголь").
            "Говорить откровенно о себе я никогда не мог... Почти всяким откровенным словом своим я производил недоразумение, и всякий раз раскаивался, что раскрывал рот" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 2 декабря 1844 г.).
            Игра на публику, "тонкое лукавство и врождённая тяга к розыгрышу и шаржу" (по выражению одного из критиков) со временем трансмутировали в Гоголе во вполне практическую плоскость. Об этом и поведём сейчас речь...
           
            Раздвоенность Гоголя проявляется даже в первом его частном отзыве на смерть Пушкина.
            Полписьма к П.А. Плетнёву от 16 марта 1837 г. он обливается романтическими слезами по поводу смерти соратника и друга:
            "Всё наслаждение моей жизни, всё высшее наслаждение исчезло вместе с ним... Тайный трепет невкушаемого на земле удовольствия обнимал мою душу... Невыразимая тоска!.."
            А вторую половину посвящает подробным рекомендациям на предмет того, как бы получше и посредством кого ему можно было бы переправить в Рим деньги, в которых он именно сейчас почувствовал внезапную потребность.
            ("Ой, горе-то како!.. Лёшк, поросятам дал?..",- х/ф "Любовь и голуби").
            Предложу сейчас смелую версию, что, может, именно в минуты написания вышеупомянутого письма, у Гоголя и родилась идея самой крупной, пожалуй, его денежной "операции". Но разбор данной темы по нашему обыкновению начнём издалека.
           
            Белинский в своём самом известном письме к Гоголю (из Зальцбрунна от 3 июля 1847 года), в частности, говорит:
            "...Что касается до меня лично, предоставляю вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодержавия (оно покойно, да, говорят, и выгодно для вас); только продолжайте благоразумно созерцать ее из вашего прекрасного далека".
            Что это за странная оговорка в скобках? на какую такую выгоду столь бестактным образом намекал наш неистовый Виссарион?
            На данную претензию мы находим некое опосредованное уточнение со стороны Гоголя в его письме "Исторический живописец Иванов" (1846), адресованном графу Матвею Юрьевичу Виельгорскому и вошедшем в книгу "Выбранные места из переписки с друзьями". В нём Гоголь рассказывает о помощи, оказанной ему однажды Государем Николаем Павловичем:
            "Один раз... я очутился в городе, где не было почти ни души мне близкой, без всяких средств, рискуя умереть не только от болезни и страданий душевных, но даже от голода. Это было уже давно тому. Спасен я был Государем. Нежданно ко мне пришла от него помощь. Услышал ли он сердцем, что бедный подданный его на своем неслужащем и незаметном поприще помышлял сослужить ему такую же честную службу, какую сослужили ему другие на своих служащих и заметных поприщах, или это было просто обычное движенье милости его. Но эта помощь меня подняла вдруг".
           
            Но - стоп; разберёмся здесь, насколько "нежданно" и что мог утаить автор?
            А поможет нам в этом письмо Гоголя к самому Императору Николаю Павловичу от 18 апреля (н.ст.) 1837 года (недавно опубликованное Игорем Виноградовым), которое значительно проясняет данный тёмный эпизод в биографии писателя:
            "Всемилостивейший Государь, простите великодушно смелость Вашему бедному подданному, дерзающему возносить к Вам незнаемый голос. Находясь в чужой земле, среди людей, лишенных участия ко мне, к кому прибегну я, как не к своему Государю? Участь поэтов печальна на земле: им нет пристанища, им не прощают бедную крупицу таланта, их гонят, - но венценосные властители становились их великодушными заступниками. Вы склонили Ваше царское внимание к слабому труду моему, тогда как против него неправо восставало мнение многих. Глубокое чувство благодарности кипело тогда в сердце Вашего подданного и слезы, невыразимые слезы, каких человеку редко дается вкушать на земле, струились по челу его. Бессильный выразить мою благодарность, я дал клятву в душе своей собрать все, что имею, что даровано на долю мою Богом, и произвести творение, достойное Вашего внимания. Мои силы телесные не сравнились с душевными. Несчастное здоровье мое заставило меня оставить родину, - и, не совершивши предначертанного, я должен прибегнуть к Вашему великодушию, Монарх!"
            И далее: "Я болен, я в чужой земле, я не имею ничего - и молю Вашей милости, Государь: ниспошлите мне возможность продлить бедный остаток моего существования до тех пор, пока совершу начатые мною труды и таким образом заплачу свой долг отечеству, чтобы оно не произнесло мне тяжелого и невыносимого упрека за бесполезность моего существования. Клянусь, это одна только причина, понудившая меня прибегнуть к стопам Вашим. Никогда бы не дерзнул я тревожить Ваше императорское величество моею просьбою. Безропотно покорился бы я своей судьбе, выпил бы до дна все горе, мне приготовленное, и умер бы без жалобы на жребий свой, не приклоняя никого на страдание и участие ко мне. Но - весь состав мой леденеет от ужаса при мысли, что труды, мною начатые и замышленные, исчезнут без исполнения, мое отечество не заметит моего имени и Государь мой не узнает развития того таланта, которого слабые начала благоволил он удостоить просвещенного внимания своего".
            Письмо написано в Риме, куда Гоголь приехал в марте 1837 года (это было его первое посещение "вечного города"). Три недели спустя Гоголь пишет уже Василию Андреевичу Жуковскому (имея в виду работу над "Мертвыми душами"):
            "Я должен продолжать мною начатый большой труд, который писать с меня взял слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который обратился для меня с этих пор в священное завещание. Я дорожу теперь минутами моей жизни, потому что не думаю, чтобы она была долговечна, а между тем... я начинаю верить тому, что прежде считал басней, что писатели в наше время могут умирать с голоду. <...> Я думал, думал и ничего не мог придумать лучше, как прибегнуть к Государю. Он милостив, мне памятно до гроба то внимание, которое он оказал моему 'Ревизору'. Я написал письмо, которое прилагаю; если вы найдете его написанным как следует, будьте моим предстателем, вручите; если же оно написано не так, как следует, то - он милостив, он извинит бедному своему подданному. Скажите, что я невежа, не знающий, как писать к его высокой особе, но что я исполнен весь такой любви к нему, как может быть исполнен один только русский подданный, и что осмелился потому только беспокоить его просьбою, что знал, что мы все ему дороги, как дети".
            В этом же письме Гоголь просил Жуковского найти случай указать Царю на две его повести - "Старосветские помещики" и "Тарас Бульба": "Это те две счастливые повести, которые нравились совершенно всем вкусам и всем различным темпераментам. <...> Если бы их прочел Государь! Он же так расположен ко всему, что идет от души..."
            ...Итог стараний Гоголя увенчался полнейшим успехом: его письмо было предано Жуковским Царю, который в свою очередь распорядился выслать через русскую миссию 500 червонцев (наиболее крупный, но далеко не последний, "взнос" Гоголю от царской фамилии) в качестве безвозмездной помощи верному сыну отечества, волею судеб оказавшемуся на чужбине...
           
            Впрочем (опять тут отвлечёмся в сторону), и этой изрядной суммы хватило Гоголю лишь на год жизни на широкую ногу, к которой он так уже успел пристраститься.
            Ибо уже 20 августа 1838 г. он шлёт из Неаполя М.П. Погодину очерёдной сигнал SOS:
            "...Я к тебе теперь обращу одну очень холодную и прозаическую просьбу. Ты был добр, что предлагал мне сделать заем, если я нуждаюсь. Теперь я доведен до этого. Если ты богат, пришли вексель на две тысячи. Я тебе через год, много через полтора, их возвращу".
            Погодин с друзьями сумел тогда собрать требуемую для Гоголя сумму и даже заслужил от последнего трепетные слова признательности:
            "...Прощай, мой добрый, мой милый, мой великодушный! Зачем я ничем не могу выказать мою благодарность!" (Гоголь - М. П. Погодину, 1 декабря 1838 г., из Рима).
            О том, как Гоголь впоследствии сумел-таки "выказать благодарность" другу, см. выше; а пока заметь только, как Николай наш Васильевич при первой же возможности в очередной раз не смог удержаться от соблазна, чтоб, истинно по-хлестаковски, не приврать об истории получения этих 2-х тысяч:
            "Я, приехавши в Рим, нашел здесь для меня 2000 франков от доброго моего Погодина, который, не знаю, каким образом, пронюхал, что я в нужде, и прислал мне их" (Гоголь - А.С. Данилевскому, 31 дек. 1838 г., из Рима).
            И так врал постоянно, врал самым близким, без зазрения и, как правило, без видимого практического смысла (была, правда, по этому поводу у него какая-то особая теория: "в жизни необходима змеиная мудрость, то есть, что не надобно сказывать иногда никому не нужную правду и приводить тем людей в хлопоты и затруднения",- по воспоминанию С.Т. Аксакова в "Истории моего знакомства с Гоголем"; http://gogol.lit-info.ru/gogol/vospominaniya/aksakov.htm).
           
            И, дабы закруглить-таки, наконец, эту, внезапно всплывшую, хлестаковскую подтемку, помянём и ещё об одном SOSе. Через год, когда он истратил и погодинские 2000, Гоголь, видимо, уже совсем осмелев, окончательно входит в роль главного героя своего "Ревизора", берущего у чиновников уездного города N. денег "взаймы", - "Престранный случай... Я, знаете, в дороге издержался: то да сё... Впрочем, я вам из деревни сейчас их вышлю". А теперь сравни это со строками из реального письма Гоголя Жуковскому (21-24 дек. 1839 г., из Москвы):
            "Я придумал вот что: сделайте складку, сложитесь все те, которые питают ко мне истинное участие; составьте сумму в 4000 р. и дайте мне взаймы на год..."
            Впоследствии, правда, с Гоголем случится противоположная метаморфоза, и он ("на публику") будет отказываться даже от денег, вырученных за собственные сочинения, веля передавать их "бедным" и "студентам достойным",- но это уже не наша тема...
           
            ...Итак, оказывается, мало того, что не "случайно", но обратим ещё внимание и на то, с какой дипломатичной безупречностью была провернута сама эта операция.
            Заметим, кстати, что подобная, истинно чичиковская, дипломатичность с младых ногтей была отличительною чертою нашего героя.
           
            Опять отвлечёмся ненадолго и приведём несколько "случайных" свидетельств:
            1) "По словам одного из товарищей Гоголя, В. М. П-ки, жившего с ним несколько времени в Петербурге [в молодости], не было человека скрытнее Гоголя: по словам его, он умел сообразить средство с целью, удачно выбрать средство и самым скрытным образом достигать цели" (В.П. Гаевский "Заметки для биографии Гоголя". Современник, 1852, X. Смесь, 143; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
            2) "Не довольствуясь ограниченным кругом ближайших знакомых, он смело вступал во все круга, и цели его умножались и росли по мере того, как преодолевал он первые препятствия на пути. Он сводил до себя лица, стоявшие, казалось, вне обычной сферы его деятельности, и зорко открывал в них те нити, которыми мог привязать к себе. Искусство подчинять себе чужие воли изощрялось вместе с навыком в деле, и мало-помалу приобреталось не менее важное искусство - направлять обстоятельства так, что они переставали быть препонами и помехами, а обращались в покровителей..." (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года", гл. I).
            3) "С 1830 по 1836 год, то есть вплоть до отъезда за границу, Гоголь был занят исключительно одной мыслью - открыть себе дорогу в этом свете, который, по злоупотреблению эпитетов, называется обыкновенно большим..."
            (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года", гл. I).
            Анненков, по некоторым данным, ошибся немного лишь в первой дате,- ибо к налаживанию полезных для себя связей Гоголь приступил чуть раньше: "где-то в конце 1829г. к самоуверенно и крепко сидящему за столом "Северной пчелы" Фаддею Булгарину [смертный идейный враг гоголевского кумира той поры - Пушкина] в комнату входит белокурый молодой человек, низкого роста с кривыми ногами, худым и искривленным носом, хохолком волос на голове, не отличавшейся вообще изяществом прически, отрывистой речью, беспрестанно прерываемой легким носовым звуком, подергивающимся лицом, в костюме, составленном из резких противоположностей щегольства и неряшества, и постоянной сардонической усмешкою на губах... Так вот, этот молодой человек начинает с места в карьер читать журналисту свои стихи, посвященные Фаддею Булгарину, где последний сравнивается в Вальтер-Скоттом и другими светилами литературы, а по прочтении таковых стихов обращается к журналисту с просьбой подыскать ему место, поскольку де он Гоголь-Яновский только недавно прибыл в столицу из учебного заведения. По ходатайству пронырливого журналиста Гоголь был "определен в канцелярию III Отделения его императорского величества" [Департамент государственного хозяйства и публичных зданий]. (http://world.lib.ru/k/kutolin_s/gogol.shtml)
           
            Кстати, дальнейшая судьбоносная цепочка выгодных петербургских знакомств нашего героя выглядит вкратце так: Дельвиг знакомит Гоголя с Жуковским, тот сдаёт молодое дарование на руки Плетнёву, а уже последний сводит его с самим Пушкиным; а вот уже параллельная московская цепочка: Погодин знакомит Гоголя с "вождём раннего славянофильства" С.Т. Аксаковым, а уже через того происходит знакомство с ведущим литературным критиком страны В.Г. Белинским и с состоящим в то время в должности директора московских театров М.Н. Загоскиным (на последнем знакомстве, по воспоминаниям Аксакова, Гоголь особо настаивал, т.к. тогда [в 1832-ом году] вынашивал замысел комедии "Владимир 3-й степени" с последующей, разумеется, постановкою).
           
            Однако возвращаемся.
            Но подобострастно высокий штиль и вовлечение в посредничество Жуковского,- это всё пока лишь производные нюансы. Главная же подковёрная подоплёка всей этой истории, думается, состоит в следующем...
            Гоголь, безусловно, не мог не знать, что только что по личному распоряжению Николая Первого же из казны уже было выделено 60 тысяч рублей на покрытие всех долгов скоропостижно ушедшего в мир лучший А.С. Пушкина (астрономическая, кстати, по тем временам, сумма, - жалование мелкого чиновника за 100 лет [!] примерной службы: "Студента 14-го класса Гоголя-Яновского зачислили на вакантную должность писца во временном столе II отделения с жалованьем 600 рублей в год. Он был приведен к присяге, дал подписку о непринадлежности к масонским ложам и вступил в должность", - Игорь Золотусский о Гоголе периода марта 1830 года; http://www.odinvopros.ru/lib/zolotusski_01.php?mode=1&id=0).
           
            Ну, и Гоголь, воспользовавшись смертью Пушкина, что называется, ловко подсуетился:
            "Участь поэтов печальна на земле", - прямая ссылка на смерть А.С.П., - у нас, у поэтов, свои законы природы-с! уж такой мы, поэты, народ! уж так у нас заведено! уж мы с Сашей крепко "на дружеской ноге" стояли!..
            ...Заметим попутно действенность метода спиральной цикличности истории. Спустя почти столетие практически той же проторенной дорожкой своего учителя пройдёт и ещё один "гений формы", - Михаил Афанасиевич Булгаков (и, если присмотреться, может статься, не менее бессодержательный; но у которого, по крайней мере, хватило смелости осознать, что он заслужил не "свет", но "покой"). Так вот, М.Б., воспользовавшись смертью (также своего идейного недруга и также поэта) В.В. Маяковского, пишет письмо "Царю" Сталину о безвыходности своего положения. И знаменитое Сталинское "у меня других писателей нет" тогда возымело действие, круто поменяв жизнь Мастера, внезапно облагодетельствованного милостью неистового Виссарионовича...
            Рассмотрев пример того, как Н.В-ч смог ловко сумел "спекульнуть" на смерти "соратника и друга", зададимся теперь вполне логично возникающем вопросом: а что же тогда при жизни поэта было?
            Зададимся, рассмотрим и... ахнем! Ибо налицо обнаружим все признаки, быть может, поначалу и не сознательного, но от того не менее действенного энергетического вампиризма.
            Пушкин п[р]опал:
            = начиная с того момента, как он "открылся" ("...Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился", - отзыв Пушкина на "Вечера близ Диканьки", из письма к А.Ф. Войенкову, конец августа 1831 г.; с ним, вероятно, произошло то, что Розанов столь тонко почувствовал в уже цитированном нами выше фрагменте из статьи "Гоголь и его значение для театра": "Перестаёшь верить действительности, читая Гоголя... Теряешь осязание, зрение и веришь только ему");
            = продолжая тем моментом, как юный протеже льстивым способом сумел втереться к нему в доверие. О, как он умел втираться в доверие! - что сам, в одном из ранних писем к матери, называл умением быть "докучливым до чрезвычайности". "На вечерах Плетнева я видел многих литераторов, и в том числе А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя. Пушкин и Плетнев были очень внимательны к Гоголю. Со стороны Плетнева это меня нисколько не удивляло, он вообще любил покровительствовать новым талантам, но со стороны Пушкина это было мне ВОВСЕ НЕПОНЯТНО. Пушкин всегда холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми, не аристократического круга и с талантами мало известными...", - А. И. Дельвиг [племянник поэта]. Мои воспоминания. Изд. Моск. Публичн. и Румянц. музеев. I; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml;
            "...воле Пушкина трудно было что-то навязать, хотя, как оказалось позже, и его, Пушкина, Гоголь сумел сделать ходатаем по своим делам. Поверив в Гоголя, оценив в нём талант, Пушкин с открытой душой взялся ему помогать и покровительствовать. Это не означало личной близости, допущения до своей жизни, но - всегдашнюю и бескорыстную пушкинскую отзывчивость и желание помочь, которые вскоре и ОСЕДЛАЛ Гоголь", - И.П. Золотусский "Гоголь", ч.1, гл.2, 3; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
            = а затем только: "дай, дай, дай..." (из поздних наблюдений: "...надобно заметить, что Иордан [художник Ф.И. Иордан] очень умный человек, много испытавший и отличающийся большою наблюдательностью и еще большею оригинальностью в выражениях. Однажды [1843 г., Рим] я тащил его почти насильно к Языкову. - Нет, душа моя, - говорил мне Иордан, - не пойду, там Николай Васильевич. Он сильно скуп, а мы [художники] все народ бедный, день-деньской трудимся, работаем, - давать нам не из чего. Нам хорошо бы так вечерок провести, чтоб дать и).
           
            Кстати, о птичка взять, а он всё ТОЛЬКО БРАТЬ ХОЧЕТ", - Ф.В. Чижов "Встречи с Гоголем"; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml
            Гоголь на шее Пушкина (пара зарисовок с натуры):
            1) Ярким примером ранней подсадки на шею является один эпизод самого начала их, во многом пока ещё шапочного, знакомства.
            "...Но вы снисходительны и великодушны. Может быть, и ругнёте меня лихим словом; но где гнев, там и милость...", - о чём же эти мягкостельные мур-мур в первом же письме Гоголя к Пушкину от 16 августа 1831-ого года?
            А всё дело в следующем. Просто Гоголь не устоял перед искушением пустить на своей малой родине слух о том, что он чуть ли не на ты с самим Пушкиным. И чтобы доказать, что он короток с последним до того, что и корреспонденцию для себя получает через него, просит маменьку адресовать письма из Васильевки не ему, Гоголю (пребывающему в Павловске в должности учителя у полоумного сына князя Васильчикова), а Пушкину, живущему с молодой женой по соседству в Царском Селе:
            "Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское Село, так: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. А вас прошу отдать Н. В. Гоголю".
            В следующем письме он напоминает: "Помните ли вы адрес? на имя Пушкина, в Царское Село".
            Пушкин, конечно, не уполномочивал Гоголя давать свой адрес кому попало, но дело было сделано, и Гоголь уже из Петербурга, откуда и написано его первое письмо Пушкину, вынужден извиняться за допущенную неловкость и просить у Пушкина снисхождения за свой проступок...
           
            2) Наставления возничего, - из позднего (a la "хочет... чтобы ты ей служила и была у ней на посылках", - финал пушкинской "Сказки о рыбаке и рыбке"):
            "Я буду вас беспокоить вот какою просьбою; если зайдет обо мне речь с Уваровым [министр народного просвещения], скажите, что вы были у меня и застали меня еле жива; при этом случае выбраните меня хорошенько за то, что живу здесь и не убираюсь сей же час вон из города; что доктора велели ехать сей же час и стараться захватить там это время. И сказавши, что я могу весьма легко через месяц протянуть совсем ножки, завесть речь о другом, как-то: о погоде или о чем-нибудь подобном. Мне кажется, что это не совсем будет бесполезно" (Гоголь в письме Пушкину с наставлениями о тонкостях посредничества в вопросе получения места в Киевском университете, 13 мая 1834 г.).
           
            ...Известно, что сам Пушкин был в теме теории энергетических влияний, которые, по обыкновению своего века, именовал "магнетическими" ("Месмеров магнетизм" упомянут, в частности, в повести "Пиковая дама").
            По воспоминаниям А.А. Фкус осенью1833 года, во время пребывания Пушкина в их доме в Казани, также зашёл разговор на тему магнетизма:
            "...в продолжении ужина разговор был о магнетизме. Карл Федорович не верит ему, потому что очень учен, а я не верю, потому что ничего тут не понимаю. Пушкин старался всевозможными доказательствами нас уверить в истине магнетизма. "Испытайте, говорил он мне, когда вы будете в большом обществе, выберите из них одного человека, вовсе вам незнакомого, который сидел бы к вам даже спиной, устремите на него все ваши мысли, пожелайте, чтобы незнакомец обратил на вас внимание, по пожелайте сильно, всею вашей душою, и вы увидите, что незнакомый, как бы невольно, оборотится и будет на вас смотреть".
            - Это не может быть, - сказала я. - Как иногда я желала, чтобы на меня смотрели, желала и сердцем, и душою, но кто не хотел смотреть, не взглянул ни разу.
            Мой ответ рассмешил его. 'Неужели это с вами случалось? О, нет, я этому не поверю; прошу вас, пожалуйста, верьте магнетизму и бойтесь его волшебной силы..."
            (А.А. Фукс "Александр Сергеевич Пушкин в Казани"; http://www.tatar.museum.ru/Boratynsk/Clubs_1_Fuks_o_Pushk.htm).
           
            В комментарии к данному фрагменту можно предположить, что Пушкин здесь мог иметь в виду ту способность, которую приписывали и Лермонтову:
      "Рассказывают, будто бы у Лермонтова был такой "тяжелый взгляд", что на кого он смотрел пристально, тот невольно оборачивался" (Д.С. Мережковский "М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества", I; http://www.repetitor.org/materials/lermontov5.html).
           
            ...Известно и то, что Пушкин где-то внутренне ощущал опасность от короткого общения с Гоголем и пытался со своей стороны ограничить вход того в свой ближний круг:
            1) для начала дам три вариации одной, судя по всему, правдивой легенды:
            а) "Он и сюжеты свои ему дарил - дарил без сожаления, хотя и жаловался друзьям, что с "этим хохлом" надо держаться поосторожнее, того и гляди обчистит" (И.П. Золотусский "По следам Гоголя".- М.: Дет. лит., 1984.- стр.105);
            б) "Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль "Ревизора" и "Мертвых душ", но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. Однако ж, в кругу своих домашних, Пушкин говорил смеясь: "С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя" (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года", гл. I);
            в) "Вариант этого эпизода приводится в воспоминаниях О.С. Павлищевой - сестры Пушкина. Подсказав Гоголю сюжет "Мертвых душ" и узнав о начатой им работе, Пушкин якобы заметил своей жене: "Язык мой - враг мой. Гоголь - хитрый малоросс, воспользовался моим сюжетом" ("Русская старина", 1890, No 5; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml).
            2) "...будучи соратниками в литературной борьбе своего времени и делая одно историческое дело, Пушкин и Гоголь были психологически несходными, во многом резко различными творческими индивидуальностями. Более того, борясь за утверждение в русской литературе эстетики и поэтики реализма, они многие частные вопросы реалистического искусства и в своей творческой практике, и в теории решали неодинаково, что было обусловлено не только различным складом их индивидуальности, но и различием жизненного опыта, литературных и шире - культурных - традиций"
            (Н. Н. Петрунина, Г. М. Фридлендер "Пушкин и Гоголь в 1831-1836 годах"; http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/im6/im6-197-.htm).
            3) "По словам П. В. Нащокина, - записал в 1851 г. П. И. Бартенев, - Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину'. И вместе с тем в разговоре с Бартеневым Нащокин признал, что Пушкин 'принимал к себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики, хлопотал лично о постановке на сцену "Ревизора", одним словом, выводил Гоголя в люди" (П. И. Бартенев "Рассказы о Пушкине".- М., 1925,- стр. 44-45).
           
            ... Пушкин охотно откликался помощью и советами "не корысти ради..." (по возможности помогал, дарил сюжеты и проч.), но при этом, думается, не мог не замечать, что самому-то в то же время явно плохеет...
            И дабы не быть совершенно голословными в данном предположении, сопоставим сейчас ряд биографических моментов последнего кошмарного года Пушкина с моментами Гоголя того же периода.
            Итак, апрель 1836-ого. Гоголь ходит гоголем. Он весь окрылён подготовкой постановки "Ревизора" на первой сцене империи.
            Пушкин же не смог присутствовать 19 апреля на премьере, поставленного по его сюжету, "Ревизора" (где собрался тогда весь петербургский бомонд, включая императора). Он в трауре,- только что похоронил мать.
            После смерти матери он совершает последнюю свою безуспешную попытку оставить "свет" и поселиться "в деревне"...
            Здесь остановимся немножко подробнее:
           
            "...В другом месте Гоголь говорит о стихотворении Пушкина "Странник", опубликованном в 1841 году в посмертном собрании сочинений поэта под заглавием "Отрывок". Издатель "Русского архива" Петр Иванович Бартенев пишет по его поводу: "Припомним также загадочное стихотворение "Отрывок", которое Гоголь в статье о лиризме наших поэтов назвал таинственным побегом из города. По словам Гоголя, которые удалось узнать мне частным образом, Пушкин за год до смерти действительно хотел бежать из Петербурга в деревню; но жена не пустила". Это свидетельство подтверждается записью в дневнике Екатерины Александровны Хитрово, передавшей слова Гоголя о Пушкине: "Он хотел оставить Петербург и уехать в деревню; жена и родные уговорили остаться" (Владимир Волопаев "К 190-летию со дня рождения. Каждому своё место свято"; http://www.moskvam.ru/1999/04_99/voropaev.htm).
           
            Быть может, именно в эти дни было написано и то трагическое, полное предсмертной тоски, четверострочие 1836 года:

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам...

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.

           
            Быть может, это было и его последней попыткой прислушаться к ранним предостережениям в свой адрес и со стороны самого Гоголя. Так, ещё 8 февраля 1833 г. Гоголь жаловался в письме Данилевскому, что Пушкина "нигде не встретишь, как только на балах", и выражал прогноз, что так он "протранжирит всю жизнь свою, если только... не затащут его в деревню".
        
            ...Кстати, "Записки сумасшедшего", писанные тем же 33-им годом, помимо того, что собственной уникальностью (и по форме, и по содержанию) ознаменовали новый этап в развитии мировой литературы (Достоевский, в частности, впервые увидел здесь и своего "великого инквизитора", и гениальнейший бред Ивана Карамазова с чёртом, - в свою очередь перекочевавший уже в знаменитый диалог на Патриарших у Булгакова...), содержат ещё и два гениальных угадывания Гоголя.
            Об одном из них много уже писано, - в финале рассказа автор в страшной доскональности напророчил себе свой собственный жизненный финал (от себя добавим лишь такое ещё прибавление, до сих пор никем почему-то неподмеченное, - последняя дневниковая запись Поприщина датируется февралём месяцем [начертанном в перевёрнутом виде], - т.е. последнем месяцем жизни самого Гоголя). Другое же менее афишировано и заключается в жестокой, пророческой подколке над Пушкиным:
            "Потом переписал очень хорошие стишки: "Душеньки часок не видя, Думал год уж не видал; ЖИЗНЬ МОЮ ВОЗНЕНАВИДЯ, ЛЬЗЯ ЛИ ЖИТЬ МНЕ, Я СКАЗАЛ". Должно быть Пушкина сочинение".
            Как он мог уже тогда своим сермяжным чутьём учуять, что тот, другой, "протранжирит всю жизнь свою", что уже потенциальный нежилец? (или же это уже начало заложения программы воздействия?).
           
            ...Итак, весь остаток года Гоголь проводит в лучах славы, свободы и материального достатка. Первые серьёзные проблемы возникают уже после ухода Пушкина (впрочем, даже из его смерти, как показано выше, Гоголь сумел найти себе определённую выгоду)...
            Пушкин же после неудавшегося побега в "деревню" движется напрямик к своей финальной пропасти. И возможности свернуть с этого пути для себя УЖЕ не найдёт...
           
            К своему последнему кошмарному году Пушкин подошёл совершенно разбитым, - финансовые и семейные проблемы его мы сейчас затрагивать не будем, а коснёмся только резко пошатнувшегося его здоровья: и физического, и психологического (Пушкин на грани срыва).
           
            Вообще, всю жизнь Пушкин славился отменным физическим здоровьем. Ряд исторических свидетельств подтверждающих это, можно резюмировать одной строкой из воспоминаний П.В. и В.А. Нащокиных: "Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложен..." ["А.С. Пушкин в воспоминаниях современников". В 2-х томах / Под ред. В.В. Григоренко и др. М.: Худож. лит., 1974.; т. 2, с. 192-193].
            Но в трагический для Пушкина 1836 год его ощущения сделались иными. Теперь он говорил о себе следующее: "Все словно бьет лихорадка... все как-то везде холодно, и не могу согреться; а порой вдруг невыносимо жарко. Нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!" [Бурнашев В.П. "Михаил Юрьевич Лермонтов. Из рассказов его гвардейских однокашников (Из воспоминаний В.П. Бурнашева)" // Русский архив. Кн. 2-3, 1872, N 7; http://psi.webzone.ru/st/117500.htm].
            Но на юг за него суждено будет отправиться ИНОМУ...
           
            Теперь о психике.
            Мы знаем, что не позже 1825-ого года известная всему Петербургу гадалка на кофейной гуще немка Александра Киргоф сделала Пушкину три предсказания. Два из них носили бытовой характер и исполнились весьма скоро, а вот третье предсказание прозвучало угрожающе и выглядело так:
            "Может быть, ты проживешь долго, но на 37-м году берегись белого человека, белой лошади или белой головы" (позже "главными героями" своей мистической повести "Пиковая дама" Пушкин изберёт "тройку, семёрку и туза" = 37-ой ГОД и ТУЗ,- в контексте заглавия повести подразумевающийся пиковым, т.е. одной из самых неблагоприятных карт при гадании, картой смерти).
           
            Ниже в нашем разборе мы будем опираться на объёмную выписку из работы Валентины Новомировой "Храни меня, мой талисман...'":
            "...И с тех пор жизнь Пушкина проходила под знаком ожидания, что и третье пророчество исполнится, и желания во что бы то ни стало избежать предсказанного.
            Гадалка оказала на судьбу Пушкина решающее значение. Жизнь Пушкина можно разделить на два периода - до и после посещения кофейной на Невском проспекте.
            Он позволил словам гадалки довлеть над его решениями и поступками. Страх перед "белым человеком, белой головой или белой лошадью" он пронес через всю жизнь. Пушкин проникся абсолютной уверенностью, что если "исполнились" два, исполнится и третье "пророчество", и с опаской ожидал своего тридцатишестилетия, поскольку выражение "на 37-м году" означает период после тридцати шести и до тридцати семи лет.
            ...Забегая вперед, отметим, что и в третьем случае гадалка с указанием на время, что называется, "пролетела". "Опасный" для себя год Пушкин благополучно пережил и мог вздохнуть с облегчением. Что он и сделал.
            ...Теперь, когда он пережил роковой тридцать седьмой год жизни и вступил в тридцать восьмой, он желал покончить, наконец, с этим кошмаром. Ответить за все пережитые им страхи придется Дантесу.
            ...4 ноября 1836 года Пушкин получил три экземпляра анонимного "диплома", которым удостоверялось, что он принят в "орден рогоносцев". Ничего конкретного не сказано, не названы имена, но Пушкин решил, что здесь содержится намек на ухаживания Дантеса за его женой. К моменту получения пасквиля Пушкин уже был на тридцать восьмом году жизни, а это, согласно предсказанию, означало, что он проживет долго - опасный период миновал. Если "белая голова" и представляет угрозу, то теперь уже не смертельную, а исключительно как источник унижений и оскорблений.
            ...Дантес был зачислен в кавалергардский полк в 1834 году. Кавалергарды носили белые мундиры и ездили на белых лошадях. А Дантес, к тому же, был еще и белокур. Этим все было сказано. Лучшего претендента на "белоголового" врага трудно было сыскать. Пушкин проникся к Дантесу лютой ненавистью. Если некогда он счел опасным для себя пребывание в Польше, то как он должен был относиться к тому, что Дантес принят в его, Пушкина, доме? Ситуация усугублялась еще и тем, что Пушкин никому не мог объяснить истинных причин своего более чем странного отношения к Дантесу - он боялся, и не без оснований, стать всеобщим посмешищем. Современники отмечали, что характер Пушкина и прежде не отличался сдержанностью, а теперь стал резок до крайности. Оскорбительные эпиграммы и злые высмеивания множили ряды его недоброжелателей. Дантес же не мог понять, чем заслужил такую неприязнь Пушкина, которому не только ничего плохого не сделал, но еще и намеревался породниться с ним. В обществе тоже ничего не понимали...
            Пушкин НЕ СОБИРАЛСЯ УМИРАТЬ, он верил предсказанию: "...ты проживешь долго... на 37-м году берегись...". Тридцать седьмой год жизни был позади, и Пушкин не собирался умирать. В день дуэли он занимался выписками из сочинения Голикова о Петре I, над книгой о котором работал. Потом читал 'Историю России в рассказах для детей' и написал письмо ее автору Ишимовой. Он был уверен, что после дуэли вернётся живым в свой дом. И он вернулся, но только для того, чтобы, вопреки предсказанию, ставшему для него путеводной звездой, через два дня умереть на диване в своем кабинете.
            Мадам Киргоф ошиблась... её пророчество, под впечатлением от которого Пушкин прожил все последующие годы своей жизни, оказалось ошибочным в самом первом пункте..."
            (http://www.vert.kiev.ua/literature/46-pushkin.html)
           
            Но - стоп! Здесь мы возьмём на себя смелость выдвинуть одну поправочку к вопросу о якобы "пролётной ошибочности" того пророчества...
            Да, Дантес был "белокур". Но, да и герой нашего разбора вовсе не "брунет", и тому сохранились многочисленные исторические свидетельства:
            1) "Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам..." (С.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем"; http://gogol.lit-info.ru/gogol/vospominaniya/aksakov.htm);
            2) "Его белокурые волосы, которые от висков падали прямо, как обыкновенно у казаков, сохранили ещё цвет молодости, но уже заметно поредели..."
            (И.С. Тургенев о встрече с Гоголем 20 октября 1851 года в "Литературных и житейских воспоминаниях" III, Гоголь; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml);
            3) "В Пушкинском доме хранится и единственная фотография Гоголя. Это подлинный дагерротип 1844 года. На нем изображен Гоголь среди художников в Риме. Там же хранятся волосы Гоголя. Это светлые волосы, хотя на портретах Гоголь кажется темноволосым" [не эффект ли париков?] (Игорь Золотусский "Никакой душевной болезни у Гоголя не было"; http://www.rian.ru/gogol_analysis/20090310/164130550.html).
           
            ...Здесь, кстати, позволю себе совсем небольшое отвлечение в сторону по поводу данной фотографии. Один знакомый сенс (глубоко религиозная женщина), когда узнала о предмете данной моей работы, сначала стала настойчиво отговаривать меня заниматься очернением имени "праведника" и "истинного христианина"...
            Я тогда не стал пускаться в дебри теологических умозрений (оперируя, к примеру, к мечте чёрта из кошмара Ивана Карамазова "воплотиться в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху... и богу свечки ставить"), а просто предложил ей продиагностировать вышеупомянутый дагерротип (картины, кстати, для этого дела не годятся). То, как повёл себя маятник именно над изображением Гоголя, повергло её в лёгкий шок, - было показано огромное поле отрицательной энергии...
           
            ...И ещё чуть-чуть отвлечёмся и понаблюдаем за странно-конспиративным отношением самого Гоголя к своей голове и волосам, в частности:
            1) Когда у него появится странное ощущение в голове, свидетельствующее об ослаблении мыслительной способности, он писал своему знакомому: "На мозг мой как будто бы надвинулся какой-то колпак, который препятствует мне думать [...] Если можешь, выбери или закажи для меня ПАРИК. Хочу сбрить волоса [...] не поможет ли это испарениям, а вместе с ними вдохновению испаряться сильнее. Тупеет моё вдохновение, голова часто покрыта тяжелым облаком, которое я должен беспрестанно рассеивать" (http://www.vokrugsveta.ru/telegraph/pulse/902/).
            2) Розанов в своей работе "Загадки Гоголя..." приводит одну любопытную запись Аксакова в его известных воспоминаниях ("Моё знакомство с Гоголем"): "Жуковский, у которого гостил Гоголь, подвёл его раз посмотреть потихоньку, как он сидит за творческой работой. "Он провёл меня через внутренние комнаты к кабинету Гоголя; тихо отпер и отворил дверь,- я едва не закричал от удивления. Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный, малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок. Гоголь писал и был углублён в своё дело..." ...вдохновенный Гоголь напоминает пана-колдуна из "Страшной мести", ходившего, несмотря на казацкое происхождение, в турецком наряде..."
           
            Плюс не даёт мне покоя такой вопрос: почему Киргоф разделяла "белого человека" и "белую голову", - разве это не должно быть одно лицо? Или "голова" - уже суть некая ментальная энергия, а не конкретная физически воздействующая персона?
            Да и странное присутствие "лошади" в этом пророчестве, по идее, относится к обоим, - и кавалергарду Дантесу, и к вечному страннику-колясочнику Гоголю.
            Итак, резюмируем:
            1) само предсказание, вполне возможно, могло касаться не одной, а двух опасных для Пушкина персон;
            2) во времени же ошибиться могла не гадалка, а сам Пушкин, - если наша теория верна, то программа разрушительного воздействия была заложена ещё до 37-ого дня его рождения (пресловутая размолвка с Гоголем пришлась, как мы помним, на весну 1836-ого).
           
            Мы уже выше оговорились, что причины размолвки той весны между нашими классиками не вполне ясны для их биографов.
            Но, так или иначе, а отплытие в свою заграничную эмиграцию Гоголь демонстративно (!?) намечает на 6 июня 1836 г., день рожденья Пушкина (как позже окажется, последний его день рожденья) по общеевропейскому стилю, по которому почти всё ближайшее 10-летие и будет теперь сверять календарь сам Н.В-ч.
            Билет был заказан ещё в середине мая, Пушкин находился безвыездно в Петербурге с 23 мая, - возможность проститься была, но...
            Не простился, не простил, - "с Пушкиным... не мог проститься; впрочем, он в этом ВИНОВАТ" (Гоголь - В.А. Жуковскому, 16 июня 1836 г., из Гамбурга).
            Уехал с явной обидой, - и после, из заграницы, ни одной строчечки, ни полстрочечки к кумиру своей юности так и не отправил...
           
            И ещё несколько судьбоносных "случайных" нюансов:
            1) за границу Гоголь отплывает на пароходе "Николой Первый"; на нём же в Россию несколькими годами ранее прибыл и убийца Пушкина Жорж Шарль Дантес вместе со своим "приёмным родителем" голландским дипломатом бароном Луи Геккерном де Беверваард...
            2) ещё случай, о котором расскажет в письме к Жуковскому (16 июня 1836 г.): за время недолгого плавания на пароходе умирает один из пассажиров, дальний родственник Пушкина - гофмейстер граф Мусин-Пушкин Иван Алексеевич (1783-1836). Здесь вытянем историческую справочку:
            "Из достоверных источников явствует, что и Пушкины и Мусины-Пушкины принадлежат к родам, ведущим свое происхождение от прусского выходца Ратши, выехавшего в Россию во время княжества святого Александра Ярославича Невского...
            Однако между семейством А.И. Мусиным-Пушкиным и семейством поэта существовало более близкое родство. Обвенчавшись в 1831 году с Натальей Николаевной Гончаровой, Пушкин не мог не знать, что он вновь породнился с Мусиными-Пушкиными. Бабушкой Н.Н. Пушкиной по линии отца была Надежда Платоновна Мусина-Пушкина, слывшая одной из первых красавиц своего времени. Предки Надежды Платоновны принадлежали к самой старшей ветви рода Мусиных-Пушкиных. Общим предком ее и Алексея Ивановича был Михаил Иванович Мусин-Пушкин, внук Михаила Мусы, их родоначальника. В качестве потомков Ратши поэт и его жена доводились по линии Пушкиных и Мусиных-Пушкиных братом и сестрою в тринадцатой степени. В лице Пушкина и его жены вновь соединились два рода. А.С.Пушкин принадлежал уже к двадцатому поколению рода, но с Мусиными-Пушкиными хотя при жизни своей и не роднился, но знакомство и дружбу водил. К примеру, с графом В.А. Мусиным-Пушкиным, бывшим на год старше Пушкина, с которым познакомился еще в детстве. Свое стихотворение "Кто знает край, где небо блещет" поэт посвятил Марии Горчаковой, урожденной княгине Урусовой, жене друга-лицеиста князя Горчакова, которая состояла в первом браке с И.А. Мусиным-Пушкиным..." (http://school76.yar.ru/menu/work/usadba/rodsl.htm);
            Да и сам, кстати, убийца Пушкина Жорж Дантес - родственник и Пушкина, и Гончаровой. Его двоюродная бабка, графиня Елизавета Фёдоровна (урождённая Шарлотта-Амалия-Изабелла Вартенслебен) - жена русского дипломата А.С. Мусина-Пушкина, родственника (шестиюродного брата) Н.П. Мусиной-Пушкиной, бабушки Н.Н. Пушкиной.
            ... Как тесен мир!
            3) К тому же, сам Гоголь в момент смерти Пушкина находился на родине его убийцы (был в Париже).
           
            Подводим небольшой итог темы А.С.П. (с финальным попутно-мнительным замечанием).
            Итак, 29-ого января 1837 г. умирает Пушкин. С этой смертью для Гоголя заканчивается очередной большой период его жизни, - ибо отпадает последнее звено той цепочки, которую мы выше окрестили "судьбоносной цепочкой выгодных петербургских знакомств Гоголя"...
            В свете же всего вышеизложенного предположим теперь, что выпадение из неё и первого её звена не является однозначно лишь простой случайностью.
            Говорю сейчас о смерти ближайшего друга Пушкина - Антона Антоновича Дельвига, который скончался за 6 лет до него (14 января 1831 г.) и спустя две недели после того, как заочно познакомил на страницах своей "Литературной газеты" самого Пушкина с новичком Гоголем (в "четверток" 1 января 1831 года вышел очередной номер газеты Дельвига. Он открывался стихотворением Пушкина "Кавказ". Рядом были напечатаны статьи Гоголя "Несколько мыслей о преподавании детям географии" и глава под названием "Учитель" из его же малороссийской повести "Страшный кабан").
     
            P.S.: "...наши ряды начинают редеть" (Пушкин - Е.М. Хитрово, 21 января 1831 г.).
            P.P.S.: повинуясь своему наивному цинизму (?), Гоголь даст затем имя и отчество реального Дельвига своему виртуальному городничему из "Ревизора". Кстати, и с фамилией его всё не так просто...
            Известно, что каждого персонажа своей пиесы Гоголь наградил "говорящей фамилией" (кстати, страсть Гоголя к даванию различных прозвищ всем своим знакомым отметил ещё Анненков в своей работе "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года"); немало среди них и двойных: Ляпкин-Тяпкин, Уховертов, Сквозник-Дмухановский...
            Последняя признаётся всеми наиболее сложной и трактуется обычно так: всегда грубый и дерзкий с подчиненными Сквозник-Дмухановский разительно меняется при общении с начальством: его вежливость, обходительность и показное радушие не знают границ,- двойственность фамилии несёт в себе и двойственность образа...
            "Аполлон Григорьев в 1852 году: "Посмотрите на него в пятом действии, в сцене с купцами. Тут уже не прежний городничий, мокрая курица перед воображаемым ревизором, а Прометей, настоящий Прометей!" (Григорьев А.А. Театральная критика. Л., 1985. С. 119). Критик применяет к Сквознику-Дмухановскому известное рассуждение из "Мёртвых душ" о способности русского чиновника к "превращениям": перед начальством он "меньше даже мухи", перед подчинёнными - "Прометей, решительный Прометей!" (Юрий Манн "Сквозник-Дмухановский в двух ликах", гл. 2; http://lit.1september.ru/articlef.php?ID=200200903).
            "...Сквозник указывает на близость со словом сквозняк, но для нас важнее другое. Дмухановский - Муха! Вспомните, ведь сам городничий сравнивает военного с мухой, следовательно, Гоголь сравнивает всех чиновников с насекомыми, с мухами! То же мы уже наблюдали и в "Мёртвых душах", и в этом же произведении Хлестаков сравнивает питерских чиновников со шмелями, учитывая особенность героя все гиперболизировать, можно сказать, что речь идет также о мухах, но более жирных, все-таки бывшая столица. Вот мы натыкаемся на второй символ - мухи".
            (http://www.kros.ru/_info/russ.gogol-200.10.php)
           
            Примем всё вышеизложенное насчёт (новой) "мухи" во внимание, но зададимся при этом и таким вопросом: а что тогда может означать та "спотыкающаяся" литера "Д" в начале второй половины фамилии городничего? Уж не начальную ли букву фамилии и реального Антона Антоновича?
            Несколькими абзацами выше мы упомянули работу Гоголя "Несколько мыслей о преподавании детям географии". Так вот она была подписана автором псевдонимом "Г. Янов" (Гоголь-Яновский),- налицо тот же принцип, что и в наименовании городничего: выделение одной заглавной литеры и обыгрывание двойной фамилии.
            "Сквозник" указывает на близость со словом "сквозняк", но отличается лишь одной предпоследней буквой, - той же буквой, что и в фамилии самого ДельвИга.
            Теперь по образу самой "мухи". Предположим, что, скорее всего, по гоголевской градации (градацию см. ниже в главе "P.S. К ПУНКТУ 'ВО-ВТОРЫХ'-2...") Дельвиг также как и Погодин относился к подтипу "человек-баба", - в глазах современников запечатлелась его мягкотелость (мешковатость, медлительность, неторопливость)...
            Да и роковым психоэмоциональным фактом (усугубившим простуду [от сквозняка?] и окончательно подорвавшем его здоровье) стала, напомним, банальная супружеская измена: "Он умер, не приходя в сознание, шепча в горячечном бреду одно и то же: "Сонечка, зачем ты сделала это?!" (http://www.peoples.ru/art/literature/poetry/contemporary/delvig/).
           
            И ещё о "мухе". Напомним сейчас слова попечителя богоугодных заведений Артемия Филипповича Земляники из всё той же комедии "Ревизор": "С тех пор, как я принял начальство, - может быть, вам покажется даже невероятным, - все [больные в лазаретах] как МУХИ выздоравливают".
            Итак, один из вариантов трактовки анализируемого нами имени может выглядеть примерно так: "(новая) муха, "выздоровевшая" от сквозняка"...
           
            "Хомяк", "муха", "баба" (см. ниже же)...
            Короче, призываем сейчас признать, что и этот "прикол" нашего хохла прошёл.
            В качестве же основной мотивации того со стороны Гоголя предположим нежелание в очередной раз упустить возможность "пощекотать" кумира своей юности. Но если прежде он это делал посредством своих виртуальных героев (поручик Пирогов, сумасшедший Поприщин, инкогнито Хлестаков), то теперь осмелился и через реального, но уже покойного его ближайшего друга...
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 9 // ВЕТЕР-С

  

   ...люди воображают, что человеческий мозг

   находится в голове; совсем нет: он приносится

   ветром со стороны Каспийского моря.

   "Записки сумасшедшего", запись

  от "апреля 43 числа год 2000"

  

   - Отчего, Ржевский, у вас штаны мокры, -

   на улице дождь?

   - Нет, господа, ветер-с.

   (из бородатых)

           
            ...Итак, где-то со смертью Пушкина начинается Гоголь ИНОГО периода...
            "ДО": "Клянусь, я что-то сделаю, чего не делает обыкновенный человек. Львиную силу чувствую в душе своей..." (Жуковскому от 16 июня 1836г.); "Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет... рука дрожит написать..." (А.С. Пушкину, 7 окт. 1835 г.).
            "Дайте тему", "дайте направление", "точку опоры дайте и я!.."
           
            Но отняли точку...
            И именно лучший его образ "ПОСЛЕ", - не видящая нечисть из "Вия", движение на ощупь: "поднимите мне веки..." [интересный ракурс этой философии зажмуренности находим, кстати, и в "М.д.", - описывая кучера Чичикова Селифана, Гоголь говорит: "Русский возница имеет доброе чутьё вместо глаз, от этого случается, что он, зажмуря глаза, скачет иногда во весь дух..."].
           
            Из его жизни ушло содержание, ушла "СЕРЕДИНА" ("...явился Пушкин. В нём середина", - "В чём же, наконец, сущность нашей поэзии"), ушёл единственный человек, который, по его мнению, только и понимал его ("Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин" ("Четыре письма по поводу "Мёртвых душ", письмо третье).
            Ушёл тот, кто только и способен был поднять ему веки (поздний "подниматель век" - ржевский священник отец Матвей Константиновский, соратник Гоголя в борьбе против самого Пушкина и всего пушкинского ["Отрекись от Пушкина, он был грешник и язычник..."], а попутно и один из источников его дальнейших дисгармонических перекосов, - не в счёт).
           
            ...И осознание всей трагичности потери для себя Пушкина, пришло к Гоголю, возможно, уже со временем.
            И, быть может, Гоголь уже не совсем лукавил уже и тогда, когда ронял в письме
            Погодину:
            "Моя жизнь, моё высшее наслаждение умерло вместе с ним" (30 марта 1837г.), - скажем грубо: не кого стало уже вампирить, гармоническое равновесие нарушилось.
            ФОРМА постепенно начала поедать самое себя (в этом отношении Гоголя, можно, пожалуй, записать и в предтечи имажинистов, основная идейная "платФОРМА" которых состояла в стремлении очистить форму от "пыли содержания")...
           
            В раннем письме матери (от 1 ноября 1833 г.) Гоголь оговаривается:
            "Я песен не пою, потому что я мастер только подтягивать. А если бы запел соло, то мороз подрал бы по коже слушателей".
            Так вот, мой образ позднего Гоголя: он таки решился запеть "соло".
            "Мистическим субъектом он сделался вполне только тогда, когда успехи его внушили ему идею об особенном его призвании на Руси, не просто литературном, а реформаторском. Тогда он и заговорил с друзьями языком ветхозаветного пророка" (П.В. Анненков - М.М. Стасюлевичу, 27 окт. 1874 г.).
            С этого времени Гоголь и стал примерять на себя латы "Дон-кишота" (лексика из его "Авторской исповеди") и заниматься поиском собственных "ветряных мельниц" под видом эдакого всероссийского всюдуревизорствуещего "лыцаря" (лексика из "Тараса Бульбы").
           
            ...История начала внутреннего разлада Гоголя запечатлена в ряде свидетельств:
            1) "В 1837-м году погиб Пушкин. Из писем самого Гоголя известно, каким громовым ударом была эта потеря. Гоголь сделался болен и духом, и телом. Я прибавлю, что, по моему мнению, он уже никогда не выздоравливал совершенно и что смерть Пушкина была единственной причиной всех болезненных явлений его духа, вследствие которых он задавал себе неразрешимые вопросы, на которые великий талант его, изнеможенный борьбою, с направлением отшельника, не мог дать сколько-нибудь удовлетворительных ответов"
            (C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем").
            2) "В Пушкине, - говорит он [Гоголь], - середина", - конечно, не в смысле посредственности, нечистого смешения, а в смысле чистейшего соединения, синтеза двух начал. "В нем все уравновешено". Равновесие Пушкина нарушено в Гоголе; лад Пушкина становится разладом в Гоголе. Это - одно из величайших нарушений равновесия, которые когда-либо происходили в душе человеческой. Здание дало трещину в главном своде, поколебалось до последних основ своих и упало, и "было падение дома того великое"
            (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2,II).
            3) "Гоголь не имел очень большого самообладания. Посмотрите: он впечатлителен, он отдаётся влияниям, от Пушкина до священника Матвея Ржевского, - он, столь могущественный человек. Он слаб, он ищет опоры, этот насмешник скрытый человек... Он вечно боится что-то выпустить из себя, таится, хитрит, не говорит о себе всего другим; и вместе, в этих других явно ищет опоры против кого же, если не против себя"
            (В.В. Розанов "Гоголь").
           
            Человек без "центра в себе", - "помоги себе сам" - это не для него...
            И ведь сам воде бы с одной стороны понимал это:
            "Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя. Односторонний человек ни в чем не может найти СЕРЕДИНЫ... Словом - храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противоположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта..." ("Выбранные...", письмо XIV; но странное дело, - все эти "соринки" Гоголь адресует глазу... Погодина, о своих же поистине "БРЁВНАХ" - молчок!).
           
            И именно отсутствие внутренней диалектики толкало его постоянно к поиску некой неподвижной стагнационной предельности:
            а) что в попытке пророчества о Пушкине-II: "это русский человек в КОНЕЧНОМ его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет";
            б) что в отношении себя, любимого, и своего места в русской поэтической иерархии, - здесь ещё раз приведём замечание Золотусского по поводу заглавия программной статьи Гоголя "В чём же, наКОНЕЦ, сущность русской поэзии":
            "Стоит обратить внимание на слово 'наконец'. 'Наконец' - значит, никто до него этого не делал, значит, именно он, Гоголь, намерен окончательно определить существо русской поэзии. Как ни чистит он себя в своей книге, старая его болезнь - максимализм - остаётся с ним...". (http://lit.1september.ru/article.php?ID=200500317)
           
            В качестве закругления добавим ещё, что лучше всего, пожалуй, отсутствие центра в том, кто взял на себя рисковую миссию "показать С ОДНОГО БОКУ всю Русь" (Гоголь - Пушкину, 7 октября 1835 г.), демонстрируется на странном примере странной болезни его: человек, могущий воздействовать на других через километры и века (наша теория) был бессилен в отношении влияния на собственную бренную плоть...
            Берущий власть над другими, теряет её над собой?..
        
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 10 // ВЕТЕР-С-2
           

   Не помню почему-то, я употребил в рассказе

   слово "научный"; он вдруг перестаёт есть, смотрит

   во все глаза на своего соседа и повторяет несколько

   раз сказанное мною слово: "Научный, научный,

   а мы все говорили "наукообразный": это

   неловко, то гораздо лучше"...

   д-р А. Тарасенков "Последние дни жизни Гоголя"

  

   Душа моя жаждет просвещения...

   Хлестаков в VIII явл. 1 действ. "Ревизора"

           
            Своеобразное "оправдание" глупостью даёт Гоголю его современник Чаадаев:
            "В Гоголе нет ничего иезуитского [читай: расчетливо подлого]. Он слишком спесив, слишком бескорыстен, слишком откровенен, откровенен иногда даже до цинизма, одним словом, он слишком неловок, чтобы быть иезуитом" (П.Я. Чаадаев - П.А. Вяземскому, 29 апр. 1847 г., из Москвы; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            Ключевский вторит ему:
            "Мысль Гоголя ни перед чем не останавливалась, даже перед собственной глупостью = совершенно малороссийская мысль, как степной ВЕТЕР, который несётся по волнующей равнине и воет, и выплачевает,- указать ему, где бы установиться, чтобы перестать носиться, выть" (В.О. Ключевский, из записных книжек, 1908 г. 5 июля).
           
            Розанов вспоминает:
            "Флоренский тогда, когда мы ехали на извозчике (в Москве), на слова мои:
            - Замечательно, что Гоголь был вовсе не умён,- ответил с живостью:
            - В этом его сила"
            ("Мимолётное").
           
            И действительно, резюмируем всё вышесказанное: если всмотреться в Гоголя повнимательнее, то станет совершенно очевидно, что только "с одного боку" он видеть и мог, - ему недоступно было диалектическое восприятие жизни ("У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных", - "Авторская исповедь").
           
            В одном из своих афоризмов Никола Себастьян де Шамфор изрёк:
            "Философ, дружный лишь с собственной мудростью, движется по окружности, неизменно возвращающей его к самому себе".
            Гоголь же являл собой классический пример человека, "движущегося по окружности", пытаясь при этом бежать от самого себя. Только дорога спасала его (даже курьером мечтал сделаться): "Дорога, мое единственное лекарство" (М.П. Погодину, 5 октября 1840, из Рима).
            Он так и не смог разгадать загадку Шопенгауэра о сути счастья:
            "Очень трудно найти его в себе. Невозможно где-либо ещё".
           
            ...Человек крайностей, силу имеющий именно в своей однобокости, именно в "лёгкости в мыслях необыкновенной" (из самохарактеристики Хлестакова).
            Человек-беглец, человек-ветер, бегавший и летавший всю свою жизнь, - от "идиллии" до "Илиады". От первого побега в немецкий Любек после неудачи с длиннейшею поэмою "Идиллией в картинах" с таинственным именем "Ганц Кюхельгартен" до последнего бегства в Иерусалим (где он, кстати, так и не нашёл, что искал) после неудачи с продолжением "русской Илиады" - второй и третьей части поэмы "Мёртвые души".
            Сам он это вечное бегство оправдывал так:
            "Право, странно: кажется, не живешь, а только забываешься или стараешься забыться: забыть страдание, забыть прошедшее, забыть свои лета и юность, забыть воспоминание, забыть свою пошлую, текущую жизнь!" (Гоголь - А.С. Данилевскому, 14 апр. [н.ст.] 1839 г., из Рима).
            И ещё одна странность:
            "Голова моя так странно устроена, что иногда мне вдруг нужно пронестись несколько сот верст и пролететь расстояние для того, чтоб менять одно впечатление другим, уяснить духовный взор..." (Гоголь - С.П. Шевыреву, 28 февр. [н.ст.] 1843 г., из Рима).
            И ещё странность, уже совсем заключительная, по поводу творчества:
            "Странное дело, я не могу и не в состоянии работать, когда я предан уединению, когда не с кем переговорить, когда нет у меня между тем других занятий и когда я владею всем пространством времени, неразграниченным и неразмеренным. Меня всегда дивил Пушкин, которому для того, чтобы писать, нужно было забраться в деревню, одному, и запереться. Я, наоборот, в деревне никогда ничего не мог делать, где я один и где я чувствовал скуку..." (Гоголь - С. П. Шевыреву, 10 сент. [н.ст.] 1839 г., из Вены.); [применим ли к этому фрагменту такой пассаж из эзотерических практик: "Когда энергетический вампир остаётся наедине с собой, он начинает пожирать самого себя"?].
           
            ...Белинский, пожалуй, был первым, кто столь открыто указал Гоголю на его "ветреность", вызывая на полемику по поводу "Выбранных мест...":
            "..вы глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий человек, роль которого так неудачно приняли на себя в своей книге" (из письма Гоголю от 3 июля 1847г.)
            Сын Карамзина Андрей Николаевич после общения с Гоголем в Риме заметил:
            "Жаль, очень жаль, что не достаёт в нём образования, и ещё больше жаль, что он этого не чувствует" (А.Н. Карамзин - Ек. А. Карамзиной, 22 мая/3 июня 1837 г., из Рима).
            Но почему же, он чувствовал:
            1) "...Я сам уже начинал чувствовать в себе то, что чувствует всякий человек, не получивший полного и совершенного воспитания, именно, что мне не доставало такта и верной СЕРЕДИНЫ в словах" (С.П. Шевырёву, 2 декабря1844г.).
            2) "Трудно, трудно удержать СЕРЕДИНУ, трудно изгнать воображение и любимую прекрасную мечту, когда они существуют в голове нашей" (М.П. Балабиной, 26 октября 1838 г.)
            3) "Поэт должен действовать ИНСТИНКТИВНО, потому что в нём пребывает высшая сила слова. Но кто хочет действовать полемически, тут потребна необыкновенная точность, разъятие ясное всего и ощутительные показания в чём дело. Храни бог тут быть поэтом..." (Н.М. Языкову, 24 марта 1845г.).
           
            Заметим в качестве комментария к последнему фрагменту:
            = во-первых, до чего нелеп и беспомощен делается автор, когда пускается в размышления о сути "полемического";
            = во-вторых, истинную "хлестаковскость" данного его заявления,- сравни: "Хлестаков - это ЖИВЧИК, - говорил Гоголь, - он все должен делать скоро, живо, не рассуждая, почти БЕССОЗНАТЕЛЬНО, не думая ни одной минуты, что из этого выйдет, как это кончится и как его слова и действия будут приняты другими" (Л.И. Арнольди. Рус. Вестн., 1862, XXXVII; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml);
            = а в-третьих, припомним по поводу ещё пару параллельных театральных цитаток:
            1) реплику смотрителя училищ Луки Лукича Хлопова из первого действия первого явления "Ревизора": "Не приведи бог служить по учёной части! Всякого боишься: всякий мешается, всякому хочется показать, что он тоже умный человек".
            2) реплику Шарлотты из второго действия чеховского "Вишнёвого сада": "Эти умники все такие глупые..." // сравни: "Народ наш умён: он растолкует, не ломая головы, даже то, что приводит в тупик умников" ("Выбранные места...", VII).
           
            Да и сам он, собственно, не претендовал на какие-либо 'высшие материи', заявляя во всеуслышание: 'ум не есть высшая в нас способность' ('Выбранные места...', XII), и, выводя при этом своеобразное противопоставление 'ума' 'разуму'.
           
            См. при этом главный тезис его творческой теории: "Выучить писать гладко и увлекательно не может никто; эта способность дается природой, а не ученьем"; плюс один диалог из воспоминаний В.А. Соллогуба:
            "Вот однажды я говорю ему: "Скажи на милость, как тебе досталась эта способность писать так легко и хорошо?"... "Для этого необходимо упражнение, привычка, надо набить руку,- сказал Гоголь.- Ты положи себе за правило ежедневно писать в течение двух-трёх часов. Положи перед собой бумагу, перья, поставь чернильницу и заметь часы и пиши..." - "Да что же писать? если ничего в голову не лезет?" - "И пиши: 'ничего в голову не лезет". Завтра опять что-нибудь прибавишь, после завтра еще что прибавишь и набьёшь руку. И будешь писателем: так и я поступил" ("Исторический вестник", 1911, No 10; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml).
           
            Заметим попутно, что при эдаком насильническом подходе к своему таланту вовсе не мудрено, что Гоголь так быстро исписался ("Его требование к самому себе доходило до самоистязания, а стремление к совершенству превращалось в ритуальный акт", - Г. Грузман "Гоголь - птица дивной породы"; http://lit.lib.ru/g/gruzman_g/gogol.shtml); плюс до кучи дадим заочный комментарий В.В. Розанова на всю эту ФОРМАльную теорию:
            "Он не понимает, что за словом должно быть что-нибудь, - между прочим, что за словом должно быть дело; пожар или наводнение, ужас или радость. Ему это непонятно, - и он дает "последний чекан" слову..." (Розанов "Опавшие листья" [?],- цитировал по: http://lib.ru/EROFEEW_WI/rozanovprotivgogolya.txt).
         "Голословная ложь", - есть такое расхожее выражение. Голословный враль - это здесь г-н Г. ("в мыслях лёгкость необыкновенная").
        
         P.S. (полулирическое отступление): у меня, кстати, сейчас противоположная "беда", - я долго рвался и пут голословия и, наконец, угодил в противоположную крайность, - в тернисловие. Достоевский где-то признавался в том, что ему гораздо проще обдумывать свои произведения, чем переносить их на бумагу. За что впоследствии от того же Толстого и заслужил упрёк в том, что у героев его язык де недостаточно красочен (все говорят языком автора). Да не до внешних приукрасок ему было, и полифония его вовсе не из внешней бутафории проистекает!..
         Но вдруг одёргиваю сам себя: "Фу, тернисловие!"...
        
         P.P.S.: и закруглим эту главку такой заумной фразкой: если бы ОН понимал и принимал пушкинское определение "первых достоинств прозы" (требующей "мыслей и мыслей", без которых "блестящие выражения ни к чему не служат"), - мы бы не имели того Гоголя, которого имеем...
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 11 // ТЕНЬ НЕКРОФИЛИИ?
           

   Несчастный ипохондрик,

   не приведи Бог его лечить, это ужасно.

   из жалоб известного московского врача

   А.И. Овера, возившегося с Гоголем

  

   Я чувствую, что в этой смерти этого

   человека кроется более, чем кажется с первого

   взгляда, и мне хочется проникнуть в эту

   грозную и горестную тайну.

   И.С. Тургенев - П. Виардо

   27 февраля 1852 г., из С.-Петербурга

           
            Розанов, развивая мысль о латентной некрофилии Гоголя, пишет, в частности, во втором коробе "Опавших листьев" (1915): "Поразительная яркость кисти везде, где он говорит о покойниках... Везде покойник у него живет удвоенной жизнью, покойник - нигде не 'мёртв', тогда как живые люди удивительно мертвы..."
            Но всё это пока - лишь поверхностные размышления, к тому же уводящие читателя в сторону теории половых аномалий (ещё одна "неровно дышащая" тема Розанова), - конкретный психологический анализ истоков и следствий данной черты гоголевской "поэтики" отсутствует.
            Мы же сейчас попробуем рассмотреть иную сторону данной гоголевской аномалии.
            И для начала опять вернёмся к истории с той несчастной кошкой, утопленной 5-летним Колей Яновским в мутных водах своего пруда. Вернее, к ощущению юного инквизитора от того убийства, пронесённому им, как оказалось, через всю жизнь:
            "Мне было страшно, я дрожал, а в то же время чувствовал какое-то УДОВЛЕТВОРЕНИЕ..." (из пересказа А.О. Смирновой по записи П.А. Висковатова; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
            Не здесь ли стоит искать первоначальный источник его влечения к теме смерти (зелёными глазами той первой жертвы он теперь будет наделять своих колдунов).
            Да, в ранний период она влекла его к себе, отвлекая от "скучности этого света". Но потом "удовлетворение" уступило место страху, - тезис сменил антитезис, - теперь впору уже было говорить о проявившейся некрофобии Гоголя. Но об этом ниже...
           
            Истоки этого страха пытался отыскать К.В. Мочульский в своей книге "Духовный путь Гоголя" (гл. 2):
            "Один раз, - пишет Гоголь матери, - я живо, как теперь, помню этот случай - я просил Вас рассказать мне о Страшном Суде, и вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешных, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность, это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли".
            Конечно, в этом рассказе ударение падает не на описание наград за добродетель, а на изображение мук грешников. Страшная картина, нарисованная болезненным воображением мистически одаренной матери, "ПОТРЯСЛА" Гоголя. Об этом потрясении он уже никогда не забудет; его религиозное сознание вырастет из сурового образа Возмездия.
            Рассказ Марьи Ивановны встретил подготовленную почву: Гоголь рос слабым, впечатлительным и неуравновешенным ребенком. Картина Страшного Суда позволила оформиться смутным страхам, которые мучили его с детских лет. И раньше он уже испытывал припадки стихийного ужаса, приливы непонятной тоски. Теперь он знал, чего боится: смерти и наказания за гробом".
           
            УДОВЛЕТВОРЕНИЕ от приобщённости к запредельному и СТРАХ ВОЗМЕЗДИЯ за это, - между этими психоэмоциональными столпами и был раздираем Гоголь.
           
            Про возможную моральную причину страха перед смертью у позднего Гоголя в контексте темы возмездия мы уже сказали. Теперь заведём речь о физиологических нюансах.
            "Что это за странная смерть! - говорит С.Т. Аксаков - Он умер, мне кажется, только потому, что был убежден, что умирает. Физического расстройства в нем не было". "Это было в субботу на первой неделе поста, - рассказывает другой очевидец. - Увидав его, я ужаснулся. Не прошло и месяца, как я с ним обедал вместе, - он был цветущего здоровья, бодр, свеж, крепок, - и теперь предо мною человек как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный продолжающимся тифом до необыкновенного изнеможения. Глаза его тусклы и впалы, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос слаб, язык трудно шевелится от сухости во рту, выражение лица неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда". "Он чувствовал, что болен той самой болезнью, от которой умер отец его, - именно, что на него нашел СТРАХ СМЕРТИ" (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, XI).
           
            С.Т. Аксаков говорил, что нервы у Гоголя были вверх ногами. А вот весьма ценное свидетельство самого Гоголя об особенности восприятия действительности своей больной психикой:
            "У меня все расстроено внутри, - признается он в 1849 г., года за три до смерти. - Я, например, увижу, что кто-нибудь споткнулся; тотчас же воображение за это ухватится, начнет развивать - и все в самых страшных призраках. Они до того меня мучат, что не дают мне спать и совершенно истощают мои силы" (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, III).
           
            Налицо патологическое проявление эмпатии (способности поставить себя на место другого человека, воспринимать внутренний мир другого точно, с сохранением эмоциональных и смысловых оттенков).
            По одной из последних теорий эмпатия, возможно, физиологически базируется на зеркальных нейронах. Эти нейроны были впервые обнаружены итальянскими учеными Галлезе, Риццолатти и другими из Пармского университета в начале 1990-х годов.
            Быть может, у Гоголя были какие-то особые эти самые "зеркальные нейроны"?
           
            И в отношениях его к теме "некро" также пока непонятно: ЧТО ЗДЕСЬ БОЛЕЕ - "фобии" или "филии"?
           
            Пара попутно-отвлечённых образов:
            1) на обложке первого издания "Мёртвых..." рукою Гоголя было нарисовано множество черепов...
            2) дорогу бричке Чичикова, навсегда покидающего губернский город NN [гл. 11], пересекает похоронная процессия ["во главе" с умершим прокурором] и герой (автор?) успокаивает себя тем, что это "ХОРОШО, что встретишь похороны"; на деле же оказалось противное, - той чёрной приметой автор сам перечёркнул дальнейшую судьбу и Чичикова, и "М.д.", да и самого себя)...
           
            Но покопаемся чуть глубже.
            Вот свидетельство о периоде отрочества Гоголя:
            "Смерть младшего брата до того поразила отрока Гоголя, что были принуждены отвезти его в Нежинский лицей, чтобы отвлечь мысли его от могилы брата"
            (Г.П. Данилевский "Знакомство с Гоголем (из литературных воспоминаний)"; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml).
            А вот уже ПЕРЕЛОМНЫЙ эпизод из его раннего римского периода.
            В конце 1838 г. И.М. Виельгорский, больной чахоткой и уже не имевший надежды на выздоровление, приехал в Рим. Гоголю суждено было стать последним спутником его жизни. Повстречавшись, они сошлись сразу и очень близко, виделись ежедневно, а когда началась агония, Гоголь неотлучно дежурил у постели умирающего. Их последнее свидание Гоголь описал в незаконченной повести "Ночи на вилле", выразив в ней доходящее до экзальтации сверхнапряжение чувств, с которыми он пережил смерть Иосифа...
            Непонятно: только ли христианской заботой о ближнем можно объяснить данный фрагмент его биографии? Не вызывает сомнения другое,- этот "эпизод" и послужил началом окончательного уже перехода "филии" в "фобию" (с последующим первым пиковым кризисом в Вене в июне 1840-ого, о котором мы скажем чуть ниже).
            Пока же мы позволим себе в очередной раз ненадолго остановиться для обсуждения ещё одной теории.
           
            ...Условно весь жизненный путь Гоголя можно разделить на три больших психологических периода (включая и затяжные переходные стадии).
            В 1825-ом году (с момента смерти отца) заканчивается Гоголь первого периода, - Гоголь-"ПИГАЛИЦА" (одно из нежинских его прозвищ):
            "С этой поры начинается внутренняя перестройка в Гоголе. Доселе дремавшая воля, воля, находившаяся в беспечном усыплении детства, вдруг оживает. Она обнаруживает себя в способности к стройности, организованности, к сознательно умышленному руководству беспорядком чувств. Нет уже мальчика, есть юноша, заглядывающий в свое будущее, есть человек, который уже готов к выбору... Теперь вся его любовь, вся неистраченная благодарность и сочувствие обращаются к дому, к сестрам своим, которым он остался за отца, к родным и близким... Смерть отца как бы разбудила его душу, отомкнула её для излияний душевных, которых он стыдился до сих пор" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.1, гл.3, 4; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
            Гоголя второго периода мы назовём "ЖИВЧИКОМ" (термин из характеристики автором Хлестакова); но и его спустя некоторое время начнёт вытеснять третий финальный Гоголь, Гоголь-"СХИМНИК"...
            Первые признаки того вытеснения наметились ещё с уходом Пушкина. Но лишь со смертью Виельгорского (2 июня 1839-ого), Гоголь уже вплотную подходит к этой очередной своей критической черте.
           
            А сейчас подробнее о кризисе лета 1840-ого, - непосредственного эха гоголевских переживаний годовалой давности:
            "...что-то сломалось в его настроении, что-то лопнуло... Страх включился в работу нервов... Никогда ещё смерть не подходила к Гоголю так близко, как на этот раз. И он понял, что боится её, боится панически, боится её холодных прикосновений, её небытия. Физический страх, который потряс его в те дни, унижал и осквернял в нём человека. Дух как бы отлетел от плоти, которая оказалась неуправляемой, всесильной и стала на эти минуты всем: более ничего в нем не оставалось" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.4, гл.4, 1; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml);
            "...болезненная тоска, которой нет описания. Я был приведён в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог оставаться в покойном положении ни на постели, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно, это бала та сама[я] тоска и болезненное беспокойство, в каком я видел бедного Виельгорского о в последние минуты жизни. Вообрази, что с каждым днём мне становилось всё хуже и хуже..." (Гоголь - М.П. Погодину, 5 октября 1840 г., Рим);
            "Сам он после смерти Виельгорского [теперь] избегал встреч с покойниками, не ходил ни на панихиды, ни на похороны" (Золотусский "Гоголь", ч5, гл.3, 4)...
           
            А вот, что припоминает Анненков уже о римском периоде 1841-ого года:
            "Первая наша поездка за город в Альбано возникла, однако ж, по особенному поводу, который заслуживает упоминовения. Один молодой русский архитектор (фамилия его совершенно вышла у меня из памяти) имел несчастие, занимаясь проектом реставрации известной загородной дачи Адриана, простудиться в Тиволи и получить злокачественную лихорадку. Благодаря искусству римских докторов через две недели он лежал без всякой надежды, приговоренный к смерти. Во все время его тяжкой болезни Гоголь с участием справлялся о нем у товарища его по академии и квартире в Риме, скульптора Логановского (теперь тоже покойного), но сам не заходил к умирающему, боясь, может быть, опасаясь прилипчивости недуга, а может быть, слишком сильного удара для своих расстроенных нервов. Бедный молодой человек кончался... Мы все собирались отдать бедному нашему соотечественнику последний долг, но Гоголь, вероятно по тем же причинам, о каких было упомянуто, боялся печальной церемонии и хотел освободиться от нее. За день до похорон, утром, после чашки кофе, я подымался по мраморной лестнице Piazza d'Espagna и увидел Гоголя, который задумчиво приближался к ней сверху. Едва только заметили мы друг друга, как Гоголь, ускорив шаги и раздвинув руки, спустился ко мне на площадку и начал с видом и выражением совершеннейшего отчаяния: "Спасите меня, ради бога: я не знаю, что со мною делается... Я умираю... я едва не умер от нервического удара нынче ночью... Увезите меня куда-нибудь, да поскорее, чтоб не было поздно..." Я был поражен неожиданностью известия и отвечал ему: "Да хоть сию же минуту, Николай Васильевич, если хотите. Я схожу за ветурином, а куда ехать, назначайте сами'. Через несколько часов мы очутились в Альбано, и, надо заметить, что как дорогой, так и в самом городке Гоголь казался совершенно покоен и ни разу не возвращался к пояснению отчаянных своих слов, точно никогда не были они и произнесены" (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года", гл.II).
           
            Последнее свидетельство непосредственным образом перекликается и со "спусковым крючком" процесса гоголевского самоумерщвления начала 1852 года.
            Зимой 1851-52 гг. Гоголь чувствовал себя относительно неплохо. Он был довольно бодр и деятелен. Состояние его ухудшилось 26 января 1852 года. Ухудшению состояния предшествовала неожиданная смерть его большой почитательницы Е.М.Хомяковой (Екатерина Михайловна Хомякова, жена одного из вождей славянофильства Алексея Степановича Хомякова). Идти на сами похороны он тогда, сославшись на плохое самочувствие, отказался; а на следующий день, на состоявшейся панихиде по Хомяковой, вдруг произносит, ни на кого не глядя, но достаточно громко: "Все для меня кончено!"
           
            Вопрос финального "самосожжения Гоголя" (название жуткой картины И. Репина, 1909 г.) также таит в себе много неясного. Почему именно сейчас он решился спустить крючок, пойдя на это завуалированное самоубийство (интерпретируемое, впрочем, церковью как подвиг спиритуализма - торжество духа над плотью)?
           
            Дадим несколько бессвязных теорий:
            1) если бы у Гоголя опять была возможность бежать о себя, то, вполне возможно, дорога опять сделала бы своё благое дело, и он был бы в очередной раз чудесным образом исцелён ("Дорога, моё единственное лекарство",- из письма М.П. Погодину от 5 октября 1840 г.). Но возможности такой уже не было. И ему, оставшемуся наедине с самим собой, пришлось-таки, наконец, "заглянуть" в свою душу: "Не мог бы ни один человек в свете рассказать, что было в душе у колдуна; а если бы он заглянул и увидал, что там деялось, то уже не досыпал бы ночей и не засмеялся б ни разу" ("Страшная месть"). Сравни теперь это с его собственной самохарактеристикой: "Во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке... Если бы... они открылись вдруг и разом перед моими глазами... я бы повесился" ("Выбранные..." XVIII, 3).
            "Если нет выхода, ищи вход". И он нашёл. Но страшно нашёл...
           
            2)
            а) мемуаристы отмечают, что в смерти Екатерины Михайловны Гоголь увидел как бы некое предвестие для себя. Но какое?
            "Это смерть моя приходила за мною!", - такою думою он озадачил Пульхерию Ивановну в качестве реакции на визит к ней из леса серой одичавшей кошечки,- "Уверенность её в близкой своей кончине так была сильна, и состояние её так было к этому настроено, что действительно через несколько дней она слегла в постелю и не могла уже принимать никакой пищи" (своих "Старосветских помещиков" он, кстати, взялся писать ровно за 20 лет до собственного своего аналогичного ухода).
            Добавим от себя сейчас такое замечание: смерть Хомяковой, как психотравмирующая ситуация, вызвавшая очередную депрессию Гоголя, была не простая, а двойная, ибо умершая находилась в состоянии очередной своей беременности (уже родив 7-х; крёстным отцом одного из её детей, Николеньки, был, кстати, сам Гоголь). И мнительный Н.В-ч своими сверхчувствительными "зеркальными нейронам" мог отзеркалить, спроецировать данную трагическую ситуацию непосредственно на себя (самого вынашивавшего "мёртвые" плоды своих "Душ"); заметим также, что и число "8" имело для Гоголя какой-то особо сакральный смысл: "Так надо делать [переписывать рукопись], по-моему, восемь раз. Для иного, может быть, нужно меньше, а для иного и еще больше. Я делаю восемь раз. Только после восьмой переписки, непременно собственною рукою, труд является вполне художнически законченным, достигает перла создания. Дальнейшие поправки и пересматриванье, пожалуй, испортят дело; что называется у живописцев: зарисуешься" (Н.В. Берг "Воспоминания о Гоголе").
            б) "Незадолго до своей кончины Гоголь на отдельном листке начертал крупным, как бы детским почерком: "Как поступить, чтобы признательно, благодарно и ВЕЧНО ПОМНИТЬ в сердце моем полученный урок? И страшная История Всех событий Евангельских..." Биографы гадают, что может означать эта запись. "К чему относились эти слова, - замечал Шевырев, - осталось тайной". Самарин утверждал, что они указывают на какое-то полученное Гоголем свыше откровение" (http://www.ngogol.ru/death/).
            Допустим кроме того здесь версию, что "урок" в виде смерти Хомяковой мог быть напоминанием Гоголю и об одной из вероятных ранних жертв его дара (о "случайной" смерти Е.В. Погодиной см. выше); или ряде жертв (?): "...в середу, пришел он; мы его спросили, отчего он не был [на вчерашних похоронах Хомяковой]? Он сказал, что слишком был расстроен, не мог. Разговор, разумеется, все был о том же. Он сказал: "Я отслужил сам один панихиду по Екатерине Михайловне и помянул вместе всех близких, прежде отшедших; и она, как будто в благодарность, привела их всех так живо перед меня. Мне стало легче. Но страшна минута смерти..." (отрывок из письма В.С. Аксаковой к матери Гоголя; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml); и ещё один текстологический нюанс про связь вышеприведённого "ВЕЧНО ПОМНИТЬ" с фрагментом из дарственной надписи на "Выбранных местах...", презентованных Погодину (см. выше там же): "Неопрятному и растрёпанному душой Погодину... дарит сию книгу, в ВЕЧНОЕ НАПОМИНАНИЕ грехов его, человек также грешный...", - т.е. и того призывает в соучастники содеянного, как основного раздражителя, вызвавшего тогда роковой непроизвольный "нервический мятеж"?
           
            3) роковым мотивом того его решения (поверх всех физиологических и морально-нравственных аспектов) могло стать и то, что поздний Гоголь, как и поздний Пушкин (см. выше историю о пророчество Пушкину о 37-ом), УСТАЛ СТРАШИТЬСЯ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТИ и, получив для себя знак в виде смерти Хомяковой, сознательно ускорил свой ПЕРЕХОД, дабы непосредственно уже убедиться: "вверх" ему теперь, или "вниз"...
           
            P.S.: "Лестницу! поскорее давай лестницу!", - быть может, в момент произнесения тех слов он держал в уме и предсмертные слова своего учителя, ставшие известны ему со слов Жуковского:
            "Давай выше, выше, ну... пойдем!" - сказал Пушкин Далю, когда тот стал приподымать его на подушках. Куда он поднялся и куда поднималась в тот миг его душа, сознававшая, что она излетает из тела?" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.4, гл.3, 1; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
            P.P.S.: Гоголь пережил Хомякову на несколько недель.
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 12 // ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ
           

   В литературном мире нет смерти,

   и мертвецы так же вмешиваются в дела

   наши и действуют вместе с нами, как живые.

   Гоголь "О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году"

           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 13 // АССОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ГОГОЛЯ
            (поиск истоков)
           

   ... откуда эта беспредельная злоба?

   И ничего во всей природе

   Благословить он не хотел

   (о Гоголе)

   В.В. Розанов 'Опавшие листья"

           
            Вспомнил одну фразу из булгаковских "Записок на манжетах": "Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленные души".
            Пушкин - солнце, Пушкин - гармония...
            Гоголь же напротив - дисгармония, асимметрия:
            "Странно посажен сад на берегу пруда: только одна аллея, а там все вразброс. Таково было желание Гоголя. Он не любил симметрии. Он входил на горку или просто вставал на скамейку, набирал горсть камешков и бросал их: где падали камни, там он сажал деревья" (В.А. Гиляровский "На родине Гоголя"; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            Начав разговор с нелюбви Гоголя к симметрии, плавно перетечём сейчас к обсуждению нонконформистского, даже где-то асоциального поведения его в обществе:
            "Вообще Гоголь не любил подражать кому бы то ни было, ибо это была натура противоречий. Все, что казалось людям изящным, приличным, ему, напротив, представлялось безобразным, гривуазным. В обиходе своем он не любил симметрии, расставлял в комнате мебель не так, как у всех, напр., по стенам, у столов, а в углах и посредине комнаты; столы же ставил у печки и у кровати, точно в лазарете. Ходил он по улицам или по аллеям сада обыкновенно левой стороной, постоянно сталкиваясь с прохожими. Ему посылали вслед: "Невежа!" Но Гоголь обыкновенно этого не слышал, и всякие оскорбления для себя считал недосягаемыми... Кто другой мог бы перенести столько насмешек, сколько переносил их от нас Гоголь? Безропотно он также переносил и все выговоры начальства, касавшиеся его неряшества.
            ...Вообще Гоголь шёл наперекор всем стихиям. Заставить его сделать что-нибудь такое, что делали другие воспитанники, было никак нельзя.- "Что я за попугай! - говорил он.- Я сам знаю, что мне нужно". Его оставляли в покое..." (В.И. Любич-Романович по записи С. И. Глебова. Ист. Вестник, 1902, февр.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            Плюс там же смотрим:
            "Пытка в школе для Гоголя тянулась в продолжение всего времени, пока он оставался в Нежине. Благодаря его неряшливости мы все брезговали подавать ему руки при встрече в классах. Да и он сам, замечая это, не искал от нас доброго приветствия, стараясь всегда не замечать никого из нас. Он вечно оставался один. В конце концов, мы даже перестали брать в руки и те книги в библиотеке, которые он держал в руках, боясь заразиться какой-нибудь нечистью.
            Привычка держать себя просто в отношении пищи у себя дома, в деревне, не покидала его и в Нежине, во время жизни среди людей, более его избалованных.
            Это все никогда в нас более ничего не вызывало, как лишь одно отвращение.
            Таким образом, жизнь Гоголя в школе была, в сущности, адом для него. С одной стороны, он тяготился своим "хуторным происхождением" однодворца, с другой - физической неприглядностью. И над всем-то мы смеялись, и отрицали в нём всякое дарование и стремление к образованию, к наукам.
            Вообще Гоголь служил нам в школе объектом забавы, острот и насмешек, и это тянулось до тех пор, пока он пребывал в нашей среде...".
           
            ..."Жестокая пытка", - это и характеристика и самим Гоголем своего пребывания в нежинской гимназии высших наук (1821-1828). Игорь Золотусский в своей работе "Гоголь" (ч.1, гл.3, 2) приводит фрагмент одного из первых писем Гоголя нежинского периода к "Папиньке и Маминьке" (орфография оригинала сохранена):
            "О! естлибы Дражайшие родители приехали в нынешнем месяце, - писал он, - тогда бы вы услышали что со мною делается. Мне после каникул сделалось так грустно что всякий божий день слезы рекой льются и сам не знаю от чего, а особливо когда спомню об вас то градом так и льются...".
            (http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml)
           
            "Всё своё [гимназическое] окружение Гоголь записал в "СУЩЕСТВОВАТЕЛИ", которые только и делают, что досаждают ему своей грубостью, тупостью и самодовольством. Он верил, что после окончания учёбы покажет всем, на что способен" (http://www.vokrugsveta.ru/telegraph/pulse/902/).
            И он показал, когда, закалено-озлобленный школой Нежина, вошёл в мир теперь уже больших, взрослых "существователей"...
        
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 14 // ПРОВОКАТОР
           

   ...так кто ж ты, наконец?

   - Я - часть той силы, что вечно

   хочет зла и вечно совершает благо.

   Гёте "Фауст"

  

   Итак, возрадуемся приходу зла

   как возможности приблизиться ближе к богу.

   Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845 г., Карлсбад

           
            И ещё один из ранних секретов Гоголя, перекочевавший затем и во взрослую жизнь его:
            "Когда я был в школе, и был юношей, я был очень самолюбив; мне хотелось смертельно знать, что обо мне говорят и думают другие. Мне казалось, что всё то, что мне говорили, было не то, что обо мне думали. Я нарочно старался завести ссору с моим товарищем, и тот, натурально, в сердцах высказывал мне все то, что во мне было дурного. Мне этого было только и нужно; я уж бывал совершенно доволен, узнавши все о себе" (Гоголь - М.П. Балабиной, 7 ноября [н.ст.] 1838 г., из Рима).
            Сравни теперь это с рядом поздних его свидетельств (об особенностях своего творческого метода):
            "А так как русского человека до тех пор не заставишь говорить, пока не рассердишь его, то я оставил почти нарочно много тех мест [в "Выбранных местах..."], которые заносчивостью способны задрать за живое" (Гоголь - А.О. Россету, 15 апр. [н.ст.] 1847 г., из Неаполя);
            "Кто увлечён красотами, тот не видит недостатков и прощает всё; но кто озлоблен, то постарается выкопать всю ДРЯНЬ и выставить её так наружу, что поневоле её увидишь" ("Выбранные места...", XVIII).
           
            Далее фрагмент из Мережковского:
            "...Есть, впрочем, уже и в самом созерцании Гоголя начало действия, в самом слове его - начало дела. Этим он противоположен Пушкину....
            Пушкин зовет прочь из битвы; Гоголь - в битву. Это и есть, конечно, битва с вечным злом на вечное благо, последняя битва человека с чёртом. Этот "браннолюбивый дух" в Гоголе - нечто столь же первозданное, истинное, как мирный дух в Пушкине; тут нет у Гоголя никакой измены самому себе, никакого отречения: он столь верен природе своей, как и Пушкин".
            (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 1, IX)
            Пушкин - примирение, Гоголь - бунт...
            На смену солнцу-гармонии пришла "страшная смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения" (самохарактеристика Гоголя из раннего письма к матери, - от 13 августа 1829 г.).
           
            Теперь об одном из первых упоминаний зарождающейся идеи его "Мёртвых...":
            "Огромно велико творение моё и не скоро конец его. Ещё восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж делать! Уже судьба моя враждовать с моими земляками..." (Гоголь - В.А. Жуковскому, 31 октября 1836 года).
            Если "ранний Гоголь невольно примиряет смехом: его огромный комический талант берет верх над негодованием" (А.И. Герцен "Из дневников, мемуаров, статей"), то поздний в качестве основной мотивации творчества делает ставку на "гнев":
            "Всё-таки сердце у меня русское. Хотя при виде, то есть при мысли о Петербурге, мороз проходит по моей коже, и кожа моя проникается насквозь страшною сыростью и туманною атмосферою, но хотелось бы мне сильно прокатиться по железной дороге и услышать это смешение слов и речей нашего вавилонского народонаселения в вагонах. Здесь много можно узнать того, чего не узнаешь обыкновенным порядком. Здесь бы, может быть, я бы рассердился вновь - и очень сильно - на мою любезную Россию, к которой гневное расположение мое начинает уже ослабевать, а без гнева - вы знаете - немного можно сказать: только рассердившись, говорится правда" (Гоголь - М.П. Балабиной, 7 ноября [н.ст.] 1838 г., из Рима).
           
            И отсюда уже берёт начало целая его философия преднигилизма:
            "Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже всё поколенье к пекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого" ("Выбранные места..." XVIII, 4).
           
            Начинается движение Гоголя по встречной полосе взрослой дороги жизни...
        
      ...............................................................................................................................................
        
            Гл. 15 // ТАК ЛЮБИЛ ЛИ?!
           

   ...говорят: Гоголь не любит России;

   посмотрите, как хороша Малороссия и

   какова Россия; прибавляют: заметьте, что самая

   природа России не пощажена и погода даже все мокрая и грязна.

   C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем"

           
            Из самокопаний Гоголя:
            "Мне пришло на память одно происшествие из моего детства. Я всегда чувствовал маленькую страсть к живописи. Меня много занимал писанный мною пейзаж, на первом плане которого раскидывалось сухое дерево. Я жил тогда в деревне; знатоки и судьи мои были окружные соседи. Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: "Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое". В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе... Чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина" (Гоголь "Несколько слов о Пушкине", 1832 г.).
           
            Перефразируя Чехова можно сказать так: вся (гоголевская) Россия - сухое дерево...
            Но как он писал о родине "мёртвых душ", "сухих деревьев" и "виноградных сучьев" (!):
            "Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?.." (11-ая глава 'М.д.').
           
            Про тайность и непостижимость порассуждаем ещё чуть ниже. Пока же, воспользовавшись случаем, расскажу о своём опыте любви к "родному пепелищу".
            Здесь жизнь моя, здесь боль моя,- и рад бы, может, освободиться, не думать, не терзать себя тяжкими думами (порою кажется, что совсем беспросветными); но осознаю при том, что уже пустил корни - здесь мой язык, моя ментальность, душа, наконец, - всё здесь!!! Связь почти биологическая...
           
            И Лермонтов, хоть и ненавидел, но также был привязан, - пытался бежать, но нашёл лишь смерть на чужбине (см. стих, писанный за три месяца до смерти: "Прощай, немытая Россия,/ Страна рабов, страна господ...").
           

И Блок был привязан к этой немытости:

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые -

Как слёзы первые любви...

("Россия" 1908 г.)

           
            И Гоголь был привязан: "Ни одной строки не мог посвятить я чужому. Непреодолимой ЦЕПЬЮ прикован я к своему, и наш бедный, неяркий мир наш, наши курные избы, обнажённые пространства предпочёл я лучшим небесам, глядевшим на меня" (Гоголь - Погодину, 18 марта 1837 г., из Рима); но в его случае всё как всегда обстоит НЕСКОЛЬКО СЛОЖНЕЕ.
            Уточнение по теме двуликости Гоголя см. ниже, пока же лишь только подступаемся к ней...
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 16 // ТАК ЛЮБИЛ ЛИ?!-2
           
            Итак, опять-таки воспрошаемся риторическим возгласом: ЛЮБИЛ ЛИ ОН, и если "да", то, что это была за любовь такая? или же Руси всё же суждено было сыграть в судьбе Гоголя роль нелюбимой "жинки" между ранней его влюблённость в Малороссию и поздней - в Италию?
            Рискуя запутаться в определениях, продолжим, однако, свои изыскания по теме с условным названием: "ЦЕПЬ", "чего же ты хочешь от меня?"
           
            А) Начнём с Малороссии ("А казачок-то засланный?").
            Знал ли он, что многие на его малой родине считали его изменником Украины?
            Думаю, знал, и не мог по этому поводу не озабочиваться.
            Приведу для примера стихотворение знаменитого кобзаря Т. Шевченко 1844-ого года, так и называемое, - "Гоголю", выражавшее точку зрения определённой части украинской ультранационалистической прослойки:
           

За думою дума роем вылетает:

Одна давит сердце, другая раздирает,

Третья тихо-тихо, словно и не дышит,

Плачет в самом сердце, - даже бог не слышит.

Покажу её кому я,

Кто из-под покрова

Угадает и приветит

Великое слово?

Все оглохли, все склонились,

В кандалах,- так что же:

Ты смеёшься, а я плачу,

Друг, родных дороже!

Но из плача что родится?

Болиголов ныне!

Не поднимут вольный голос

Пушки в Украине.

Не зарежет отец сына,

Кровью окропляя

Честь и славу, и единство,

И свободу края.

Не зарежет, а откормит,-

В бойню пригодится

Москалю!..

(и т.д., и т.п.)

           
            Далее перескочим на доклад Гоголю от Смирновой:
            "У Ростопчиной при Вяземском, Самарине и Толстом разговорились о духе, в котором написаны ваши "Мёртвые души", и Толстой сделал замечание, что вы всех русских представили в отвратительном виде, тогда как всем малороссиянам дали вы что-то вселяющее участие, несмотря на смешные стороны их; что даже и смешные стороны имеют что-то наивно-приятное; что у вас нет ни одного хохлатакого подлого, как Ноздрёв; что Коробочка не гадка именно потому, что она хохлачка. Он, Толстой, видит невольно вырвавшееся небратство в том, что когда разговаривают два мужика и вы говорите: "два русских мужика" [в первой главе "М.д."]; Толстой и после него Тютчев, весьма умный человек, тоже заметили, что москвич уже никак бы не сказал "два русских мужика". Оба говорили, что ваша вся душа хохлацкая вылилась в "Тарасе Бульбе", где с такой любовью вы выставили Тараса, Андрия и Остапа..." (А.О. Смирнова - Гоголю, 3 ноября 1844 г., Петербург).
            И уже совсем грозное обвинение Гоголю со стороны Аксакова:
            "...укажу ещё на великий поступок ваш: на презрение к народу, к русскому простому народу, к крестьянину. Это выражается в вашем предисловии ко второму изданию "Мёртвых душ", это выражается в письмах ваших, в вашей книге ["Выбранные места..."], особенно в наставлении помещику, где грубо и необразованно является незнаемый и, к сожалению, не подозреваемый вами даже народ и где помещик поставлен выше, как помещик, и в нравственном отношении. Странная нравственная аристократия, странное основание духовного достоинства! Не достаёт, чтобы вы сказали, что тот, у кого больше душ, выше в нравственном отношении. Вот великая вина: поклонение перед публикою и презрение к народу. Знаете вы знаменитое восклицание полицмейстера: "Публика вперёд, народ назад"?.. это слышно и в вашей книге" (К.С. Аксаков - Гоголю, май 1848 г.).
            ...Нам известно разочарование Гоголя от встречи с российской столицей, которая после пёстрых красок его родной Хохляндии, поразила юного поэта своей сурово-серой неприветливостью, - это первое своё впечатление от России ("где всё мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно", - "Невский проспект") он, кажется, и пронесёт через всю свою жизнь,- "...при мысли о Петербурге, мороз проходит по моей коже, и кожа моя проникается насквозь страшною сыростью и туманною атмосферою" (Гоголь - М.П. Балабиной, 26 октября 1836 г., из Рима).
           
            Знаем мы и то, что позже Гоголь осуществит план бегства из того места, где ему так вдохновенно писалось, но вовсе отчего-то не жилось:
            "И хотя мысли мои, моё имя, мои труда будут принадлежать России, но сам я, но мой бренный состав будет удалён от неё" (Гоголь - В.А. Жуковскому, 16 июня 1836 г., из Гамбурга), - a la "Телом в Калькутте, душою с вами" (телеграмма, присланная Аристархом Платоновичем театральному совещанию, - М. Булгаков "Театральный роман (Записки покойника)", гл.14).
            Итак, позже он найдёт замену своей малороссийской "юности" и "свежести" в Италии: "Только в Риме, тихом солнечном Риме находит он успокоение и сходство с милой ему Малороссией: все патриархально здесь, все в стороне от шума Европы" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.3, гл.4, 1; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
           
           
            Б) Италия - "родина души".
            Из свидетельств Аксакова:
            "Нам казалось непонятным уверение Гоголя, что ему надобно удалиться в Рим, чтоб писать об России; нам казалось, что Гоголь не довольно любит Россию, что итальянское небо, свободная жизнь посреди художников всякого рода, роскошь климата, поэтические развалины славного прошедшего, все это вместе бросало невыгодную тень на природу нашу и нашу жизнь" (C.Т. Аксаков об отъезде Гоголя в Италию в мае 1840-ого года, - "История моего знакомства с Гоголем");
            "О, недобрый был тот день и час, когда вы вздумали ехать в чужие края, в этот Рим, губитель русских умов и дарований! Горько убеждаюсь я, что никому не проходит безнаказанно бегство из отечества: ибо продолжительное отсутствие есть уже бегство - измена ему" (письмо С.Т. Аксакова по поводу "Выбранных мест...", адресованное Гоголю, от 27 января 1847 г.; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
           
            А вот признания самого Гоголя:
            "Италия! Она моя!.. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр - все это мне снилось. Я проснулся опять на родине" (Гоголь - В.А. Жуковскому, 18 октября 1837 г. Рим);
            "...и какое странное моё существование в России! какой тяжелый сон! о, когда б скорей проснуться! Ничто, ни люди, встреча с которыми принесла бы радость, ничто не в состоянии возбудить меня... ехать скорее как можно в Рим, где убитая душа воскреснет вновь" (Гоголь - В. А. Жуковскому, 21-24 дек. [н. ст.] 1839 г., из Москвы; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml);
            "Когда я увидел, наконец, во второй раз Рим, о, как он мне показался лучше прежнего! Мне казалось, что будто я увидел свою родину, в которой несколько лет не бывал я, а в которой жили только мои мысли. Но нет, это все не то: не свою родину, а родину души своей я увидел, где душа моя жила еще прежде меня, прежде, чем я родился на свет..." (Гоголь - М.П. Балабиной; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml);
            "Никогда не чувствовал себя погруженным в такое спокойное блаженство. О, Рим, Рим! О, Италия! Что за небо!.. Что за воздух!.. Пью - не напьюсь, гляжу - не нагляжусь... Никогда я не был так весел, так доволен жизнью" (А.С. Данилевскому, 2 февраля [н. ст.] 1838 г. Рим).
           
            "На то и живёшь, чтобы срывать цветы удовольствия" (Хлестаков),- сидящий в Гоголе гедонист, казалось, наконец-то нашёл то, что столь долго искал, но... потерял при этом НЕЧТО ИНОЕ...
        
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 17 // ДВУЛИКИЙ ЯНУС
           
            Мы уже говорили о том, что Гоголь недопонимал Пушкина в вопросах отношения своего учителя к процессу мыслетворчества... Не понимал он, видимо, и следующую мысль А.С. из стихотворения "Элегия" ("Безумных лет угасшее веселье..." 1830):
           

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб МЫСЛИТЬ и СТРАДАТЬ;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья...

            Попробую уточниться сейчас через сказку-притчу В.П. Катаева "Дудочка и кувшинчик". В ней девочка Женя волшебным образом ставится "стариком боровиком, коренным лесовиком, главным начальником над всеми грибами и ягодами" перед следующей дилеммой: ей предлагается выбрать или особую дудочку, которая как только заиграет, так сейчас же все ягоды из-под листиков и показываются, или же кувшинчик, в который эти ягоды можно было бы складировать, - но никак не одновременно и первое, и второе...
            После долгих и нелёгких раздумий девочка выбирает синицу в руке, т.е. кувшинчик, и медленно, но верно наполняет его до самых краёв спелыми ягодами...
           
            Если кто-то и здесь недопонял, отвлечём того сейчас ещё на одну попутность:
            "Если гений заключает мир с действительностью, то это приводит его в болото филистерства, "честного" чиновничьего образа мыслей; если же он сдаётся действительности до конца, то кончает преждевременной смертью или безумием", - эту мысль из статьи И.В. Миримского "Социальная фантастика Гоголя" (журнал "Литературная учёба" за 1938 г., No 5) высоко о ценил, кстати, и Михаил Булгаков (из воспоминаний о нём я её и почерпнул когда-то).
           
            Так вот (наконец-то скажем напрямую): поздний Гоголь и сам понял то, что гедонизм завел его в творческий тупик. И высказывал удивление, что именно сейчас, когда в материальном плане он перестал испытывать какие-либо стеснения, и плоть свою поместил в наикомфортнейшие для неё условия,- именно сейчас в душе его отчего-то образовалась мертвящая тишина:
            "Однажды, кажется у Шевырева, кто-то из гостей, несмотря на принятую всеми знавшими Гоголя систему не спрашивать его ни о чем, особенно о литературных работах и предприятиях, - не удержался и заметил ему, что это он смолк: ни строчки вот уже сколько месяцев сряду. Ожидали простого молчания, каким отделывался Гоголь от подобных вопросов, или ничего не значащего ответа. Гоголь грустно улыбнулся и сказал: "Да, как странно устроен человек: дай ему все, чего он хочет, для полного удобства жизни и занятий, тут-то он и не станет ничего делать; тут-то и не пойдёт работа!"
            Потом, помолчавши немного, он сообщил следующее:
            "Со мною был такой случай: ехал я раз между городками Дженсано и Альбано, [в Папской области] в июле месяце. Середи дороги, на бугре, стоит жалкий трактир, с билльярдом в главной комнате, где вечно гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все проезжающие мимо непременно тут останавливаются, особенно в жар. Остановился и я. В то время я писал первый том "Мертвых душ" и эта тетрадь со мною не расставалась. Не знаю почему, именно в ту минуту, когда я вошел в этот трактир, захотелось мне писать. Я велел дать столик, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной атмосфере, забылся удивительным сном и написал целую главу, не сходя с места. Я считаю эти строки одними из самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением. А вот теперь никто кругом меня не стучит, и не жарко, и не дымно..."
            (Н.В. Берг 'Воспоминания о Н.В. Гоголе'; http://lib.rus.ec/b/140067/read).
           
            Гоголь, должно быть, осознал примерно то же, что и Мишель Монтень (в третьем томе своих "Опытов"): "Я, похваляющийся тем, что так усердно, с таким упоением тешу себя всеми прелестями жизни, даже я, приглядываясь к ним повнимательнее, нахожу, что они - всего-навсего дуновение ветра. Да и мы-то сами - всего-навсего ветер..."
            Н.В-ч попытается теперь вырваться из того "болота филистёрства", в которое его засосало, отказаться от этих ветреных "прелестей жизни", дабы вернуть свой дар, но... слишком поздно поймёт, что в одну воду нельзя дважды...
            Подобная ситуация описана и у Чехова в рассказе "Чёрный монах" (1894 г.), в стенаниях примирившегося магистра Коврина: "Зачем, зачем вы меня вылечили?.. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр, даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я - посредственность, мне скучно жить..."
            Скучно, господа...
           
            Итак, эволюция нашего героя была примерно такова: от Гоголя-художника через Гоголя-гедониста к Гоголю-моралисту.
            О последнем его периоде Аксаков, кстати, заметил:
            "Нельзя исповедовать две религии безнаказанно. Тщетна мысль совместить и примирить их. Христианство сейчас задаст такую задачу художеству, которую оно выполнить не может, и сосуд лопнет" (С.Т. Аксаков - сыновьям, 23 февраля 1852 г.; "История моего знакомства с Гоголем"; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
            И ещё из письма Аксакова, уже цитированного нами выше:
            "Гоголь... широко замахнулся, не совладел с громадностью художественного исполнения второго тома ['М.д.'], да и прикинулся проповедником христианства" (С.Т. Аксаков - И.С. Аксакову, 14 января 1847 г.).
           
            Сейчас поподробнее поговорим о последнем метании Гоголя, - в сторону моралистики.
            Вернее, копнём в том месте, где понадеемся найти ответ на вопрос: искренне ли любил он тех ближних своих, ради якобы которых и взялся за перо, или же они так и остались для него прежде всего "существователями", мешающим спасаться его бессмертной душе ("Спасай чистоту души своей...",- "Портрет",1842)?
           
            Аксаков-отец свидетельствует о Гоголе: "Ему не давали покоя мысли о его греховности. Поиски путей спасения заняли его целиком". (http://zhurnal.lib.ru/m/medoff_s_w/gogol.shtml)
            Даже приятельница Смирнова делает ему укор:
            "...Знаете ли, что св. Франциск Саль говорит: "Мы часто тешимся тем, чтобы быть хорошими ангелами, и забываем, что раньше нужно стать хорошими людьми" (А.О. Смирнова - Гоголю, 18 дек. 1844 г., из Петербурга. Рус. Стар., окт.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            И опять Аксаков:
            "Вы совершенно сбились, запутались, противоречите сами себе беспрестанно и, думая служить небу и человечеству, оскорбляете и бога, и человека" (С.Т. Аксаков - Гоголю, 27 янв. 1847 г., из Москвы).
           
            И Гоголь фактически принимает эти упрёки:
            "Друг мой, я действовал твердо во имя бога, когда составлял мою книгу; во славу его святого имени взял перо" (Гоголь - Плетневу, 20 окт. 1846 г., из Франкфурта);
            "Работая своё дело, нужно твёрдо помнить, для кого его работаешь, имея беспрестанно того, кто заказал нам работу. Работаете вы, например, для земли своей, для вознесения искусства, необходимого для просвещения человека, но работаете потому только, что так приказал вам тот, кто дал вам все орудия для работы. Стало быть, заказыватель бог, а не кто иной... А потому его одного следует знать... Мне нет дела до того, кончу ли я свою картину, или смерть меня застигнет на самом труде... Если бы картина погибла или сгорела перед моими глазами, я должен быть также покоен, как если бы она существовала... Хозяин, заказавший это видел. Он допустил, что она сгорела. Это его воля. Он лучше меня знает, для чего это нужно..." (Гоголь - А.А. Иванову, 16 декабря 1846 г., Неаполь);
            "Без любви к богу никому не спастись, а любви к богу у вас нет" (этими словами открывается XIX-ая глава его "Выбранных мест...", которая озаглавлена "НУЖНО ЛЮБИТЬ РОССИЮ").
            Но бог богом, а, повторимся опять,- любил ли тех, кто под ним ходит?
            "...как поглядишь, какие глупые настают читатели, какие бестолковые ценители, какое отсутствие вкуса... просто не подымаются руки. Странное дело, хоть и знаешь, что труд твой не для какой-нибудь переходной современной минуты, а все-таки современное неустройство отнимает нужное для него спокойствие" (Гоголь - Н.Я. Прокоповичу, "Москва, 29 марта <1848>"; из книги П.В. Анненкова "Замечательное десятилетие (1838-1848)").
            Некоторыми исследователями замечается также, что финальный, подуставший от борьбы с дисгармониями Гоголь всё более отходил НАЗАД, К ПУШКИНУ (разделяя чернь и элиту), и даже пытался звать в этом с собою Белинского:
            "Оставьте этот мир обнаглевших, который обмер, для которого ни вы, ни я не рождены... Литератор существует для другого. Он должен служить искусству, которое вносит в души мира высшую примиряющую истину, а не вражду, любовь к человеку, а не ожесточение и ненависть..." (черновик письма Белинскому, июль-август 1847 г.).
           
            Итак, общий заключительно-риторический вопрос:
            для "черни" ли он "работал своё дело"? или всё же скорее усердно был занят поиском связей НАВЕРХУ, уже на самом ВЕРХУ (ибо уж очень не хотелось ему ВНИЗ...):
            "Бог весть, может быть, за одно это желанье [обнять "подлого и презренного человека"] уже готова сброситься с небес нам лестница и протянуться рука, помогающая возлететь по ней" (надежда из финальной главы "Выбранных мест...", XXXII).
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 18 // ДВУЛИКИЙ ЯНУС-2
           

   Отсутствие нравственной выдержки, цельности,

   внутренняя неустойчивость, неравновесие ставят

   его в самые неловкие, нелепые и смешные, унизительные

   положения, делают "комическим" или, вернее, трагикомическим

   лицом, собственной карикатурой, правда, карикатурой исполинской, ибо

   в самом ничтожестве сохраняет он величие своих "первозданных элементов".

   Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, II

  

            С левыми он умудрялся быть против правых, с правыми - против левых, с западниками - против славянофилов, со славянофилами - против западников... Оставаясь внешне со всеми, в душе он продолжал, казалось, хранить гордое неприсоединительство ко всем "СУЩЕСТВОВАТЕЛЯМ" ("инкогнито проклятое", - характеристика городничим лжеревизора)...
           
            Затронем сейчас одну из хлестаковски-тартюфских масок лицедея Гоголя-Яновского (вторая, кстати, половина его двойной фамилии досталась ему от его польских предков):
            "Познакомились с Гоголем, малороссом, даровитым великорусским писателем, который сразу выказал большую склонность к католицизму и к Польше, совершил даже благополучное путешествие в Париж, чтобы познакомиться с Мицкевичем и Богданом Залесским" (Иероним Кайсевич. Дневник. Smolikowski, II, 90);
            "Удивительное он нам сделал признание. В простоте сердца он признался, что польский язык ему кажется гораздо звучнее, чем русский. "Долго, - сказал он, - я в этом удостоверялся, старался быть совершенно беспристрастным - и в конце концов пришел к такому выводу". И прибавил: "Знаю, что повсюду смотрят иначе, особенно в России, тем не менее мне представляется правдою то, что я говорю". О Мицкевиче с величайшим уважением" (И. Кайсевич и П. Семененко - Богдану Яньскому, 7 апр. 1838 г., из Рима. Smolikowski, II, 104.);
            "С божьего соизволения, мы с Гоголем очень хорошо столковались. Удивительно: он признал, что Россия - это розга, которою отец наказывает ребенка, чтоб потом ее сломать. И много-много других очень утешительных речей. Благодарите и молитесь; и княгиня Волконская начинает видеть иначе" (Иероним Кайсевич и Петр Семененко - Богдану Яньскому, 12 мая 1838 г., из Рима. Smolikowski, II, 127)
            (http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml)
           
            Признаем, что истинно православным он никогда и не был; но и нередко приписываемые ему "католические воззрения" он так же решительно отрицал: "...скажу тебе, что я пришёл ко Христу скорее протестантским, чем католическим путём" (Гоголь - С.П. Шевырёву, 30 января 1847 г.).
           
            Про определённый аспект "католических воззрений" см. также письмо С.Т. Аксаков к И.С. Аксакову от 14 января 1847 г.: "Меня оскорбило письмо его к Веневитинову, которое и написать совестно, не только напечатать, которое нашпиговано ангельскими устами и небесным голосом, где определяется чисто католическое воззрение на красоту женщины и употребление оной..."; (http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml)
            В другом письме того же периода и по тому же вопросу Аксаков и вовсе делает упрёк Гоголю в антихристианстве: "Вчера вечером мне перечли письмо о значении женщины в свете. Большую статью надо написать на это письмо. Боже мой, до какой степени оно противно духу христианскому! Это письмо не только католическое, но языческое: нигде так ярко не изобличается ложность направления Гоголя" (С.Т. Аксаков к И.С. Аксакову от 23 января 1847 г.; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml).
           
            Сам финальный Гоголь признаёт-таки отсутствия веры в своей душе:
            "Признаюсь, часто даже находит на меня мысль: зачем я поеду теперь в Иерусалим? Прежде я был, по крайней мере, в заблуждении насчет самого себя. Я думал, что я хоть немного лучше того, что я есмь... я думал, что молитвы мои что-нибудь будут значить у Бога... Теперь думаю, не будет ли ОСКОРБЛЕНИЕМ святыни мой приезд и поклонение моё?.. В груди моей равнодушно и черство. Вот какая мысль приходит мне на ум, а прежде она не приходила". - "Не показывай, пожалуйста, никому этой странички моего письма", - прибавляет он в письме к Шевыреву от 20 ноября 1847 года.
           
            "...И после посещения Иерусалима ничего не изменилось в душе Гоголя. Уже из Одессы, на возвратном пути пишет:
            "Скажу вам, что ещё никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима. Только что разве больше увидел чёрствость свою и свое себялюбие, вот весь результат!.. Была одна минута... Но как сметь предаваться какой бы то ни было минуте, испытавши уже на деле, как близко от нас искуситель!.."
            Всё замерло в нем, даже болезнь; он чувствовал себя физически почти здоровым, - "я был здоров во все время, больше здоров, чем когда-либо прежде" - почти спокойным, но какое это страшное спокойствие, страшная пустота! "У самого Св. Гроба мои молитвы даже не в силах были вырваться из груди моей, не только возлететь, и никогда еще так ощутительно не виделась мне моя бесчувственность, черствость, деревянность..." "Итак, далеко от меня то, что я прежде полагал чуть не близко... Я и доселе также лепечу холодными устами и черствым сердцем ту же самую молитву, которую лепетал и прежде".
            "Моё путешествие в Палестину точно было совершено мною затем, чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как велика чёрствость моего сердца. Друг, велика эта чёрствость! Я удостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от Святых Тайн, стоявших на самом Гробе, вместо алтаря, - и, при всем том, я не стал лучшим, тогда как всё земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное. Что могут доставить тебе мои сонные впечатления? Видел я, как во сне, эту Землю..." "В Назарете, застигнутый дождем, просидел два дня, позабыв, что сижу в Назарете, точно, как бы это случилось в России, на станции" (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, VIII).
           
            Размышления о трудности веры (истинно, кстати, протестантского характера) находим и в письме XIX в "Выбранных местах...", датированном ещё 1844-ым годом:
            "Без воли бога нельзя и полюбить его. Да и как полюбить того, которого никто не видал? Какими молитвами и усильями вымолить у него эту любовь?
            Смотрите, сколько есть теперь на свете добрых и прекрасных людей, которые добиваются жарко этой любви и слышат одну только ЧЁРСТВОСТЬ да ХОЛОДНУЮ ПУСТОТУ В ДУШАХ. Трудно полюбить того, кого никто не видал..."
           
            P.S.: "Стыдно мне, что я в бога не верил,/ Горько мне, что не верю теперь"
            (С. Есенин "Мне осталась одна забава...", 1923 г.).
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 19 // ДВУЛИКИЙ ЯНУС-3
            (монах-гедонист)
           
            Яркий пример классического ницшеанского противопоставления ("Дионис против Распятого" - последняя антитеза последнего сочинения Ницше, - ,"Антихрист. Проклятие христианству", 1895 г.) предстаёт и на страницах последней книги Гоголя.
           
            Имею в виду одновременные метания его между ИНСТИНКТОМ ЗДОРОВЬЯ,- когда он характеризует русский народ ("носящий в себе залог силы", - "Мёртвые души", гл. V):
            "От души было произнесено это обращенье к России: "В тебе ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться ему?" Оно было сказано не для картины или похвальбы: я это чувствовал; я это чувствую и теперь. В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем..." ("Выбранные..." XVIII, 2);
            и СОБЛАЗНОМ САМОУНИЧТОЖЕНИЯ:
            "О! как нужны нам недуги!.. самое здоровье, которое беспрестанно подталкивает русского человека на какие-то прыжки и желанье порисоваться своими качествами перед другими, заставило бы меня наделать уже тысячу глупостей" ("Выбранные...", III).
           
            Ниже представим подборку цитаток по поводу:
            "В этом-то неравновесии двух первозданных начал - языческого и христианского, плотского и духовного, реального и мистического - заключается вся не только творческая, созерцательная, но и жизненная религиозная судьба Гоголя.
            Разлад, дисгармония во внутреннем существе его отражаются и во внешнем, даже телесном облике..." (Д.С. Мережковский "Гоголь. Творчество, жизнь и религия" 2, II).
            "Гоголь между язычеством и христианством, не попав ни в одно" (В.В. Розанов "Опавшие листья").
            "Нельзя исповедовать две религии безнаказанно. Тщетна мысль совместить и примирить их" (С.Т. Аксаков о своеобразном идейном противопоставлении "христианства" - "художеству" в письме сыновьям от 23 февраля 1852 г.) (http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml)
            "В грусти человек - естественный христианин.
            В счастье человек - естественный язычник" (В.В. Розанов "Опавшие листья").
            "Гоголь полжизни смеялся, полжизни - плакал" (не помню - кто).
           
            Одна из лучших самохарактеристик Гоголя "первой половины" (Гоголя-позитивиста), - это фрагмент его письма от 1831 года к матери:
            "Ради бога, веселитесь побольше, это одно и самое верное лекарство против всех болезней. А мне кажется, в деревне, в домашнем кругу, столько можно найти удовольствий и веселости, каких не представит ни одна столица; нужно только уметь находить их. Труд, но только спокойный, полезный, без хлопот, суетливости и поспешности, всегда имеет неразлучную себе спутницу - веселость. Я не знаю, как могут люди жаловаться на скуку! Эти люди всегда недостойны названия людей" (Гоголь - М.И. Гоголь, 16 апреля 1831 г., С.-Петербург; http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/psa/psa-193-.htm).
           
            А сейчас поведём речь о том гоголевском периоде, когда в нём уже завёли борьбу АСКЕТ с ГЕДОНИСТОМ, когда дионисийство прежнего Гоголя-римлянина, Гоголя, - не побоимся уточнить, - язычника, с его влечением к яркой поверхностной красоте мира, внешне начинает отходить в сторону.
           
            Условный переворот в нём, как мы уже замечали выше, произошёл в первой половине 1839-ого, когда он проводил "бессонные ночи у одра... друга Иосифа Виельгорского" [в расцвете лет умирающего от чахотки]...

***

            ...Но прежде чем продолжить размышления о духовном перевороте Гоголя, позволим себе кратко запятнуться на одной попутной теории.
            Для начала рассмотрим образ самого угасающего Виельгорского.
            Обратим внимание на то, что этот юноша был учён не по годам,- по словам А.О. Смирновой-Россет: "Виельгорский был слишком серьёзен, вечно рылся в книгах, жаждал науки, как будто спеша жить, готовил запас навеки",- и при этом свои "религиозные понятия", не скрывая, характеризовал так: "Я вообще не имею большой веры в обрядах церковных, хотя некоторые считаю необходимыми. Мне кажется, что наша церковь имеет много варварского. Я никак не постигаю святости мощей, которые мне опротивели; я потерял всякое уважение [к] монашеству..." (http://lit.1september.ru/2002/48/4.htm)
           
            Что это? откуда? Ответ легко найдём, если поднимем биографию его отца, графа Михаила Юрьевича Виельгорского:
            "В 1822 году Александром I ввиду участившихся доносов о противоправительственной деятельности аристократических тайных обществ (масонских лож) были изданы указы об их запрещении в России (с 1 августа 1822 г.) и в Польше (с ноября 1822). Михаил Виельгорский, поляк по происхождению и видный масон, был руководителем одной из самых многочисленных (75 человек) и влиятельных в Петербурге масонских организаций, т. н. "Ложи Палестины" [по дополнительным сведениям, являлся также наместным Мастером "Великой провинциальной ложи", стоящей во главе целого ряда лож, почетным членом ложи "Соединенных друзей", учредил также ложу "Трех Добродетелей", специально выделившуюся из ложи "Соединенных друзей"; http://www.russia-talk.org/cd-history/ostretsov/ostr1.htm]... Граф Михаил поэтому почел за лучшее в пору масонских гонений укрыться в глухой курской деревне, где тотчас же развернул кипучую музыкально-исполнительскую и композиторскую деятельность..." (http://old.kurskcity.ru/people/bar-ii.html).
            Мы не будем догадывать, продолжил ли Виельгорский старший проповедование "тамплиерского либерализма" и в последующий период своей жизни, но одно примем сейчас за очевидное, - он и сына своего воспитал всё в том же вольнодумно-либеральном духе.
           
            ...И вот этих-то своих петербургских знакомых Гоголь встречает в Риме, по невесёлой необходимости становясь частым гостем в их доме, - подглядываем в письмо Виельгорского-отца В.А. Жуковскому от 14 мая (н.ст.): "Гоголь <...> приходит бодрствовать ночью..."
            В качестве начальной мотивации посещения Гоголем данного семейства допустим, что в нём пробудилось уже анализированное нами выше УДОВЛЕТВОРЕНИЕ от приобщённости к запредельному (общение с человеком, одной ногой уже стоявшем на том свете,- этого он не мог пропустить).
            Но далее призадумаемся: о чём они могли беседовать? На смертном одре Иосиф, вероятно, мог вести со своим другом, в том числе и откровенные теологические беседы в вольнодумном духе. А друг Николай, находящийся на пороге своего БОЛЬШОГО духовно-нравственного перелома, в этих беседах с таявшим на глазах молодым вольтерьянцем вполне мог открыть для себя свою будущую проповедническую миссию. Т.е. то, что в скором времени в корне преобразит его писательскую жизнь: "С этого момента [после смерти молодого Виельгорского] религиозные устремления писателя усиливаются; есть свидетельства, что он приступает к более систематическому чтению и даже изучению Библии" (http://lit.1september.ru/2002/48/4.htm).
           
            Теперь предложим смелую теорию, что при этих ночных встречах экзальтированное воображение Гоголя вполне могло примерять на себя образ одного из героев повести, написанной шестью годами ранее.
            Поясняемся рядом шатко-нестройных примеров-аналогий:
            1) философ-семинарист Хома Брут в "ВИЕ" три ночи читал отходную над телом панночки. Гоголь не одну ночь провел у кровати умирающего (так и не принявшем, кстати, христианство), а "потом сам читал для него [пановича Иосифа] отходную" (из рассказа княжны Репниной гоголевскому биографу В.И. Шенроку; http://lit.1september.ru/2002/48/4.htm).
            2) ночи в церкви - "Ночи на вилле"; Юрий Манн отмечал неслучайность гоголевского заглавия своего лирического эссе: "...само понятие "ночи" заключает в себе концентрированный эстетический смысл. Одна грань этого образа уже достаточно отчётливо была явлена в гоголевском творчестве: ночь как время решительного противостояния роковых сил, прорыва на поверхность бытия иррациональной и демонической стихии" (http://lit.1september.ru/2002/48/4.htm); обратим внимание также на лингвистическое созвучие, - "Ночи на ВИллЕ" с умирающим ВИЕльгорским.
            3) Гоголь вполне мог обратить внимание, что в своём "ВИЕ" угадал и национальность, и даже возраст нынешнего пана,- "сотнику было около пятидесяти лет", - Виельгорскому-отцу на момент смерти сына было ровно 50 (род. 11.11.1788); возраст панночки не указан, но описана она примерно ровесницей Иосифа (на момент смерти ему 22 года); практически совпали даже и даты смерти виевской панночки (самое начало июня) и молодого ВИЕльгорского (2 июня);
            4) "Есть свидетельство о том, что отец Иосифа Михаил Юрьевич Виельгорский хотел, чтобы Гоголь написал об умершем "строк десяток" для римского еженедельника "Diario di Roma" (http://lit.1september.ru/2002/48/4.htm); сравни: "Читай! Читай!", - отец-сотник - Хоме;
            5) и, наконец, последний наиболее обширный пример-аналогия - под "клубничку" (термин из "Мёртвых душ"-1). Мы знаем, что упорное холостячество Гоголя, а также то, что на его связь с женщиной не указал ни один из его современников и современниц, дало многим повод к объяснению этих странностей с т. зр. патологической сексологии. Так, с лёгкой руки известного американского учёного Саймона Карлинского, в тексте "Ночей..." порою видят выражение гомосексуальных наклонностей писателя, наконец-таки нашедших своё полное воплощение [Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nicolai Gogol. Cambridge, Massachusetts and London, England, 1976]. Карлинскому почти вторит и критик Мочульский: "В 1839 году Гоголь переживает свою последнюю привязанность, быть может, самое чистое и возвышенное чувство всей своей жизни" (К.В. Мочульский "Духовный путь Гоголя", гл. 5). По поводу этого утверждения можно заметить следующее. Действительно, у Гоголя по отношению к этому юноше звучат нежность, ласковость, как к женщине. Но здесь всё может быть гораздо ближе к тому, что мы уже обозвали выше "тенью некрофилии". Вспомним, что писал прозорливый Розанов: "Интересна половая загадка Гоголя. Ни в каком случае она не заключалась в он <...>, как все предполагают (разговоры.) Но в чем? Он, бесспорно, "не знал женщин", то есть у него не было физического аппетита к ним. Что же было? Поразительна яркость кисти везде, где он говорит о покойниках. "Красавица" (колдунья) в гробу", - как сейчас видишь. "Мертвецы поднимающиеся из могил", которых видят Бурульбаш с Катериною, - поразительны, то же - утопленница Ганна. Везде покойник у него живет удвоенной жизнью, покойник - нигде не "мертв", тогда как живые люди удивительно мертвы. Это - куклы, схемы, аллегории пороков. Напротив, покойники - и Ганна, и колдунья, прекрасны и удивительно интересны. Это - "уж не Собакевичи-с". Я и думаю, что половая тайна Гоголя находилась где-то тут, в "прекрасном упокоенном мире"... Поразительно, что ведь ни одного мужского покойника он не описал, точно мужчины не умирают..." (В.В. Розанов "Опавшие листья", короб второй).
         По-нашему, здесь Василий Васильевич немного ошибся. Был мужской покойник, но лишь одной ногой пока заступивший в вечный мир, и чувства у Гоголя к нему ничуть не слабее, чем, к панночкам, ганночкам и прочим покойничкам, зачаровывающим автора своей потусторонней, "такой страшной, сверкающей красотой!" (характеристика мёртвой панночки из "Вия").
           

***

           
            ...Но возвратимся-таки в здешний мир, оставив в покое попутно-покойные теории.
            Итак, внезапное осознание бренности бытия и того, что все радости и красоты жизни служат, в конце концов, лишь "добычей неумолимой смерти", потрясают гоголевское сознание:
            "...Я глядел на тебя. Милый мой молодой цвет! Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился ещё в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целыми десятками, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь" (Гоголь "Ночи на вилле");
            "Я ни во что теперь не верю, и если встречаю что прекрасное, тотчас же жмурю глаза и стараюсь не глядеть на него. От него несет мне запахом могилы. "Оно на короткий миг'", шепчет глухо внятный мне голос. "Оно дается для того, чтобы существовала по нём вечная тоска сожаления, чтобы глубоко и болезненно крушилась по нём душа" (Гоголь - М.П. Балабиной, Май 30 <н. ст.> 1839. Рим; http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/psb/psb-227-.htm);
            "Ни Рим, ни небо, ни то, что так бы причаровывало меня, ничто не имеет теперь на меня влияния. Я их не вижу, не чувствую... Теперь не могу глядеть я ни на Колизей, ни на бессмертный купол [собора святого Петра в Риме], ни на воздух, ни на всё..." (Гоголь - М.П. Погодину, 5 октября 1840 г.).
           
           ...У Гоголя постепенно вырабатываются аскетические устремления. В апреле 1840 года он пишет Н.Д. Белозерскому: "Я же теперь больше гожусь для монастыря, чем для жизни светской". А в феврале 1842 года признается Н.М. Языкову: "Мне нужно уединение, решительное уединение <...> Я не рожден для треволнений и чувствую с каждым днем и часом, что нет выше удела на свете, как звание монаха".
           "Нет выше звания, как монашеское, и да сподобит нас Бог когда-нибудь надеть простую рясу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и помышление мне в радость"; "Монастырь ваш - Россия! Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для неё, ступайте подвизаться в ней" ("Выбранные..." гл. XX, 1845 г.).
           
           Но если бы это было так просто, - претворить установки вдруг пробудившегося в Гоголе чернорясенца (Хомы Брута?).
            Ибо законы бессознательного не отменяются вот так просто одним волевым решением. В душе он оставался всё тот же, - Рим ещё долго держал его:
            "Важное значение города Рима в жизни Гоголя еще не вполне исследовано...
            Всего замечательнее, что скульптурные произведения древних тогда ещё производили на него сильное впечатление. Он говорил про них: "То была РЕЛИГИЯ, иначе нельзя бы и проникнуться таким чувством красоты" (П.В. Анненков "Н.В. Гоголь в Риме летом 1841 года", гл.II).
            Здесь - именно нечто ГЛУБИННОЕ.
            Это было его, это было для него; это была его религия, именно РЕЛИГИЯ.
            И религия, признаем, отнюдь не чернорясенская, - ибо содержала в своей основе культ ФОРМЫ, который и пробудил когда-то в Гоголе дух древнего римлянина...
           
            Тот же Анненков в своей книге-мемуарах вспоминает:
            "Он необычайно дорожил внешним блеском, обилием и разнообразием красок в предметах, пышными, роскошными очертаниями в картинах и природе" ("Н.В. Гоголь Риме летом 1841 года", гл. II).
            Точнее, кажется, о том же скажет сам Гоголь, - в автобиографическом во многом образе Ак.Ак. Башмачкина, высшее наслаждение жизни которого состояло в красивом переписывании буковок:
            "Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его" ("Шинель").
            Сравни:
            "Гоголь любил сам переписывать, и переписывание так занимало его, что он иногда переписывал и то, что можно было иметь печатное. У него были целые тетради (в восьмушку почтовой бумаги), где его рукою каллиграфически были написаны большие выдержки из разных сочинений" (А.Т. Тарасенков "Последние дни Н.В. Гоголя"; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml).
           
            Плюс ещё отвлечёмся на одну попутную околокаллиграфическую теорийку.
            С одной стороны в образе своего учителя каллиграфии Линкина (в бессмертной "Истории одного города") Салтыков-Щедрин безусловно спародировал "юного НАТУРАлиста" "живодёра" Базарова (из только что вышедших тургеневских "Отцов и детей"); но с другой стороны здесь явно просматривается тень и исторического прародителя всея НАТУРАльной школы, каллиграфа и исследователя "мёртвых душ" Николая нашего бессмертного Васильевича:
            "Смотрел я однажды у пруда на лягушек, - говорил он [Линкин]:- и был смущён диаволом... взяв лягушку, исследовал. И по исследовании нашёл: душа есть и у лягушки, токмо малая видом и не бессмертная" ("История одного города", гл. "Поклонение Мамоне и покаяние").
            Базаров расчленял и исследовал плоть ("Вась, слышь, барин говорит, что мы с тобой те же лягушки...",- дворовые мальчишки из пятой главы), а его исторический прародитель практиковался в анатомическом препарировании душ:
            "Известный русский эстет Д.Н. Овсянико-Куликовский изучил, как он выразился, "художественную стоимость творчества Гоголя, и пришёл к выводу, что Гоголь является художником-экспериментатором и эгоцентриком, изучающим и изображающим мир от себя в противоположность Пушкину, поэту-наблюдателю внешнего мира" (http://lit.lib.ru/g/gruzman_g/gogol.shtml).
            Прочь трепетность! "природа не храм, а мастерская и человек в ней работник" (Базаров в IX гл. "Отцов...").
           
            ...И в практике своей писанины при отсутствии диалектических азов, он также стремился сводить всё лишь к некоему "каллиграфическому" недвижному идеалу, - "буковка к буковке" (говорю о знаменитом вещизме его героев, где контуры мёртвых душ осязаются лишь через антураж окружающих их предметов быта):
            "...Его слова в описаниях о "неподвижном воздухе", о том, как жаворонок "неподвижно парит в синеве неба", и то, что он никогда не описал плывущих по небу облаков, и это небо у него всегда однообразно-синее,- как-то выражает суть его гения. И в людях он не описал ни одного движения мысли, ни одного перелома в воззрениях, в суждении. Всё "недвижно"... Наведёт зеркало и осветит человека, изумительно осветит,- как никогда и никто не умел. Но и только. Дивный телескоп его глаза поворачивается к другому предмету, всё по типу "обозрения инвентаря", следуя каталогу или словарю: а о первом предмете он и сам забыл, и читатель не помнит, как только по фигуре, и, во всяком случае, этот освещённый человек ни в какую связь и ни в какое отношение не входит с другими фигурами...
            Гоголь представляет, может быть, единственный по исключительности пример формального гения, т.е. устремлённого единственно на форму, способного единственно к форме, чуткого единственно к форме, в ней одной, до известной степени, всеведущего и всемогущего. И - без всякой чуткости, без всякой мощи, без всякого ведения о содержании, о мысли, о "начинке"... У Гоголя нет нигде мысли, но у него есть то, что в искусстве гораздо выше мысли - красота, оконченность формы, совершенство создания..." (В.В. Розанов в статье "Гений формы").
           
            ...Пейзажист, вырвавшийся в моралисты:
            "В саду, в парке [нежинской гимназии] он находил покой, отдохновение, тут писал свои пейзажи, пруд, деревья или речку Остер, мостик над ней, садовую изгородь. Его рука ловчее всего выводила виды. Недвижная природа легче давалась ему, люди выходили какими-то неестественно застывшими. Он писал природу без людей" (И.П. Золотусский 'Гоголь', ч.1, гл.3, 2; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
        
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 20 // ДОПОЛНЕНИЕ К ТЕМЕ ЛАТЕНТНОЙ ГЕДОНИИ ГОГОЛЯ
           

   Отвратительное человека

   начинается с самодовольства.

   В.В. Розанов "Опавшие листья"

           
            Гоголь знал ЗАКОН, но понимал его уж слишком однобоко:
            "Спасай чистоту души своей. Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою. Другому простится многое, но ему не простится" (монах-художник, герой второй редакции повести "Портрет" [1842], наставляет сына).
            Да, он соблюдал в миру чистоту внешнего праведника, не имея:
            а) ни кола, ни двора;
            б) ни жены, ни любовницы,- напомним здесь для примера одну из наиболее наивных его теорий: дабы приобщится к "рыцарству", стать "человеком-небабой", достаточно свести к минимуму свои сношения с "галантёрной половиной рода человеческого" (Чичиков в "М.д.", гл. 8) [о том же ещё и в "Тарасе Бульбе": "козак не на то, чтобы возиться с бабами"].
           
            ...Но пропустил всё же внутрь себя самый тонкий соблазн гения, - соблазн самообольщения, упоения своей исключительностью...
            Признаем, что Гоголь не смог устоять перед тем соблазном.
            Этот грех и гнался за ним по пятам всю жизнь.
            И осознал он эту оборотную сторону своего таланта лишь позже:
            "...как обольщаем мы себя все до единого, грешные люди; и чем кто больше получил даров и талантов, тем больше себя обольщает" (Гоголь - С.Т. Аксакову, 16 августа 1847 г.)
           
            Пока он ещё не боролся с этим соблазном самообольщения, он ещё мог находить согласие с собой: "Я не знаю, отчего я теперь так жажду современной славы. Вся глубина моей души так и рвётся внаружу" (Погодину 20 февраля 1833 г.).
            Плюс не удержимся и приведём сейчас попутные исторические штришки к теме - жажда славы Гоголем или "синдром Бобчинского" (оставлять везде следы своего присутствия):
            "Сегодня поутру посетил я старика Вольтера: был в Фернее. Старик хорошо жил. К нему идет длинная, прекрасная аллея. Дом в два этажа из серенького камня... Я вздохнул и нацарапал русскими буквами мое имя, сам не отдавши себе отчета, для чего" (Гоголь - Н. Я. Прокоповичу, 27 сент. 1836 г., из Женевы);
            "Более месяца с лишком прожил я в Женеве. Если ты когда-нибудь будешь в сем городе, то увидишь на памятнике Руссо начертанное русскими буквами к тебе послание" (Гоголь - А. С. Данилевскому, 23 окт. 1836 г., из Лозанны)...
           
            Позже, как мы помним, он попытается поднять "знамя смирения", но свой внутренний нарциссизм побороть так и не сможет. Будет держать в своём арсенале кучу молитв на все случаи жизни, но до розановской главной писательской молитвы, - "Боже, храни во мне это писательское целомудрие: не смотреться в зеркало" (В.В. Розанов "Опавшие листья"),- так и не догадается.
            ...Молитвы, плавно перетекающей в основополагающий творческий принцип (которому автор данной статейки также по мере возможностей пытается следовать),- без соблюдения коего она по сути - лишь пустое сотрясание воздуха:
            "У меня нет никакого стеснения в литературе, потому что литература есть просто мои штаны..." ("Опавшие листья"), - читай так: у меня нет никого стеснения в форме; нельзя дать порабощать ей, порабощать содержание...
           
            Теперь несколько свидетельств по эволюции соблазна самообольщения Гоголя:
            "Я бездомный, меня бьют и качают волны, и упираться мне только на якорь гордости, которую вселили в меня высшие силы" (Погодину, 18 марта 1837 г., Рим);
            "Я вижу в Гоголе добычу сатанинской гордости" (С.Т. Аксаков - И.С. Аксакову, 14 января 1847 г.; http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml);
            "Друг мой, я не люблю моих сочинений, доселе бывших и напечатанных, и особенно "Мёртвых душ"... Была у меня точно гордость, но не моим настоящим... гордость будущим шевелилась в груди" (Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845г.);
            "Ты избалован был всею Россиею: поднося тебе славу, она питала в тебе самолюбие. В книге твоей оно выразилось колоссально, иногда чудовищно. Самолюбие никогда не бывает так чудовищно, как в соединении с верою. В вере оно уродство" (С.П. Шевырев - Гоголю, 22 марта [ст.ст.] 1847 г., из Москвы; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 21 // ГОЛОСА
           

   Оба писателя были явно внушаемы;

   были обладаемы. Были любимы небом...

   испуганы этими бестелесными явлениями.

   В.В. Розанов о Лермонтове и Гоголе в статье

   "М.Ю. Лермонтов (к 60-летию кончины)"

           
            В "Старосветских помещиках" Гоголь с необыкновенной силой описывает свой мистический опыт детских лет:
            "Вам, без сомнения, когда-нибудь случалось слышать голос, называющий вас по имени, который простолюдины объясняют тем, что душа стосковалась за человеком и призывает его, и после которого следует немедленно смерть. Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов. Я помню, что в детстве я часто его слышал: иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносил мое имя. День обыкновенно в это время был самый ясный и солнечный: ни один лист в саду на дереве не шевелился; тишина была мертвая; даже кузнечики в это время переставали кричать; ни души в саду. Но, признаюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная, со всем адом стихий, настигла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался ее, как этой ужасной тишины среди безоблачного дня. Я обыкновенно тогда бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием из саду и тогда только успокаивался, когда попадался мне навстречу какой-нибудь человек, вид которого изгонял эту страшную сердечную пустыню".
           
            Из свидетельств известно, что какие-то голоса он слышал и незадолго до смерти:
            "...около половины февраля захирел не на шутку и слег. По крайней мере уже его не видно было пробирающимся по Никитскому и Тверскому бульварам. Само собою, разумеется, что все лучшие врачи не отходили от него, в том числе был и сам знаменитый А.И. Овер. Он нашел нужным поставить клистир и предложил сделать это лично. Гоголь согласился, но когда приступили к исполнению, он закричал неистовым голосом и объявил решительно, что мучить себя не позволит, что бы там ни случилось. "Случится то, что вы умрете!"- сказал Овер. "Ну что ж!- отвечал Гоголь.- Я готов... я уже слышал голоса..." (Н.В. Берг "Воспоминания о Н.В. Гоголе"; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0220.shtml).
           
            Кто же с ним вёл беседы? Тайна сие есть...
            Но мы попытаемся прикоснуться к ней.
            Для начала вспомним схожий с нашим пример из античности:
            "Благодаря божественной судьбе с раннего детства мне сопутствует некий гений - это голос, который, когда он мне слышится, всегда, что бы я ни собирался делать, указывает мне отступиться, но никогда ни к чему меня не побуждает..." (Сократ в платоновском диалоге "Феаг").
            "О своем гении (даймонии), или внутреннем голосе, свойственном ему с детства и удерживавшем его от того или другого поступка, Сократ в диалогах Платона говорит неоднократно. Именно гений возбранял Сократу заниматься государственными делами. Замечание об этом внутреннем голосе приводят также Ксенофонт и Аристотель. Поздние античные писатели не раз обращались к толкованию этого удивительного, по их мнению, явления" (http://klein.zen.ru/pravda/001/sokrat/plato01_1.shtml).
           
            Не о сократовском ли случае пойдёт речь и ниже?
            Вот пример одного из ранних "заклинаний" Гоголя: неопубликованный при жизни автора лирический набросок, - так называемое "Воззвание к гению" накануне нового, 1834, года:
            "...О!.. Я не знаю, как назвать тебя, мой Гений! Ты, от колыбели ещё пролетавший с своими гармоническими песнями мимо моих ушей, такие чудные, необъяснимые доныне зарождавший во мне думы, такие необъятные и упоительные лелеявший во мне мечты! О, взгляни! Прекрасный, низведи на меня свои небесные очи! Я на коленях. Я у ног твоих! О, не разлучайся со мою! Живи на земле со мною хоть два часа каждый день, как прекрасный брат мой! Я совершу... Я совершу. Жизнь кипит во мне. Труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле божество! Я совершу! О, поцелуй и благослови меня!"
           
            Пока он не знает, как называть ЕГО; пока ОН - "прекрасный", пока ОН - "недоступное земле божество" и "невидимая сила":
            "...не знаю, как назвать этого небесного ангела, это чистое, высокое существо, которое одушевляет [в подлиннике: отдушевляет] меня в моём трудном пути, живит, даёт дар чувствовать самого себя и часто в минуты горя небесным пламенем входит в меня, рассветляет сгустившиеся думы. В сие время сладостно мне быть с ним, я заглядываю в него, т.е. в себя, как в сердце друга" (Гоголь - М.И. Гоголь, 24-го марта 1827 г., Нежин);
            "...что-то непонятное двигало пером моим, какая-то невидимая сила натолкнула меня", - это строка из письма Гоголя - дядюшке Петру Петровичу Косяровскому (Нежин. 3-го октября, 1827-й год), в котором он пытается объяснить сам себе причины того, почему открылся тогда в намерении посвятить свою дальнейшую посленежинскую будущность поприщу юстиции: "Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции... Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов, теперь занимаюсь отечественными..."; [заметим попутно, что на данном поприще Гоголю проявить себя так и не удалось, но... во втором томе "Мёртвых душ" он выводит на сцену путаника и провокатора "мага"-юристконсульта (образ, затем отчасти перекочевавший и в "Мастера и Маргариту", - в "иностранного консультанта" Воланда)].
           
            ...Позже ОН будет множиться: "Я бездомный, меня бьют и качают волны, и упираться мне только на якорь гордости, которую вселили в меня ВЫСШИЕ СИЛЫ" (Погодину, 18 марта 1837 г., Рим).
            Позже ОН будет перекликаться с ветхозаветными незримыми божествами:
            "Кто-то НЕЗРИМЫЙ пишет передо мною могущественным жезлом" (Гоголь - В.А. Жуковскому, 12 ноября 1836 г.; см. выше про аналогию с фрагментом из книги пророка Даниила).
            А ещё позже этот безымянный брат наименуется просто и скромно... "бог":
            "Создание чудное творится и свершается в душе моей, и благодарными слезами не раз ещё полны глаза мои. Здесь явно видна мне святая воля бога: подобные внушения не приходят от человека; никогда не выдумать ему такого сюжета! ['М.д.']... Всё было дивно и мудро расположено высшею волею" (Гоголь - С.Т. Аксакову, 21 февраля 1841 г., из Рима);
            "Работая своё дело, нужно твёрдо помнить, для кого его работаешь, имея беспрестанно того, кто заказал нам работу... Стало быть, заказыватель бог, а не кто иной..." (Гоголь - А.А. Иванову, 16 декабря 1846 г., Неаполь).
            В последнем примере чувствуется уже явная новозаветная перекличка: "отец мой послал меня"...
           
            "До нас дошли молитвы, которые читал Гоголь во время работы над "Мертвыми душами". Приведем один отрывок [a la "К гению"]:
            "Боже, соприсутствуй мне в труде моем, для него же призвал меня в мир... Верю, яко не от моего произволения началось сие самое дело, над ним же работаю во славу Твою. Ты же заронил и первую мысль... Ты же один дашь силы и окончить, все строя ко спасению моему..."
            Это мировоззрение - законченно и глубоко духовно. Никакого "мрачного мистицизма" нет в нем, есть трезвость и практичность" (К.В. Мочульский 'Духовный путь Гоголя', гл. 6; http://www.yabloko.ru/Publ/Book/Gogol/mochulsky_gogol.html);
            [а наблюдаемый здесь пример "договорства" с богом, - служит ещё одним подтверждением признаваемого Гоголем за собой протестантского практицизма в отношении религии].
           
            Добавим ещё, что хоть до ответа на вопрос, с кем же он вёл свои беседы, мы так и не докопались, но с относительной определённостью можем заявить сейчас одно: он слишком долго призывал-ворожил это "незримое" нечто, что бы, в конце концов, вот так просто освободиться от него...
            Кстати, в диалоге "Эпиномис" Платон говорит, о научаемости даймонов (если хотите, дрессуре): "относясь, однако, к роду, умеющему быстро учиться и обладающему хорошей памятью, они прочитывают все наши мысли и относятся к добрым и благородным с поразительной милостью, однако очень злые мысли они воспринимают с крайним отвращением".
            Итак, подошли к вопросу вопросов: плоть ли России приняла в себя гоголевского воспитанника-даймона [легиона даймонов?] по смерти хозяина-вызывателя его?
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 22 // ЧАРОДЕЙ
            (мог ли проклясть?)

  

   О, господин Гоголь - истинный чародей..!

   В.Г. Белинский "О русской повести

   и повестях г. Гоголя"

  

   Какому хочешь чародею

   Отдай разбойничью красу...

   А.А. Блок "Россия", 1908 г.

  

   Россия уподоблялась символическому образу спящей

   пани Катерины, душу которой украл страшный колдун,

   чтобы пытать и мучить ее в чуждом замке... В колоссальных

   образах Катерины и старого колдуна Гоголь бессмертно выразил

   томление спящей родины - Красавицы, стоящей на распутье между

   механической мертвенностью и первобытной грубостью.

   Андрей Белый "Луг зеленый", гл. II, 1905 г.

           
            Во всех справочниках указано, что надпись на чёрном надгробном камне Гоголя, - "Голгофе", простоявшем на его могиле вплоть до 1952 г., - "Горьким словом моим посмеюся" взята из книги пророка Иеремии (XX, 8).
            Но в каноническом русском синодальном переводе Библии этот стих выглядит несколько иначе, а именно: "Ибо, лишь только начну говорить я, - кричу о насилии, вопию о разорении, потому что слово Господне мне и в повседневное посмеяние".
            Короче, совсем не то, или почти не то...
            Так я теперь такую "думку гадаю": в свете всего вышеизложенного в качестве послестрочие к последнему жизненному циклу Гоголя гораздо уместнее подошли бы иные стихи из той же главы Иеремии (словно обращавшемуся к своему Вию; Вий - в восточнославянской мифологии - дух, несущий смерть):
            "Ибо так говорит Господь: вот, Я сделаю тебя ужасом для тебя самого и для всех друзей твоих" (Иер.: XX, 4)...
           
            Если хотите, то по-нашему, в связке "Гоголь-Русь" (и кто здесь в ком отражался, - суть уже не так важно, ибо "на зеркало неча пенять, коли рожа крива", - эпиграф к "Ревизору") произошло то, от чего позже предостережёт всех мистиков Ф. Ницше в своей книге "По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего":
            "146. Wer mit Ungeheuern kДmpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.
            146. Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя".
            И особо жутко вышеприведённая цитата смотрится на фоне слов самого Гоголя из его "Завещания": "Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастанья и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся..." ("Выбранные...", гл. I).
           
            И уже совсем жутко:
            "По поводу "Мёртвых душ" могла бы написаться всею толпой читателей другая книга, несравненно любопытнейшая "Мёртвых душ", которая могла бы научить не только меня, но и самих читателей...
            И хоть бы одна душа заговорила во всеуслышание! Точно, как бы вымерло всё, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то "мёртвые души"...
            Знаю, что дам сильный ответ Богу за то, что не исполнил как следует своего дела; но знаю, что дадут за меня ответ и другие. И говорю это НЕДАРОМ. Видит Бог, говорю НЕДАРОМ!" ("Выбранные места..." XVIII, 'Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо первое).
            "Чему смеетесь? над собою смеетесь!" - эта фраза городничего (приписанная к "Ревизору" лишь в 1842-ом, "озлобленном" уже, году) так же содержит в себе скрытый "лирический намёк" автора к господам зрителям...
            Намёк, схожий по едкости с фразой, вырвавшейся у Гоголя 5 мая 1839-ого, когда он сообщал выехавшему из Италии Погодину новость о том, что Иосиф Виельгорский умирает: "Не житьё НА РУСИ людям прекрасным. ОДНИ ТОЛЬКО СВИНЬИ там живущи" (про чушек-хрюшек и легион бесов [мёртвых душ?!] см. выше).
           
            А вот фрагмент и ещё одного его "недаром":
            "Завещаю вообще никому не оплакивать меня, и грех себе возьмет на душу тот, кто станет почитать смерть мою какой-нибудь значительной или всеобщей утратой...
            Завещанье мое немедленно по смерти моей должно быть напечатано во всех журналах и ведомостях, дабы, по случаю неведения его, никто не сделался бы передо мною невинно-виноватым и тем бы не нанес упрека на свою душу" ("Выбранные...", глава I, датируемая 1845 г.)
            Мы уже помним, что слово 'грех', произносимо и ранее автором в 'особых' случаях. Не это ли обстоятельство особо насторожило С.Т. Аксакова (уже на собственном примере знакомый с силой гоголевских проклятий), в письме к сыну Ивану от 14 января 1847 г. написавшего:
            "Может ли быть безумнее гордость, как требование, чтоб, по смерти его, его завещание было немедленно напечатано во всех журналах, газетах и ведомостях, дабы никто не мог отговориться неведением оного?"
            А ведь знал же, заранее знал, не мог не знать, что многие его требования из завещания практически не удовлетворимы, - взять хотя бы тот же "грех" неоплакивания:
            "[по смерти его]... горевала Москва, горевал Петербург, горевала и вся Россия, внезапно обнаружившая, что осталась без Гоголя. Она как бы хлынула в эти дни в Москву, затопила её улицы, Никитский бульвар и на руках вынесла гроб его из квартиры" (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.6, гл3, 6; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
           
            Сознательно ли он готовил почву для финального своего проклятия, или же просто разыгрывал самого же себя, раннего:
            "Вот прокурор! Жил, жил, а потом и умер! И вот напечатают в газетах, что скончался..." (Чичиков в 'М.д.', гл. 11)?
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 23 // СУБЛИМАЦИЯ
            (мог ли проклясть?-2)
           

   От любви ко всему миру до ненависти

   к своему ближнему - один шаг.

   (кто-то где-то)

  

   Веровать в бога не трудно...

   Нет, вы в человека уверуйте!

   А.П. Чехов "Рассказ старшего садовника"

           
            "Во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке... Если бы... они открылись вдруг и разом перед моими глазами... я бы повесился... С тех пор я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственной ДРЯНЬЮ... Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего... он бы точно содрогнулся",- это фрагмент из его "Переписки" ("Выбранные..." XVIII, 3), в словах этих слышится и дрожь отвращения, и упоение позором...
           
            "Я уже от многих своих гадостей избавился тем, что передал их своим героям, обсмеял их в них и заставил других также над ними посмеяться" ("Выбранные...", XVIII, 3);
            "Мои сочинения ... связались чудным образом с моей душой" ("Выбранные...", XXIII).
           
            Сейчас пара отступлений-напоминаний по теме "теория подсадки":
            1) ещё раз напомним, что Гоголь был в теме её нюансов: "Скажите, Николай Васильевич, - спрашивал я, - как так мастерски вы умеете представлять всякую пошлость? Очень рельефно и живо!" Легкая улыбка показалась на его лице, и после короткого молчания он тихо и доверчиво сказал: - "Я представляю себе, что чёрт, большею частью, так близок к человеку, что без церемонии садится на него верхом и управляет им, как самою послушною лошадью, заставляя его делать дурачества за дурачествам" (Д.К. Малиновский. Записки Об-ва истории, филологии и права при имп. Варшавском университете. 1902, вып. I, отдел II, стр. 90; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            2) напомним и опасения С.Т. Аксакова и конкретизацию этих опасений самим Гоголем: "В письме вашем слышно, что вы боитесь, чтобы я не сел на вас верхом..." (Гоголь - С.Т. Аксакову, 16 мая 1844 г.).
           
            А теперь попробуем представить под Гоголем вместо Аксакова... РОССИЮ.
            Даём теорию: через попытку избавления от своих гадостей через своих героев он садился верхом и на неподготовленных (читай: не защищённых энергетически; читай дальше: морально неподкованных) читателей, заманивая их конфеткой-смехом,- но на деле-то мы помним, что "не мог бы ни один человек в свете рассказать, что было в душе у колдуна; а если бы он заглянул и увидал, что там деялось, то уже не досыпал бы ночей и не засмеялся б ни разу" ("Страшная месть"); и разбирайся потом: где здесь "видимый смех", а где "невидимые слёзы"...
           
            "Сели его "элементы" на голову русскую и как шапкой закрыли всё. Закрыли глаза всем... "Темно на Руси", но это, собственно, темно под гоголевской шапкой"
            (В.В. Розанов "Мимолётное"), - "тьма, пришедшая со Средиземного моря", от самого от Рима от гоголевского, накрыла всех...
            Здесь корень, здесь - МЕТАФИЗИКА! Ибо и до сих пор, как и в финале его "Портрета", сублимированное зло, как таковое, остаётся неуничтожимо (избежавший уничтожения портрет гуляет по свету, оказывая своё губительное действие на людей), оно продолжает осуществлять свою пагубную роль...
           
            "Посмотрите, - говорил мне один, - какая тяжелая, страшная насмешка в окончании этой книги.- Какая? - спросил я выпучив глаза.- В словах, которыми оканчивается книга.- Как в этих словах?- Да разве вы не заметили? Русь, куда несёшься ты, сама не знаешь, не даешь ответа. - И это говорят серьезно, с искреннею, глубокою грустью" (C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем").
            В.М. Шукшин в рассказе "Забуксовал" увидел аналогичный символ.
            Он озадачивает своего героя, простого совхозного механика Звягина, таким забуксованным озарением:
            "Русь-тройка*, всё гремит, всё заливается, а в тройке - прохиндей, шулер... Так это Русь-то Чичикова мчит? Это перед Чичиковым шапки все снимают?.. А, может, Гоголь так и имел в виду: подсуроплю, мол: пока догадаются - меня уж живого не будет. А?"
     
           *оговоримся здесь, что у Гоголя на деле всё чуть сложнее: три коня в упряжи, Чичиков в бричке, но всем процессом управления заведует кучер Селифан (здесь суть уже не тройка, а пятёрка):
            "Так как русский человек в решительные минуты найдётся, что делать, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, то поворотивши направо, на первую перекрёстную дорогу, прикрикнул он: "Эй вы, други почтенные!" - и пустился вскачь, мало помышляя о том, куда приведёт его взятая дорога... Русский возница имеет доброе чутьё вместо глаз, от этого случается, что он, зажмуря глаза, скачет иногда во весь дух и всегда куда-нибудь да приезжает".
     
            ...Но куда заехали на этот раз? Во времена Гоголя был более-менее "план", покоящийся на примерах европейских, - свержение самодержавия и воцарение республики (Пушкин ровно за 100 лет до революции 17-ого года написал свою пророческую "Вольность", Лермонтов своё "Пророчество" посвятил тому же сюжету).
            Сейчас - что?! Претворять до конца план де-Кюстина ("Я часто повторяю себе: здесь всё нужно разрушить и заново создать народ" в XIV главе своей книги "La Russie en 1839")? - "Умри, Россия, чтоб царством духа расцвести"?
            Вот, кстати, ещё пара схожих "доброжелательных" мечтаний: "Либо миру быть живу, либо России" (А. Терц-Синявский "Сны на православную пасху", 1980); "Держава Российская - историческая клякса, нонсенс... СССР казался таким прочным, а где теперь? РФ тоже не из базальта. Ну-ка, скажи, поверит в эту прочность еврейское неверие мое?" (В. Новодворская "Огонек", 1993. No 13).
            ...Изменения однозначно назрели, неизбежность их очевидна, но в какую теперь сторону? Для меня очевидно и то, что моё поколение уже идёт на заклание; что и КТО будет дальше - ВОПРОС...
            Но мы, однако, уже сами забрели-заехали немного вперёд, - ибо это уже тема финала нашего рассказа...
           
            P.S.: "Гоголь смотрел на "Мёртвые души", как на что-то, что лежало вне его, где должен был раскрыть тайны, ему заповеданные" (А.О. Смирнова по записи П. А. Висковатова. Рус. Стар. 1902, сент.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            На деле же, как мы уже выяснили, "в тройке Чичиков":
            "Кто знал Гоголя коротко, тот не может не верить его признанию, когда он говорит, что большую часть своих пороков и слабостей он передавал своим героям, осмеивал их в своих повестях и таким образом избавлялся от них навсегда. Я решительно верю этому наивному, откровенному признанию" (Л.И. Арнольди "Мое знакомство с Гоголем" Рус. Вестн.,1862; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
           
            P.P.S.: "Россия, проснись: ты не пани Катерина - чего там в прятки играть! Ведь душа твоя Мировая. Верни себе Душу, над которой надсмехается чудовище в огненном жупане: проснись, и даны тебе будут крылья большого орла, чтоб спасаться от страшного пана, называющего себя твоим отцом.
            Не отец он тебе, казак в красном жупане, а оборотень - Змей Горыныч, собирающийся похитить тебя и дитя твоё пожрать" (Андрей Белый "Луг зеленый", гл. VIII; http://az.lib.ru/b/belyj_a/text_0440.shtml).
        
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 24 // СУБЛИМАЦИЯ-2
            (как опорожнение)
           
            Мы уже затрагивали выше эту мало эстетичную физиологическую тему (когда разбирали вопрос отношений Гоголя с Погодиным).
            Теперь придётся поговорить в той канве и о том, что своё творчество он воспринимал порой не иначе...
            Обратим внимание на один терминологически-сравнительный оборот:
            "Я даже позабыл, что я творец этих "Вечеров"... Да обрекутся они неизвестности! покамест что-нибудь увесистое, великое, художественное не ИЗЫДЕТ из меня.
            Но я стою в бездействии, в неподвижности. Мелкого не хочется! великое не выдумывается! Одним словом, умственный ЗАПОР. Пожалейте обо мне и пожелайте мне! Пусть ваше слово будет действительнее клистира. Видите ли, какой я сделался прозаист и как гадко выражаюсь. Всё от бездействия" (М.П. Погодину от 1 февраля 1833 г.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0220.shtml).
           
            Этот фрагмент ценен именно потому, что описывает нам подспудный процесс-аналогию гоголевского восприятия мыслетворчества, - именно через героев своих производил попытки он избавится от собственных "нелицеприятностей".
     
           P.S.: в качестве (на первый взгляд случайной) иллюстрации того, что подобные душевные опорожнения не всегда возымевают ожидаемый результат, возьмём сейчас историю про Толстого, его дневник и его суженую Софью Андревну (или "все несчастливые браки несчастливы одинаково"). Вернее, затронем эпизод, ставший первым камнем преткновения во всей череде их дальнейших супружеский "разночтений":
            "Толстой считал, что секретов от невесты у него быть не должно, и ещё до свадьбы показал Соне свои дневники. В них было все: карточные долги, пьяные гулянки, цыганка, с которой её жених намеревался жить вместе, девки, к которым ездил с друзьями, яснополянская крестьянка Аксинья, с которой проводил летние ночи, и, наконец, барышня Валерия Арсеньева, на которой три года назад чуть было не женился. Соня была в ужасе. Об этой стороне жизни она знала только понаслышке. Но и предположить не могла, что все ЭТО мог делать любимый, уважаемый ею человек..." (http://www.peoples.ru/love/tolstoy/).
           
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 25 // СУБЛИМАЦИЯ-3
            (дрянь)
           

Русь! чего же ты хочешь от меня?

какая непостижимая связь таится между нами?

Что глядишь ты на меня так, и зачем всё, что ни

есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..

Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?..

"Мёртвые души", гл.11

           
            "Скажите мне: зачем мне, вместо того чтобы молиться о прощении всех прежних грехов моих, хочется молиться о спасении Русской земли?" - писал о. Матфею Гоголь перед отъездом в Иерусалим.
            Не затем ли, что он уже успел принять на себя миссию "человека дождя", - обратив на себя внимание всей читающей России ("Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты на меня так, и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..",- "Мёртвые души", гл.11) и зациклив на себе её необъятно-иррациональное коллективное бессознательное?
            ...А затем произведя и "коллективное самосожжение":
            "Я глубоко убежден, что Гоголь умер оттого, что он сознавал про себя, насколько его второй том ниже первого, сознавал и не хотел самому себе признаться, что он начинал подрумянивать действительность" (Ю.Ф. Самарин - А.О. Смирновой, 3 окт. 1862 г. Вопросы Философии и Психологии, кн. 69, 1903, сент.-окт.; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml).
            "Я чувствовал всегда, что я буду участник сильный в деле общего добра и что без меня не обойдётся примирение многого, между собой враждующего. Об этом следовало бы молчать - тем более, что я всегда чувствовал, что это последует тогда, когда, я воспитаю себя так, как следует..." (С.П. Шевырёву, 13 мая 1847 г.), - но не "воспитал"...
            Максимализм Гоголя диктовал условия игры: чтобы творить красоту, нужно самому быть прекрасным; художник должен быть цельной и нравственной личностью; его жизнь должна быть столь же совершенна, как и его искусство. Служение красоте есть нравственное дело и религиозный подвиг. Чтобы исполнить долг перед человечеством, возложенный на него, писатель должен просветить и очистить свою душу. Одним словом, чтобы закончить 'Мертвые души', автору нужно стать праведником. Но не стал...
           
            Подтверждением версии "зацикленности" служат и такие его признания:
            "...преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования" (в письме А.С. Данилевскому от 9 мая 1842 г. по поводу первого тома "Мёртвых..."; http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/psc/Psc-0572.htm);
            "Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет "Мёртвых душ". Это пока ещё тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех (ибо ни одна душа из читателей не догадалась), раскрыться в последующих томах, если бы богу было угодно продлить жизнь мою и благословить будущий труд. Повторяю вам вновь, это тайна, и ключ от неё покамест в душе у одного только автора...
            Но некстати, я заговорил о том, чего ещё нет. Поверьте, я хорошо знаю, что я слишком дрянь. И всегда чувствовал более или менее, что в настоящем состоянии моём Я ДРЯНЬ И ВСЁ ДРЯНЬ, ЧТО НИ ДЕЛАЕТСЯ СО МНОЮ, кроме того, что богу было угодно внушить мне сделать, да и то было сделано мною далеко не так, как следует...
            Примем всё, что не посылается нам богом и возлюбим всё посылаемое, и, как бы ни показалось оно горько, примем за самый сладкий дар от руки его. Злое не посылается богом, но попускается им для того только, чтобы мы в это время сильней обратились к нему... испросив у него сил противу злу. Итак, возрадуемся приходу зла, как возможности приблизится ближе к богу..." (Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845 г.);
           
            Ключ в душе автора, а автор - "дрянь", а Русь - тройка, а в тройке мошенник...
           
            А эту цитату уже приводил, ну, да ещё раз напомню:
            "Кто увлечён красотами, тот не видит недостатков и прощает всё; но кто озлоблен, то постарается выкопать всю ДРЯНЬ и выставить её так наружу, что поневоле её увидишь" ("Выбранные места...", XVIII).
            И он "выкопал", показав "С ОДНОГО БОКУ всю Русь" (Гоголь - Пушкину,7 октября 1835 г.), и затем осознав непоправимость уже той недоделки:
            "Моя ошибка в том, что я мало обнаружил русского человека, я не развернул его, не обнажил до тех великих родников, которые хранятся в его душе. Но это нелёгкое дело..." (из черновика письма Гоголя - Белинскому, конец июля - начало августа 1847 г.)
           
            "В поле бес нас водит, видно..."
            Проклял ли, напророчил ли, но оставил ключик.
            200 лет ада (хронологическое уточнение см. в Приложении) и немного чистилища (второй том "М.д."), - не давались ему прочие тома задуманной трилогии, - не время...
           
            P.S.: "Друг мой, я не люблю моих сочинений, доселе бывших и напечатанных, и особенно "Мёртвых душ"... Была у меня точно гордость, но не моим настоящим... гордость БУДУЩИМ шевелилась в груди" (Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845г.).
            В первом томе Гоголь раскрыл перед читателем пугающую картину постепенного угасания человеческого в дворянах-помещиках. Во втором же томе он планировал: "характеры значительнее прежних", выражая "намерение автора было войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнаружив видней русского человека не с одной какой-либо стороны" (Гоголь - К.И. Маркову, 22 ноября 1847).
           
            P.P.S.: "Появление второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. Нужно принимать во внимание не наслаждение каких-нибудь любителей искусств, но всех читателей, для которых писались "Мёртвые души"...
            У нас ещё не сделавши дела и хвастают, хвастаются БУДУЩИМ!.. Нет, бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколения к прекрасному, пока не покажешь всей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого..." ("Выбранные..." XVIII, 4).
              
      ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 26 // ОПРАВДАНИЕ ГОГОЛЯ
            (сермяжная правда жизни)
           
            Прошу считать, что всё, что я наговорил о герое сего повествования прежде (выводя на свет божий всю "мерзость"), было - лишь следование его же собственной формуле: "Нет, бывает время... пока не покажешь всей мерзости... даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном" ("Выбранные...", XVIII, 4).
            Сейчас коснёмся как раз последнего (т.е. именно "высокого и прекрасного"), ибо именно Гоголю удалось сказать здесь много по-народному верного, открыть стороннему наблюдателю простую сермяжную правду, не доступную иным сверхобразованным умам.
           
            При всём при том, что всю морально-нравственную составляющую двух основных его художественных работ можно свести к двум протестным цитатам из них:
            1) "Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия", - всё эпикурейское вольнодумство человечества, возрожденная языческая мудрость, принцип "жизнью пользуйся, живущий!" - сокращается у Хлестакова именно в это изречение новой положительной мудрости ("Ревизор" 3, V);
            2) "Приобретение - вина всего", - такая на первый взгляд банальная и затасканная истина, которую он развивал в "М.д.", могла развиться именно в голове "не мудрствующей лукаво", - "...ему [Чичикову] мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всеми достатками: экипажи, дом отлично устроенный, вкусные обеды - вот что беспрерывно носилось в голове его"...
           
            ...Так вот, при всём при том, приведу сейчас ещё ряд особо поразивших меня (по глубине и простоте одновременно) гениальных без преувеличения мыслей его:
           
            =ВО-ПЕРВЫХ:
            "Забирайте же с собой в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собой все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымите потом! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдаёт назад и обратно!" ("Мёртвые души", гл. 6).
            И хотя по сути - это перифраз из пушкинской "Капитанской дочки", - где перед отъездом на службу Гринёв получает завет от отца: "Береги платье снову, а честь - смолоду", - мы не будем считать сейчас данное совпадение сознательным плагиатом.
            Поразимся лучше в очередной раз глубине формы и отточенности смысла данного назидательного посыла!..
           
            ...Отвлечёмся-ка на секундочку в сторону и заметим, что у художественного антагониста Гринёва - Чичикова, в отроческом периоде была иная отцовская установка:
            "...а больше всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибёшь на свете копейкой"; сравним, кстати, этот фрагмент с биографическим свидетельством об отце самого Гоголя: "Василий Афанасьевич выгадывал на каждой копейке. Его предсмертные письма Марии Ивановне из Лубен, куда он уехал лечиться, полны забот о деньгах... И умирая, он думал о тёлках и быках, о каком-то брянском купце, с которого нужно взыскать долг (и непременно ассигнациями), о продаже мест на ярмарке..." (И.П. Золотусский "Гоголь", ч.1, гл.1, 6; http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0230.shtml).
     
            Отвлечёмся ещё на секундочку от секундочки, дабы сказать, что и темой "копейки" Гоголь, очевидно, перекликается всё с тем же Пушкиным:
            "Взяли мою копеечку; обижают Николку!.. Николку маленькие дети обижают...", - не из этой ли реплики юродивого, жалующегося царю в "Борисе Годунове" вышел и сам маленький шинельный человек Николки Гоголя ("Зачем вы меня обижаете?", - Акакий Акакиевич из "Шинели")?..
            И "копеечка" чичиковская покатилась, видимо, оттуда же...
           
            =ВО-ПЕРВЫХ-II (переход к "во-вторых..."):
            "Гоните роскошь... гоните эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток, несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть" ("Выбранные...", XXI).
           
            =ВО-ВТОРЫХ:
            Помню себя, ещё в пору зелёной юности и то, как меня поразило тогда столь простое и ясное объяснение (!!!) того, что взяточничество и казнокрадство наших чинуш коренится в первую очередь на неуёмном стремлении к роскоши их жён:
            "...большая часть несправедливостей по службе и тому подобного, в чём обвиняют наших чиновников и нечиновников всех классов, произошла или от расточительности их жён, которые так жадничают блистать в свете большом и малом и требуют на то денег от мужей, или же от пустоты их домашней жизни... Мужья не позволили бы и десятой доли произведённых ими беспорядков, если бы их жёны хотя бы сколько-нибудь исполняли свой долг" ("Выбранные места...", II).
           
            Идея о "вредоносном" влиянии жён (на мужей), видимо, у автора давнишняя,- она проскальзывает ещё в письме 25-летнего Гоголя: "Что за лентяи эти москвичи! Ни дать ни взять, как наши малороссияне. Мне кажется, вам жёны больше всего мешают*" (Гоголь - М.П. Погодину, 2 ноября 1834 г.); но широкое обоснование получает именно в "Выбранных...".
            Во всяком случае (призовём признать это читателя), при всей своей наивно-простонародной сермяжности эта идея гораздо более точно объясняет механизм того процесса, который Достоевский, например, только обозначил, целиком списывая антинародность наших чинуш на завезённый в Россию Петром "немецкий обычай" тотального бюрократизирования социума ("...у нас уже 200 лет тянется это по самому лучшему немецкому образцу", - "Идиот", 3, I).
           
            *"Не корысти ради, а токмо волею, пославшей мя жены", - реплика отца Фёдора из "12 стульев", как классический пример оправдания среднестатистическим мелкобуржуазным добытчиком собственных мелкобуржуазных же интересов, отнюдь не всегда, кстати, согласующихся с общественными.
           
            =В ТРЕТЬИХ:
            "Будьте не мёртвые, а живые души..." (за два дня до смерти написал он это на клочке бумаги).
            "Точно, как бы вымерло всё, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то "мёртвые души" (уронил по поводу отсутствия массовых откликов со стороны читателей на первый том его "Мёртвых...", - в письме из "Выбранных мест..." [XVIII, 1], датируемом ещё 1843-им годом).
            "И непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь; все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Всё глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в твоем мире!" ("Выбранные...", XXXII).
           
            Сам я, к примеру, всё чаще задумываюсь над скрытой глубиной этих фраз.
            Смотришь иной раз вокруг и только ахаешь, - и впрямь вокруг люди-зомби, и впрямь "дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножие всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств и нет нигде свободы в её истинном смысле" ("Выбранные места...", гл. XXIV).
            И всё понятнее становится гоголевское желание "живо, в живых примерах, показать тёмной моей братии, живущей в мире, играющей жизнию, как игрушкой, что жизнь - не игрушка" (Гоголь - М.А. Константиновскому, апрель 1850 года), - ибо и впрямь большинство из нас живёт так, будто никогда не умрёт, а умирает, будто никогда и не жило...
           
            =P.S. (ОКОЛЬНОЕ):
      Ниже обратися к намёкам автора на отношение бричкозаседателя Чичикова (оседлавшего тройку-Русь) к иудейскому роду-племени* (или пародии на оное?):
            1) Чичиков подробно рассказывает об изобильных землях, куда он выводит купленные души: "теперь земли в Таврической и Херсонской губерниях отдаются даром".
            А ведь это были земли, в которые ещё со времён Екатерины II "купцы и мещане из христиан, согласно общему правилу, переселяться из внутренних губерний никак не могли. В декабре 1791 указ Екатерины предоставил евреям право жительства и мещанства в осваиваемой Новороссии - Екатеринославском наместничестве и Таврической области (вскоре это - Екатеринославская, Таврическая и Херсонская губернии), - то есть открывал евреям новые обширные области" (А. И. Солженицын "Двести лет вместе" ч.1, гл.1; http://lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/200let.txt).
            2) Да, собственно, и сам анекдот про фальшивые подати ревизских душ - это, по-нашему, не что иное, как переиначенный пример одной классической еврейской аферы:
            "...Ещё то вызывало между властями и кагалами, что кагалы, единственно уполномоченные собирать подушную подать с еврейского населения, 'скрывали "души" при ревизиях", утаивая их в большом размере. "Правительство хотело знать точную численность еврейского населения, чтобы взыскивать соответствующую податную сумму", большая забота была узнать эту численность... имели место каждый год недоборы податей и не только не покрывались, но нарастали год от году.
            Недовольство столь несомненной утайкой и недоимками (вместе ещё с контрабандным промыслом [кстати, - ещё одна доходная статья, связанная с делом гр. Чичикова]) высказывал еврейским представителям сам Александр I. В 1817 был издан указ о снятии наросших штрафов, пеней и всех прежних недоимок, прощены все, подвергнутые взысканиям за неверную прописку душ, - но с тем условием, что отныне кагалы будут подавать все честно. Однако и это "не принесло никакого облегчения. В 1820 г. министр финансов заявил, что все меры, направленные к экономическому оздоровлению еврейского народа, остаются безрезультатными... Многие из евреев скитаются без документов; новая перепись установила такое число душ, которое вдвое, втрое и даже более превысило цифры, раньше указывавшиеся еврейскими обществами"..." (А. И. Солженицын 'Двести лет вместе' ч.1, гл.2; http://lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/200let.txt).
           
      *"Услуги" еврейские как гвозди в руки мои, ласковость еврейская как пламя обжигает меня. Ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо, обвеянный этой ласковостью, задохнется и сгниёт мой народ. Ибо народ наш неотесан и груб. Жёсток. Все побегут к евреям. И через сто лет "все будет у евреев" (В.В. Розанов "Опавшие листья", 1913-1915).
     
            Призрачность же легенды о том, что "анекдот" этот был заимствован Гоголем у Пушкина подробно разбирает Юрий Дружников в работе "С Пушкиным на дружеской ноге":
            "Пушкину Гоголь сообщил, что "начал писать "Мертвых душ". Странно, однако: нет ни намека на подарок в виде сюжета, ни мерси. В 1836 году в письме к Жуковскому из-за границы, подробно описывая замысел "Мертвых душ", Гоголь также ни словом не обмолвился о подарке Пушкина. Говорить об этом Гоголь начал только в марте 37-го, узнав о смерти Пушкина [ещё один грамотный пиар со стороны Гоголя в качестве раскрутки для своего главного детища?]. Стало быть, последний не мог уже ни подтвердить, ни опровергнуть.
            ...В 35-м Гоголь написал Пушкину: "Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь". Теперь, спустя 12 лет, эта мысль перекочевала в уста Пушкина. Оказывается, Пушкин ему советовал "изъездить вместе с героем всю Россию". Про впечатления Пушкина от чтения "Мертвых душ" ("Боже, как грустна наша Россия!" воскликнул якобы Пушкин) мы также знаем только от Гоголя. Набоков по этому поводу резонно замечает: "тоже, кажется, придумано Гоголем".
            ...Бросается в глаза противоречие: если Пушкин сам подарил Гоголю сюжет и объяснил, что можно через него показать всю Россию, то почему Пушкин так удивился, когда Гоголь читал ему первые главы "Мертвых душ", и даже в восхищении от собственного сюжета воскликнул: "Боже!" Кстати, это эмоциональное "Боже!" постоянно встречается в текстах Гоголя. И неужто Пушкин от Гоголя узнал, что Россия грустна?"
            (http://lib.ru/PROZA/DRUZHNIKOV/GogolIPushkin.txt)
           
         ...............................................................................................................................................
           
      Гл. 27 // P.S. К ПУНКТУ 'ВО-ВТОРЫХ'
            (см. в предыдущей главе)
           

   Боже ты мой! и так много всякой

   ДРЯНИ на свете, а ты ещё жинок наплодил!

   Н.В. Гоголь "Сорочинская ярмарка", 1831 г.

  

   "Нет, - сказал сам в себе Чичиков, - женщины -

   это такой предмет, - здесь он и рукой махнул... -

   галантёрная половина человеческого рода, да и ничего больше"

   Н.В. Гоголь "Мёртвые души", гл. 8

  

           
            Не здесь ли, не в этом ли пункте, хочется спросить, искать нам и исток умеренного женоненавистничества Гоголя (единственного асексуала из всех наших великих и тем самым особо уникального)?
            Вообще-то я не особый сторонник различных сексуальных теорий (в отношении влияния на развитие личности), но приведу всё же сейчас по этому поводу один любопытный гоголевский [само?]анализ:
            "...Меня смутило также твоё известие о Константине Аксакове... Он просто дурачится, а между тем дурачество это неминуемо должно было случиться... И в физическом, и в нравственном отношении он остался девственник. Как в физическом, если человек, достигнув 30 лет, не женился, то делается болен, так и в нравств[венном]. Для него даже лучше [бы] было, если бы он в молодости своей по примеру молодёжи, ходил раз, другой в месяц к девкам. Но воздержание во всех рассеяниях жизни и плоти устремило все силы у него к духу. Он должен был неминуемо сделаться фанатиком..." (Гоголь - С.П. Шевырёву, 8 ноября 1845 г, Рим).
           
            ...Аксаков же старший в письме к Гоголю от 3 июля 1842 г. делает такое любопытное замечание:
            "Я очень браню себя, что одно просмотрел... крестьяне на вывод продаются [только] с семействами, а Чичиков отказался от женского пола".
            Поспешим сейчас признать справедливость данного замечания, - действительно, Чичиков скупает штабелями только мужиков (сказывается комплекс автора: "но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить" ['М.д.', гл.11]?). Да и вообще в литературной жизни своей данный герой, повинуясь воле автора, ведёт существование крайне целомудренное. Так, скажем, он отказывается от дворовой девки Фетиньи, которую Коробочка гостеприимно пыталась предложить ему на ночь:
            "Ну, вот тебе постель готова... Да не нужно ли ещё чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки?.."
              
         ...............................................................................................................................................
           
           Гл. 28 // P.S. К ПУНКТУ 'ВО-ВТОРЫХ'-2:
            ГОГОЛЕВСКАЯ ТЕОРИЯ ЧЕЛОВЕКА-БАБЫ И ЧЕЛОВЕКА-НЕБАБЫ
           
            "...Вы человек-небаба. Человек-небаба верит более самому человеку, чем слуху о человеке; а человек-баба верит более слуху о человеке, чем самому человеку. Впрочем, вы не загордитесь тем, что вы человек-небаба. Тут вашей заслуги никакой нет, ниже приобретения: так бог велел, чтоб вы были человек-небаба. Не унижайте также человека-бабу, потому что человек-баба может быть, кроме этого свойства, даже совершеннейшим человеком и иметь много таких свойств, которых не удастся приобрести человеку-небабе. Друг наш Погодин есть человек-баба - не потому, чтобы он вел не такую жизнь, как следует, или не имел твердости или характера, но потому, что иногда вдруг понесет от него бабьей юбкой. Это можно даже довесть до сведения его, потому что между нами должно быть отныне все просто и откровенно. Михаил Семенович [Щепкин], например, но он вовсе не человек-баба... он небаба, но он оказался человек <....> по поводу упомянутого ниже дела. Константин Сергеевич, например... но об этих господах не следует говорить: они совершенно в руце будущего. В русской природе то по крайней мере хорошо, что если немец, например, человек-баба, то он останется человек-баба на веки веков. Но русский человек может иногда вдруг превратиться в человека-небабу. Выходит он из бабства тогда, когда торжественно, в виду всех, скажет, что он больше ничего, как человек-баба, и сим только поступает в рыцарство, скидает с себя при всех бабью юбку и одевается в панталоны..." (Гоголь - Аксакову, 16 мая 1844 г., из Франкфурта).
           
            Из всего вышеприведённого, можно, по крайней мере, уяснить, что гоголевская теория человека-бабы и человека-небабы выходит уже за пределы чисто гендерных ограничений.
            Одно из объяснений термина "баба" даётся, в частности, в XXIV-ой главе "Выбранных мест...", носящее витиевато-расплывчатое заглавие: "Чем может быть жена для мужа в простом домашнем быту, при нынешнем порядке вещей в России". Автором предлагается здесь понять читателю, что под термином "баба" он подразумевает, прежде всего, "обабленных" мужиков:
            "...Если вы будете держать это в голове своей беспрестанно, то вы никогда не заедете без надобности сильной в магазин и не купите себе неожиданно для себя самой какое-нибудь украшенье для камина или стола, на что так падки у нас как дамы, так и мужчины (последние ещё больше и суть НЕ ЖЕНЩИНЫ, а БАБЫ)".
            А в XXII-ой главе той же книги представлен следующий синонимический ряд: "лентяй и пьяница есть баба и дрянь"; в гл. же XXIV проговаривается: "дрянь и тряпка стал теперь всяк человек; обратил сам себя в подлое подножие всего и раба самых пустейших и мелких обстоятельств..." ("тряпка", кстати, - одно из ранних его ругательств, - вспомним человека из Петербурга "пописывающего статейки" с говорящей фамилией Тряпичкин, к которому Хлестаков адресовал своё письмо, - "Ревизор", 4, VIII)...
            И ещё одно полупохабное синонимическое замечание: в письме к Анненкову от "Февраля 10-го, Ницца. 1844" (П.В. Анненков "Замечательное десятилетие") Гоголь не находит нужным видеть разницу между "картолюбием и б...любием" [какие литеры скрываются за этим запипиканным троеточием, думаю, любому мало-мальски интеллигентному человеку догадаться нетрудно].
           
            "Курица не птица, баба - не человек". Гоголь пошёл дальше и этой народной формулировки, - не курица, а хомяк:
            "...с русским ли человеком не наделать добра на всяком поприще! Да его стоит только хорошенько попрекнуть, назвав его БАБОЙ и ХОМЯКОМ... как из него уже ВМИГ сделается другой человек" (Гоголь - Н.М. Языкову, 21 декабря 1844 г., Франкфурт).
        
      P.S.: впрочем (одёргиваем мы сами себя), пОлно пустобрёхства!
      В нижеприводимом приложении возвращаемся к крайней степени сурьёзности...     
        
     
      +++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
           

  (приложение)    

Об одном пророчестве Гоголя

     
      ГЛ. 1 // ПРОРОК и ГРАЖДАНИН-С
     
      Основная социальная функция древнееврейских пророков состояла, как известно, в жестком обличении неправедных нравов подведомственного им рода-племени.
            Среди множества наших классиков, этих своего рода пророчествующих святых в миру (вспомним Томаса Манна, называвшего русскую литературу XIX века - "святой" [новелла "Тонио Крегера"]) Гоголь особенно выделялся своим старанием всячески подчеркнуть вышеозначенную социальную преемственность с ветхозаветными златоустами, - отражая волшебным зеркалом своего искусства его, общества, общественные же пороки:
     
            "В лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно - что-то близкое к библейскому ...во всех других землях писатель находится в каком-то неуважении от общества, относительно своего личного характера. У нас напротив... у всех вообще, даже и у тех, которые едва слышат о писателях, живёт уже какое-то убеждение, что писатель есть что-то высшее...", - финал главы "О лиризме наших поэтов" в "Выбранных местах из переписки с друзьями".
            И там же, уже в главе "В чём же, наконец, существо русской поэзии и в чём её особенность", добавляет:
            "Поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря, но исходят из своего народа. Это - огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил его".
           
            "Все начатое переделал я вновь, обдумал более весь план... Какой огромный, какой оригинальный сюжет! Вся Русь явится в нём!" - и страницей ниже: "Огромно велико моё творение, и не скоро конец его... Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом" (в письме Жуковскому, 12 ноября 1836 г.), - и в этом отрывке видна явная перекличка с ветхозаветным пророком Даниилом (Дан. Гл.5, - где персты руки человеческой начертали перед Валтасаром на извести чертога три таинственных слова).
     
            А вот чему был удивлён в своё время Анненков:
            "Тон письма [от Гоголя к себе, - мая 10-го <1844>] сбил меня совсем с толка, потому что я ещё не знал тогда, что роль пророка и проповедника Гоголь уже давно усвоил себе, что в этой роли он уже являлся г-же Смирновой, Погодину, Языкову, даже Жуковскому и многим другим, громя и по временам бичуя их с ловкостью почти что ветхозаветного человека" (В.П. Анненков "Замечательное десятилетие").
     
      ...............................................................................................................................................
     
           ГЛ. 2 // ГОГОЛЬ, ЛЕРМОНТОВ И "ГРУЗ 200"...
     

     ...говорят: Гоголь не любит России...

   C.Т. Аксаков "История моего знакомства с Гоголем"

           

Люблю Россию я, но странною любовью...

   "Родина" М.Ю. Лермонтова, 1841 г.

     
            Тот же Розанов же в работе "М.Ю. Лермонтов (к 60-летию кончины)", развивая одну из излюбленных своих тем, - о принадлежности к "тёмному" мистическому началу двух из трёх столпов нашей классической словесности, - Гоголя и Лермонтова, - отмечает:
            "Оба они имеют параллелизм в жизни здешней и какой-то нездешней. Но их родной мир - именно нездешний. Отсюда их некоторое отвращение к реальным темам...
            Оба писателя были явно внушаемы; были обладаемы. Были любимы небом... Оба были до того испуганы этими бестелесными явлениями, и самые явления - сколько можно судить по их описаниям - до того не отвечали привычным им с детства представлениям о религиозном, о святом, что они дали им ярлык, свидетельствующий об отвращении, негодовании: 'колдун', 'демон', 'бес'..."
     
            О Лермонтове подробнее мы будем говорить как-нибудь в другой раз, сейчас же персоны его коснёмся лишь мимоходом, ибо без этого небольшого отступления от основной темы, могут остаться недопонятыми и все наши дальнейшие размышления.
           
            Итак, "мистическое в поэзии Лермонтова надо объяснить" (И.П. Щеблыкин "Классика и современность", - Пенза: 1991).
            Ниже мы этим и попробуем заняться, но прежде дадим своеобразный небольшой вступительный обзор из воспоминаний современников и впечатлений потомков, связанных с психологической сутью личности Михайло нашего Юрьевича:
            "Он показался мне ненавистником рода человеческого вообще" (Н.И. Лорер "Из записок декабриста");
            "Тёмно-карие большие глаза пронзительно впивались в человека. Вся фигура этого студента внушала какое-то безотчётное к себе расположение... Ядовитость во взгляде Лермонтова была поразительна" Н.Ф. Вистенгоф "Из моих воспоминаний");
            "В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое, какой-то сумрачной и недоброй силой... веяло от его смуглого лица" (И.С. Тургенев "Литературные и житейские воспоминания");
            "Когда-то на смуглом лице юноши Лермонтова Тургенев прочёл 'зловещее и трагическое, сумрачную и недобрую силу, задумчивую презрительность и страсть'. С таким выражением лица поэт и отошёл в вечность; другого облика он и не запечатлел в памяти потомства" (Ю.И. Айхенвальд "Силуэты русских писателей". М.: Республика, 1994; статья "Лермонтов");
            "Дьявольски талант!" (Белинский о Лермонтове в письме В.К. Боткину 16-21 апреля 1840г.);
            "Пушкина я выше ставлю, у Пушкина это почти надземное,- говорил он,- но в лермонтовском 'Пророке' есть что-то, чего нет у Пушкина. Желчи много у Лермонтова,- его пророк с бичом и ядом... Там есть ОНИ!" (Достоевский в воспоминаниях В.В. Тимофеевой; "Ф.М. Достоевский об искусстве. Статьи и рецензии". М.: Иск. - 1973; статья "Из воспоминаний о Ф.М. Достоевском");
            "Каин русской литературы... один единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся... Пушкин - дневное, Лермонтов - ночное светило русской поэзии" (Д.С. Мережковский в очерке в 1908 г. "М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества").
            "Пушкин был обыкновенен, достигнув последних граней, последней широты в этом обыкновенном, 'нашем'.
            Лермонтов был совершенно необыкновенен; он был вполне 'не наш', 'не мы'...
            ...такого тона ещё не было ни у кого в русской литературе. Вышел - и владеет. Сказал - повинуются. Пушкин 'навевал'... но Лермонтов не навевал, а приказывал"
            (В.В. Розанов "О Лермонтове").
           
            И, наконец, фрагмент из уже цитируемой выше работы И.П. Щеблыкина, который, приводя строки из лермонтовского "Умирающего гладиатора" (1836), - "Не так ли ты, о европейский мир.../ К могиле клонишься?" - добавляет от себя: "Удивительное стихотворение, что оно предрекает человечеству?".
            Не берусь утверждать, что предрекало стихотворение, но замечу только, что вот сам автор его и после своей физической смерти, если выразиться языком Печорина, продолжал ещё играть "роль топора в руках судьбы", для нашей страны, во всяком случае.
            Для уточнения вышеприведённой неопределённости предлагаю читателю ознакомиться с рядом занимательных совпадений того, что он, посмертный, для нас, смертных, "предрёк" (приказал?):
           
            - через 100 лет после его рождения = 1914 - вступление России в Первую Мировую войну (попутное кстати 1: клубок Первой Мировой официально развязывается 15 июля [н.ст.], - в этот день, заметим также, исполнилось ровно 10 лет со дня смерти в Германии [!] великого русского писателя Чехова; попутное кстати 2: в день объявления войны [Германией - России, 19 июля по н.ст.] в возрасте 82-х лет скончался Александр Пушкин младший, сын А.С. Пушкина);
            - через 100 лет после смерти = 1941 - начало Великой Отечественной войны;
            - через 150 лет после рождения = 1964 - формально произошла смена хрущёвской "оттепели" на брежневский "застой" (причём, с точностью до дня: Лермонтов родился в ночь с 14 на 15 октября по н.ст., октябрьский пленум 14-ого октября 1964 года освободил Н.С. Хрущёва от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР); но если смотреть шире, то начавший с этого года период экономической стагнации означал уже медленное и верное проедание прежних достижений сталинского периода (при Хрущёве ещё развивавшихся по инерции), которое мы наблюдаем ещё и до сих пор; спустя несколько месяцев начинается реализация Косыгинской экономической реформы (на Западе официально именуемой реформой Либермана, - по имени главного консультанта Косыгина), в результате которой была создана модель фактически государственного капитализма, когда на смену социалистическому способу производства пришёл, по сути, товарный (государственно-капиталистический) способ производства.
            - через 150 лет после смерти = 1991 - окончательный развал СССР и приход к власти в России заокеанских пятоколонцев.
            P.S.: можно, конечно, всё вышеприведённое списать и на факт чистого совпадения, но, по-нашему, - здесь мы всё же вторгаемся уже в зону метафизики.
     

***

     
            ...И хотя оба наших зло/вещих гения имели между собою лишь шапочное знакомство, которое состоялось за год до смерти Лермонтова, - на именинах Гоголя 9 мая 1840-ого, и, видимо, не особо интересовались творчеством друг друга*, - всё ж были одного поля ягодки...
     
      *зима 1850-1851 гг., Одесса: "обед кончился. Хозяева и гости перешли в гостиную. Зашёл разговор о Лермонтове. Лев Сергеевич достал и показал гостям перчатку Лермонтова, снятую с его руки после дуэли с Мартыновым. Все с любопытством поглядели на эту реликвию, но Гоголь не обратил на неё ни малейшего внимания и, казалось, не слушал и рассказа хозяина дома о Лермонтове, которого Лев Сергеевич близко знавал", - Н.О. Лернер со слов А.Л. Деменитру. Рус. Стар.,1901, ноябрь; http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml]
           
            Для пущего доказательства этого посыла возьмём почти наугад несколько перекликающихся между собой фрагментов из наследия каждого:
     
            1)
            а) "Часто я думаю о себе: зачем бог, создав сердце, может, единственное, по крайней мере, редкое в мире, чистую, пламенеющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному душу, зачем он дал всему этому такую грубую оболочку? Зачем он одел все это в такую странную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения?" (из письма Гоголя к матери от 13 августа 1829 г.);
            б) "У меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, бог ли меня так создал, не знаю; знаю только то, что [являюсь] причиною несчастий других, то и сам не менее несчастлив..." ("Герой нашего времени", откровения художественного alter ego автора - Григория Александровича Печорина);
            в) свой психоанализ Лермонтов представил публике ещё и в стихотворении "1831-го июня 11 дня":

Моя душа, я помню, с детских лет

Чудесного искала...

Известность, слава, что они? - а есть

У них над мною власть...

Так жизнь скучна, когда боренья нет...

Мне жизнь всё как-то коротка

И всё боюсь, что не успею я

Свершить чего-то!..

Лишь в человеке встретиться могло

Священное с порочным. Все его

Мученья происходят оттого...

[сколь тесно здесь перекликается гоголевская "натура противоречий" и лермонтовская "врождённая страсть противоречить"].

           
            2)
            а) "Пожалуйста, не глядите на то, если какая колкость слетит с пера. Что толку в пресном молоке!" (Гоголь - С.Т. Аксакову 6 декабря 1847 г.);
            б) "Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины" (автор в предисловии к своему "Герою...").
           
            3) Ну, и в качестве бонуса ещё несколько печоринских откровений:
            "Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я так же очень достоин сожаления...";
            "У меня врождённая страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепью грустных и неудачных противоречий сердцу и рассудку";
            "Я никогда сам не открываю своих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали...";
            "Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права,- не самая ли сладкая пища для нашей гордости?";
            "Пробегаю в памяти моё прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения... И с той поры сколько раз уже играл роль топора в руках судьбы!"
     

***

     
      Но возвращаемся к ключевому руслу нашего размышления.
      ...В своё время, основываясь на одном замечании Гоголя, которое я привожу ниже, я лично для себя вывел надежду на то, что сакральной власти у 200-летнего юбилея Лермонтова уже не будет, что 200 лет - это уже не его период, а период возвращенного "солнца" - гармонии; вот это замечание:
            "ПУШКИН ЕСТЬ ЯВЛЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ, И МОЖЕТ БЫТЬ, ЕДИНСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ РУССКОГО ДУХА: ЭТО РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК В ЕГО РАЗВИТИИ, В КАКОМ ОН, МОЖЕТ БЫТЬ, ЯВИТСЯ ЧЕРЕЗ ДВЕСТИ ЛЕТ" (Н.В. Гоголь "Несколько слов о Пушкине", 1832).
           
            ...Прежде же, чем продолжить дальнейшие размышления, позволим себе обратимся мимоходом к вопросу о том, откуда же Гоголь мог взять именно это число ("200")? Ведь не с неба же, на самом деле! от каких-то логических аргументов он должен был отталкиваться.
            В качестве одного из возможных вариантов источников темы "200" можно, наверное, предложить такую сноску:
            "... нет, Россия молилась не напрасно. Она молилась в 1612, и спаслась от поляков; она молилась в 1812, и спаслась от французов..." (из восстановленного черновика Гоголя к Белинскому, конец июля - начало августа 1847г.); и предположить, что именно этот двухсотлетний период и вертелся у него в подсознании, когда он ненароком предсказал появление "реинкарнации" Пушкина?
            Но, думается, здесь можно найти и более простое объяснение. Сейчас говорю о рассказе "Записки сумасшедшего" (1833-1834), самого по себе изобилующего пророческими моментами и о жизненном финале Пушкина (об этом ниже), и о финале самого Гоголя.
         Так вот, на всём протяжении повествования этого рассказа даётся лишь одна "полусумасшедшая" "годовалая" дата, - "год 2000 апреля 43 числа". Она-то почти напрямую нам и объясняет суть двестилетия из "Нескольких слов о Пушкине". Гоголя, смело предположим, манило к себе, казавшееся тогда таким фантастически запредельным, "прекрасное далеко" рубежа второго и третьего тысячелетия (и "Русь-ТРОЙКА", - не отсюда ли?).
      А дата "2000" и по сути близка к "1999" (1799+200), да и графически недалека от тех "двухсот лет" ожидания появления второго Пушкина (200+0) [именно "второго", а пока не смены эпох вообще, - ибо речь у Гоголя именно о "явлении духа".
            Впрочем, думаю, что пунктуально цепляться за эту, прошловековую уже, дату 200-летнего юбилея А.С.П., не вполне было бы верно; ибо и та дата, которую мы выбрали для обнародования этой нашей теории (200-летний юбилей самого Гоголя), также в ход пойдёт, - "всё смешалось" в доме русской литературы.
                      
            Итак, 200 лет минули. Но кого же ждал Гоголь? Не того ли, кто сможет довести до логического конца то, что он сам, в конец запутавшийся, так и оставил на полдороге:
            "Где же тот, кто на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: ВПЕРЁД? Кто, зная все силы и свойства глубины нашей породы, одним чародейным мановением мог бы устремить на высокую жизнь? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему русский человек. Но века проходят за веками, позорной ленью и безумной деятельностью незрелого юноши объемлется ... и не даётся Богом муж, умеющий произносить его..." (Гоголь "Мёртвые души", том второй).
            Он ждал того, кто поймёт его, наконец; кто отыщет его ключик, ибо:
            "Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет "Мёртвых душ". Это пока тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех раскрыться в последующих томах... Повторяю вам вновь, что это тайна, и КЛЮЧ от неё покаместь в душе у одного только автора" (Гоголь - А.О. Смирновой, 13 июля 1845 г.)
            И ещё несколько цитат из "Выбранных мест...":
            "Вы станете покрепче всматриваться в душу человека, зная, что в ней КЛЮЧ всего. Душу и душу нужно знать теперь, а без того не сделать ничего"; (гл. XXVIII).
            "Мои сочинения ... связались чудным образом с моей душой" (гл. XXIII);
            "Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин" (гл. XVIII, 3).
           
            ...А пока мы имели "сон дешифровщика".
            Вероятно, строки современника Гоголя А.К. Толстого о его герое Поток-богатыре (из одноимённой баллады) есть случайное совпадение с пророчеством Гоголя, но мы им воспользуемся, дабы скрасить сумрачность нашей работы пущей краской художественности:
           

"... лет на двести ещё засыпает,

Пробужденья его мы пока поджидаем;

Что, проснувшись, увидит, о том и споём,

А покуда он не проспиться,

Наудачу нам петь не годиться".

("Поток - богатырь" 1, 201).

        
         ...............................................................................................................................................
           
            Гл. 3 // ТРИДЦАТЬ ТРИ И ДРУГИЕ...
           
            Напомним, что изначальный гоголевский план "Мёртвых душ" - 3 тома по 11 глав в каждом, или новозаветные христовые 33, должнующие быть в итоге...
            "О подражании Христу". Это название книги средневекового христианского мистика Фомы Кемпийского (ставшей настольной для Гоголя в последние годы его жизни), только и приходит здесь на ум.
            Позволим себе на сей счёт одну ироничную киноцитату:
            "Это не у него 33, это у меня 33!" (х/ф "Тридцать три", комедия, Мосфильм, 1965).
            Итак, общий план: описание характеров по дантовой восходящей морально-нравственной градации: от АДА через ЧИСТИЛИЩЕ к РАЮ...
            Но всем нам хорошо известно, что вместо того, чтобы осуществить этот поистине титанический план до конца, Гоголь (хоть позже и реализовал идею-фикс о 33-х в своей последнее книге, "Выбранных местах...", составленной из одного введения-предисловия и 32-х глав; кстати и М. Булгаков вслед за "учителем" свою последнюю главную книгу также соткал из 32-х глав и одного эпилога) "широко замахнулся, не совладел с громадностью художественного исполнения второго тома, да и прикинулся проповедником христианства" (С.Т. Аксаков - И.С. Аксакову, 14 января 1847 г.), застряв на АДЕ...
            ...И, осилив лишь опись пугающей картины постепенного угасания сути человеческого (в дворянах-помещиках от Манилова к Плюшкина), так и не добравшись "до тех великих родников, которые хранятся в его [русского человека] душе" (из набросков неотправленного письма Гоголя Белинскому,- конец июля - начало августа 1847 г.), погрузил Россию в многолетний хаос всесословного всесмешения (аки ту кошку, которую утопил в пятилетнем возрасте, играючи на пруду в Му-Му и Герасима).
            P.S.: "Любой гипнолог вам скажет, что наведение ПОРЧИ - это мощнейшее вербальное внушение негативного развития событий" (фрагмент из одной брошюрки по практической гипнологии).
           
            ...И вот ещё попутный вопрос, который не даёт мне покоя: видел ли он, представлял ли себе изначально хотя бы приблизительно реальный результат затеянного им труда, или же истинно по-наполеоновски главной целью самонадеянно посчитал тогда "ввязаться в бой", а там уж как бог рассудит?.. В пользу последней версии свидетельствует, кажется, одно из первых эпистолярных упоминаний им замысла своих "М.д." (Жуковскому, 31 октября 1836 г.):
            "Если совершу это творение так, как нуж<но> его совершить, то... [и, НЕ ДОГОВАРИВАЯ, сразу перескакивает на другую тему] какой огромный, какой оригинальный сюжет! Какая разнообразная куча! Вся Русь явится в нём!.."
            Ниже чуть добавит лишь только: "Ещё один Левиафан затевается" [напомним, кстати, что Левиафан вообще-то - это один из эпитетов сатаны в Ветхом завете]...
           
            ...Подробнее разбором данной теории мы займёмся ниже, пока же подбросим очередной художественно-мистический образ. "Редкая птица долетит до середины Днепра", - не себя ли опять напророчил он в этой своей, самой знаменитой, пожалуй, фразе? Гоголь - птица как раз где-то до "середины" и своей трёхтомной задумки и долетел (законченный "ад" первого тома + около 50% "чистилища" второго).
           
            Кстати о птичках.
            На вопрос "откуда образ птицы?" уточняем: гоголь-селезень, самец утки; "Гоголь... как вид, это близкий крохалю красивый нырок или утка Faligula, круглоклювая" (В. Даль "Толковый словарь живого великорусского языка"). И сам Гоголь в разговорах (когда отказывался от её второй паспортно-польской части,- "Яновский") подчёркивал, что его фамилия означает именно "птица" (уже неразделимая дефисной приставкой - единое целое суть)...
            "Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал?.. Чего же ты хочешь от меня?", - этим "заговором" из "М.д.-1" он уже метафизически фиксировал связь своей "птицы" с коллективным бессознательным той, с какой он так долго и настойчиво только заигрывал в "бирюльки" ("А ты не путай свою личную шерсть с государственной!", - х/ф "Кавказская пленница").
           
            Итак, АД...
            Не помню, у кого видел сравнение Гоголя с человеком в глаз, которого попал осколок зеркала злого тролля из сказки Андерсена ("Снежная королева"), и который после этого стал видеть всё в ложном свете. В том же русле размышлял, кажется, и Бердяев:
            "Гоголь не в силах был дать положительных человеческих образов и очень страдал от этого. Он мучительно искал образ человека и не находил его. Со всех сторон обступали его безобразные и нечеловеческие чудовища. В этом была его трагедия. Он верил в человека, искал красоты человека и не находил его в России. В этом было что-то невыразимо мучительное, это могло довести до сумасшествия. В самом Гоголе был какой-то духовный вывих, и он носил в себе какую-то неразгаданную тайну..."
            (Н.А. Бердяев "Духи русской революции" гл. I;
            http://lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/duhi.txt_Piece40.01)
           
            Виктор Ерофеев в работе "Розанов против Гоголя" отмечает:
            "В антигоголевском лагере оказался оскорбленный, объявленный сумасшедшим Чаадаев, писавший о "Ревизоре": "Никогда ещё нация не подвергалась такому бичеванию, никогда ещё страну не обдавали такою грязью".
            И ещё там же:
            "Если, по Мережковскому, Гоголь всю жизнь боролся с чёртом, то в розановской интерпретации творчество Гоголя обретает черты сатанического формализма, где самоценное слово, освобождаясь от человеческого смысла, становится ЧЁРНОЙ МАГИЕЙ" (http://lib.ru/EROFEEW_WI/rozanovprotivgogolya.txt).
            И ещё сюда же:
            "...О сатанинском смысле гоголевского смеха писал В. Розанов. Этот смех, по его мнению, явился, чтоб разрушить Россию" (И.П. Золотусский; http://www.interfax-religion.ru/?act=print&div=9826).
            И, пожалуй, сюда же до кучи и слова запоздало "прозревшего" Белинского:
            "Надо всеми мерами спасать людей от бешеного человека, хотя бы взбесившийся был сам Гомер" (во время написания своего сердитого письма своему прежнему протеже [июль 1847 г.], - по воспоминаниям В.П. Анненкова в "Замечательном десятилетии").
           
            ...По-нашему же: он И боролся, И магитезировал (ворожа-заговаривая), И разрывался между... ("Гоголь всё-таки пугался своего демонизма. Гоголь между язычеством и христианством, не попав ни в одно", - Розанов в "Опавших листьях").
            Одна мутная теория-образ: его сила в форме, которой он дал новую жизнь, дал волю, слившись с Россией в резонансном созвучии иррациональных проявлений, загипнотизировал её волшебным звучанием своей вербальной лиры. Затронул именно ту сторону русской ментальности, которая уже давно ждала своего гусляра. Растопив тьму бессознательного, выпустил в мир "легион бесов"... Заворожил-заколдовал Россию и, осознав это, и невозможность исправления этого, впал во второй половине своей творческой жизни в жесточайшую манию отрицания...
            Другая мутная теория-образ, - радиация дала течь: "Гоголь покоился на атомах. Атомный писатель. 'Элементы' 'первые стихии' души человеческой: грубость (Собакевич), слащавость (Манилов), бестолковость (Коробочка), пролазничество (Чичиков)... Отсюда-то его могущество. Сели его 'элементы' на голову русскую и как шапкой закрыли всё. Закрыли глаза всем... 'Темно на Руси', но это, собственно, темно под гоголевской шапкой" (В. Розанов "Мимолётное").
           
            ...Именно с ним на Русь могло прийти тёмное дисгармоническое начало, ибо по большому счёту ни до Гоголя, ни вне его Россия ещё не знала нигилизма. Он смог явиться своего рода катализатором данного процесса, - и именно с середины 19-ого века, появились первые признаки БОЛЬШОГО идейного отрицания, или того, что Достоевский назовёт "одержимостью бесовской".
           
            Ниже дадим очередные "случайности", сваливая в кучу различные окологоголевские теории и мнения.
            Начнём с довольно объёмной цитаты из работы человека, который, пожалуй, глубже всех прочих комментаторов Гоголя обозрел и описал его глубинно-потустороннюю сущность:
            "Гоголь, - так-таки решительно без мысли, не только у героев своих, но и у себя, если не считать 'Размышлений о божественной литургии' и писем к калужской губернаторше Смирновой, - толкнул всю Русь к громаде мысли, к необычайному умственному движению, болью им нанесённой, ударом, толчком. Сейчас за ним пошли не формальные, слабые, глиняные, сравнительно антихудожественные Рудины, Лежнёвы, Базаровы, пошли Рахметовы и Кирсановы, выбежал Чернышевский, выскочила Вера Павловна (в "Что делать?"); всё это слабо, ничтожно, неизваяно. Но вот в чём суть: все думают, все стараются думать. Вся Русь "потянулась из жил", чтобы убежать от мёртвых червяков Гоголя. Куда бежать?..
            ... и Русь, читая "Мёртвые души", не вспомнила даже, что Чичиков вместо Манилова мог бы попасть в деревню Чаадаева или Герцена, Аксакова или Киреевских, мог бы попасть в деревню Пушкина, или друзьям и ценителям Пушкина. Громада Гоголя валилась на Русь.
            - Нет мысли! Бедные мы люди!
            - Я буду мыслителем,- засуетился Чернышевский.
            - Я тоже буду мыслителем,- присоединился "патриот" Писарев...
            ... Так как в Гоголе самом не было никакой определённой великой мысли, как он толкнул Русь вообще не мыслью, не идеями, а изваянными образами, то движение, от него пошедшее, и не начало слагаться в кристаллы мысли, не приобрело правильности и развития, а пошло именно слепо, стихийно, как слепа и стихийна вообще область красоты, эстетическая.
            - Дальше от Гоголевского безобразия...
            - Но куда дальше, как - никто не знал. Рельсов не было. Был туман, в который двинулась Русь, и в котором блуждает она и до сих пор. Все бегут от прошлого, но куда бежать - никто не видит. Гоголь страшным могуществом отрицательного изображения отбил память прошлого, сделал почти невозможным вкус к прошлому,- тот вкус, которым был, например, так богат Пушкин. Он сделал почти позорным этот вкус к былому... Пушкин, как известно, лет на тридцать был совершенно забыт, "мёртвая душа", которую вышвырнул из сознания преуспевающий Писарев...
            ... И Русь захохотала голым пустынным смехом... И понёсся по равнинам этот её смех, круша и те избёнки на курьих ножках, которые всё-таки кое-как стояли, "какие нам послал Бог", по выражению Пушкина (в письме Чаадаеву). И это дикий безыдейный хохот,- сколько его стоит ещё на Руси" (В.В.Розанов "Гений формы (к 100-летию со дня рождения Гоголя)").
            И ещё из Розанова: "С Гоголя именно начинается в нашем обществе потеря чувства действительности, равно как от него же идёт начало и отвращения к ней" ("Пушкин и Гоголь", статья 1891 г.).
           
            Продолжим несколькими историческими комментариями:
            1) "...в 1847 году дворянская интеллигенция стала расходиться на полюса. Появились партии, исповедующие несовместимые друг с другом взгляды. В обществе началась идейная война" (И.П. Золотоусский "Пушкин в "Выбранных местах из переписки с друзьями").
            2) Именно с середины 19-ого века у нашей читающей публики пропадает интерес к либерально настроенным изданиям. Число подписчиков и падает в геометрической прогрессии, а в моду входят так называемые прогрессивные журналы. Впрочем, признаем, здесь подмешались ещё и общеевропейские влияния: так, в европейской философии, например, именно в 40-50 года 19-ого столетия произошёл сдвиг от классической её формы в сторону неклассической (метафизика).
            3) "Начиная с 60-х годов... аффект страха стал преобладающим в правящем слое... начались революционные движения... эти настроения реализовались в репрессии... получился порочный круг" (Н.А. Бердяев "Истоки и смысл русского коммунизма" III, 1). "Порочный круг", добавим от себя, который был разорван лишь с "грозой 17-ого года"...
         4) "...со времени Крымского поражения России (пятидесятые годы прошлого столетия) самостоятельная роль царизма в области внешней политики Европы стала значительно падать, а к моменту перед мировой империалистической войной [1914 г.] царская Россия играла в сущности роль вспомогательного резерва для главных держав Европы" (И.В. Сталин "О статье Энгельса 'Внешняя политика русского царизма" Письмо членам Политбюро ЦК ВКП(б) 19 июля 1934 года").
           
            "Гоголь в литературе - целая формация...
            Не меньше.
           Только "формация"-то эта "без бога, без царя".
            Пришёл колдун, вынул из-под лампсердика чёрную палочку, сказал, - Вот я
            дотронусь до вас, и вы все станете мушкарою" (В.В. Розанов "Мимолётное")
            Последняя мысль, кстати, любопытна в сравнении с одной оговоркой самого Гоголя,- когда, возвратившийся, наконец, в С.П.б после многолетней загранки, он здесь многому дивится, и в частности:
            "Всё так странно, так дико. Какая-то нечистая сила ослепила глаза людям, и бог попустил это ослепление..." (М.П. Погодину, начало октября 1848г.).
           
            И ещё в тему:
            "В русскую литературу ворвалась дотоле незнаемая, шумная и ошеломляюще живописная так называемая 'нечистая сила' в лице героев народного эпоса - чертей, виев, ведьм, привидений, вурдалаков, русалок".
            (Г. Грузман "Гоголь - птица дивной породы"; http://lit.lib.ru/g/gruzman_g/gogol.shtml)
            "С Гоголя водворился на России совершенно новый язык... Все гоголевские обороты, выражения быстро вышли во вошли во всеобщее употребление. Даже любимые гоголевские восклицания: 'чёрт возьми', 'к чёрту', 'чёрт вас знает', и множество других вдруг сделались в таком ходу, в каком никогда до сих пор не бывали. Вся молодёжь пошла повторять гоголевским языком" (В.В. Стасов "Училище правоведения ... в 1836-1842 гг.").

"В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам..."

(А.С. Пушкин "Бесы").

           
            Далее смотрим опять у Розанова в "Опавших листьях":
            "Словечки" великолепны. "Словечки" как ни у кого. И он хорошо видит, что "как ни у кого", и восхищаются, что бессмысленным восхищением и горд тоже бессмысленной гордостью... Никогда более страшного человека... подобия человеческого... не приходило на русскую землю";
            "... откуда эта беспредельная злоба?
            И ничего во всей природе
            Благословить он не хотел.
            (о Гоголе)";
            "... демон, хватающийся боязливо за крест.
            (он же перед смертью)".
            "Дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути, больших пузырьков... Это пришёл Гоголь. За Гоголем всё. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы. "Лишние люди". Тоскующие люди. Дурные люди".
           
            И под финал темы подсмотрим ещё у Розанова:
            "Страницы как страницы. Только как-то словечки поставлены особенно. Как они поставлены, - секрет этого знал один Гоголь. 'Словечки' у него тоже были какие-то бессмертные духи... И как оно залазет под череп читателя - никакими стальными щипцами этого словечка оттуда не вытащишь. И живёт этот 'душок' - словечко под черепом, и грызёт он вашу душу, наводя тоже какое-то безумие на вас, пока вы не скажете вместе с Гоголем:
            - Темно... Боже, как темно в этом мире!'
            ...- Грустно на этом свете, господа'.
            И не могло быть не 'грустно' душе такой особенной, и одинокой, и зловещей. С зловещей звездою над собой, пожалуй, - чёрною звездою в себе" (статья "Отчего не удался памятник Гоголю?").
        
         ...............................................................................................................................................
           
            Гл. 4 // СЛОВЕЧКИ
           
            "В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт", - эти слова из ранней статьи Гоголя о Пушкине ("Несколько слов о Пушкине") вполне заслуженно можно отнести и к самому произнесшему их.
            Безусловно, он верил в силу слова ("Солнце останавливали словом,//Словом разрушали города", - Н. Гумилёв "Слово" 1919 г.);
            понимал и то, что сила, стоящая за словом, обязывает к трепетности: "Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок бога человеку" ("Выбранные места из переписки с друзьями", IV);
            чувствовал магию сказанного = арабески-вязь-заговор ("Есть сила благодатная// В созвучье СЛОВ ЖИВЫХ,// И дышит непонятная,// Святая прелесть в них", - "Молитва" Лермонтова).
           
            Знал, вероятно, и власть самого заговора ("Слова не падают в пустоту",- "Зогар").
            Так, в письме Данилевскому, он самоуверенно заявит:
            "Властью высшею облечено отныне моё слово. Все может разочаровать, обмануть, изменить тебе, но не изменит моё слово" (Гоголь - А.С. Данилевскому, 26 июля 1841г., - теперь, кстати, он из "тёмных" уже оставался один, - неделю с лишним как отошёл Лермонтов).
            А в одной из черновых редакций "М.д." позволит себе проговориться, пойдя дальше логики перефразированной народной пословицы: "Произнесенное метко, всё равно, что написанное, не вырубливается топором" (и уточняется в другом месте: "... как мертва книга перед ЖИВЫМ СЛОВОМ", - "Мёртвые души", гл.11).
           
            Но, прежде чем прейти непосредственно к обзору "практического" применения его таланта в этой области потусторонних чувствований, позволим себе ещё небольшое вводное вступление.
            "Арабески". Это название для двухчастного сборника своих сочинений 1835 года выбрано Гоголем, думается, не только потому, что сборник тот представляет собой крайне разнопёрые по тематике и содержанию произведения,- это название точнее всего характеризует и то главное, что есть в Гоголе, - его ФОРМУ, его СТИЛЬ.
            Напомним, кстати, что:
            Арабеска (арабески) - это вид орнамента, - причудливое сочетание геометрических и стилизованных растительных мотивов, иногда включающих стилизованную надпись (под арабскую вязь или рукописную). Арабеска строится на повторении и умножении одного или нескольких фрагментов узора. Бесконечное, протекающее в заданном ритме движение узоров может быть остановлено или продолжено в любой точке без нарушения целостности узора. Такой орнамент фактически исключает фон, так как один узор вписывается в другой, закрывая поверхность (европейцы называли это "боязнью пустоты").
            Именно открытие этого стиля воистину принадлежит к величайшим достижениям Гоголя-прозаика (с точки зрения музыкальных форм стиль Гоголя лично мне больше всего напоминает блюз). Ибо именно здесь наблюдаются "самые смелые переходы от возвышенного до простого в одной и той же речи" (Гоголь в "Материалах для словаря русского языка" о его, языке, характерных свойствах).
           
            "Страницы как страницы. Только как-то словечки поставлены особенно..."
            А. Белый в статье "Гоголь" (гл. III; http://az.lib.ru/b/belyj_a/text_0440.shtml), касаясь гоголевской "ювелирной работы над словом" и пытаясь дать научное обоснование "ряда технических фокусов" его, приводит подробное описание более десятка различных литературоведческих приёмов (от обилия аллитераций и сложных эпитетов до утончённости параллелизма при использовании повторных и ассиметричных слов). Думаю, сам Гоголь многому из сказанного здесь о нём искренне подивился бы, ибо, в первую очередь, двигало им вовсе не математически высчитанное умение, а, что называется природный дар "от сохи". Гораздо точнее его "творческий метод" характеризуем, наверное, фрагментом из уже цитированной выше брошюрки по практической гипнологии, - о цыганском варианте скрытого эриксоновского гипноза:
            "Секрет цыганского гипноза заключается в том, что строя фразы, цыганки используют нестандартные лексические формы, повторы, т.е. слова следуют немного не в том порядке, к какому привыкло ухо, и сознанию, чтобы понять смысл, требуется дополнительное время. Также всё произносимое цыганкой имеет определённую волнообразную интонацию, что также служит для убаюкивания рассудка"...
           
            ...И, кстати, именно в отношении литературных стилей взгляды двух наших классиков, - Гоголя и Пушкина, нашли диаметральную свою противоположность.
            Но прежде чем перейти непосредственно к разбору этих взглядов, дадим пару исторических экскурсов:
            1) "Русская литература XVIII века была главным образом занята организацией стиха - проза оценивалась как низший род и принималась во внимание лишь в форме прикладного, ораторского искусства.
            ... Пушкин как завершитель этого классического периода ищет сближения канонического языка поэзии с живым языком - отсюда его постепенно растущий интерес к прозе" (Б.М. Эйхенбаум "Путь Пушкина к прозе";
            http://www.infoliolib.info/philol/eihenbaum/putkproze.html
            2) "За XIX век русская литература пережила три [прозаических] стиля: карамзинский, пушкинский и гоголевский" (Розанов подробно разбирает эти три стиля в статье "Гоголь").
           
            Сам Пушкин за образчик прозаического стиля почитал классицистический слог Карамзина (но сам значительно реформировал его).
            Отличительные свойства такого языка Пушкин определил в заметке "О прозе" (1822г.): "ТОЧНОСТЬ, КРАТКОСТЬ - вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей: блестящие выражения ни к чему не служат; стихи - дело другое".
            В статье "О предисловии г-на Ле-монте" (1825) те же требования появляются уже и в отношении поэзии: "Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности: просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения".
           
            Что это? Переход ли в стадию объективной творческой зрелости, или же сознательная установка на следование той формуле, которую сам Пушкин вложил в уста царя, наставляющего Феодора в драме "Борис Годунов" (1825):
        

"... не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому;

Как звон святой, он должен лишь вещать

Велику скорбь или великий праздник".

            Личной творческой эволюции Пушкина мы здесь подробно касаться не будем, ограничимся только лишь парой ещё цитат из него.
            В третьей главе "Евгения Онегина", которая писалась в 1824 году, он оговаривается:
        

"Быть может, волею небес,

Я перестану быть поэтом,

В меня вселится новый бес,

И, Фебовы презрев угрозы,

Унижусь до смиренной прозы..."

           
            А в шестой главе "Онегина", которая писалась двумя годами позже, признается:
            "Лета к суровой прозе клонят,
            Лета шалунью рифму гонят,
            И я, со вздохом признаюсь,
            За ней ленивей волочусь".
           
            ...Даю образ: Пушкин мне представляется мореплавателем по безбрежным просторам прозы, который, осознав вдруг, что корабль его предшественников двигался не так и не туда, снял с него паруса витиеватости и кинул их в море; сам же сел за весла 'точности и краткости' и медленно, но верно поплыл к выбранной им цели...
            Гоголь же в своём отношении к опыту своих предшественников был не столь категоричен и революционен. Он подобрал, брошенные Пушкиным паруса многословия, примостил их на своё проворное судёнышко и достиг таких вершин в лавировании по волнам изящной словесности, что, что и до наших дней повторить подобное удавалось лишь единицам.
           
            Примерно ту же мысль встретил и в работе Н.Н. Петруниной и Г.М. Фридлендера 'Пушкин и Гоголь в 1831-1836 годах':
           "Произведения Пушкина-прозаика выдержаны, как правило, от начала до конца в одной общей - ровной и сравнительно спокойной - тональности. Произведения же Гоголя 1830-х годов - и эта черта также сближает их с романтической прозой - построены на подчеркнутом, резко контрастном столкновении различных противоположных по своей тональности мотивов. Серьезное и возвышенное, с одной стороны, смешное и уродливое, с другой, хотя и обнаруживаются писателем в одной и той же действительности, но вместе с тем они образуют в его произведениях два различных, сталкивающихся между собой художественных плана, что заставляет автора прибегать соответственно к иным приемам и языку... ".
            (http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/im6/im6-197-.htm )
           
            Гоголь же пришёл и произвёл 'шок и трепет', - поистине революцию в русском литературном процессе:
           "Гоголь убил два ложные направления в русской литературе: натянутый, на ходулях стоящий идеализм, махающий мечом картонным, подобно разрумяненному актеру, и потом - сатирический дидактизм... Приученная к тону и манере повестей Марлинского, русская публика не знала, что и подумать о 'Вечерах' Гоголя. Это был совершенно новый мир творчества, которого никто не подозревал и возможности. Не знали, что думать о нем, не знали, слишком ли это что-то хорошее, или слишком дурное... Слава Марлинского сокрушилась в несколько лет, и все другие романисты, авторы повестей, драм, комедий, даже водевилей из русской жизни, внезапно обнаружили столько неподозреваемой в них дотоле бездарности, что с горя перестали писать... " (В.Г. Белинский 'Русская литература в 1843 году');
            "Появление сочинений Гоголя произвело такой резкий переворот в общественном и, в частности, в литературном сознании, что сочувствие или несочувствие к Гоголю определяло степень развития и способность к развитию самого человека' (Иван Аксаков в примечании к одному из отрывков из работы своего отца 'Истории моего знакомства с Гоголем"; С.Т. Аксаков, Полн. собр. соч., т. III, СПБ, 1886, стр. 335) (http://az.lib.ru/a/aksakow_s_t/text_0100.shtml)
           
            Да и сам Пушкин, видимо, первое время был крайне потряс и удивлён тем, с каким изяществом можно использовать эти устаревшие (на его взгляд) паруса "витийственного" стиля, что "лёгкость в мыслях необыкновенная" (a la хлестаковский стиль) может быть столь притягательна:
            "Вот настоящая весёлость, искренняя непринуждённая, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувственность! Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился" (отзыв Пушкина на "Вечера близ Диканьки", из письма к А.Ф. Войенкову, конец августа 1831 г.)
            Практика подобной опоэтизации прозаического слога была для него, по видимому, совершенно в новинку. Именно "поэзию" увидел и крайне удивился, - ведь до времени знакомства с гоголевским слогом сам он сторонился того критического мнения, что "у нас употребляют прозу как стихотворчество: не из необходимости житейской, не для выражения нужной мысли, а токмо для приятного проявления форм".
           
            Сейчас попытаюсь сострить.
            "Не дай видеть бог русский бунт, бессмысленный и беспощадный". Эти знаменитые строки из пушкинской "Капитанской дочки" в определённом контексте можно прочесть и иначе, - ибо "бунт" - слово нем. происхождения ("bunt") и на языке оригинала означает: пёстрый, яркий, разноцветный...
            Именно этого Пушкин и страшился, и остерегался в русской романтической, прежде всего, прозе. И Гоголь своим "ФОРМАльным" искусством ослепил его, и на время излечил даже от этой его "фобии"...
           
            Многое здесь объясняет, впрочем, и тот факт, что у Гоголя, как у неудавшегося поэта, не было того выбора, который имелся у более богатого в этом отношении Пушкина. Гоголь целиком и полностью реализует себя только в прозе, себя при этом любовно именуя "поэтом", а свою главную книгу подписав "поэмою".
            Ранний Белинский, кстати, также вслед за Пушкиным, очарованный стилем Гоголя, признавал его за поэтический: "...вот поэзия реальная, поэзия жизни, поэзия действительности, наконец, истинная и настоящая поэзия нашего времени" ("О русской повести и повестях г. Гоголя").
           
            Проза же Пушкина "... явилась как сознательный контраст к стиху, хотя и подготовленный произведенной им в стихотворном языке деформацией. На этот контраст указывал еще Шевырев: "Никто из писателей России и даже Запада, равно употреблявших стихи и прозу, не умел полагать такой резкой и строгой грани между этими двумя формами речи, как Пушкин" (Б. М. Эйхенбаум "Путь Пушкина к прозе"; http://www.infoliolib.info/philol/eihenbaum/putkproze.html).
            Кстати, сам Пушкин гораздо больше был озабочен как раз приближением поэзии к прозе:
            "Евгений Онегин" знаменует собой тенденцию внести в стих прозаическое течение фразы - преодолеть коллизию между стихом как таковым и простым повествованием. Достигнуто равновесие - но тем самым уничтожено ощущение стиха как особой формы речи" (Б.М. Эйхенбаум "Путь Пушкина к прозе").
            Попутно вспоминается здесь одна фраза творческого наследника Гоголя - М.А. Булгакова, органически не переваривающего рифмоплётства: "Я с детства терпеть не мог стихов (не о Пушкине говорю, Пушкин - не стихи)" (из письма к П.С. Попову от 24 апреля 1932г.).
           
         ...............................................................................................................................................
        
           Гл. 5 // СЛОВЕЧКИ - 2
           
            Во времена Пушкина уже широко разошлось в народе изречение М.В. Ломоносова, касающееся сравнения русского языка с другими-прочими:
            "Карл Пятый, римский император, говаривал, что испанским языком с Богом,
      французским - с друзьями, немецким - с неприятелем, итальянским - с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нём великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского и, сверх того, богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка".
            Пушкин вторит этой же мысли в своей статье "О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова" (1825), констатируя:
            "Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое
            превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива".
            И Гоголь добавляет от себя сюда же:
            "...всякий народ, носящий в себе залог силы, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера... Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово" ("Мёртвые души", гл. V);
           "Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок; всё зернисто, крупно, как сам жемчуг и, право, иное название ещё драгоценней самой вещи!" ("Выбранные...", гл. XV).
            Попутно вспомним ещё о паре замечаний в отношении магии "метко сказанного русского слова":
            а) "Гоголя нельзя передать по-французски... Всё характерное, всё наше, национальное по преимуществу (а стало быть, истинно художественное), по моему мнению, для Европы неузнаваемо" (Ф.М. Достоевский "Дневник писателя" за 1873 г.);
            б) "Найдите мне у Верлёна, Рембо, Бодлера образы, которые были бы столь невероятны по своей смелости, как у Гоголя. Нет, вы не найдете их..." (А. Белый "Гоголь" гл. I, 1909 г.; http://az.lib.ru/b/belyj_a/text_0440.shtml).
           
            ...Гоголь-художник - это в своём роде эстетический Эверест, - он чудесным образом сумел вобрать в себя весь животворящий магизм, до которого вообще развился русский язык его времени. Это какое-то первородное язычество... ворожба-заговор... магия звуков...
            Вот что о своём впечатлении от его творчества заявляет Розанов:
            "Перестаёшь верить действительности, читая Гоголя. Свет искусства, льющийся из него, заливает всё. Теряешь осязание, зрение и веришь только ему" ("Опавшие листья");
            "Между многими качествами сила Гоголя и власть его над читателями проистекает из изумительного чувства им русского слова. Никто так не знал русского слова, не чуял его духа и формы" ("Гоголь и его значение для театра");
            "Гоголь - какой-то кудесник" ("Гоголь").
           
            И закругляем эту главку такой загогулинкой (которую гораздо шире развернём в одной из будущих тем):
            пока он оставался верен своей интуиции ("комизму или гумору", - как выражался Белинский в статье "О русской повести и повестях г. Гоголя"), он гениально выдумывал мёртвые души, так гениально, что даже Пушкин поверил в их реальность. Гоголь рассказывает, что после чтения ему первых глав "Мёртвых душ", Пушкин произнес: "Боже, как грустна Россия". И прибавляет от себя знаменательную фразу: "Меня это ИЗУМИЛО: Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка". Уже действовала магия зачарования ("Вот нехотя с ума свела", - Софья в "Горе от ума").
        
      ...............................................................................................................................................
        
           
      Гл. 6 // 'ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЕКО'
           

   Вы знаете, что я весь состою из будущего,

   в настоящем же есмь нуль...

   Гоголь - А.О. Россету, 20 ноября 1847 г., из Неаполя

   (http://az.lib.ru/w/weresaew_w_w/text_0230.shtml)

  

   Ещё одно предчувствие, оно ещё не исполнилось,

   но исполнится, потому что предчувствия мои верны,

   и я не знаю, отчего во мне поселился теперь дар пророчества.

   Н.В. Гоголь. Из письма П. А. Плетневу;

   ПСС. Т. 11, с. 254.- М.: Изд-во АН СССР, 1952

           
            Виктор Ерофеев в работе "Розанов против Гоголя":
            "Какое нам сейчас, собственно говоря, дело до того, что небезызвестный литератор, философ и публицист конца XIX - начала XX века, фигура в достаточной мере спорная, чтобы иметь репутацию одиозной, Василий Васильевич Розанов испытывал острейшую неприязнь к Гоголю, преследовал его с поистине маниакальной страстью, разоблачал при каждой оказии?..
            ...Однако странно: такое упорство! Более двадцати лет ругать Гоголя отборными словами, публично, в книге, обозвать его идиотом, причем идиотом не в том возвышенном, ангельском значении слова, которое привил ему Достоевский, а в самом что ни на есть площадном, ругательном смысле... в самом деле, что ли, взбесился?
            Но почему именно Гоголя?..
            ...Розанов буквально был б о л е н Гоголем, но в его воображении Гоголем б о л е л а вся Россия, так что исцеление, освобождение от Гоголя имело для Розанова не только личный, но и социальный смысл.
            Розанов считал Гоголя роковой, вредоносной для России фигурой..."
            (http://lib.ru/EROFEEW_WI/rozanovprotivgogolya.txt)
           
            Итак, если и "проклял", то оставил ключик о времени возвращенного солнца (поставил слово "проклял" в кавычки, потому что повторюсь: "неча на зеркало пенять, коли рожа крива")...
            А пока, по нашей теории, - "ЧУДО" "СОЛНЦА РУССКОЙ ПОЭЗИИ" ОКОНЧАТЕЛЬНО ПЕРЕШЛО К ЕГО НОЧНОМУ ОТРАЖЕНИЮ.
            Уточню это странное заявление через несколько относительно объёмистых сносок:
        
         1) Использовал цитату из работы Ю.С. Степанова "Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования", - М., 1997. Статья "Слово": "Хотя этимологическое родство славянского, соответственно русского, слова "чудо" и греческого "кюдос" - "воинская слава, триумф", как бы "ореол славы и почёта царя и военачальника" было давно и прочно установлено, дальнейшее их концептуальное расхождение вызывало недоумения... Они устранены, поскольку Э. Бенвенист показал, что в греческой культуре "кюдос"... боги по своему усмотрению то предоставляют одной или другой из воинствующих сторон, то отнимают у неё, чтобы восстановить равновесие в сражениях, спасти того или иного вождя, почтившего их своими жертвоприношениями, или же просто в силу своего междубожественного соперничества... "кюдос" таким образом переходит от одного к другому... оставаясь невидимым и магическим элементом... чудом".
           
            2) Использовал и одну солярно-лунарную теорию, сложившуюся из следующих источников:
            а) "солнце нашей поэзии закатилось", - от этой знаменитой фразы покатились и многие дальнейшие солярные аллегории; пока представлю экскурс в историю данного образа, он - "из единственного извещения о смерти А.С. Пушкина, которое было напечатано 30 января 1837 г. в 5-м номере "Литературных прибавлений" - приложении к газете "Русский инвалид". Это извещение, написанное литератором Владимиром Федоровичем Одоевским (1804-1869), состояло из нескольких строк: "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! к этой мысли нельзя привыкнуть! 29-го января 2 ч. 45 м. пополудни".
            Этот некролог разгневал министра народного просвещения С.С. Уварова. Редактор "Литературных прибавлений" журналист А. А. Краевский был вызван к председателю Цензурного комитета, который объявил ему о неудовольствии министра: "К чему эта публикация о Пушкине?.. Но что за выражения! "Солнце поэзии!" Помилуйте, за что такая честь?.." (Русская старина. 1880. No 7).
            Возможно, что выражение "солнце нашей поэзии закатилось" было навеяно В. Ф. Одоевскому другим, весьма схожим, из "Истории государства Российского" (т. 4, гл. 2) Н. М. Карамзина. Там историк повествует, как на Руси восприняли весть о смерти Александра Невского в 1263 г. Митрополит Киевский Кирилл, "сведав о кончине великого князя... в собрании духовенства воскликнул: "Солнце отечества закатилось". Никто не понял сей речи. Митрополит долго безмолвствовал, залился слезами и сказал: "Не стало Александра!" Все оцепенели от ужаса, ибо Невский казался необходимым для государства и по летам своим мог бы жить еще долгое время".
            Для самого же Карамзина первоисточником послужил памятник русской литературы второй пол. XVI в. 'Степенная книга', в котором впервые на Руси была сделана попытка собрать воедино исторические сведения, содержащиеся в разных русских летописях. Фраза из 'Степенной книги' звучит так: '...яко заиде солнце земьля Рускоя' (http://bibliotekar.ru/encSlov/17/147.htm );
            б) ещё источник, - теория В.В. Розанова, получившая широкое распространение в символистской критике и представляющую антитезу Пушкина и Гоголя как представителей двух противоположных - светлого 'аполлоновского' и темного и дисгармонического "дионисийского" - начал. Сам Розанов отталкивался здесь, кстати, и от теории Бисмарка относительно противопоставления потенциально женственного русского национального характера и потенциально же мужественному германскому: "женственный русский элемент в сочетании с мужественным германским мог бы дать чудный материал для истории";
            в) Д.С. Мережковский, написавший в 1908 году сочинение "М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества", перезаимствовал в него вышеприведённый розановский образ-противопоставление, но уже применительно в отношении другого антисолярия: "Пушкин - дневное, Лермонтов - ночное светило русской поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя полюсами..." (http://www.repetitor.org/materials/lermontov5.html);
            г) Андрей Белый в статье 1909 г. "Гоголь" (гл. I-II) делает замечание в том же русле: "И самый страшный, за сердце хватающий смех, звучащий, будто смех с погоста, и всё же тревожащий нас, будто и мы мертвецы, - мертвеца, смех Гоголя!.. переходит в трагический рёв, какая-то ночь наваливается на нас из этого рёва: "И заревёт на него в тот день как рёв разъяренного моря; и взглянет он на землю,- и вот тьма и горе, и свет померк в облаках", - говорит Исайя (V,30)... Смех Гоголя - колдовской; взглянет на землю Гоголь, рассмеется - "и вот тьма и горе", хотя солнце сияет" (http://az.lib.ru/b/belyj_a/text_0440.shtml).
           
            Итак, резюмируем: в нашей литературе произошёл условный переход от дневного светила к ночному отражении, от чистого искусства к назидательной дидактике:
            "Известно, что Гоголь всю жизнь поучал. Поучал даже собственную мамашу, когда был гимназистом" (В.В. Розанов "Гений формы (к 100-летию со дня рождения Гоголя)");
            "Скажем нашу мысль без обиняков: наша текущая словесность ИЗНУРЕНА, ослаблена своим сатирическим направлением [человека с осколком зеркала тролля в глазе]. Против этого сатирического направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, - поэзия Пушкина может служить лучшим орудием [универсальность против 'однобокости']" (А.В. Дружинин "А.С. Пушкин и последнее издание его сочинений", статья 1865 г.; http://az.lib.ru/d/druzhinin_a_w/text_0150.shtml).
           
            ...И мы до сих пор тонем в киселе иррационального.
            Вопрос: не время ли "колебаться" в иную сторону, дабы вернуть утерянные некогда "точность и краткость", "пророчество и указание"?!
            Последнее закавыченное словосочетание взято из знаменитой пушкинской речи Достоевского:
            "Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зарождающегося в обществе нашем после целого столетия, с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению тёмной дороги нашей новым направляющим светом. В этом смысле Пушкин есть пророчество и указание".
           
            И ещё раз обратимся здесь к пророческому фрагменту из статьи Гоголя "Несколько слов о Пушкине" (1832): "Пушкин есть явление чрезвычайное... В нём русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла".
            ...Вернуть "точность и краткость" как "главные достоинства", но облагороженные уже пережитым опытом раздольно-разухабистого всесмешения; вернуть моду на универсальность как единственно логичное противопоставление тотальной "однобокости", - вот наша национальная теперешняя задача.
           
            Теперь дадим одну обширную цитату по теме универсализма:
            "И ещё одно провидческое замечание Гоголя - в письме к Пушкину 1835 года о замысле "Мертвых душ": "Мне хочется в этом романе показать хотя с одного боку всю Русь". Слову место! Именно с одного боку и показал Гоголь Русь. Потом с другого боку показал ее Тургенев. Потом еще с другого - Лесков... Достоевский... Толстой... Вы всегда можете определить, с какого боку высветил всю Русь тот или иной послепушкинский классик. Но с какого боку высветил нас Пушкин, - вы не определите. Откуда-то изнутри. Или извне и вместе с тем отовсюду. Из ничего и из всего. В общем, непонятно, откуда...
            "...Его считали философским идеалистом, индивидуалистом, русским шеллингианцем, эпикурейцем и представителем натурфилософии, истинным христианином (то есть православным), монархистом, воинствующим атеистом, масоном, мистиком и прагматиком, оптимистом и пессимистом, революционером, просто материалистом и даже, в соответствии с марксистской идеологией, историческим материалистом", - пишет Дружников и, вместо того, чтобы вместе с нами расхохотаться над этим сюрреалистическим списком, резонно прибавляет: - "В какой-то мере авторы всех этих точек зрения правы".
            А если, спустившись с философских высот, вспомнить, что Пушкина считали декабристом и царским угодником, космополитом и патриотом, негром и французом, природным русаком и убежденным европейцем, а также лучшим другом советских железнодорожников...
            ...Уникальность Пушкина в том и состоит, что он, находясь у нас в начале всех начал и при пересечении всех маршрутов от бесконечной древности к бесконечной будущности, знаменует эту бесконечность перспектив. И поэтому он неотразим, сколько бы страшной правды мы про него ни сказали. Есть один способ убить пушкинское обаяние: прицепить его к чему-то одному, конечному" (из послесловия Льва Аннинского к книге Юрия Дружникова "Дуэль с пушкинистами"; http://www.lebed.com/2002/art2812.htm).
           
            Пушкин - универсален, он - "НАШЕ ВСЁ".
            Придётся напомнить здесь источник и этого образа. А взят он взят из сочинения в четырех статьях (ст. 1, разд. 2) "Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина" (1859) писателя, литературного и театрального критика Аполлона Александровича Григорьева (1822- 1864):
            "Лучшее, что было сказано о Пушкине в последнее время, сказалось в статьях Дружинина*, но и Дружинин взглянул на Пушкина только как на нашего эстетического воспитателя.
            А Пушкин - НАШЕ ВСЁ: Пушкин представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что останется нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужими, с другими мирами. Пушкин - пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, - все то, что принять следует, отстранивший все, что отстранить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, - образ, который мы долго еще будем оттенять красками. Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после него было и будет правильного и органически - нашего...
            Вообще же не только в мире художественных, но и в мире общественных и нравственных наших сочувствий - Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии".
            [*Дружинин Александр Васильевич (1824-1864) - писатель, критик, автор двух статей о Пушкине под общим названием "А.С. Пушкин и последнее издание его сочинений" (1855)].
     
            И напоследок приведём проницательные строки Белинского из письма В.П. Боткину от 13 июля 1840 г., в которых В.Г., размышляя о "разнице между Пушкиным и Гоголем, как национальными поэтами", признаёт величие Гоголя, но оговаривался в то же время, что "только Пушкин есть такой наш поэт, в раны которого мы можем влагать персты, чтобы чувствовать боль своих и врачевать их" (http://lib.rus.ec/b/140067/read).
           
      ...............................................................................................................................................
        
     
        Гл. 7 // ПРЕКРАСНОЕ НЕДАЛЕКО
            (сермяжная правда жизни-2)
           
            Здесь мы уже почти вплотную подобрались к финалу нашего повествования.
            Итак, при всей своей прямолинейной наивности (нежелании признать, что "жизнь... сама куда выше наших с вами тупоумных теорий", - Пастернак в "Д-ре Живаго", и что "нужно жить, и Добчинскому", - Розанов в "Опавших...") он угадал главное (одно из главных):
            "Какие искривлённые, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как пред ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенный царю в чертоги" ('М.д.').
           
            Уточню простоту субъективного своего понимание вышеприведённого фрагмента посредством другого фрагмента, - из Фултонской речи У. Черчилля (5 марта, 1946, Вестминстерский колледж, Фултон, Миссури):
            "Я часто привожу слова, которые пятьдесят лет назад слышал от великого американского оратора ирландского происхождения и моего друга Берка Кокрана: "На всех всего достаточно. Земля - щедрая мать. Она даст полное изобилие продовольствия для всех своих детей, если только они будут её возделывать в справедливости и мире".
            Вот! всем всего хватит (во всяком случае, внутри одного социума)!!! если только каждый не будет тащить одеяло лишь в свою сторону...
           
            Китайцы, к примеру, это поняли давно.
            Вспомним статью-предвидение Розанова "Возможный 'гегемон' Европы" (1905 года), где он сверхтонким чутьём сумел просчитать ближайшие амбиции Германии (до первой мировой оставалось 9 лет, до второй мировой - 34).
            Сейчас бы он, вне сомнения, мог бы дать аналогичное заглавие и статье о Китае. Ибо именно эта страна обладает сейчас тем потенциалом, на который и упирал в первую очередь своё сермяжное внимание Гоголь.
            Китайцы давно поняли мораль из басни про лебедя, рака и щуку; они осознали, что:
            1) спасаться (читай: развиваться) можно только всей общиной, всем скопом;
            2) стремление к частно-собственническому мещанскому счастью (читай: роскоши,- культ которой там практически отсутствует) и есть главная корявая спица в колесе машины общенародного благоденствия.
           
            Мы же...
            "...Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет ещё ровно ничего, нет определённого отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьём водку..." ("вечный студент" Петя Трофимов, во втором действии "Вишнёвого сада", обличающий прочих героев пьесы, "жертв" крепостнического строя, - "...Владеть живыми душами - ведь это переродило всех вас...").
            Кстати, раз уж помянули опять тему двестилетия, заметим попутно, что главный герой чеховской же "Палаты No 6" доктор Андрей Ефимыч Рагин (гл.VII) в жестокие минуты внутреннего самокопания так же размышлял почему-то о том же периоде:
            "Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я не честен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалование... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, был бы другим"...
           
            ...А вот, впрочем, пример и из практической философии:
            "Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у меня постоянно деньги свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей. Иной раз, когда не спится, я думаю: 'Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами..." (купец Лопахин в том же втором действии "Вишнёвого сада" Чехова).
            Здесь опять позволим маленький отвлечённый литературоведческий комментарий:
            последняя приведённая мысль была, безусловно, заимствована автором из тех же "Выбранных..." [XVIII, 2]: "От души было произнесено это обращенье к России: "В тебе ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться ему?"... В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем");
            а вот ещё схожая мысль Розанова, который, вторя в этом вопросе и Гоголю, и Чехову, в октябре 1914 года запишет:
            "Дана нам красота невиданная
            И богатство неслыханное.
            Это - Россия.
            Но глупые дети
            все растратили.
            Это - русские".
           
            "Вся Россия - наш [вишнёвый] сад*" (тот же Трофимов в одноимённой комедии).
           
      *Чехов предвидел снос подгнившего "сада" своего времени, но несколько не в том свете, - он ожидал прихода новых Лопахиных с капиталистическим лицом, а они вдруг пришли с люмпенским....
           
            И теперь МЫ ВСЕ поставлены перед дилеммой:
            а) или мы сами переделаемся "сад" под "дачи", - скажу грубо: станем именно ЧУТЬ-ЧУТЬ МЕНЕЕ РУССКИМИ (см. теорию Бисмарка-Розанова про потенциальную женственность русских;// конечно, чистым всё кажется чистым, но при этом голубоглазые ангелы [при всём обилии моих претензий к ним как к биологическому подвиду] в своей душевной открытости органичны лишь в кругу себе подобных же и не смогут уже выжить во всё более сужающемся окружении тёмных демонов, - и миссия здесь таких по/граничников как я [не чистых, но сочувствующих] - быть буфером между тьмою и светом), освободимся от гипноза иррационального, и заново напитаемся "точностью и краткостью" ("да будет слово ваше: 'да, да', 'нет, нет'; а что сверх этого, ту от лукавого", гоголевская "арабеска" не есть норма и т.п.). Впрочем, по некотором сведениям, грядущая эра небесного знак России - Водолея, как раз несёт с собой именно ТОЧНОСТЬ и именно КРАТКОСТЬ;
            б) или же... за нас наш "сад" будут переделывать уже ДРУГИЕ... А мы так и будем гоняться за двумя зайцами, наивно подражая мифическому предку нашего двуглавого госсимвола:
            "Происхождение двуглавого орла уходит своими корнями далеко в прошлое. Первые, известные нам, его изображения, датируются XIII веком до н.э. Это наскальное изображение двуглавого орла, схватившего двух зайцев".
            (http://www.5ka.ru/33/40989/1.html)
           
            Лично я поднял бы руку за первый вариант. Пора, в самом деле, определиться, граждане, с выбором одного из двух стульев, между которыми сейчас помещена наша пятая точка. Иначе (обратимся опять к аллегории) наши разносторонние орлиные головы ожидает лишь ритуал погребения с весьма сомнительными почестями*.
     
            *Византийский историк Сфрандизи ссылается на один трагикурьёзный способ оказания 'царских почестей'. Описывая хронику судьбоносного 1453-го года, он оставляет воспоминание, что уже после того, как закончился штурм и Константинополь был взят войсками Мехмеда II, тело последнего императора Византии Константина XI сумели найти и опознать лишь по царским сапогам с орлами, которые тот носил. Султан Мехмед, узнав об этом, приказал выставить голову Константина на ипподроме, а тело похоронить с царскими почестями (Сфрандизи, "Большая Хроника" 3;9).
           
            ...Ибо очень хочется верить, что именно нам предстоит доделывать, нам предстоит "дописывать", как сам того и хотел сам автор:
            "По поводу "Мёртвых душ" могла бы написаться всею толпой читателей другая книга, несравненно любопытнейшая "Мёртвых душ", которая могла бы научить не только меня, но и самих читателей..." ("Выбранные места" XVIII. Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо первое).
           
            Хочется верить, что это нам предстоит:
            1) исполнять волю его завещания: "Будьте не мёртвые, а живые души" (т.е. ЖИВИТЕ, а не СУЩЕСТВУЙТЕ, - не отсюда ли и корень его "СУЩЕСТВователей"?);
            2) самим заслуживать свой золотой век:
            а) "Кто вышел из горнила испытаний чист и светел, как золото, натура того - благородный металл, кто сгорел или не очистился, натура того - дерево или железо... Для нас ясно и положительно одно: без бурь нет плодородия; без страстей и противоречий нет жизни..." (В.Г. Белинский в статье-рецензии "Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова").
            б) "Тот же самый молот, когда упадёт на стекло, раздробляет его вдребезги, а когда упадёт на железо, куёт его" ("Выбранные...", XXVII, - где Гоголь рассуждает "о своеобразности каждого народа" и о том, что "одни и те же события не могут действовать одинаковым образом на каждый народ");
            3) претворять в жизнь мечту, следовавшего за мыслью Бисмарка германофильствующего Розанова:
            "... теперешние её [России] несчастия, точно будто бы "разложения" и проч., есть что-то, очевидно, минутное, какое-то недоразумение, что-то невероятное и, очевидно, имеющее скоро пройти! Ах, если бы не плутоватость наша, национальная, почти в каждом; если бы не эта наша русская лживость; если бы нам немножко немецкой нравственной серьёзности, - не патетической, но ровной, спокойной - какая бы нация вышла на востоке Европы, какая судьба!"
            (В.В. Розанов "Возможный 'гегемон' Европы").
           
            P.S.: два опосредованных комментария к теме "путаницы":
            а) запутавшийся в себе Гоголь, запутал, кстати, и эту теорию: "...если немец, например, человек-баба, то он останется человек-баба на веки веков. Но русский человек может иногда вдруг превратиться в человека-небабу", - Гоголь - Аксакову, 16 мая 1844 г., из Франкфурта. Запутавшийся и потому ещё, что (по теории Бисмарка-Розанова) душа его самого была именно более русская, "бабская", иррационально-неорганизованная; впрочем, об этом он и сам где-то догадывался: "Всё-таки сердце у меня русское", - этот вздох-признание вырвался у него сразу же после характеристики "человека-небабы" М.П. Балабиной (в письме к ней же от 26 октября 1838 г.): "Но я вспомнил, что у Марьи Петровны есть черты римского характера, есть что-то твёрдое и сильное, есть наша воля и решительность на великие вещи..."
            б) надо "ВСЁ СПУТАТЬ" и "ВСЕХ ЗАПУТАТЬ", - на этом, заметим уже совсем опосредованно, основывается и теория предтечи и бесов Достоевского, и булгаковского Woland/а, - гоголевского юрисконсульта, устроившего в губернии "Мёртвых душ"-II великую путаницу (с помощью коловращения анонимных бумаг) и обратившего в хаос мало-мальски существовавший порядок (здесь зададимся вопросом, - не с себя ли рисовал он и эту "теорию анонимок": "Гоголь требовал особенно перечета наиболее диких и безобразных мнений ["о толках и мнениях публики" по поводу него самого и его сочинений]. Даже и не очень короткие знакомые Гоголя завалены были письмами подобного рода и подали повод думать, что любопытство это, под благовидным предлогом изучения отношений публики к его деятельности, прикрывает у него особый вид едкого тщеславия, которое способно ещё доставлять ему некоторого рода наслаждение", - В.П. Анненков в "Замечательном десятилетии"; сравни это также и с уже цитированным выше фрагментом из письма Гоголя М.П. Балабиной [от 7 ноября по н.ст. 1838 г.]: "Когда я был в школе, и был юношей, я был очень самолюбив; мне хотелось смертельно знать, что обо мне говорят и думают другие. Мне казалось, что все то, что мне говорили, было не то, что обо мне думали. Я нарочно старался ЗАВЕСТИ ССОРУ с моим товарищем, и тот, натурально, в сердцах высказывал мне все то, что во мне было дурного. Мне этого было только и нужно...").
           
            ...А сейчас немного подробнее о той тайне, над разрешением которой бился в своё время Розанов:
            "... до чего каждый русский сапожник и каждая портниха содержательнее, даровитее, духовнее, интереснее, фигурнее, изящнее, (именно: изящнее!) таковых же немцев, и далее, перечисляя по рубрикам, то же скажешь о русском во всех положениях, состояниях, профессиях. Что за тайна..." (В.В. Розанов "Возможный 'гегемон' Европы").
            Вальтер Шубарт в своей работе "Европа и душа Востока" наговорил о России и русскости вообще много точного и верного. Вот пара его афоризмов:
            "Западная культура - это культура запасов: товаров, ценностей, методов. Русская же культура - это культура расточения: вещей и людей. Русский не сомневается в неисчерпаемости мира".
            "Современная Европа - форма без жизни.
            Россия - жизнь без формы".
            Всё так. Но ошибкою, думается, было бы злоупотреблять этой "верой в неисчерпаемость", ибо бесконечное отсутствие формы может повлечь за собой, в конце концов, и неминуемую потерю содержания...
           
            И я, кстати, не вижу иного положительного смысла нынешнего развития российской модели ментальности, как только не в качестве подготовки к наиболее приспособленному выживанию в условиях некоего всеобщего мирового катаклизма, когда рациональные методы социоустройства уже перестанут действовать. Но мы всё-таки ведём речь именно о нормальной жизни и этой запредельной темы касаться сейчас не будем...
           
            Нам надобно будет научиться жить не только для культуры ("Культура сама по себе не есть оправдание жизни, она куплена слишком дорогой ценой порабощения народа", - Бердяев "Истоки и смысл русского коммунизма III, 1); не только для внутреннего мира (читай: потустороннего, - накопляя безмерные сокровища иррациональной энергии и плодя великих "колдунов), но не забывать при этом и об ЭТОМ МИРЕ, - т.е. о бытовой "бюргерской" стороне жизни.
            А о "колдунах" же заговорили вот почему:
            "Оккультный способности, по-видимому, являются частью национального характера... Русские привыкли воочию наблюдать смерть и страдания, и это развило их природную тенденцию к мистицизму... Россия больше других [стран] производила магов - духовных авторитетов; ни одна нация не имеет людей такой духовности, как Толстой и Достоевский или даже Розанов, Мережковский, Соловьёв, Фёдоров, Бердяев, Шестов. Безусловно, ни одна нация не производила людей хотя бы близких мадам Блаватской, Григорию Распутину или Георгию Гурджиеву. Каждый удивительно уникален", - к этому списку из книги Колина Уильямса "Оккультизм" (М.: Товарищество 'Клышников - Комаров и Ко, 1994.- ч.II, гл.8) с полным основанием можно добавить ещё и имя Гоголя.
           
            Да, своим гением Гоголь обязан некой душевной патологии. Не будь её, он, вероятно, стал бы учителем в гимназии, или скромным провинциальным литератором. Здоровая психика и гениальность - "две вещи несовместные". По-настоящему талантливое произведение - всегда сублимация душевной боли:
            "В душе больших художников нередко зарождается особый вид метафизического безумия, о котором писал Платон в "Пире", настаивая на том, что только люди, способные к безумию, приносят на землю глубокие откровения истины. Безумие Гоголя несло в себе исключительные черты".
            (http://lib.ru/EROFEEW_WI/rozanovprotivgogolya.txt)
           
            Но патология при этом не должна быть ни нормой, ни самоцелью:
           "Нужна вовсе не "великая литература", а великая, прекрасная и полезная жизнь. А литература мож. быть и "кой-какая", - "на задворках"" (В.В. Розанов "Опавшие листья").
         ...............................................................................................................................................
     
      Гл. 8 // НЕСКОЛЬКО ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ СЛОВ
           
            Те, кому могло показаться, что целью данной работы было опорочить имя Гоголя, рискуют впасть в заблуждение. Ибо, ставя всё на свои места, мы напротив:
            1) очищаем его, -
            "На Пушкина точно высыпали сор из ящика: и он весь пыльный, сорный загромождённый", - эти слова В.В. Розанова из его "Опавших листьев" ложатся калькой и на нашего героя;
            2) пытаемся его полюбить новой любовью, -
            "Я люблю вас,/ но живого,/ а не мумию.
            Навели/ хрестоматийный глянец.
            Вы,/ по-моему,/ при жизни/ - думаю -
            тоже бушевали./ Африканец!..
            Ненавижу/ всяческую мертвечину!
            Обожаю/ всяческую жизнь!"
            (В.В. Маяковский о Пушкине же в стихе "Юбилейное", 1924 г.);
            3) и параллельно подготовляем место для возвращения новых "точности и краткости" взамен до сих пор царствующих формально-пустословных "арабесок".
           
            А сейчас дам пару фактически-абстрактных примеров того, что (для тех, кто поймёт): "Он прочитал сочинение мастера" ("Мастер и Маргарита", гл. 29).
            Эта работа выкладывалась в сети частями, начиная с 1 апреля 2009 г. Ровно через месяц (на 1-ое мая) оформилась идея-догадка о том, что предсказание Пушкину про "белую голову" - о Гоголе (одна из ключевых догадок этой работы). Днём тогда же вздремнул и увидел сон: ровным плотным потоком (как буквы в строке) летели утки (гоголи?), как самолётики, не взмахивая крылами, летели слева направо, затем делали "мёртвую петлю", в обратную сторону превращаясь уже в листы-страницы...
            Для себя сделал вывод: он передавал привет (прощался со мной?), получив основную расшифровку-освобождение?
           
            Впрочем, был и ещё один "привет" от него.
            9-ого мая, в день именин Гоголя по старому стилю, отмечаемых им при жизни регулярно (про отмечание же дня рождения в воспоминаниях о нём ни разу, кстати, ни строчки) та самая сенс(-ша), о которой упоминал выше, нашла в моих нумизматических архивах одну нательную металлическую иконку, как оказалось, именно с образом гоголевского святого, - Николая Угодника. Эта иконка была найдена мною где-то лет 20 назад и лишь сейчас я узнал, кто на ней изображён и, что от неё идут какие-то "намоленные" излучения (повесил теперь её на видное место в своей комнате)...
            Воспринял это опять-таки как знак...
           
            Короче, Николай Васильевич, родной, надеюсь, ты не слишком гневишься на меня за то, что в дилетантских своих попытках пролить свет на истинную натуру твою я, может, где и перегнул свою критическую палку, но то ж "не корысти ж ради..."
            Как говорится, ничего личного...
            В конце концов, если хочешь, можешь считать меня своим "истинным братом и избавителем" (оборот из XXVII-ой главы "Выбранных мест...", завершающейся словами: "О, как нам бывает нужна публичная, данная в виду всех, оплеуха!").
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"