Яковлев Вениамин: другие произведения.

Хроника тюрьмы Санта Йохо

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:

Хроника тюрьмы Санта Йохо Антенна Дель Космо

Вениамин Яковлев
(космический роман)

Однажды один недалёкий инопланетянин спутал круги, по которым ему следовало вращаться согласно закону Кармы, и оказался на планете Мезо-Зойя. Пока пришвартовывался к земле его корабль, будущему человеку являлись мерцающие в воздухе таблички: “парфюмерная”, “дворовая”, “сортирная-сортировочная”, “инквизиторская”. “Я, наверное, попался, и здесь сделают из меня котлету в сортирной-сортировочной...” Тонкая душа был инопланетянин, светлая ему память.

Приземлился - никого. “А... я забыл включить клапан плоти”. Дух воплотился и... буква Бога “Й”-краткая... Его подхватили за руки и в такси, и в карцер, а оттуда в тюрьму.

“Пахнет не так”, - решил местный медик. Фамилии у медика не было, потому что он был никому не нужен, а только делал клистиры и уколы и для вида выслушивал людей.

“Земля - на ремонте. Осадное положение. Комендантский час. Тюремный режим. Снимай портки и быстро в сортировочную!” - командовал инспектор Гнутый. “Там тебя опишут-запишут-пригвоздят, куда следует приметят и поместят... Сиди и молчи, главное, не мешай работать”.

Пристала сумасшедшая: “Святой-гений-герой ты мой”... “Эй, парень, иди ноги мой!” - орала банщица в мужском отсеке, неудачная сексуальная подруга кочегара тюрьмы.

Одели-переодели - души не задели. Пришёл местный духовник Йохан Упырь, причастил, освятил, и поместили Энного для начала в самое бренное на свете место, в камеру “дворовая”. Людей там было видимо-невидимо, и все воры, хамы, сволочь, бандиты; дрались, матом крыли и побили чуть не до смерти Энного, почуя в нём голубую кровь. Энный было хотел им объяснить на своём плохом тюремном языке, что у него аура голубая, а не кровь, что он хочет быть как все, простым смертным... “А ты кто по матери-то?” - спросил не в бровь, а в глаз Главный Преисподний Володя Барабас. “Пошли его по матушке, нет у него матушки, от духа родился, вурдалаков сучий сын”.

Выбросили, короче, сутяжные люди Энного вон из камеры прямо на руки спящей охране.

Так Энн провёл вечность в дворовой.

“Какое счастье, что меня распределили в парфюмерную”, - подумал иностранец всему свету белу, когда его одевали в магическую Рубаху и повели к поэтам, богеме, психопатам и буржуа. Но до чего мерзко было в парфюмерной! Запахи - лучше, но фальшивые какие-то, смрадные, комодные. Богема сидела вкруг, курила Марию Хуану и пересказывала свои бредовые видения. Каждый там был за себя, от себя, занят собой. “Здесь ещё хуже, чем в Преисподней, в дворовой... Там хоть люди проще, но честней и отзывчивей, а здесь одни поэты, одни гады.” “Гады? - услышал мысль инородца-выродка Серёжа Осинин. - Пойдём, я тебя пристрелю на дуэли, как паршивую собаку.” И Серёжа Осинин, поэт в Исподнем, пристрелил бы Энного как паршивую собаку, если бы по дороге не наткнулся на колючку и не покончил с собой со страху получить столбняк.

У поэтов очень развитое воображение.

Энн вернулся в парфюмерную, содрал с себя Рубаху Магов. “Что ты делаешь! Ты предаёшь закон тюрьмы! Надень рубаху.” (А рубаха была специальная: волшебная ночная рубашка. Не то что из вискозы, как сейчас, или с блохами, как раньше. Оденешь - и сны такие мерещатся, нимфы, аполлоны, хороводы, вся эллинская мифология прокрутится в голове от сотворения мира...)

“Мне опротивела ваша рубаха, сидеть и пересказывать бредни друг другу. Я лучше голый.” “Прикрылся хотя бы, нет совсем стыда у человека”, - ворчала всеобщая любимица буфетчица Камеры Смелых Аня Сквозная. “Прикрылся хотя бы”, - вторил ей всеобщий любовник Коля. “Хоть бы мужчин постеснялся.” “Да вы поглядите, у него и пола нет, он не мужчина... Вон его отсюда!” И - выбросили Энного, ангела-андрогина прямо охранникам на спящие животы. Так кончилась вторая вечность Энного на земле. И начался последний круг его в инквизиторской.

Ползи, душа, от сортира к камину, от толпы к поэтам, а от поэтов к святым. Нет иного пути на земле. Конечная остановка - станция Голгофа. С собой взять крест, плавки и вора, чтобы было не скучно висеть.

Дворовая-парфюмерная-инквизиторская, и опять: дворовая-парфюмерная-инквизиторская - бредилось Энну в периоды блаженного отдыха между воплощениями, когда он мог читать газету в одиноком комфортабельном сортире. Тоска, никаких новостей - надо съездить навестить друзей - и опять сдуру воплощался.

Всё тянула его земля-крыса, всё чем-то гипнотизировала адская женщина. А потом ждала у забора с новым любовником, а у любовника - топор за пазухой.

- Я себе палец иголкой наколола. - Сестра Пигмалион превратилась в статую. - Я себе палец наколола!

- Инквизиторская работает с 9 до 9. - Как, 24 часа в сутки? - Нет, между сутками. - А...

Сказывалось отсутствие элементарного образования у мистера Соло инопланетянина-первопроходца. Не в ладах был с арифмометрами, Царствие ему небесное, превосходительство его.

Что же было в инквизиторской? А как обычно: сверло, нож, лупа (гнать микробов с кожи), щипцы, дыба, огонь - жгли пятки, пытали: “Кто такой, в какого вора веришь, в Кающегося на кресте или Кощунствующего?” - “Я верю в Христа Спасителя”. И опять пытали: “В какого вора веришь?..” Сирая голгофа пустела к ночи. Марина Магдалина-Цветаева приносила мандарины (такая у гениев скотская доля, и порой они помогают друг другу; не Богема, а настоящий дар). Это, конечно, не рубашка с нимфами. Одели Энному смирительную рубаху, пригвоздили к стене, прибили крестом: “Виси, пока не снимем, и когда снимем - всё равно виси. Будешь висеть, пока не выбьем из тебя гордыню, пока не признаешь, что вор, как всяк человек”.

В дворовой - просто дурно пахло, как на всяком дворе. В парфюмерной брили бороды да мозги чистили. Там были разные удивительные лаборатории - о них будет потом подробная речь; в инквизиторской куда-то готовили, а потом - стоп-кнопка, и опять пошла писать машина (дворовая, парфюмерная, инквизиторская; инквизиторская, дворовая, парфюмерная...)

“Сортир не занимать больше, чем положено!” - кричал надзиратель Гнутый, то ли туда, то ли своим подопечным, слишком любителям государственных новостей (а мудрый руководитель тюрьмы разрешал читать газеты исключительно в уборной). Поэты ходили в свою - артистическую уборную, которая была почище, и там была, помимо “Правды”, “Дэйли Вельд”, “Файненшл Таймс”, и самая популярная в галактике газета - “Тоска Вселенская”.

“Проходной двор”, - сетовал N. “Конечно, проходной двор; вся земля проходной двор между адом и небом. Давай ползи в инквизиторскую на карачках, а то выкину отсюда”, - зло выкаблучивалась, музицировала Аня Сквозная; ей было главное в человеке - человек, в мужчине - мужчина. И поддала Энному пинком в зад, чтобы не забывался.

Что же дальше было? Не кончать же роман на 4 странице, хотя бы написал такой роман: сортировочная - дворовая - сортировочная - сортирная - парфюмерная - инквизиторская - камера смертников - всё. И это был бы самый полный на свете роман. Полное собрание сочинений всех миров и времён.

Но наш грешный мозг привык к болтовне и словоблудию, так что подлетим поближе и рассмотрим детали, детали человеческой судьбы.

В инквизиторской N не прижился. Там однажды до полусмерти избили одну несчастную за то, что она ступила ногой в плевок сына начальника тюрьмы. N не спал три ночи потом от кошмаров (женщину била машина) и напросился на казнь, ему предстояло последнее испытание. А напротив инквизиторской находилась Комната Смеха (для персонала), а напротив Комнаты Смеха - нет, не инквизиторская, не угадали, а маленькая каморочка даже, а не камера. Нежная такая комнатка, утлый чёрный чёлн к вечности. Привет, Харон. Пароль: Тетраграмматон...

Туда и поместили N: “Я умру от духоты” - нет стен, нет дверей, нет пола и нет потолка. Угадай, что это?

Правильно... человек на своём истинном месте. Здесь не было запахов, но зато стояла духота. “Господи же, воздуха живого глотка бы...” Потому что надо сказать, так ловко была реконструирована тюрьма, что в дворовой воняло сортиром, в парфюмерной - дворовой, а в инквизиторской - духами Магов. И только в Каморке Обскура пахло духотой; тут просто сдавливало мозги - и не дыши, не думай, спи себе - блаженство...

В Обскуре висела самая издевательская на свете плакатная надпись - и на чём, интересно, она висит? На ниточке, свисавшей сверху - “Самоубийство воспрещается”. N висел в маленькой люльке, в детской коляске над миром: он падал, цеплялся о доску и опять проваливался. И кружилась голова, и цепенело тело. Но: не наш жанр психологическая проза.

Если бы не врожденный такт и уважение к этикету хозяев, Энн, конечно же, нашел бы способ покончить с собой: на это у него хватило бы ума и опыта предыдущих воплощений. Хотя в арифметике он был по-прежнему слаб и как-то неудачно сходился с женщинами.

“Не могу, делайте со мной всё, что хотите!” “То-то же, подпиши бумажку, что мы вправе распоряжаться тобой по своему усмотрению”. - N подписал. Начальник сделал садистский жест: губы в трубочку умильно вытянул, и при этом у него подернулся правый глаз, всегдашний тик тиранов. - “Ну, милый, ничего страшного... Эй, есть кто там? Накормите молодого человека. И получше”.

Что было потом? Да ничего не было, не любопытствуй праздно, читатель. Никого не было и ничего. Брак сплошной, брак времени. N ли начальника побил, начальник ли N застрелил. Какая разница, кто кого? Один ноль вычел другой. Давай поговорим о чем-нибудь поинтереснее. Я рассказу, как одевались в графстве Толки-Бестолки, в округе Харя Каюжная, в деревне Тоска смертная.

“Голову причесывать - не хвост лошади крутить. Голова как может, правда, но мыслит, и мыслей в ней столько, что порой места не хватает”, - писал в философском руководстве к действию прима-парикмахер Шикловитый. Он ввел, следуя принципам своей теории, уникальную прическу “задние мысли”. Волосы укладывались на голове так, что можно было некоторые мысли прятать прямо в волосах. Мужчинам шла прическа “я за мыслью в карман не полезу” или “я за словом в карман не полезу”: с ушей свисали два старых кармана. “Голова моя полна мыслей или золотых; берегись, я мужчина сильный”, - как бы говорили эти парусиновые рога. И женщинам полюбились моды Шикловитого. Сам Шикловитый был женат на жене совершенно лысой, хоть и молодой. Не подумайте, что некогда жена Шикловитого запаршивела с тоски. Нет, просто Шикловитый примерял ей периодически различные модели, а для этого “стояк”, т.е. голова Шикловитой, должна была не мешать, и так приятно было, когда на лысую, блестяще выбритую поверхность Шикловитого гладкого черепа примерялась новая мода. Ничего, не жалейте Шикловитую. Ночью она надевала парик, ей было приятно ощущение, что волосы касаются подушек.

- Будет меньше задних мыслей в голове, - оправдывался Шикловитый перед друзьями за исковерканную голову жены.

Вот и всё об одежде, усвойте: смирительная рубаха, магическая и что в голову придет - мода в дворовой. Так одевались сан-йоханцы.

Пришла пора открыть вам истинное название места действия: тюрьма Санта Йохо-Антенна Дель Космос, или: человеческая душа - святыня (санта); йохо - Божия (от Яхве Йегова - облегченная фонетика); душа - антенна космоса: антенна дель Космос - принимать сигналы откровений и кошмаров... и весь сор вселенной принимать в себя. И мусорное ведро, и урна, и сосуд Духа Святого - чем только не бывает душа, пока живет...

Писал N кому-то, будто другу: “Меня зашили в мешок. Я живу в мешке. Как котенок, прозревая в темноте... Даст Бог, скоро всё это кончится, и кому-нибудь хватит ума утопить меня в речке”. Но ума не хватало: “Какой котеночек!” - с детства котенкова говорили взрослые пантеры, гиены и шакалы - вынимали, рассматривали, ласкали и бросали обратно в мешок.

Догадались, что за аллегория? Мешок есть дом смертного. Сиди, не давай знать, что ты есть. Придет бессмертный Смертный Кащей и заберет.

Приступы тоски были у N такими, что ему нужна была медицинская помощь. Кто-то приходил, ставили градусник. Ничего - и опять зашивали в мешок и бросали. А вот где, в каком месте, этого N уже не знал, потому что он ведь был в мешке и к тому же плохо ориентировался в темноте.

И был он один-одинешенек - что там дома, что там по службе-дружбе, что там на земле: во всей вселенной был он один, потому что до проклятой планеты Мезо-Зойи не доходят сигналы иных миров, а если и доходят, то только дергают нервы, и не поймешь, что к чему: чувствуют люди - что-то есть, какая-то посторонняя сила, но в толк не возьмут.

Уж начинал было забывать N свой прежний мир, дом, родных... и тоска лепила свое тело, свое особое защитное тело в этом существе; изумительной красоты тело, помещавшееся где-то между эфирным и астральным, тело тоски. Не будь его мощной защиты, N погиб бы от микробов злобы, зависти, задохся бы в миазмах планеты... Но тоска, как панцирь, спасала от всего. Глубоководный мир - тоска! Так только в могиле холодно лежать, как было холодно жить Энному.

Липок клей тоски, милый друг. Мы меняем свои формы и контуры, лепимся из разных тканей, волос и ногтей, а тоска бережно склеивает нас, как разорванную с отчаяния бумажку - потом, когда отойдешь... И она же, липкая тоска, приклеивает нас друг к другу, так что не будь её, не понадобился бы вовсе человек человеку, потому что не склеивался бы с ним. А так N наблюдал у людей стремление соединиться в одно, для чего Силы небесные и выпустили новый столярный клей “Тоска”. И - у меня подозрение! - уж не затосковал ли N там и сбился с траектории. Когда мы становимся рассеянными, некие силы творят с нами всякие пакости, и потом не оберешься хлопот, пока дом свой отыщешь прежний.

Вот и мы, милый мой собеседник, не составим исключения: чем роман не живая жизнь, а значит, склеивать главы будем опять-таки той же глиной - тоски. Не удивляйся, что блестящей этой нимфе уделяем мы столько места. Надо же чем-то склеивать разорванные клочки жизни.

* * *

Мы спускаемся с высоких кругов абстракции. Вводная глава сделала свое, она приняла в свое лоно - в свои сети ещё одного космического комарика, а теперь наша цель - растить его на страницах нашей книги. А для этого заглянем в первую попавшуюся комнатку - ой-ёй-ёй! И сразу в лапы начальства. Кабинет шефа тюрьмы. Тихо!

У начальника был бычий и блудливый одновременно взгляд. Поэтому, чтобы всякий раз не подчеркивать его статус (мерзко льстить властям), условимся называть его для краткости по паспорту, т.е. Блудливый.

Что Блудливый был философ, ясно и без того: вникните в совершенную микроструктуру Санта Йохо - и возражения отпадут. Можно только пожелать всяческим властям столь проницательной классификации человеческих типов (дворовая-парфюмерная-инквизиторская и сортирная-сортировочная - как бы перевалочный пункт), столь метко намеченной, как бы резцом скульптора, универсальной траектории человеческой судьбы: считаем (опять-таки справа налево) дворовая-парфюмерная-инквизиторская. И душа блуждает по миру, блудливая, и попадает в капкан к начальнику Блудливому.

Когда плаваешь по людскому морю, лениво подбираешь бутылки с записями пропавших без вести, роняешь их обратно, не распечатав (ведь не хмель), - встреча с интересным сумасшедшим - как райская стоянка, как дивный необитаемый остров на пути.

- Покажите мне что-нибудь среднее, - сказал я папе Беппо II после того, как мы прошлись по аду дураков и раю умных быстрым спортивным шагом. - Что-нибудь из ряда вон...

- Из ряда вон бывают у нас лишь умалишенные. Выход за пределы общепринятых орбит стоит человеку не только потери мошны и карьеры, но и ума он лишается на 9/10.

- Судя по вашим же рассуждениям, можно прожить и с 1/10 ума, лишь бы в блаженном покое, без дурных запахов и кошмаров...

- Я покажу вам любопытный экземпляр. А пока пойдемте.

Местный психиатр папа Беппо II (профессия, видно, наследовалась, хотя всем нам если не Бог, то психиатр - второй папа) привел меня в ординаторскую комнату, заваленную досье на 4 миллиарда настоящих землян и на 4 в четвёртой степени бывших и будущих.

- Здесь карточки только на жителей данной земли плюс 00 000 0000-го круга, 000-ой расы.

- Боже, сколько мотыльков в вашем сарае, - сказал я. - Сколько муравьев, их и не видно без микроскопа. Покажите мне хоть одно лицо.

- Лицо? Вы хотите сказать непреходящее лицо?

- Да, что-нибудь за пределами вашей надмировой канцелярии.

- Это невозможно. Максимум чего может достичь смертный, это поторопить время. Стать развитей других, развить в себе одни начала за счет других (обычно - нравственных начал) и наконец научиться связывать между собой миры. Выйти на свои прежние циклы, видеть себя в разверстке хотя бы ближайших десяти воплощений.

- О, какая тоска. И зачем всё это человеку?

- Тоска - это ваша проекция. Ваша болезнь. Все, кому нет места на свете - ни в раю дураков, ни в аду умных, - предаются тоске. Тоска - это тот вакуум, в который вы попадаете из страха перед своим истинным предназначением в инквизиторскую. Опыт святости ужасает вас, и вы торчите в мире, никому не нужный, всеми проклятый, отвергнутый и тайно высмеиваемый. Тоска удобна. Расстаньтесь с этой периной...

- Беппо, - прервала нашу беседу жена психиатра, - Беппо, макаронни остынут. Зови гостя обедать...

- Наши тела, - говорил мне психиатр папа Беппо II, - скроены по типу наших душ, а наши головы - по типу наших идей. Не случаен повышенный процент макроцефалов (головастиков) среди землян нашего времени.

- Животик в молодости, - значит, какая-то темная похоть пожирает вас изнутри, а череп человека с задними мыслями напоминает алхимическую реторту, где варят гадов и аспидов в молоке, приготовляя ад. Задние мысли отравляют атмосферу тысячекратно больше, чем выхлопные газы. У нас разработана специальная методика по удалению задних мыслей из периферийных участков головного мозга. Пациенты исключительно благодарны нам после курса лечения. У них пропадает охота к расчетам - математическим ли, коммерческим или диверсионным. Они становятся на путь веры и проникаются ненавистью к технократизму, страшная химера которого - расчет. Расчетливый человек никогда не попадет в Царство Божие. Он всё считает, прикидывает, примеряет взаперти своей скорлупы. Расчетливый человек - заведомый гомункул, потому-то барокамера, занимающаяся изгнанием задних мыслей, называется у нас “дегомункулюзаторская”.

- Так в тюрьме есть ещё IV камера?

- Нет, мы не называем этот разряд IV, не удостаиваем его такой чести. Современная дворовая отличается от черни, допустим, шекспировских времен. Сейчас к нам идут технократы, инженеры, книжные спекулянты, критические философы. Они составляют элиту дворовых, и на них-то в основном и работает дегомункулюзаторская. Мы условно подразделяем наших подопечных на два типа: Парфюмерная - рай дураков; у художников собачья интуиция, они “всё правильно чувствуют”, но совершенно поглощены собой, и глупость - единственная черта, роднящая их с детьми и младенцами, потому что во всем прочем они уступают последним.

Технократов из Дворовой мы причисляем к аду умных. Они всё знают и толкуют, но живому человеку становится так тошно в их обществе, что он хватается за голову: кошмар, ад... Художники глупы, хоть и пребывают в блаженстве, отсюда мы называем их среду раем дураков; у технократов, простите, воняет изо рта... от их рациональности хочется повеситься.

Если вы чужой для рая дураков и для ада умных, плохо вам придется на том свете... Помаетесь вы, неприкаянный, и угодите к нам...

- Да, мой друг, - заключал психиатр папа Беппо II. - Вы пришвартовались на корабле выверенной глубокими традициями Глупости. Ставьте побыстрее паруса, и пусть вас этот самый корабль отвезет побыстрее к себе на родину.

- Ох, - вздыхал я. - Неужели так тошно жить на земле? В головах у людей сплошная вода, а на поверхности её барахтаются блохи задних мыслей, пока их не утопят бесы бес-сознательного, не зажмут куда-нибудь в позвоночник или кишку. Тоска!..

- Да, не позавидуешь землянам. Если вы не попали в наш тайный оккультный центр по изучению Всего и Всех, сгинуть вам где-нибудь на задворках, облепленных слезами и рукописями... Записи вместо глины, слезы - для склеивания... Вы, надеюсь, поняли, что разделение нашей тюрьмы на три камеры: дворовую, парфюмерную и инквизиторскую - сделано для толпы. Мы различаем среди своих людей на пришедших от ада умных и посланцев рая дураков. Первых мы направляем в дегомункулюзаторскую, вторых... но об этом после.

Я настоял, чтобы он сказал, куда они направляют художников:

- Вторых мы посылаем в отсек подготовки в инквизиторскую.

- Я, кажется, понял вашу эзотерическую логику. Мне раскрылся знак вашей планеты!

- Вы угадали. Мы хотим пересадить технократа с его математического плюсика на настоящий крест, коим является жизнь на земле. И перевести богему из числа скрипачей и воров при Голгофе в ту же Церковь Распятого Искупителя.

- Можно так, наверно, нарисовать универсальную траекторию движения человеческой души, периодически посещающей землю: она движется из утробы (скорлупы) в дегомункулюзаторскую, там её протрезвляют и посылают на стажировку в инквизиторскую, т.е. в камеру по подготовке “туда”...

- Совершенно верно. Все прочие мирские соблазны - всего лишь краткие остановки на этом прямом пути, всего лишь небольшие огибы...

- Да, мой друг, - сказал психиатр папа Беппо уже за обедом. - Инквизиторская - единственная на земле камера, куда вас примут с объятиями и куда не надо выписывать паспорт, визу и стоять в очередь с полжизни. Заметьте, наша инквизиторская почти всегда пуста.

- И так было и раньше?

- О нет, раньше пустовали дворовые. Раньше люди общались с Богом и вообще не было нужды в инквизиторских мерах. Инквизиторская - позднейшее изобретение религий, я же отношу вас к святому времени, когда планета ещё вообще не знала мировых религий, а Трижды Великий Гермес прислуживал богам. Потом появились мировые религии, а с ними выделилась и наша инквизиторская. Помните, в Библии? Вначале был один язык на земле, но потом люди разделились. Разделились именно на дворовых, парфюмерных и святых... Разве до сих пор не строим мы вавилонскую башню, только шпилем вниз, в ад?..

Прошел обед. Психиатр был в хорошем настроении и философствовал.

- Вы обещали показать мне что-то необыкновенное.

- Идемте. Я познакомлю вас с дежурной святой, с другими мирами. Ее диагноз: трансцендентальные фиксированные идеи.

- О, интересно, - молвил я. - Какая полифония: “трансцендентально фиксированные идеи”. Познакомимся же с их композитором.

- Учтите только, она нападет на вас. Соглашайтесь с ней во всем, не бойтесь и молчите.

- А, это ты... - сказала женщина, указывая на меня пальцем. - Ты, гад, пришел, любимый, я так ждала тебя... Не подходи, я убью тебя.

“Что за неаполитанские неандертальские страсти, милая” - уже готов был сойтись я мысленно с этой несчастной и продолжить заданную ею тему в баховском фугато.

- Во-первых, его зовут не Фикс, а Икс. (Фикс - это от “фикс-идея”, идэ фикс). Имя моего избранника не может быть открыто, оно запечатано под апокалиптической печатью. Даниил, войди ко мне, - и она раскрыла руки для объятий. Я было двинулся. - Уходи, уходи, я ненавижу тебя. Я сто тысяч раз воплощалась без толку, ныряла, ползала, терзалась, волосы на себе рвала и потом новые отращивала, только чтобы увидеть тебя, а ты...

- Я же с тобой (молвил я, поняв указ психиатра не противоречить, “обтекать” больную). - Вот я, я здесь, - я уже шел на нее как на подбитую птичку, как на бабочку под совком.

- Его зовут не Фикс, а Икс, а ты - Фикс. Фиксик. На-ка, выкуси. Фига - книга. Сразу видно, смотришь в книжку. А у него нет имени. У... У... - Тут она начала стонать и рвать на себе рубаху. - У... у... у... опять не он.

- Что с ней? - спрашивал я у Беппо в перерыве между нашими воздушными беседами с ундиной. - Расскажите её историю.

- История жизни и история болезни - это одно и то же, пока вы не на пути к Богу и вечности. Не оскорбляйте эту женщину. Она имеет лишь историю жизни.

Когда-то (она утверждает, это было много-много времен назад, так что неисчислимо даже), она встретила его. Кто, что он - ничего не помнит. Но он, он её суженый, избранник. Однажды у нее прорвалось, что это было, когда она работала бит-танцовщицей на строительстве вавилонской башни, а он готовил план проникновения в пирамиду, так как там, как сказал он ей, осталась одна запись, гениальная запись... он ее сделал в предыдущем воплощении, а сейчас пришел в мир забрать и отдать ангелам.

- Если вы храните свои святые мысли в пирамидах, - прервал я Беппо, - то усыпальницы эти весьма ветхи, ибо я не помню историю какой-нибудь великой мысли, продержавшейся подолгу среди людей. А те, что оставались на земле, подвергались страшной участи. Их выкапывали из-под земли, ставили протезы, заплатки, помещали в музеи под колпаки, оплакивали, оплевывали, муссировали, насиловали мертвых... А потом объявляли еретическими и сжигали на костре. Зола шла к небу, и плакали ангелы...

А так, обычно - пошла по ветру идея как душа... персона нон грата в мире. Ее не принимают человеческие посольства, научные институты, а просто смертный не вправе по земным законам приглашать к себе на жительство не то что инопланетян, но даже иностранцев без ведома властей. Есть на небе - открою секрет - такая долина... Великих Мыслей, Пропавших Без Вести, долина Великих Избранников, Пропавших Без Вести. Она находится напротив ущелья самоубийств. Там селится, поверьте, элита воплощавшихся во всех мирах и пространствах.

- Но продолжим о нашей клиентке. Парень её пригласил к себе, и дальше было, как в югославском детективе. Пока она принимала ванну, он куда-то ушел и пропал. Она искала его на всех мыслимых на свете небесах, временах, землях и адах, но нигде не встречала. Он ещё не воплотился, и она обозналась - отвечали ей из темных сонных домов, куда она стучала по ночам. Т.е. он перевоплощается. “Перевоплощается! Как же я тогда его узнаю?!”

Она стала приставать на улице к прохожим: “Мне тошно, одиноко...” Вначале ей сострадали, но когда она начинала говорить: “Это ты”, - и вцеплялась в горло, давила, душила, целовала и обливала слезали, дело не обходилось без психушки. Когда проникаешься идеей перевоплощений, живешь, как на минном поле - уже от себя говорил психиатр папа Беппо II. - Как знать, не является ли этот тростник, родник, листок, лепесток (а не только человеческая душа - мотылек), не есть ли он твой ближайший в прошлом ближний? Не наступить бы, не обидеть, не обойти. Поиск его привел несчастную к нам. Как видите, налицо идея, фиксированная в трансценденции. Она налаживает связь времен и центрирует её вокруг единой точки, как положено в тайных науках, только кажется, избранник её дурен, хотя как знать? Кто этот Икс, как знать?.. - Психиатр Беппо поглядел куда-то отрешенно вдаль. На нем был парусиновый белый костюм и в правой руке трость.

Теперь я понял. Она и меня приняла за него. Что ж, может быть, она права. Я ведь ещё не лишился ума и поэтому не ясновидящий. Я не знаю своих воплощений. У меня простая книжная память на идеи, бывшие взаперти и в загоне...

- К какому разряду относится толпа?

- Низший разряд дворовых - это ад глупых. А святые - рай блаженных. Но рай блаженных - это та самая, в переводе на трансцендентальный язык, долина Великих Душ, Пропавших Без Вести.

- Хотя бы фотокарточку оставили... какая жалость.

У мысли нет лица, мысль знай твердит одно и то же... С ней не возьмешь откровенную ноту. Не с кем говорить мне на вашей планете. Пока, мистер Беппо. Пока, римский папа.

“Милый, где же ты, кто же ты? (Цитирую дневник умалишенной). Только на запах я могу понять, только наощупь наткнуться в темноте... Я перещупала все ночные деревья и кусты. Я облазила все грязные углы мира сего, я осмотрела всех людей... и нет тебя, нет тебя, точно и не было, и может быть, в самом деле ещё и не было тебя?..”

- Беппо, - спрашивал я психиатра на следующее утро, - а как лечат головы в дегомункулюзаторской?

- Мы отучаем людей мыслить правильно. Мы учим их мыслить свободно, дерзко, гениально. Внушаем, что факт всегда как бомба с часовым механизмом под подушкой. Ляжешь на нее спать, а она взорвется спустя час, когда откроют какую-нибудь новую теорию, противоречащую твоей и тоже основанную на фактах. Мы учим людей традиции, а потом начинаем тренировать как вольных стрелков. Вначале обрасти броней школы, а потом сбрось кольчугу и орудуй легкой стрелой мысли.

Затем наши пациенты часа два проводят под специальным аппаратом. Чтобы вам понять, аппарат напоминает колпак, под которым женщины сушат волосы в парикмахерской. А мы им сушим головы, высушиваем воду из черепных водоемов; ведь я говорил вам, что современный человек макроцефал-головастик, вода фактов погрузила его на дно сознания, а там один ил...

- Беппо, мне тошно от вашей рациональности. Покажите что-нибудь ещё, других цветов, слишком мрачно у вас, слишком много воронья в мыслях...

- Уж лучше воронье правды, чем вранье с голубями.

- Не кощунствуйте, Беппо. Голубь - древнейший духовный символ.

- Да я о другом, о простом голубе, не символе; можете заменить голубя пингвином, попугаем, павлином, каким угодно лозунгом, всё на свете заменимо... Сегодня я покажу вам... Но идемте. Мой сюрприз...

Я увидел под стеклянным колпаком два переплетенных тела. Лица были искажены в онемелом ужасе или страсти... Они были похожи, эти два любовника, на спаривающихся в террариуме зоопарка питонов.

- Не пугайтесь, они - близнецы, у них одно тело. Они не хотели видеть никого кругом и впали в отвратительный эгоизм парности. Неловко проявлять хищь одному, но когда хочешь для двоих - это считается в порядке вещей. К одинокому человеку ещё можно подойти на улице, он хотя чуть, но открыт. Парочка занята собой. Так вот, они так тесно погружались друг в друга и не хотели больше ничего видеть и знать, что однажды проснулись и не могли сказать, кто где кончается. Муж и жена - плоть едина, по науке раввинов. Так вот, они и впрямь срослись. Но поскольку их не пускали в общественный транспорт и не выдавали им паспорт (Один на две головы? или два на одно тело? - власти запутались), сиамских поселили к нам, и они до сих пор у нас. Мы посадили их под колпак и... подглядываем.

Какой Лаокоон. Какая сцена. “Метаморфозы” Овидия. Дворовые и парфюмерные ходят стадами смотреть на несчастных влюбленных, а святые кормят их крошками во время прогулки.

- Видите, как наказывается ограниченная любовь, - гнусавил кто-то шепотом около меня. Я оглянулся. Какой-то юродивый из оперы. - Вот окаянные-то, окаянные...

- А ты не смотри, что уставился?! - заорала на него кухарка (была она, не была, не всё ли равно). - Ты не смотри!

Да, видим-то мы много, но замечаем лишь то, что есть в нас самих. Непостижим человек без просвечивания. Ведь и этот грязный калика перехожий хоть и ругался, но среагировал, стоял где-то внутри такой же сиамский близнец, а его оторванная половина гуляет по свету, ищет “стоящего” собеседника, ищет туловище, из которого могло бы вырасти две головы, её и его.

О близость человеческая! Первым грехом было не яблоко отведать, а себе подобного пожелать. Стало мало Адаму одного Бога для общения...

Как-то мы шли с Беппо по садику тюрьмы. Одна старушка, стоя на коленях на скамеечке, читала. Увидя Беппо, она спешно закрыла книжку и выбросила её в урну, к счастью находившуюся рядом. Беппо видел, и она заметила, что Беппо заметил. Психиатр не побрезговал (ради такого случая! есть ли что-нибудь для нас, грешных, более приятное, чем разоблачать других и оправдывать себя?). Беппо медленно подошел к урне, вынул книгу: “I. О рецептах приготовления пюре из мальков для читающих щук” и “II. О рецептах приготовления пюре из щук для читающих рыболовов”.

- Как вам не стыдно. Во-первых, почему вы стоите на коленях и в неприличной позе?

- Вы же знаете, у меня геморрой, и потом мой французский... и... простите, я больше не буду.

- В вашем возрасте читать такие неумные книги! Пора уж вам других рыбок удить. - Беппо поморщился и продолжал: - Ужасна привычка здешних людей читать книги. Мы, казалось бы, делаем всё, чтобы их завлечь. Вы видели аттракцион “близнецы”. Мы пускаем дворовых погадить в парфюмерной (скоты, они обычно выпивают все духи, и парфюмерные потом страдают безмерно). Пускаем поэтов покощунствовать в инквизиторской; так нет же, подавай им книги. У нас есть специальный штатный работник в инквизиторской. Пациентам внушается, что истинное чтение есть считывание из Книги Жизни духовным зрением (“Опять третий глаз”, - подумал я и инстинктивно взялся за карман правой рукой). Когда мы пишем и мыслим, мы читаем, и только тогда мы единственно истинно читаем, а не когда видим в книге фигу. Духовное око не слепнет ни от чего с такой быстротой, как от чтения книг.

- Беппо, уж раз вы добровольно вызвались в поводыри по вашему санаторию (“Да, санаторию именно!” - говорил взгляд Беппо), скажите: я уже повидал много дряни здесь, тоски и черного юмора. Но везде, где селятся люди, наряду с вертепами положены и некие святые места, хотя бы для виду, для отвода глаз. У вас есть какие-нибудь святыни?

- Видите маленький холмик? Это наша святыня. Там постоянно почему-то гадят собаки. Мы разрешаем рыть землю маленькими швейными иголками в этой песочнице. Люди как дети, и когда они строят на песке, они довольны.

Сейчас поймете. Некогда у нас в больнице был такой: вместо крови у него была вода. Однажды брали у него кровь на анализ, и это обнаружилось. Начались опыты. Его вешали на кресте, но он отлетал, как резиновый, и как ни в чем не бывало. Короче, это был не человек, а бог, он смотрелся насквозь, ничего не говорил, и это вызывало особенное благоговение, ведь чем меньше мы разеваем рот, тем больше нас уважают.

Каждый день этот Водяной приходил (Беппо указал на холмик) вот сюда и капал из пипетки воду из своих вен. Каждый день. Мы решили, что это наш спаситель. И с тех пор холм освящен. Церемониймейстер, командуя процедурой, стоит на этом холмике.

- Но ведь холм не больше двадцати сантиметров в высоту?

- Ну, иногда дирижер машет палочкой прямо из оркестра. И все вступают вовремя...

- Без книг, без святынь, без людей, как вы-то не сошли с ума, Беппо, среди своих сумасшедших, и встречали ли вы в жизни хоть одного здорового?

- Даже форель, которую мы с вами ели на обед, кажется мне психически больной. Мы отличаемся от своих пациентов только одним: те думают, что всё кругом отравлено, а мы - что всё больное. Но простите, я спешу, у меня обход...

И Беппо улетел. “Что я сделал бы с собой здесь без Беппо?” - думал я.

Пора выбирать профессию

- Пора и вам найти свое место в нашем заведении, - говорил мне за обедом начальник. - Предлагаем вам на выбор: чистить сортиры, стирать со стен новейшие записи с матом, менять ремни в инквизиторской и выжимать слюну из кляпов после работы там. Займитесь чем-нибудь, и вам будет не так скучно, не так тошно. Пока вы свободны. Не исключено, что однажды я получу соответствующую весточку свыше, и у нас не будет такой изумительной свободы выбора. Подумайте и скажите мне завтра, чем бы вы хотели заниматься.

- Я хочу быть братом милосердия всем вашим несчастным, - ответствовал я после дня раздумий, следуя гуманистическому регистру. - Я хочу помогать им, как могу.

- Братом милосердия? Вы имеете в виду инквизиторскую? Потому что рубашку именно с такой надписью на спине мы одеваем нашим помощникам палачей.

- Я не хочу быть помощником палачей.

- Но вы им помогаете уже тем, что молчите.

- А когда я не молчу, кому я помогаю?

- Себе. Облегчаете душу.

- Так есть ли способ помогать другим?

- Да, в инквизиторской. Увещевайте их говорить правду. Все игра. Судьба - дитя, играющее в шашки нашими головами. С нашей точки зрения фигуры шахматные: король там, ладья бытия-без-тебя и пр., но в действительности в шашки играют шашками, а не шахматными фигурами, и нет никаких иерархий.

Говорите им: всё игра; всё уходит, приходит, предается, продается, и поэтому надо на дыбе говорить правду. Хотя бы на дыбе. Кстати, добавляйте при этом: собственно затем тебя сюда и привели. Дыба - место великих озарений, а не только испытаний. Всю-то жизнь мы врем себе и другим. Так хотя бы сейчас скажите правду, ну?.. И посмотрите ему с нежностью в глаза.

- Прекрасная служба, - сказал я. - А сколько платят за один вымытый туалет?

А из дворовой всё ещё доносилось, не успокаивался люд:

Напротив Лубянки
шьют робятам портянки.
Врать не впервые
все мы мастеровые.

“Обнимемся у места лобного, любимый...” - Наташа Сдобнова. “Здесь убивали, дура, а ты хочешь заниматься сексом.” “Секс в почете, темнота”. “Блок, Блок идет! Гулко, тяжело, в хитоне, держит свечу.” “Что он хочет?” “Тяжелое лицо, явился в месть, страшная месть. Блок идет. Не собрание сочинений, не собрание костей, - живой”. “Живой? всем нам хана... Боюсь, Господи... это по нас пришел...”

- Как вам оргия в дворовой?

- Профессиональная пошлость чудовищней самодеятельной, а непечатающиеся графоманы талантливей печатающихся, поэтому я за дворовых.

- Беппо, - сказал я, - мне запомнилась песенка о Киеве. Что за человек пел её?

- Очень талантливый молодой еврей из Киева.

- Скажите, не кажется ли вам, что на всей земле не найдешь места более сплоченного, дружеского и располагающего к обмену идей и творческой инициативе, чем тюрьма?

- У меня есть факты. В последнее время наблюдается массовое бегство людей в тюрьмы. К нам приходят, просят, умоляют под сонм разных предлогов. Недавно мы уволили одного из нижнего персонала обслуги: поместил незаконно своего протеже на балконе камер-обскуры.

Кифский заявился к нам с кирпичом под названием “Крах урбанизма”. У него никого не было в городе, отираться в общественных столовых, общественных уборных, знакомиться в общественном транспорте и ошиваться в других общественных местах Киева (магазины-музеи) ему опротивело. “Я превращался в человека из очереди, - говорил нам Кифский. - У По есть рассказ. Какой-то человек весь день бегает по городу неизвестно зачем. Оказалось, он просто пристраивается к толпе. Так и я: я становился человеком очереди. Приклеивался к любому столпотворению и лез через головы других несчастных разузнать, что там "выбросили"”

...Кифский говорил, как нестерпимо ненавидит современные города. Особенно раздражало его стекло. Всюду стекло - двери стеклянные, стены, потолки - всё стеклянное, от людей не спрятаться, только туалеты пока деревянные, но и то открытые - это чтобы человек не спрятался, не оказался наедине! Природу в городе выкорчевали, в гости Кифского не брали, считая его подрывным элементом всякой компании. Кифский ходил в печерские пещеры, причащался святым мощам, но однажды подземные палаты навсегда закрыли для доступа, и Кифский окончательно заскучал.

“Чем я не в схиме, хожу вроде бы по земле, но живу, как те печерские старцы, где-то в двух метрах под её поверхностью. Некуда пойти современному человеку, - делился с нами Кифский. - И вот я решил; чем жить в псевдомонастыре, пойду я в настоящий, но - прикрыли палаты. Тогда я решил: чем жить в псевдотюрьме - какие выгоды я получал от города? ни книг, ни знакомств, ни службы, ни дружбы, ни концертов - ничего. Лучше настоящая тюрьма”. И представьте, у нас Кифский обрел себя. Его слушали, его лекции об урбанизме собирали полную аудиторию, но главное, ему стало куда ходить в гости. Людей был полон дом, все знали друг друга в лицо, никаких подмен, никаких очередей, транспортов. Власть, порядок.

Решительно: только в тюрьме человек бывает свободен. Каковы две основные причины нашего социального рабства? Заработать на еду и жилье. Тем и другим вас снабжает тюрьма. И если это столь высококлассная тюрьма, как наша, вы избавлены от забот. Вы свободный человек. Можете писать диалоги Платона... Мы планируем открыть у себя филиал одного очень важного научного центра... Не исключено, многие светила перейдут к нам на работу. Братство, святое братство. Его можно обрести только в тюрьме или тайном обществе...

- Вы правы, Беппо. - Я уже почти склонялся к тому, чтобы остаться в тюрьме.

* * *

Теперь простите, роман сначала. Первая глава. Некий N попадает в самую странную на свете тюрьму Санта Йохо Антенна дель Космо. Парфюмерная-дворовая-инквизиторская, затем качают на руках и выбрасывают вон.

Год блужданий по стеклянному городу - и опять Санта Йохо, потому что здесь так же тошно, как и везде на белом свете, но здесь хотя бы постоянные лица, и можно найти человека для беседы...

Как-то я сидел у инспектора. Гнутый вышел по делу, и я заглянул в тетрадку дежурств. В ней инспектор отражал хронику событий. “24.07 с.г. Дворовые избили одного Пэ Хучева за то, что кричал, будто он самый одинокий на свете На свободе не терпят самомнения, когда человек говорит своим поведением: я самый умный, а в тюрьме - самоуничижения - я самый одинокий (хотя самомнение и самоуничижение разные стороны одного и того же)..” (На свободе не терпят самомнения, когда человек говорит своим поведением: я самый умный, а в тюрьме - самоуничижения - я самый одинокий, хотя самомнение и самоуничижение разные стороны одного и того же).

- Такие речи оскорбляют честь заключенного. Все одинаково одиноки. Одиночество - единственно общее, что у нас есть, и мы не хотим спекулировать вслух об этой для всех нас такой драгоценной теме, - пояснил мне психиатр папа Беппо II.

Я обратился к нему с просьбой растолковать, за что, собственно, избили Пэ Хучева.

- За то, что он считал себя Пэ Лучшим, а от него дурно пахло Пахучий в данном контексте.. Считал себя самым одиноким. В городе чем ты чище душой и выше строем мыслей, тем ты действительно более одинок. В тюрьме всё наоборот. Здесь чем дурнее человек, тем больше его чуждаются, а хорошие, и даже, я бы сказал, гениальные люди находят у нас себя.

Друг мой, на свете не докопаться до виновных, и у меня всегда в запасе козырь: это не я писал. Авторство порой обрести так же трудно, как нашей незаурядной сумасшедшей своего космического избранника в вечность Икса. У меня постоянное чувство: это не я пишу. Какие-то силы вампиризируют меня, пользуются моими мозгами для передачи своих мыслей. Спустя каких-нибудь, поверьте, полчаса после написания очередной главы я читаю её с тем же отчуждением и интересом, с которым просматриваю не мной написанные книги. И я не понимаю, причем здесь я. Какое они имеют ко мне отношение, эти строчки. Как видите, я приготовил ловкий юридический тыл. В случае, если роман понравится вам, я приму похвалы на свой счет, т.е. приду в мистический ужас, ибо больше всего на свете боюсь, когда меня хвалят: это парализует какой-то самый важный для работы нерв. Но не скрою, всё-таки хвала лучше хулы. Если же вы наброситесь на мою поэму и начнете упрекать её в пошлости, порнографии, зауми, философии, вторичности и т.п., я скажу: это не я писал книгу. Обращайтесь к нему, т.е. к истинному автору строк.

Святой Йи Хью Хье любил рассказывать такую притчу. Однажды троих, революционера, поэта и святого, спрятали в темном глухом сарае не то на сутки, не то навсегда. “Я буду рыть под землей”, - сказал революционер и раздобыл лопату. Но вырытое место всякий раз заваливалось, а мокрая глина усложняла работу до невозможности. Святой достал из кармана сверло, нож и лупу, проделал дыру в чердаке и пил солнечную энергию, а с нею - Бога, свет, небо. Святому было всё равно: землю ли копать, взаперти ли сидеть, в окно ли смотреть. Эм-ману-эль. Когда с нами Бог, мы становимся вровень с законами вселенной, нам становится всё равно. Что же делал брат наш поэт? Поэт сначала кружил по камере, маялся и что-то мерил циркулем (у поэтов какая-то странная тяга то к святым, то к технократам). Потом сел в углу и стал вышивать, пока не проколол себе палец в кровь. Святой исцелил его ранку, а революционер нежно ухаживал за ним.

Наутро не стало всех троих. Вернее, что с ними стало, никто не знает, поэтому можно сказать, что их не стало. В потолке зияла проделанная святым дыра. От революционера остался след в развороченной земле, а от поэта - ниточка крови. Вот и всё...

- Какая притча! - восторгался китайской мистикой моей фантазии Кифский, когда я рассказал ему историю. - И какая верная символика: революционер, поэт и святой. Как характерно все трое себя ведут: у революционера слепой инстинкт существа, не ориентирующегося во тьме. Рыть подземные ходы, и чтобы обвалилось здание, иначе не выйти на свет. Святой вел себя соответствующе: ведь нож, сверло и лупа символизируют набор инструментов, с которыми работает над собой аскет. Бедный поэт вооружен типичным атрибутом парфюмерной: у него в распоряжении китайская игла. Шитье символизирует светские отвлечения, искусства - всю-то жизнь мы вышиваем, ткем узор бытия, пока до смерти не наколем себе палец. И революционер-нянька (простой народ) тогда склоняется над тобой (ведь бывший враг!), а религия залечит твои раны. И все мы отроду претерпеваем путь от дворовой черни к поэтам и от поэтов к святым. Последним ничего не нужно, кроме щелочки света. Глухой сарай есть наше бытие. Мы сюда посажены, и делать нечего, спасайся или гибни без толку.

Кифский продолжал свой мифологический очерк:

- Вначале наше положение: слепых котят в мешке. Рыть, грызть землю, прорваться с помощью ногтей. Революционер. Затем следует стадия освоения культуры. Но максимум, что нам могут дать культурные ценности, это способность ориентироваться во тьме, в мешке. Свет ещё здесь не прорезался, а только наметился. И только религия есть свет, истина и жизнь. И для того, чтобы истинно жить, не надо ничего ткать, не надо, как поэт, учиться ориентироваться во тьме, что-то там ходить-мерять... Просверли себе дырочку в небо, т.е. обрети себя в сияющем небе благодати, дырочка воплощения...

- Я духом ближе к поэту. - Кифский перешел на себя и стал от этого более расположенным (когда мы заводим речь о себе, то проникаемся особенной любовью к собеседнику). - Мои идеи - как легкое иглоукалывание в области кундалини, но чего стоит игла по сравнению со сверлом, грубым инструментом аскета? Все поэты похожи на этого в притче: они хотят швейной иглой продырявить деревянную крышу, но как беззащитна душа-швея в темном сыром карцере, и можно только палец уколоть до крови китайской этой иглой.

- Да, - отвечал я ему в том же стиле, ибо нет ничего на свете бестактнее, чем нарушение правил игры, и уж если взялся выслушать (т.е. вошел в партию), изволь не валять дурака. - Ваш дух, Кифский, легок и одновременно темен. Посмотрите в зеркало, вы немного похожи на меня самого. Ваши мысли бьются о стены как летучие мыши, они ходят по внутреннему пространству черепной коробки слушателя как легкие бесшумные тени: прошла и даже не задела, так глубоко запала. И ни следа о ней в самом беспамятном нашем устройстве, в памяти нашей. Дважды нельзя войти в один поток, и мысль ваша, лишь пока она вами пишется, и потом можно только гонять её вниз по ручью, как бумажный кораблик...

Каюсь, кажется, я начинаю приписывать своему персонажу собственные идеи. Это вместо того, чтобы постигать его самого. Господи правый!

Писатель кажется мне проходящим по службе трехглавой Гекаты, богини перевоплощений в мистериях Элевсина. В этом своем воплощении вместо того, чтобы жить нормальной человеческой жизнью абсолютного большинства людей, он навлекает на себя каких-то призраков, вурдалаков, упырей и вампиров, перевоплощается во всех мыслимых и немыслимых. И этим весьма подтверждает мысль, что творчество есть работа нашего лобного глаза (III глаз Брамы) и что полиморфность писательского сознания приближает его дух к космическим ловушкам.

- Знаете, что я вам скажу, - как-то глубокомысленно и очень поэтично говорил Беппо во время нашей вечерней морской прогулки у Кампо Нирбана. - Древние учили о втором рождении. Человеку предлагали войти в экстатическое состояние, близкое к сну наяву и к смерти, выйти в астральный мир, и тогда он как бы дважды рожденный, не этого мира. А мне кажется, есть иное второе рождение у нас, смертных. То, что мы тремся по миру друг о друга, затираемся, теряемся и как-то выплываем на поверхность по временам, ещё не значит пройти человеческое крещение. Вас ещё должны принять в люди. И если вы не приняты в люди, страшен ваш удел. Все, казалось бы, хорошо: карьера, деньги, успех, будущее, жена, дети... Что там ещё бывает у людей? А разъедает душу изнутри каким-то серным составом. Одиночество наваливается на все вещи в комнате души. Оказывается: в люди тебя не приняли. В душах своих они отвергли тебя... Но чтобы не напоминать вам Достоевского этим параграфом, давайте я быстренько перевоплощусь в мотылька и сдую нелегкую запись...

Мотылек души человеческой! Из какой добытийственной тылы вылетаешь ты на свет в мир? Приютите меня к себе, - говорят твои крылья, и щедро жертвуешь ты пыльцой... Я не хулиган, бьющий лампочки в домах, я тот самый мотылек, что летит на свет, бьется о лампу и гибнет...

Если бы не моя подозрительность к евреям и не орлиный его нос специфически иудейского архетипа, я взял бы Кифского себе в зеркала, т.е. в друзья. Но Кифский слишком напоминал мне всё дурное, что я заключаю в себе, и поэтому дружить с ним мог бы я... как вам сказать... от обратного, а друг “от обратного”, - а были ли у вас такие? - это самый злейший враг.

В Кампо Нирбана я услышал странный афоризм: удивительна не сама жизнь-то, что мы до сих пор (имелось в виду: с таким пониманием сути вещей) живем, - это удивительно. Самое мрачное удивление из всех наблюдаемых мной.

Однако начальник утаил от меня, как от постороннего, некоторые тайные двери своего замка. Была, например, напротив камеры-Обскура ещё и камера Кривых зеркал. Следуя каким-то тотемическим представлениям, неведомым мне, начальник считал необходимым вывешивать в каждой камере один портрет. В дворовой, с наступлением века технократов, повесили портрет Аристотеля, первого из отцов этой церкви кощунствующего вора. О трёх типах церквей, практикующихся в пределах королевства Санта Бьянка Ди Ночье Устали я буду говорить потом.

- Автор, не срывайтесь на именах. Они только путают картину. Как же называют вашу тюрьму?

Читатель! Пристрастие к именам - от недостаточного чувства сути. Имена - это “о-а-ю-я”, имена - это буквы, и не надо их перегружать. Считается дурным стилем в литературе слишком часто употреблять одни и те же слова. Так почему же нельзя употреблять синонимы в названиях мест и человеческих кличек? Толя-Ваня-Саня-Маня - все мы клеточки кого-то Одного. А у Него уж, будьте спокойны, имена наши под семью замками.

Да, так в дворовой современного типа висел портрет её преобразователя - Аристотеля. В парфюмерной красовались слева на стене Платон, справа - Уайльд. Ибо Уайльд всё-таки очень смахивает на типичного завсегдатая парикмахерской, даже тем, что посидел в тюрьме, стал верить в Бога и страшным одиноким образом умер, всеми проклятый и отвергнутый. Памятуя о близости поэтов к святым и об их гипнотической тяге в инквизиторскую, и впрямь можно было взять Уайльда за образец парфюмерной. В инквизиторской парил Мирабо. Сад пыток до сих пор недосягаем. Я не читал этой книги, но я её считал в астрале, и целиком на стороне Мирабо. А в зазеркальной, как нетрудно догадаться, висел портрет доброго очкарика учителя математики бездетного Льюиса Кэролла.

Там и в самом деле всё кривилось, и я, например, когда пригнул голову почти к полу, прочел в одном из зеркал искаженный афоризм ординаторской:

“Зависть, слава и тоска -
наши три антидружка”

Техника письма близка к финалам жизненных циклов. Вечером я закрываю глаза и в лобных долях вижу толпящиеся знаки - все до единого, которые завтра последовательно лягут на бумагу: в едином моменте переживаю я все завтрашние мысли. Что это? Ведь так перед нами проходит в какой-нибудь момент или в три часа картина всей прожитой жизни... Нет, я вижу не только мысли, их движение и направление, а именно буквы.

“Пасха”. На столе лежат роковые яйца. Любовник ушел, Блудница спит; яйца змеиные - пасха - в крестный ход прирежут Россию татары.

- Эй, давай скифскую затянем, - заорал кто-то из нижних ярусов обители духов.

- Я осип и не хочу петь.

- Осип, твоя Надежда подобрела к девятому десятку лет и почти готова к встрече с тобой, которую так ждет. А ты кого ждешь, Мандельштам? Не читателей же своих, не портреты же взял с собой в карман-саквояж, как и пропустила таможня чистилища - не голого?

- Рукописи - с собой, - отвечает дух Мандельштама. - Разрешают брать с собой рукописи. Менять, доделывать...

- Вот оно что. Отчего так мерзки человеческие письмена: разрешается брать на тот свет наши лучшие книги, которые мы никогда не открываем миру...

Мы сидели с Беппо на террасе у моря. Психиатр включил аппарат. Я был в каких-то иных мирах, я наслаждался сообщением с иными ближними.

- Это особый аппарат, - сказал Беппо. - Он фиксирует мысли, которые могли бы или должны были бы прийти нам на ум, но по тем или иным обстоятельствам не пришли, а явились другим или вообще сбежали бесследно. Тогда о чем мог бы подумать вон тот купальщик, видите, сидит у камней в обнимочку с девушкой? Он мог бы подумать: хорошо бы побыть одному...

- Ах, прав ты, стерео-мистерио-скоп. Только не нужно мне твоей трубки у легких. Совесть заменяет всё, она - лучший стереомистериоскоп.

- Не думаю, - критически парировал добрый Беппо (Свиная Рыба). - Ваша совесть подсказала вам неверные ходы, когда с её помощью вас упекли к нам.

- Где же ещё быть? Нам с детства внушают: всё настоящее лучше фальшивого. Так уж лучше настоящая тюрьма, чем псевдо, правда, Кифский?

Но Кифский выключился. Он кейфовал, чаевал со своими носатыми родственниками. Киев ещё тогда был жив, и не отгораживали евреев от людей.

Однажды я проснулся: “Где мое тело? где мое тело? Эй, кто украл мое тело? Отдай. Где ты спрятал мое тело?” Он, с нар сойдя, сказал: “Я его продал”. “Как же я теперь без тела буду?” “А чего ты смущаешься, - отвечал он. - Ведь если бы я продал твою одежду, то ты ходил бы голый, и это неловко. Но я продал тело, и теперь ты никому не видим, кроме меня, заключившего сделку с опекающим тебя духом. Посмотри в свою костюмерную.” Я пошел за ним и увидел целый гардероб разной одежды. Я увидел, наконец, чудную вешалку. На ней висело свободное тело. “Стой, не соблазняйся, мышка. Это крючок.” “Оставь, мне холодно, я хочу теплоты...” Так подлетаем мы к первому кругу ада, имя которого не Дантов, а обычное человеческое воплощение.

Теперь роман раскрутился. Теперь каждым абзацем можно кончать роман. В творчестве всё как в жизни. Живи, точно этот день - последний в твоей жизни, учат раввины. Пиши так, чтобы после этой записи можно было умереть со спокойной душой. После совершенной мысли больше ничего не должно быть. Но - есть, идет, торопится. Приходит на микрометр больше, чем в предыдущем круге совершенства...

Господи, ведь ещё почти ничего не сказано. Я писал эту шутку полтора-два дня. Разве это срок для тюрьмы? У каждого свой тайный инструмент. Мы им орудуем во внутреннем нашем пространстве. Поэт есть “затерявшаяся в стоге сена иголка”... и никто его не откроет, если вот какой-нибудь сядет с женщиной помечтать и наколется в ужасе на нее. Но вот сожгли стог, и иголка блестит на пепле... Мы проявляемся в конце света, когда сожгутся стога...

Несмотря на миллион недостатков, у машины всё-таки есть преимущество перед живым: её можно включить по желанию, чего не скажешь о человеке. Включи, попробуй, совесть, если нема... Итак, Беппо нажал на кнопку стереомистериоскопа: Я тебя увидел через лупу; - какие письмена, какие лица...

Религии сан-йоханцев

Увы, предстоит нам встретиться ещё раз с ясновидящей в перевоплощениях, здесь будет косвенно затронута её персона или остатки персоны, поэтому необходимо дать имя этим крохам человеческим, для краткости, т.е. с той целью, с которой вообще даются имена. Но стоит ли ломать головы, когда сами заключенные за глаза метко окрестили ясновидящую с трансцендентальными идеями Недотрогой. Итак:

Однажды в тюрьме Недотрога родила. Никто не видел, чтобы она была беременна или входила в контакт с мужчиной, поэтому мнения сан-йоханцев разделились: местный оккультист неопределенной расы Цицедрон рассказывал сан-йоханцам, что пять тысяч лет назад в Индии таким же таинственным образом родился Кришна, великий реформатор брахманизма. Материалистически мыслящие полагали... но и тут мнения разделялись: одни считали, Недотрога села в бане и забеременела таким образом. Версия эта, впрочем, была дикой, и мало кто верил в нее, кроме нескольких сексуально-замученных. Ведь согласитесь, в этом было что-то от Сальвадора Дали. Сесть в бане на семя, да ещё в тюрьме.

Но существовала и самая реалистическая версия, и сторонников её было большинство. Считали, что Недотрога - не такая уж недотрога и что как-то раз она здорово обозналась избранником и переспала с ним, отчего и произошел конфуз: дитя, а о нем речь сейчас.

Пит проявил чуть ли не с пеленок способности исцелителя. Исцелялся всякий не то что прикоснувшийся к Питу чмокнуть ангелочка или сменить записанную пеленку, исцелялся всякий, уже входя в комнату. Исцеленные, как заведено, проникались верой, но те, кого Пит не успел исцелить, лихорадочно подыскивали возможного отца. Крайне интересно просвечивать наших ближних с точки зрения тайных грехов, которые они совершают на наших глазах, а потом мы, на манер Недотроги, думаем на каждого: он, нет, не он... Однажды дворовые дико побили несчастное перевоплощение Варравы-мученика, потому что люди думали: вот отец! Этот тоже видит свои предыдущие жизни, и она горазда, отсюда у них и пошел такой ребенок. А дети, как известно, в большинстве случаев выбирают себе подходящих родителей, чтобы хотя бы детство не омрачалось матом и палкой.

Пит с трёх лет начал проповедовать. Люди эгоистичны: пока вы не выветрите всякую дрянь из их пор с помощью парапсихолога, в вас никто не поверит; исцелив лишь самым бесовским образом, получаете верного друга, преданного слугу. Скажем сразу: по своим религиозным убеждениям сан-йоханцы делились на две группы: одни считались прихожанами Церкви Кощунствующего Вора, другие - противоположной конгрегации, враждебной к первой, а именно: Церкви Кающегося Вора.

Разумеется, обе группировки считали себя христианами. В Церкви Кощунствующего вора обстановка напоминала старообрядческую церковь России времен Никона. Мрачно, гулко, подозрительно и топорно. Топор над головой - хороший импульс к молитве, - так, по-видимому, считал реформатор. По крайней мере, всяк входящий туда впадал в такой страх, что начинал тотчас молиться, чтобы его не убили, не отрубили голову топором.

Церковь Кающегося вора была более светлой, хотя тоже мрачных тонов. Что-то вроде лютеранских храмов Таллина. Верующих в третью христианскую церковь (по типу трёх распятых на Голгофе: Христа и двух воров, одного кающегося на кресте, согласно евангелиям, а другого - кощунствующего), верующих в третью Церковь - Христа-Спасителя - не осталось. Их заморили, затравили, и на месте бывшего собора построили плавательный бассейн для персонала обслуги.

Все мы - воры, крадем у Бога, и нам надо каяться - таково было кредо церковников Кающегося толка. До того, чтобы переместиться на два метра поодаль и податься к истинному Спасителю, было далеко. Одно дело каяться, что ты плох, всю жизнь каяться... даже интересно. Другое - инквизиторская, там расплачиваешься не лицедейскими индульгенциями Покаяния, а собственной кровушкой.

Пит считался апостолом этой церкви. Новоявленным мессией. Григорианцы (у них был шеф - папа Григорий Охлаком или Ахломон, не помню точно), или прихожане Церкви Кощунствующего, не считали себя ворами: “С какой стати мы виноваты в грехе наших предков? Адам согрешил, и пусть сам расплачивается. Наши законы отличаются от древних. Я даже не обязана оплачивать долги своего отца, что говорить об Адаме”, - что-то а-ля услышал я однажды на философском диспуте Кощунствующих. Говорила одна модель, лет 60, под американку. “Поэтому фюсис (природа) вора отрицается нами изначально. Но при этом усматривается двуипостасное единство...” Утонченная мораль Кощунствующих сводилась к тому, что они проникались состраданием к самому несчастному из всех трёх распятых. Христос воскрес, поэтому вся сцена с распятием ни что иное, как театр. Кающийся вор попадает в небесное царство. Тут тоже ничего особенного. Но как жаль того несчастного, которого и мука ничему не научила.

Григорий Острослов, тамошний духовный лидер, вещал на паству Кощунствующих: “Ведь не то есть предельное человеческое страдание, крайняя человеческая трагедия, когда человек мученически идет на страдание и смерть, а когда страдания ничему нас не учат. Вот что есть истинная трагедия. Так будем милосердны и проникнемся состраданием к тому третьему несчастному, которому нет и не будет спасения, и поэтому трижды велика его жертва, она абсурдна и поэтому выше всех осмысленных.”

“Всякое страдание без цели, без умысла не ниже по духовному уровню, чем абсолютно жертвенное, посвященное Богу, Отцу жизни”, - писал Григорий в своих листовках. Его слушала вся Арменика, т.е. Армяно-Америка. Армада стальных-смертных-очищающихся-по телевизору, пока в животе переваривается изюм. Была такая некогда эскадра кораблей испанского короля, потопленная французами или англичанами...

- Его взгляды близки сартристским, - говорил своей подружке Бьянке мощный парень в хаки, ученик Жэ Пэ Сартра. - Экзистенциализм тоже за Сизифа, за абсурдную жертву.

- Каяться, - значит удешевлять, обесценивать природу жертвы, для которой предназначен всякий смертный. Кающиеся, - вторила ему Бьянки, наделенная живым воображением, - всё равно что жертва, спрашивающая под ножом у жреца: за что? Представляешь, каким презрением проникнемся к ней мы, наряду, конечно же, с состраданием. Я права, милый?

- Дурак, зачем тебе Страна Рассеянных? Чем плоха тебе Арменика? Хочешь переметнуться с одной воровской голгофы на другую. Нет, я не дам тебе разрешения на эмиграцию, - так говорили в другом автомобиле во время транслировавшейся по телевидению проповеди отца Григория Бельмондо. У него недавно появилась своя вилла за 000000 тысяч и свой круглый-овальный счет в швейцарском банке. Григорий преуспевал и собирался построить новый храм, потому что, по его убеждению, чем роскошней алтарь, на котором должна быть принесена человеческая жертва (совокупная жертва всех людей), тем больше привлечет она к себе сторонников.

Но боялись вот чего. Объявился проходимец с мощным полем. Заскорузлов или Сверхрусский, какой-то скиф издалека-далек, и все боялись, что он заграбастает паству, ибо использует какие-то неизвестные сверхмощные приемы. Кающиеся и Кощунствующие сговорились (люди всегда объединяются перед лицом Бога или общего врага): выживем этого иностранца из Санта-Йохо. Но выжил - он их. Пришла религия будущего: чугунная мошна. Мощь, энергия, способность заграбастать - Арменика была прельщена таким напором.

- Дух есть бизнес, не только жизнь и мани - бизнес. Ближние, наконец, дети - тоже наш маленький бизнес, мы ведь вкладываем в них себя, - говорил Заскорузлов-Сверхрусский с трибуны основанной им мечети II прихода Мессии. Это было что-то новое для Арменики, это внушало энтузиазм. Арменика была восхищена, Арменика аплодировала.

Заскорузлов, лет 45, с животом, но плотный, высокий, похожий на анаконду, лениво грелся на Остер-дам-бич - пляже Южной Арменики, самом палящем из всех пляжей мира.

- Остик, - мяукала его наложница, - “кость моя”, - и она гладила его по-матерински и сексуально одновременно, как это умеют женщины Арменики и как умела она одна. - Остик, прочти мне что-нибудь...

- Оставь; я устал от этих кретинов. Кокнем кокка-куклу, как ты смотришь на это, моя кукушечка? Ку-ку, а ку-ку, я тебя съем. Кокнем коку-какко? Ко-ко-о... Как...

- Ха-ха-ха-ха... - Сан Остин ди Баржомо, местный Карабас, заливался жирным смехом и предоставлял богу Солнца голый живот...

Стены плакали. Стены плакали.

- Останьтесь у нас ещё на пару дней. Завтра, когда очистят сортиры, начнется наш коронный ритуал. Пит будет принимать парад. Мистерия и прочее.

Я соблазнился посулами психиатра.

- В каре сойтись! - командовал Пит с трибуны мавзолея. (А мавзолеем служил, если помните, маленький холмик земли, на который некогда Главный Святой капал из пипетки по капельке своей водянистой крови в память о...) - Сойтись в каре! - И одетые в пышные наряды, с алебардами, хоругвями (ну представьте, если хватит воображения, среднего достатка европейский парад) Кающиеся и Кощунствующие смыкали свои воровские ряды. - Шагом - арш! Стали, разделись, умылись, причастились! - командовал юный Генералло. Начиналось главное действо. - Геката, я призываю тебя во имя нашего Облакатого Абсолюта, мы все хотим видеть тебя, приди!..

Юный Гермес, как он был прекрасен в этот момент, Трисмегист Четыремегист (четырежды великий), Кватромегист. Стали, разделись умылись, причастились и... ещё раз стали, разделись, умылись, причастились.

- Готово? Раздавайте.

Половая грязная женщина вышла из загона, как скрытая конница. На крупе у нее висел мешок со сдутыми шариками. “Сейчас вы увидите главный религиозный культовый эпизод новой расы”, - шепнул мне на ухо Беппо Отпетый.

- Надуть шары, - скомандовал Пит. - Надуть шары. - И толпа стала дуть в шарики. - Дуйте сильнее, выдувайте бесов из себя, сильней дуйте. Да что ты натужилась, старая? - Тут одна старушка потревожила атмосферу неприличным звуком. - Вон отсюда. Ты мне мешаешь. Прогоните её.

- Я... я... я... о-о-й, я больше не буду... - это была та самая книжница, с которой беседовал Беппо на скамеечке у Норд Балласто Кретине дель Петто, близ порта города Нирбана, где мы прогуливались однажды в сумерках. Наконец надули шары.

- Хватит! Держите шар в левой вытянутой руке. И произносите: в отместку-поместно-уместно-кука оброкко-окойокко-бес окаянный оброка-барокко-вон из бутылки жизни-кретинки, вон, вон, в загон его, в загон, дух свинья, пошла, пошла! Вон, вон, в загон, йокко--хамма-охла-мамма-умма-сумма-триума-дваума-шабаш-шшшш-шабаш-шшш-шабаш-ввш-шабаш-всссссс. Всё! - истошно завопил мальчик Баста Бачетто. - Всё, вы очистились.

Шары лопались. Толпа кидала в воздух чепчики и в трансе ложилась на мокрую землю: “В экстазе излечиваются все болезни”.

- Спасибо, Йоххо, спасибо, наш Вытравитель. - Ура. Церковь святого вытравителя духов. Долой искупительные штучки. Мы больны и хотим выздороветь. - Спасибо, Йоххо - ух-ха - юк-ха...

- Все вон отсюда, ну! - разгонял толпу будущих сутенеров небесного царства надзиратель Нутый. - Ну ты, ну ты, ты смотри у меня, - и ус крутил, - смотри, я те!.. - вопил Нутый, - я те, кузька, покажу мать!.. Хватит, по норам!

И толпа расползалась, как застывающий цемент. Нутый гляделся на этом фоне грандиозно. Можно было подумать, что его залепили в самый центр цементной массы в виде кола или стойки... Операция удалась.

- Пит-Пол-Пот! Пит-Пол-Пот! - скандировала расходящаяся толпа...

- Ловкий парень Пит, - не без зависти говорил Беппо. (Уж не был ли он отцом ребенка? - ни с того ни с сего возникло у меня дерзкое подозрение, но я погасил мысль, чтобы она не дошла до многоопытного сенситива Беппо II) - Говорят, в далекой России во времена Елисаветы или Екатерины, уж не помню, простите, дворянских детей зачисляли в полк с пеленок, чтобы ко дню совершеннолетия, когда дворянин должен был вступить в армию, у него накопился достаточный стаж для получения офицерского чина. Судьба позаботилась в подобной манере о хитреце Пите. Представляете, мальчику не было ещё и двух часов от роду, как уже начался его религиозный стаж. Он вопил, писался, звал маму, а число его исцеленных сторонников росло, паства вела записи, записывались в очередь на индивидуальную исповедь, и списки были составлены уже на ближайшие 50 лет. Бедный Йокко. Как закабалены пророки, как закабалены они...

Тюрьма Санта Йохо ди Богема. Сегодня там состоится культовый вечер парфюмпоэтов. Будет выступать концертмастер Бит. Юра Бит, или, как его коротко зовут дважзисты-поэты, Шкура Бит. Шкура Дер.

Бит начал раскачиваться. Шнурок обвился вокруг шеи.

- Юрод, Ирод-урод, Юрочка, давай Невсходящего. Прочти нам оду к народу-юроду.

- Не помню. Заткнись, Опошлевич, заткнись, Похабный! Я ненавижу этого поэта.

- Но ведь Несходящий твой любимый кунсштюк, Юрочка, - сказала Дева Змея (её просто для краткости называли по знакам зодиака).

- Я ненавижу Несходящего. Сегодня я его ненавижу, потому что он лучше, а пока мы любим то, что лучше нас, мы несносные жалкие подонки. И нет импульса к прогрессу. Прогресс в искусстве зиждется на авторской амбиции, правда, ребята-художники? - Бит-группа мотнула общей головой. Спилла (или Дева) забредила:

- Ну, Юрочка, давай Несходящего... Умоляю, ну спой его:

Отель американа
святая обезьяна
тоска тебя сюда скликала.

- Нет людей, всё, нет людей, некому читать. Вы раньше станьте людьми, а потом покупайте билеты на мой вечер. (Боже, что творилось 25, 9, 19, тридесятого в стане парфюмпоэтов!)

- А я, по-твоему, кто? - с галерки бросала перчатку Дева-Ева. - Змей, спой. Спой из Вознесенскина-Высоцкина или из Илюши Непотребного на идише, помнишь:

Ой мама, ой мама, зачем ты меня родила?
Ой, мама, ой, мама, ой, мама,
должно быть, ты с ума сошла.

- Вознесенский - подонок, я же вам говорю. У него жена Быдлова, актриса, она старше его на десять поэм, а он пишет по полпоэмы в год, посчитайте. Она водит его, как маленького, за ручку. Я презираю его. И лицо какое-то сучье. Какое-то пятно на парфюмерной фирме “Россия”. Точка. Могу продать с молоточка все его рифмы.

- Точка. Делайте съемку. Ну, как я выйду, зямка, семка?

- Ты что ж, подлец, не работаешь для потомков? Что, свои фото на завтрак жрешь, что ли? Твоя собачья воля...

- Ну, снимайте, снимайте меня, пока я буду раздеваться. Мальчики, отвернитесь...

Юра Дуров входил в экстаз. Надо было его прекратить:

- Прекратить, Дуров, вон из своей шкуры. Сдирай кожу, а то получишь в рожу. Пошли в гардероб, я тебе там закачу в лоб... А какая есть у Окуджавы песня - “Кошкодавы”:

С детства кошкодавы
мы...
прошлое - слепой в мешке котенок.
Я всю жизнь карабкаюсь из тьмы,
рву бечевку,
срывая ногти.

Мы кошкодавы, мы давим слепых котят, ребята, с детства жалейте котят... Я, как слепой котенок, верчусь у жизни в мешке... - какой кошкодава-окуджава.

- “Кошкодава” - моя любимая пластинка, - сказала с палеолийским акцентом одна армянка, сидевшая в центре в Главной Дыре космоса комнаты.

- Уйди отсюда, дура, уйди, тебя же сейчас засосет в воронку, - профетически предупредил медиум Метроном Эгрегорович Спекулянт-Книжников. У него была борода Самсона и немножко деревенский акцент.

Горожане любят деревенскую породу, она неказиста, отзывчива и хороша для татуировки. Собирались на лекцию-татуировку по астрологии халдеев.

- Балдеем, подруга, - материлась Ксюшка подружке по телефону. - А ты будешь ходить на лекции? Ой, как мы там умнеем-балдеем! Там такой обалделый парень Сашка Шмок. Рост с Тарантошку, метра два, глаза - спокойная пантера перед броском. Слушает каким-то третьим ухом, смотрит - третьим глазом. Ну приходи, послушай. Завтра он будет читать лекцию, которую украл из астрала. Представляешь, обворовал там целое книгохранилище и проституирует идеи (тут она засмеялась в трубку). Да нет, это он так говорит, что проституирует. Я так не считаю. Там вся династия Городских-Похабкиных будет. Сталевары-Волкодавовы-Кознокрадовы, Мы-вам-рады, Мыловары и Кошмары всей семьей, ой, приходи, побалуемся.

- Лекция? Кажется, название “Свет испитый” или “свет Египта”, не помню. В общем, будем сидеть при свечах, лампочки погашены, так что познакомишься с технократом Сашкой Шмоком. Ну, пока, Люська...

- Слушай, неужели будут все Кошмары? Я поругалась с Иоськой Кошмаром, - кошмар какой.

- Да ну его, комар-какой-то. Вытянет хоботок: ле-ле-тю-тю, - извините, пожалуйста, я вам не надоел?.. Тьфу!

- А как тебе Вуська? У Вуськи - авоська. Вуська носит...

- Как, Вуська беременна?

- А ты не знала? Этот Эгрегор как на нее посмотрел, да как подпер её локтем, так она пошла в туалет, вырвала и... забеременела. Теперь они судятся об алиментах.

- Так у нее ещё не родился ребенок?

- А она на случай: мы, говорит, и глазом прелюбодействуем. И надо платить, нечего было бедную женщину...

- Ну и дура! Не ходила бы на лекции!

Анекдоты инквизиторской

1. Драматург Кобылинин принес пьесу критику Куражкину. “Я протестую, это взято из моей личной жизни!” - завопил Скуратов. “Я тоже, может, протестую, но у меня три полка поддержки, мистер Скряга Помойкин. Так что, не попишешь. Подуй и печатай.” “Но здесь почти всё матом!” “А ты мат переправь на термины”.

2. Повар однажды зажарил мечту с тараканьим соусом в шоколаде яви. “Какой эвфюизм, - поморщилась графиня-глотка. - Какой блестящий памятник себе. Пушкин, напишите об этом сатиру.” “Не прежде, чем сойду в могилу”, - отвечал Пушкин.

Анекдоты тюремной богемы

3. Профессор Замарило занимался оккультизмом. “Третий глаз, - твердил он ночью во сне, - третий глаз, отдай мой третий глаз.” “Да иди ты со своим третьим глазом, сдался мне твой третий глаз”, - морщилась жена и переворачивалась на другой бок. Однажды профессор Замарило (он был физиком-заживо-замурологом) вырастил яйцо в кабинете. “Чье это яйцо?” - спросила жена. “Пока - ничье, это наше будущее”. “Третий глаз, - метался в ночи Замарило, - куда ты его дела, гадина? Отдай яйцо.” “Ты сегодня во сне бредил третьим яйцом, - равнодушно сказала супруга профессора, госпожа Выдолобова, за завтраком. - Если так пойдет дальше, я брошу тебя”.

4. Однажды в сортир деревни Избушкино-Безбожкино постучались: “Можно?” “Нет, я здесь”. Человек походил, пострадал-помаялся, но всё терпел. Через час (целый час терпел) опять постучались в сортир деревни Курьино-Ножкино-Захолустьино-Центральная Магистраль: “Можно?..” “Нет, я здесь”. “А можно я тогда рядом?” “Нет”. “А можно, я тогда сяду?” “Нет”. Оказывается, просто-напросто сортир был на ремонте, там сидел мастеровой и читал роман-газету. “Единственное место, где можно уединиться в большом городе, и то занято”, - посетовал несчастный.

5. Однажды в деревне Трижды-Похабкине одному односельчанину угодили копытом в голову. “На счастье, - сказал весельчак и вытащил из волос копыто, как блоху. - Левша, - крикнул он своему брату-левше, - подкуем жену? Подкова с неба свалилась”.

6. Однажды в деревне Дискотекино подстрелили пластинку киноартиста: “Бей её на лету, как рябчика”. Артист приехал специально: “Дайте мне диск на память. У меня с тех пор дыра в сердце”. И охотник подписал пластинку: “Автору от любителя охоты на авторов”. “Спасибо, гениально”, - свистнул поэт, и след его простыл.

7. Однажды я бродил по людскому кладбищу. Названия магазинов служили мне чем-то вроде эпитафий. Тут я и прочел удивительные надгробные надписи. Слушайте. На одном памятнике было черным по белому выгравировано: “От вампиризировавших твое тело (жена, служба), от вампиризировавших твои мозги и твой дух” (подписи были неразборчивы).

- Кто же пил кровь из его мозгов?

- Этот человек добился многого в жизни, - сказал мне один проходивший мимо. - У него было большое поле деятельности. Наверно, последнюю надпись сделал Сатанаэль.

- Кто-кто? А, Сатанаэль...

- Да, знаете, был такой у него помощник. Бухгалтер Сатанаэль.

- Господи Боже мой, когда же люди поймут, что ими дергают, как ниточками!..

8. Самый умный человек в городе Обалделых носил фамилию Идиотов-Засельский. Нет, не потому что в его мозгу селились мысли идиотов или мысли-идиотки. Считается, что всякое уродство (даже запечатленное в имени) - блестящий импульс к духовной работе.

9. Однажды ефрейтор Метаморфошкин пожаловался полковому фельдшеру Коромыслову на боли в голове. “Как бы не родить”, - тоскливо произнес Метаморфошкин. “Не ешь картошки, а то и впрямь родишь”. Но повар Бекрень на беду сварил картошку, и голова распухла. “Надо сделать рентген”. Сделали рентген, а в голове - яйцо. А в яйце - человек сидит. “Подожди, я тебе операцию сделаю, человека-то жаль”. “Меня, или того?” “Обоих”, - соврал Скопидомов (любопытно-то было посмотреть на того, что в голове). - “А где же человек? Яйцо есть, а человек пропал...” - пожимал плечами медик после того, как ефрейтору продолбили ломом череп и извлекли яйцо под местным наркозом. “Человека потеряли. Ротозеи, - возмущался полковник. - Еврея - под суд, гандошку - на гауптвахту. Живого человека потеряли, подлецы, недоноски...”

10. Однажды в городе Мотай Отсюда одна вполне канцелярская крыса превратилась в настоящую крысу прямо на глазах у людей, в метро: “Крыса, крыса!.. Бежим, чума!..” Остановилось движение, опустели дома. Крыса бегала и думала: побыстрей добраться бы к морю, утопиться или кому-нибудь под каблук. Один близорукий случайно наступил на крысу, и та опять стала канцелярской, служебной, машинописно-бумажной. “Гражданка Быстрицкая, какое вы имели право пугать народ?” “Я не хотела...” - в ужасе разверзлась Быстрицкая, превратилась в мышеловку и навсегда захлопнулась.

1

Однажды на территории Санта Йохо пришвартовался Корабль Дураков. “Дураков, дураков привезли!” - ликовали сан-йоханцы. Оказалось, местное начальство, озабоченное нарушением равновесия между умными и дураками в заведении, срочно попросило прибавки дураков. “Когда у нас в тюрьме умных больше, чем требуется, хоть на одного, заводятся блохи в самых темных местах, и их не вывести никаким способом”, - объяснял мне один мудрый сан-йоханец. Я всё больше приходил к выводу, что йоханцы непосредственно ведут род от цивилизации атлантидов. Как мудры были их постановления!..

Один пират Пудри Мозги говорил: “У нас принято во главе клана ставить не просто умных или глупых, а самого глупого человека. Потому что люди ненавидят добившихся карьеры, а глупость начальства сквитывает их зависть. Потом: “Я хоть и дурак, - думает рядовой смертный, - но есть и поглупее меня”, - и это тоже нужно. Иначе обществу не быть.”

Беседа с упырем

Мое временное пребывание в тюрьме становилось небезопасным. Рано или поздно в каждом обществе нас начинают приценивать, это значит: пора сматывать удочки.

Начальник ломал себе голову, никак не будучи способным дать себе понять, к какой же секте принадлежу я: к Кающимся или к Святотатствующим на кресте, парфюмерным поэтам или безобразным дворовым, или я стажер курсов по подготовке в инквизиторскую... Но, кажется, ему надоело рассчитывать схемы в уме, и он решил на практике разрешиться от сомнений. Когда меня направят в клозеты изучать там способы высшей концентрации джнани-йоги, будет уже поздно, - понимал я.

Да, в планы моей теперешней инкарнации не входит работа чистильщиком сортиров. Пусть Жэ Пэ Сартр готовит достойную смену этим бравым ребятам, без которых ведь не обойтись.

Я стал уставать от тюремных новинок, и всё больше времени проводил в одиночестве. А когда мы наедине с собой, угроза атаки со стороны духов тьмы утысячеряется. Так сидел я достаточно праздно и спокойно, читал по царапинам в потолке, по рытвинкам, пятнам на стене - интересная книга, скажу вам, сколько в ней тайных знамений! - как вдруг что-то выплыло из верхнего правого угла комнаты: какой-то воздушный спрут. Я его скорее чувствовал, чем видел, но очертания дразнили своей сюрреальностью:

- Шшш... шшш... я - здешний упырь. Не пугайся, бывают добрые диктаторы (Тито), а бывают добрые упыри. Я сосу лишь лишнюю кровь у людей. Тоска, знаете ли, есть тоже способ откачки крови. Я специалист по кровососанию в состоянии критической тоски.

Я инстинктивно отстранился.

- Не бойся... - Упырь принял форму человеческого тела, причем прекрасного, лицо чем-то напомнило божественную маску Тутанхамона, и поза, пластика казались египетскими.

- Теперь ты видишь, что я не просто гниль и голь? Я эзотерический упырь.

- Убирайся прочь, у меня и так нет сил жить. И все сосут из меня, кому не лень. Убирайся и делай свое дело, мы с тобой ещё повоюем. Нечестно тебе пробираться к смертному в душу... знай свое место, чудовище, спрут. (Боже, как он сияет, уж не Люцифер ли?).

- Я - эзотерический упырь, - медленно повторил с внушением призрак. - Понял?

- Что же ты делаешь с людьми тогда? Что держит тебя близ людей, король упырей?

- Я надавливаю на ваше скрытое темечко. Есть в человеке места, которые заговорят о себе лишь в будущем мире. Я укалываю смертного своим комариным хоботком в это самое табу, и в смертном просыпается дух вечности.

Вы слишком живете в этом мире. Цель ассоциации упырей земли - открывать вам иные дали, а не только пить кровь. Не мешало бы и тебе, - упырь начинал психическую атаку, - давить время от времени на Аду и Анупадаку, - и он указал куда-то на макушечный центр, затем на переносицу и где-то у правого уха, но я не рассмотрел. - Занятие это в качестве элементарного физического упражнения принесет тебе больше благ, чем работа с любым сверхчувственным аппаратом. Не стоит абсолютизировать третий глаз. Не садись ты на своего конька. Если бы ты усвоил возможности скрытых сверхцентров, третий глаз показался бы тебе подслеповатым котёнком.

- Совсем ты меня лишил покоя, вурдалак. Я хочу быть какой есть, делать добро людям, общаться с Богом и плакать в одиночестве. Обо всех на свете и о самом себе...

- Расскажу тебе анекдот, - не терял надежды вурдалак.

“Послушайте, м-р Упырь, в кого бы вы хотели воплотиться?” - спросила однажды Вселенская Тоска. “В мыльный пузырь, а ты?” “У меня нет времени воплощаться, - надменно ответила Тоска Вселенская. - Из глубины Долины Пропавших Без Вести управляю я душами людей и призываю всех, чей взор стремится в небо”.

- Человеческая жизнь, - наставлял упырь, - подобна мыльному пузырю. Бог, которому вы молитесь - это мальчик, выпускающий изо рта мыльные пузыри. Вы сделаны из воды, мыла и энергии бога-мальчика. Я считаю преувеличенным ваше сравнение человеческой жизни с краткостью мотылька. У вас преувеличенное представление о своей личности. Под знаком вечности, где вершатся все дела, длительность одной человеческой экзистенции приравнивается к долям секунды, в которые живет мыльный пузырь, выпущенный в воздух.

Не смотрите на меня так, будто я какой-то вечный вурдалак. Я - упырь лишь между воплощениями. Кстати, все ваши философы роют в иле. И охота им спускаться на дно болот... Проникнутость истинным знанием отучает от мадемуазель Бледной Спирохеты, покровительницы европейских философов, и чувствуешь опять привкус высшей литературы, интуиция даст всё. - Упырь таинственно улыбнулся. - Совершенный человек должен сочетать в себе черты психиатра и безумца. Безумен он уже по одному тому, что не придерживается общечеловеческих ходов. Но важна ипостась психиатра: считать всех кругом поголовно больными. Иначе вы не справитесь со своим в целом положительным безумием и действительно сойдете с ума. Мудрая отрешенность психиатра даст вам равновесие в мыслях. Милосердие, снисходительность к разжигающим костер у ваших ног.

Я иногда прислуживаю психиатру Беппо, когда он слишком зарывается в свой статус и смеет себя самого считать не больным. Жалкая гордыня. Психиатрическая Логоса (есть такая камера скорой помощи на небесах) - делить людей на тип психиатра (“все больны”, отрешенный стоик) и на тип клинического больного (человек “не-как-все”). Мы пытаемся уравновесить людей в этих смежных взаимодополняющих качествах.

- Как я завидую мотылькам, мыльным пузырям и добрым простым людям, которые сидят на своих дачах и сутками переваривают одну какую-нибудь сплетню о соседе или политический слух. Глупость одарена удивительным преимуществом перед гениальностью: она спокойна, а ради покоя на душе любой отдаст дар бесплатно.

- Вы взяли верный угол. Мотыльковая инкарнация счастливей человеческой потому, что беспросветно наивна, а с умом прибавляется дерзость к высшим мирам, а если человек не дерзает в инквизиторской, т.е. не становится на путь, рекомендуемый всеми без исключения религиозными практиками, его дерзость вырождается в животную зависть ко всему и вся, зависть, которая правит миром по сей день. “Отнимите у человека секс и творчество - и останется тоска”, - писали вы. Да, но отнимите ещё зависть, и я боюсь, тосковать будет некому...

Мотылек никому на свете не завидует, летает один-одинешенек и разбивает лоб о какую-нибудь глупую лампу, - обрел свою мотыльковую нирвану. Вы завидуете миру более низкому, чем ваш. Это - дурная эмоция. Это оттого, что ваша дерзость пока что хилая, не обижайтесь, хилая-прехилая, и отсюда она ещё на 9/10 - зависть.

- Вы ошибаетесь, мсье Вурдалак, простите, временный упырь, временный поверенный при отсутствующих душах. Вы ошибаетесь, и слетите-ка с моих волос... Я вам не гнездо для личинок. Вы ошибаетесь, говорю я вам, потому что единственно, кому я по-настоящему завидую, это тем, кого уже нет. Ещё больше тем, кто никогда не был; но уже просто хищно завидую, до боли в сердце, тем, кто вообще никогда не будет.

- Не случайно, друг мой, не случайно, - начал язвить вурдалак, - вы встретились с моим подопечным Беппо в Картине дель Нирбана. Как вам тамошняя нирвана? Не случайно привело вас из мира, где поголовным занятием является осквернение священных усыпальниц в церкви кающегося народа, кающегося вора. Только как прозрачен мрамор земных причастностей! Учитесь, как мы, призраки, проходить насквозь через людей, вещи, мысли... Я люблю созерцать этих ни на кого не похожих свиней. Они питаются - чем бы вы думали? - они питаются исключительно бисером, и притом искусственным. Искусственный бисер - для них это такой продукт, суррогат, заменяющий естественный рацион свиньи.

Упырь испарился. Кажется, сосет кровь у молокососов.

Следующим номером программы был Бал Смертников. Шедевр коллективного творчества герцогства Санта Йохо, этот эзотерический бал представлял для меня интерес. Но на земле вход по билетам.

- Не понятно? - встретил меня швейцар. - Живо, живо, понимаете, билетик надо. Я всё понимаю, инопланетяне - тоже люди, тоже земляне... Ну, давай иди, а то я Нутого позову.

Несговорчивый был швейцар Шило. Не проткнешь им мешка. Решительно, блатной детина лучше. С ним можно договориться - и окажешься внутри. Этот прав, честен, на коне, а ты... ты гол, как сокол, и на дворе. Насколько честность кретина бывает аморальней честного взяточничества...

Для доступа на Бал требовалось пожертвовать часть кожи со спины на “совокупный барабан” церемониймейстера, который каждый год изготовлялся заново из людского материала. У меня же не было кожи. Вся кожа моя разъедена тоской, одни нервы да косточки сердобольные.

- Нет у меня кожи, - доказывал я в Пробирочной сестре-живодерке, сестре милосердия. - Возьмите кусочек селезенки.

- С вашей селезенкой идите знаете куда?

- Куда?

- Вы ещё хамить?! - и она сделала мне такой укол, такой укол взглядом, что, кажется, игла осталась там навечно.

Йоханцы скопировали небесные модели. Ведь обычно на земле платишь деньгами, вещами, грехами, духами, ближними. На небе - платишь собой, собой за всё. Йоханцы, однако, продвинуты в космоведении.

Жалкое аутсайдерство, и опять я за порогом доступной черты. Интересно, Гнутый и шеф казармы тоже дают содрать с себя кусочек кожи?

- Нет, - отвечал на вопрос об этом Беппо. - Что вы. Мы берем символическую двойную порцию с донора дворовой. У детины бывает такой дубленый эпителий, что можно снимать по десять слоев.

Жалкое аутсайдерство. Надоело быть последним, затертым... Мудрость внушает: аутсайдерство и нищета, не освященные верой, презренны.

Смирюсь. Пойду к себе, лягу на нару, изнуренный ожиданием... Книжка да голые стены, читать книгу мертвых, да загаженный воздух пустыря. А за секунду до сна опять явится упырь Заратустра и шепнет лукаво на ушко:

- Спи, спи. Все равно в каком мире жить - в 19 веке, 91 ли... Добрых и злых духов всегда равное число, и давно поделены карты планет. В каждом времени свои бойни и злачные места, куда слетаются кормиться духи тьмы, и свои святые обители - к ним спускаются ангелы. Усвой: сумма мира неизменна. Сумма всех времен тождественна на весах...

- Да, - соглашаюсь я, и становится как-то спокойней. Весы, всё одно - где, когда и с кем быть, всё одно...

Уснул.

- Беппо, расскажите о бале! - Я сгорал от любопытства.

- Бал! Фейерверк... Во-первых, там показываются все виды казней, изобретенные человеком. Участники бала изображают из себя жертв, духовников, палачей - у нас специально для этого случая в Декораторской заказывается мебель. Скудный интерьер нашей Инквизиторской не может удовлетворить запросы бала. Голгофа, четвертование, колесование, отрубание головы мечом, сдирание кожи заживо, японские приемы, китайские приемы... (меня затошнило). Два таких бала - блестящая психологическая подготовка для наших больных. И когда настает час настоящих игр, они переживают безболезненно, они уже привыкли...

- Я где-то обо всем этом читал. Я про всю свою жизнь уже где-то читал... А почему так важен барабан, и всякий раз новый, и обязательно из человеческой кожи?

- Барабан играет роль пушечного выстрела в башне или колокола: когда слетает в корзину голова, церемониймейстер бьет колотушкой. Вы бы слышали, какой это акустический эффект, мистер Трюс! (Трюс? От “трус” или “трется”? Какую гениальную придумал мне кличку Беппо: Трюс. Трущийся о мир трус, не способный войти в него или выйти из него).

- Так какой это акустический эффект?

- Бум! Это как Аум, Ом. Понимаете, на этой ноте звучит космос, и Бог работает под это аминь. Бум! - и всех передергивает, потому что совпадают составы, - ни один чугунный колокол или царь-пушка не в состоянии дать такой эффект, подобный барабану из человеческой кожи. Новый барабан делается потому, что когда кожа сохнет, она не так звучит. Тембр меняется, и уже не та гамма чувств...

- Трюс вы трюс. Гриб вы подболотный. Просто вы немного недопалач, и потому боитесь, что смертники вас отринут.

“Палачи - это те, что собирают аудитории и крутят мозги людям”, - вставил пират Пудри Мозги, случайно проходивший мимо и слышавший последнюю реплику из нашей беседы с Беппо.

- А вы, Беппо, как ядерный бункер. Воля, мощь и рецепт на все случаи жизни. Спрячьте меня, папа Беппо, спрячьте, меня здесь убьет током...

Алиса из Комнаты смеха

Но что это? Я спиной почувствовал, что где-то внизу мигает свет, и меня ждут. Я живу в вонючем сыром сарае. Замок... срам... да, судьба хранит самых дорогих наших ближних где-то на дне предкатастрофных состояний в оазисе “самоубийство”. Они являются в последний момент, когда Ангел знает, что граница почти преступлена... Сбегаю по ступенькам, в голове звучит проклятая нота свидания с упырем, какой-то космополит-интернационал, псалом бездомных воплотившихся ангелов:

Мы смело в бой пойдем...
и как один умрем...
и станем мыльным пузырем...

Раскалывается голова.

У входа в мой двухэтажный флигелек стоит сарафанчик лет 17, чиста, мила, взгляд прямо в душу, сама преданность, жертвенная готовность... Алиса! Алиса спустя десятилетие после своих приключений в Зазеркалье.

- Алиса, милая, вы мое спасение, как же я раньше не разглядел вас! Чудная, милая, божественная... пойдемте, я покажу вам книги... оставайтесь у меня. Я здесь совсем один и вот воюю с упырями да вурдалаками и штудирую доклад папы Беппо II Проклятого... Останетесь? Умница. Это все мои книги, да... да... я и сам пишу-грешу. Алиса, оставайтесь! - и меня уносило, относило... Вся сдавленная, скорченная, внутри страсть взорвалась и полетела к чердаку. Я не один, свобода... - Милая Алиса, дайте я вас на руках понесу. Добрая, святая, чудная, нежная, откуда вы здесь, милая? Впрочем, всё равно, какая разница. Ах, мне теперь решительно всё равно: в плотницкую ли, в сортирную-имбирную-квартирную-инквизиторскую... И у меня - шалашик, и у меня - сестра-душа!

Она помялась: “Я от Юры Битова”.

А... понятно. Девочка Жоры Битова. Ах душа моя, душенька. Что ж ты всё не на тех островках приземляешься, ноженьки в кровь искалываешь...

Я посвящу тебе свои лучшие строчки, давай уедем отсюда в Нимфо дель арпеццо... Нет, останемся лучше здесь...

Алиса воспользовалась моим смущением и нажала на левую педаль:

- Юра просил передать вам приглашение на бит-вечер. Нужно прийти голым и на голове.

Чувствуется смена ритма. Она всегда на пользу застоявшейся душе, даже если в жар бросает от обиды. Обида проникает, возбуждает тогда не меньше стрелы любви...

- Вечер будет в зеркальной комнате, а там ведь всё наоборот, поэтому если хотите, чтобы вас воспринимали всерьез, должны будете ходить на голове, а отражаться будете в нормальном состоянии.

Боже праведный... я думал, и для меня ещё может быть отмеренный кусочек бытия, и мне соединиться по ветру с листиком-сестрой и вместе катиться к обочине, в овраг, и ко мне в клетку подселятся... или бабочка... и... и... и... всё кончается на “и”. Буква Бога - Й: Йахве, Исаак, Илья, Иезекииль, Иеремия, Иерихон... Иесафат, долина геенны... И краткое. Будь кратким и кротким. “И” мое, не ищи продолжения в здешнем мире.

- А кто там будет?

- Придет Исаак Цыплячий, самый умный информатор тюрьмы, его девушка Цыплячья Попка и философ Кифский. В программе оккультное чтение, столоверчение, карты...

Столоверчение, мыслеверчение, ветроверчение... Господи, всюду какие-то воронки. Вертит-вертит и засосет.

- А задоверчение будет? Я имею в виду танцы.

- Что вы, мистер Юмористер, что вы! (А она злая и ехидная... холодная Алиса, как хорошо, что я в тебя не успел влюбиться до смерти!) - Что вы, мистер Твистер, у нас собираются серьезные люди. Надо приходить голым и на голове.

Алиса из комнаты смеха... А, вот где место мне. Я хочу, не переставая, корчить рожи. Пантомима... когда душа бессловна, она спокойна.

Все наши дыры внутри - от жажды обменяться духовными сплетнями. Монахи молчали по пять лет, разговаривали с Богом про себя. Вообще на человека смотришь - и сразу видно: сколько в жизни слов сказал он про себя и услышал изнутри. Все его записные книжечки жизни налицо, на лице...

- А голым-то ещё зачем приходить?

- Одежда - ложный стыд. (Как я всё знаю наперед! Невыносимо жить с точностью счетчика: чем больше знаешь наперед, как что случится, тем невыносимей жить...)

- Спасибо, я приду.

- Да ничего, собственно, я так... сама по себе пришла.

Да ты ещё и изменница, коварная Алиса Фрейндлих, артистка-обезьяна...

- Скажите Юре Битому, что я приду, несмотря на раны, нанесенные им. Я сегодня свободен, как никогда...

Из двух бойней времени выбираешь совместную - хорошо коротать часы среди мыльных пузырей, изо рта исходящих в небо... таких же, как ты... только разных тонов...

- Я приду, скажите Юре. До свидания, Алиса, до свиданья, Соня Мармеладова!

Меня только блохи приглашают на свой канкан, который устраивают на моем же теле. Меня только и ждет, что одиночества капкан. Хлоп. Крышка.

До свидания, Лилит. От тебя пойдет следующий род людей. Я - пас. Я - противозачаточен. Я наслушался лекций Горбатого секс-Логоса (сексолога) в душной инквизиторской, в университете Вселенского Одиночества. Он говорил заумно, как Кант, и сексуально, как змий.

Друг мой, мне стыдно за роман. Мне стыдно за мой роман и за тебя, вслушивающегося, вчитывающегося. Ужели - скажешь ты - впрямь нет ничего более достойного во вселенной, чем блохи, задние мысли, тараканьи скачки с многоточиями? И всё тебя прибивает то к блохам в вонючем сарае, то к порно-, не видеть бы тебе лучше мира сего. Уходи, откуда родом. Мы тебя не принимаем в люди, слышишь, ты не человек, До-человек, сверх-человек, за-человек, недо-человек. Все равно, но ты не человек. Это наше последнее слово.

Мне никто не звонит годами, и раз в десять лет я получаю открытку, нет телефонограмму от Юры Битова:

“Номер моей молитвы - 43508 - Юра Битов.
Номер моей могилы прежний - Юра сирый”.

Не быть нам молочными братьями, Жора Космодемьянов.

Стыдно мне за себя и тебя, друг мой. Потому что ты тоже живешь во вшах с блохами, и воды твои текут не в Хидекель, а прямо в Флогестрон. И тебя бросает от вшей к порно и от порно опять к вшам...

Древние считают, что такова предваряющаяся практика. Слева - блохи, справа - цивилизация порно, спереди - стезя голгофная: вытесывай себе крест и иди не оборачиваясь, глядя пред собой... Потому-то я и не заостряю твоего внимания, друг мой, на дивных ксерокопиях екатерининского зала, упускаю сцену бала, а с ней - Кутузова с Тарантасовым-Дилижансовым, великим государственным делателем, и, наконец, не удостаиваю чести графа Дебилова - фаворита императрицы - побеседовать с нами в летней беседке его садика, подаренного той же императрицей в знак оцененных государством мужских достоинств. А там тепло, роскошно, и можно не хуже покривляться в зеркалах, чем в тюрьме зловонной...

Но, роковой пророк Достоевский, накликал иную ты нам Россию - подпольную, фальшивую, городскую, грязную, разночинную и юродивую. Она такая и по сей день, только процентщицу убить стало сложнее. Поэтому покинем со спокойной совестью в этой главе Алиску, философствующего упыря и папу Беппо, уездного психотропа. - А со спины сжимает доска-тоска: иди в инквизиторскую, сдайся Богу...

Здешний Маг-Триумфатор на днях демонстрировал йоговский способ вхождения в собственное прошлое воплощение: он раздваивался и пребывал сразу в двух воплощениях - в прошлом и настоящем. Оказалось, прежде он был мальчиком на побегушках у одного восточного императора, павшего жертвой дворцовых интриг. Его духовный оппонент увидел предыдущее воплощение мага-триумфатора иным, а именно: в прошлой жизни маг был горбоносой бабой ягой, за свой ведьмовский роман “Самозачатье в ступке” получил премию главного фискала и прогонный билет на 20 воплощений в виде мага-жреца. В процессе научных опытов йогиня искалечила штук пятьдесят приблудших пионеров, за что в следующей жизни Маг-Триумфатор был лишен потомства и брака. Они сразились взглядами (это было кровавое побоище), и победил оппонент. Мага прогнали в шею.

- Вы, Эн, застали Санта Йохо эпохи крайних степеней распада. Планета на грани гибели, души высшего круга давно завершили свои планетные циклы и хранятся в святых местах; воплощаются заслужившие злачное темное время кали-юги.

Духовный путь имеет следствием увеличение чуткости к человеческому страданию.

Люди - враги в счастье и братья в страдании. Поэтому не бывает светских орденов, и брат не сочтет себя достойным общения с любимым братом своим, если не подвергнет себя хотя бы часовой пытке с утра (так принято в монастырях и тайных братствах).

Человек скроен из мириада составляющих и в сумме даст ту же ценность, что и другой, иначе не выдержал бы ни секунды, иначе плоть его разорвалась бы изнутри, будто в нее положили медленно действующую бомбу.

Тюрьма поэтому - лучшая среда для выработки условий общежитийной нравственности. Тюрьма - это тот же монастырь. Человека не павшего в заключении, а вознесшегося можно считать посвященным. Он почувствует, что сумма у всякого общая.

Однажды Энна повели в Камеру Видения Воплощений. Его досье до сих пор зияло, и надо было заполнить графу “прежние воплощения”. Эн. как-то слишком подчеркнуто утверждал в своем дневнике, что он - “дырочка дрожащая у Бога”. Инкарнация “дрожащей дырочкой” казалась нереальной в пределах материи Мезозойи дубль Ц. Решили просветить Энна трансцендентным рентгеном.

Энн зашел в кабинет и стал под машину. Д-р Беппо II включил аппарат, и зрению его предстала такая картина: серая убогая комната с тусклым освещением. О лампу бьется мотылек, под лампой сидит студент и, напрягая зрение, изучает книгу, медицинский трактат по латыни. После нескольких энергичных атак мотылек разбил лампу. Лампа кокнулась, свет погас, студент уронил голову на стол и, тяжело вздохнув, уснул. Экран погас.

- Понятно! - зафиксировал Беппо. - В прошлом воплощении вы были мотыльком, испортившим свет! За это Провидение определило вас на нашу планету. Надеюсь, теперь, в качестве мотылька-гуманоида, вы не разобьете лампу, прежде чем коснетесь света внутренним взором. Неумолимая карма привела вас в инквизиторскую Сан Йохо, где ассистенты проф. Доконаева представляют суммарный образ студента, сидевшего за чтением учебника по медицине. Вы тогда лишили бедного деревенского юношу возможности сдать экзамен, и теперь расплачиваетесь за это.

- Ах нет, я всё-таки дырочка дрожащая у Бога. Инкарнация мотыльком ничем не привлекательней жизни смертного. - Так считал самый незаметный мотылек из всех, атаковавших когда-либо кокнутые лампы.

Но мы ещё не расстались с садком сумасшедших. Одного вполне благопристойного мелкого жулика (сел за шантаж своей бывшей жены) поместили в изолятор, оттого что он просыпался по ночам и пугал всех страшным: “Ой, тоска какая, какая тоска!” “Так пойди повесься и тебе станет веселей”, - резонно советовал ему всамделишный потомок Ерихона, уже не в прошлом, а в настоящем воплощении пострадавший за какие-то мелкие денежные грехи.

Но бедный человек не унимался: “Тоска, тоска какая!” - пел он, и голос был столь щемящ, что у людей и впрямь разрывались сердца, да так всерьез разрывались, что глядишь, могли однажды разорваться по-настоящему.

Ведь и впрямь, тоска такая. Отнимите у человека секс и творчество, и останется тоска, как смирительная рубашка. Теперь пройдемся с этим афоризмом по нашим трем злосчастным камерам, символизирующим театр человеческих воплощений.

Отнимите секс у дворового люда (и всё, что на нем зиждется - семью, брак, “личную жизнь”, разврат и творчество), и... где наши собутыльники фальства? Испарились, превратились в моль, в голь перекатную... Опустела камера, потому что стало нечего делать! Тоска... Теперь пройдитесь к поэтам и отберите у них по музе...

Мне статуи в саду
не воскресить,
обратно ближних не заполучить.

В сирой жребия урне
средь дачного хлама
сидела жаба понурая
и чего-то ждала упрямо,

а потом в той же урне сирой
наш прах она поедала
и по-кошачьи выла,
потому что еды было мало.

О, господин Мирабо,
на кого мы похожи -
танцуем мы вальс-танго
в обнимочку с шагреневой кожей.

И ужасы сроков, ужасы страхов
нас не тревожат,
а только осталось:
запереться и плакать
в платочек шагреневой кожи.

Энн медитировал о карме мотылька:

прозрачна и легка,
о карма мотылька,
в непрошенный рукав
не выплакаться до колик,
лбом лампы не разбить,
бензином не залить.

Пошли к поэтам! Роман должен быть экзистенциальным, а жизнь крутится как карусель - циклична, двух-лична и кому как обернется: кому спиной станет, кому вообще ничего не покажет, ни спины, ни переда. Итак, сделаем ещё один обход тюрьмы Санто Диего дель Тоска. Тоска, тоска, тоска...

Как? поэты до сих пор в инквизиторской? Ладно, потом разберемся в причинах длительности данного ритуала. Послушаем их, читаю ленту (а поэты перестукивались с дворовыми):

“Подлец, не бери свою жалкую рожу за образец”, - советовал, через стенку перестукиваясь, дворовый. “Эй, слушайте, у Энна (это наш гений) украли машинку; он работал на ней день и ночь кончиками пальцев, пальцы страшно чешутся, у него зуд по всему телу, он себя до костей расчешет скоро - острые ногти... Подскажите рецепт”. “Выпарьте его хорошенько в баньке, а потом выпорите, приговаривая: ну как, не будешь больше писать, не хочешь? И когда он сознается, что не будет больше, у него пройдет чесотка. А пока можете употребить лягушачью слюну в чернильном настое - писателям помогает”. “Однако, воры, всё знают!” - отвечали из парфюмерной. “Слушай, отдай мне нимфу на ночь”. “Брось, не получится из тебя Есенин... Все мы - воры, - исповедывался поэт. - Все мы воры приголгофные, воры распятые. Мы, поэты, крадем у Бога, ибо нет в нас веры живой и набиты мы книжным хламом, а дворовые норовят нам нагадить и украсть кусочек со стола или нимфу...” “Давай кокнем охранника”. “А что дальше?” “Что дальше! дальше кокнем начальника”. “Да, а что дальше?” “Дальше ещё кого-нибудь кокнем - и нас опять сюда посадят, потом мы посидим здесь с годик, послушаем кукушку на часах, как сыночек местного начальника живописно голосит: сись-ки, сись-ки - стервец, а мне в этот момент сосиски хочется.” “Ну, а дальше что?” “А дальше, если не выберут в администрацию тюрьмы, то опять кого-нибудь кокнем и потом ещё кого-нибудь кокнем”. “Ах, жизнь похожа на тир из бутылок. Стоят пустые в ряд на столе, ты их пробиваешь из пистолета - пок! - день, цок - сутки прочь, цок - год, цок - и вечность прошла”. “Тише ты, дурак. Дай лучше выпить”. “Если там кто-то не поссал в бутылку, возьми, я тебе брошу через окно”. “На этом заканчивался романс с бутылкой”. “Слушай, я просил тебя банки, банки с пьявками на ночь!” “Зачем мне твоя баба, хотя она порядочная пьявка...” (дворовый, видно, ослушался и вместо банок прислал жену, а может не ослушался).

Тошно в тюрьме Санто Диего Дель Тоска. “Давайте и мы будем тесать догматов доски”. “Давайте - лучше просто доски будем тесать и ломать, тесать и ломать, мы ведь крепкие, мы из гвоздей, и нету крепче в мире людей - такое пережить”. “А ты молоток...” “Молоток в смысле молодец или гвозди забивать?” “Молодец гвозди забивать другим в головы”. “Слушай, давай сыграем в рифмы: тоска-доска, доска-тоска”. “Давай. У тебя готово? Слушай:

Сбила ящик тоска -
что ни мысль - то доска.
Полежу там, посплю,
вдруг тоску утолю”.

Дворовый слабазил:

Я вступил в ДСК “Доска”,
я родился. Какая тоска...

Потом вычеркнул и написал заново:

Я вступил в ДСК “Тоска”,
я родился доски таскать
и сколачивать их, сбивать.

“Слушай, ты как Иосиф библейский, - о досках пишешь... Господня Гроба...” “А ты как Варрава на кресте, вопишь и каешься”. “Давай теперь...” “Да хватит играть, хватит, займись ты делом...”

Займись ты делом,
черти ты мелом
сырым и белым
по грязным стенам.

- Кто гений, кто гений, кто гений? давайте сюда гения. Маруся, музыку и щипцы. О, ещё и еврейчик к тому же, извращенец рода человеческого!

Пойдем громить двойной погром, пойдем, пойдем, пойдем, пойдем. Мы пойдем - черепа ваши выуживать - да в корзиночку, золотишко ваше выслеживать, - да в автопоилочку... Пейся, водочка, лейся, кровушка. Дай сотню, и отпущу, а то при всех штаны спущу. Не имей, еврей, сто друзей, а имей, еврей, сто рублей - потому что иначе не откупишься. Слышишь ты, еврей, который сейчас каждый второй - ой-ой-ой-ой-ой-ой, какая шейка, виолончельная шейка. Ну, ну, ну, ну что ты, миленький, не будет больно. Маруся, я же сказал, музыку включай, давай корзину...

Головушка наша еврейская, зачем ты думы думала, стишки сочиняла, да бежала по свету белу... “Ой, - кричит, - ой, теперь евреи - саломеи, и гои - иоанны крестители!..” Так-то. Часики песочные вверх дном. Раз на раз не приходится! Сегодня ты мне голову отрубишь, завтра я тебе - по закону кармы.

- Машка, давай пилу. Давай его пополам и в дрова. Будет тебе печь геенны, гений еврей, говно, гад болотный. А стишки твои прикарманю и пойду-ка в баньку-баню. А стишки - хороши, а голова-то - ой-ой, какая еврейская голова. Смотришь, цифры сыпятся из глаз... сколько цифр она пересчитала, ой-ей-ей... видать, был технократ. “Мама, мама”, - всё кричал. Евреи мам своих зовут до глубокой старости, когда их бьют. “Ты приди на помощь, мама, погибает сын твой Зяма”.

- Хорошо, мы выжили после погрома, выжили после войны, даже после мира выжили, и все соки из нас выжали... Я бледней, чем фотокарточка, мамочка... Из меня все соки выжали, а потом - выжили. Я не для общежития. Я, меня... полы не мыты, не вытерты, и стопы такие по ночам ступают, что другим ушам спать мешают. У меня такие гости ночью - пока сосед, слушайте, дойче велле - дольче вита, - гости такие... стопы ступают по полу, тени по стенам высокие...

“Слушай, давай с тобой переписываться”. “Но ведь мы с тобой и так рядом?” “Ну, у меня никого нет на свободе... Ты пиши не от себя, а от имени того, кто на свободе (на небе, что ли?), и я буду писать не от себя, а от того, который писал бы тебе, если бы у тебя был человек на свободе...”

“Мы с тобой срослись, как два сиамских близнеца”. “Нет, это мы с тобой спелись, как в ухе две блохи”.

Это в дворовой зашлась одна в экстазе. Она проходила стажировку у поэтов и научилась народному творчеству. Апокалиптический жанр народного творчества.

Ой, ушки. Ноюшки.
Ой, головки болюшки.
Ой, тоскинушка меня непокинушка...

Порой в тюрьме случались мятежи. Но никто не рвался на свободу. Тюрьма под мудрым руководством её начальника была столь классно организована, что в ней можно было получить выход человеческим страстям ничуть не хуже, чем в любом свободном мире.

На время бунта подловатые дворовые объединялись (людей объединяет или Бог, или враг), и всё начиналось с того, что дворовые называли на своем жаргоне “брать языка”. Ночью самые дерзкие из них, пройдя на цыпочках между спящими охранниками, вламывались в инквизиторскую и брали в плен одного святого, волокли к себе и измывались над ним: “Если ты святой, так покончи с собой...” А заводила, дворовый брюхатый усатый Барабас, бывший фельдфебель в вольтерах, кричал: “Стоять смирно, как на Голгофе!” Языка приставляли к стене, заставляли держать руки “как на кресте”, давали выпить какую-то гадость, потом протыкали вилками и едва живого выбрасывали вон из камеры прямо на спящих охранников.

Во время бунта святые оказывались в дворовой, дворовые вламывались в инквизиторскую и туда же норовили поэты, когда камера была пуста от опустошительных набегов дворовых. Дирекция смотрела на игры заключенных сквозь пальцы. “Пусть порезвятся мальчики. Надо дать выход страстям, время от времени необходимо менять обстановку”, - докладывал на административном совете мудрый шеф острога.

В парфюмерной можно было прослушать курс теоретического богословия. Хорошо было богословствовать в тюрьме! Но практический аспект этой науки проходился лишь в соседней камере (в парфюмерной не было необходимого инструмента - щипцы, гвозди и станки для пыток являлись, согласно предписанию, атрибутами инквизиторской).

При помещении в заключение обитателю парфюмерной надевали специальную поэтическую рубашку: как только человек напяливал её на себя, ему начинали представляться дивные видения, нимфы, грезы, долы, любовь, стихи, восторги, музы искусств водили с ним хороводы... Поэтическая рубашка была, конечно же, ближе к телу поэтов, чем рубашка смирительная, т.е. та, которую надевали в инквизиторской. Но поэты всегда гипнотизируются всем необыкновенным и исключительно из любопытства и, как говорил профессор догматического богословия, “ради практики” их неумолимо тянуло к святым.

И вот, улучив момент, когда инквизиторская была пуста (пока дворовые чинили бунт), они освобождали ремни, истязали себя бумажными щипцами, поджаривали на театральном огне и сочиняли, словом, имитировали святых. Я прочел одного в черновике:

“Не бей меня, как котлету,
я такой отравленный, горький,
не будет из меня обеда,
а только в животе колики''.

Другие позволяли себя истязать до крови и при этом, вися на дыбе, читали газету (дворовые читали газету в туалете). Но всё кончалось благополучно...

А в это время дворовый люд, легкий на помине, пользуясь всеобщей суматохой, пробирался в парфюмерную и гадил на постели буржуев. Бунт заканчивался к приходу инспектора мистера Кривое Пенсне. Строгий, весь в черном, когда он наводил на вас пенсне с единственным стеклом, можно было подумать, что вас фотографируют для вечности (это когда был добр) или насмерть облучают рентгеном, и тогда по коже бегали мурашки.

Главный церемониймейстер “совокупного барабана из человеческой кожи” носил имя Бандитов. Толстый такой, бородатый, шепелявый и должный по роду своей работы доказывать, что он антитеза своей фамилии, что он не Бандитов, а Голодранцев.

Бандитов имел привычку говорить “добровонно” вместо “добровольно”: “В тюрьму? Добровонно. На смерть - тоже добровонно надо идти. Вообще жить следует добровонно”. Философ со средним мистическим образованием Удодов-Удавов, лет 30 марксист-каторжник (такой тип уже выведен в литературе, отсюда в действительности он не интересен, не будем повторяться). Удодов-Удавов был здорово занят мыслью: почему Бандитов говорит: добровонно. И однажды он воскликнул: понял! И собралась толпа, 20 человек присутствующих: говори.

- Товарищи, зло - дурно, есть слово зло-вонный. Но добро - скользкое понятие, кому оно в добро, а кому каторга. Бывает ли добр дурак? Нет, конечно, Декарт отказывал животным в способности переживать боль. Откажем дуракам в способности быть добрыми. Дурак не добрый и не злой, он вне качеств. У дурака доброта совсем иного мира, чем доброта умного человека. На дураке добро, как бы сказать... воняет, что ли, от его добра. Наш философ Нишлов говорил: там где толпа, там всегда воняет. Отсюда: на дураке добро добровонно.

Имя моей музы - Мнемозина Святая Память. Пройдемся дальше по галерее Уффици, даст Бог, увидимся через 1000 времен - вскользь ты бросишь на меня взгляд такой проницательности, что я буду получать его ещё 1000 лет, как свет с потухшей звезды. А твоя муза - Терпсихора. А твоя, Карамзин, - Клио, Лахесис, Атропос - чудно, дивно. В каких божественных домах обитали души людей, живших, кажется, ещё час назад, или год, или 100 часов-секунд-лет. А вот ваша какая муза, г-н Удавов-Удодов? Господин удавленник в очках? - Лингво-психодура. Наука Шито-Крыто. Эпоха НТР. Эпоха Глубокого вздоха. Вздохни глубоко, да слышащий...

Но прервем ленту мысли, потому что толпа взбунтовалась: “Добро - дурно пахнет!” - наливался пеной плотник инквизиторской Пантурин. Это он следил за чистотой Главной Дыбы и строгал новые доски взамен засохших от тоски оттого, что никто не употреблял их... Очень нужный человек в тюрьме, и с ним считались и люди, и гвозди, и только блохи с ним не считались, но блохи ни с кем не считаются, блохи - анархистки животного мира.

- От добра дурно пахнет! - Дело в том, что сам Пантурин (Пан Дурень звали его за глаза), как всякий злой человек, особенно чутко реагировал на тему добра (для доброго человека это как-то сама собой разумеющаяся тема), и вдруг такое оскорбление святыни. Добро - во зло. - Козел. Это от тебя дурно пахнет! - уже просто по-ослиному, с животной ярко выраженной обидой в глазах вопил Жеребий, истопник толпы, он же Пантурин, он же Пан Дурень, страшный, страшный дурень. - Ты не у себя дома. Ты, ты, не ругайся матом!..

- Я ругался матом? - Удодов вышел из себя, т.е. из той своей ипостаси, которая была Удодов, и остался просто Удавов-глаза-на-выкате. Чистая возбужденная очковая змея, перехваченная посредине. Удодова вдавили обратно, а потом кто-то из толпы протянул палку с расходящимися концами и просто-напросто сбросил на землю зарвавшегося библейского ужа. Нечего зря трибуну занимать.

Как я люблю толпу! Толпа как печка. Хорошо в толпе сирую душу греть. И так тепло, и так солидарно-добро, так совместно-наедине, как может быть только посреди совершенно наивной, как дитя, Святой Толпы.

Две души - диада. Две души - одна. Я говорю - ты внимаешь ты говоришь: я - приемлю. Диада - это мужеженщина. А когда ты один, поневоле ты расколотый, т.е. схо-схимник, или Схизо-френик - уловил, читатель, куда идет дорожка? Шизофреник - всякий одинокий человек, подневольный шизофреник. Потому что нет Второй Его Суженой. Где-то тщится поодаль, мается. Любопытны взгляды евреев на целибат (воздержание). Если моришь себя воздержанием - поступаешь жутко, ибо лишаешь ссуженую тебе от вечности возможности получить мужа. Любопытный порочный круг.

Все круги жизненных циклов видятся мне как исключительно любопытные замкнутые циркус вицис порочные круги, пороки наши, заметаемые на снегу... следы лисьим хвостом.

Никто не думал о наивности толпы, о доброте не взвинченной фюрером толпы, о чуде репрессированной толпы... Мне всё в тюрьме родней родных, мне последняя Лопоухая Глаза-Вытаращила дороже, чем я сам себе, когда мы вместе на общем пространстве дышим общим воздухом спертым. Не могу объяснить мистическую любовь к толпе, её может испытать человек предельной нагрузки одиночеством. Толпа чутка, как дитя. Она добра ко мне, у нее, наконец, астральная чувствительность младенца. Ближние только кровь сосут, да рожи корчат, а толпа дает мне силы, успокаивает...

Я погрузился в теплую ванну толпы. Я несся с нею вместе к... вот и первый порочный круг - к Главному Надзирателю низших палат Бандитову.

- Никаких... - откуда-то из эзотерических источников живота темных-тайных-скрытых извлекал Бандитов. - Никаких, - на просьбы вломившейся в кабинет делегации дворовых с просьбой наказать Удодова за критику начальства.

- Добровонно, добровонно, - шепелявил шеф полиции, шеф негласных мер, ш-шипящий удод Диди.

- То-то оно. Добро - онно! - глубокомысленно тыча указательным пальцем в потолок тюрьмы, рек местный юродивый плотник Панурин, голос-толпы-в-состоянии-страха. - Оно добро. Всегда у властей правда.

А в кулуарах шли такие разговоры мертвых. В 110-тысячный раз дворовые дискутировали с поэтами лестную для человеческого ничтожества тему власти:

- Когда мы придем к власти, - орали дворовые, - мы заставим вас чистить сортиры!

Поэты заходились:

- И что ж, и что ж! Чего вы этим добьетесь, господа? Мы перекрасим сортиры в храмы науки, и вы опять запроситесь к нам, потому что дворцы превратятся в общественные уборные. Товарищ Жук Навозный тянется к своему гнезду, где изваян был, где провел поэтичное детство.

- А если и поживут на клумбе из роз их только что выскочивший изо лба шишкой превосходительство, то очень недолго. Вот и весь метаморфоз: навоз-клумба роз и - опять навоз. Фьюить - обратно гада бросят, даже голыми руками...

Так перекидывали мячик мировой истории дворовые и поэты на своих диспутах. Оставалось только реализовать антитезы.

Коридорные часы с кукушкой

Заброшенный был клочок вселенной тюрьма Тьма Болотная. Раз, скажем, лет в сто сюда причаливал корабль из великой армады Дураков. Маги занимались исключительно поиском смысла человеческого существования и проблемой аутентичного перевода дерева в бумагу и бумаги в человека, ибо бумаги пожрали человека. И в результате не у кого было узнать время. Не шли ни одни часы, а солнечные календари не говорили ничего несведущим в звездах содомлянам из Сан Йохо.

Уже 70 веков, как не приставал челн умных, а дураки в смысле времени не в счет. Они его не замечают. И вот я должен сделать тебя, мой читатель, участником Похорон Последних Часов. Несли фото-слепок Кукушки, её портрет, а затем ящик с часами. Что же случилось на этом кладбище времени, полной живой, динамичной, кипучей жизни тюрьме Санта Темпоро Ди Капута? А вот что:

В коридоре тюрьмы стояли древние часы с кукушкой. Нечто подобное можно увидеть, если следующий раз родитесь при дворе Елисаветы-Екатерины в 17 веке. Добрые часы, понимаете? Что значит добрые? Посмотришь на них - и жить хочется. Вообще, всё, от чего хочется жить, - доброе, а от чего хочется удавиться - злое. Мне кажется, критериев более точных для определения морали не существует.

Маленький сын начальника тюрьмы любил играть гирями. Он при этом кричал: “Сиськи! сиськи раз, сиськи два! вверх-вниз... Корову дою, спать не даю!..”

И часы сломались. Их сломал проклятый дояр. Часы сломались, но кукушка не хотела сдаваться. Она ошалело вещала день и ночь, точно её выгнали из гнезда, из часового механизма, где она там мирно жила, пока работали часы.

Кукушкины часы - это мне столько жить осталось. Заключенные-персонал считали на пальцах, сбились и не могли заснуть с три дня. Кукушка не протрезвлялась, она спятила.

Грань между кликушеством и ясновидением столь же зыбка, как между безумием и гениальностью. Ясновидящая стала кликушествовать. Не “ку-ку”, а “кхи-кхи”. Кашляла, уже ржавела от непрерывной работы, милая Кхи-Кхи.

Один солдат не выдержал, вскинул обрез и убил кукушку. “Рекрут! Что ты наделал? Как мы узнаем, сколько нам жить осталось?” “А разве часы показывают срок жизни, а не время вообще?” “О милый друг, настоящие часы - они как та кукушка, они идут вспять от срока и пульсируют в наших венах. Правую руку к левой прижми запястьем и слушай, слушай внимательно...”

Гнутый - местный надзиратель, рассуждал: посходили с ума. Чем больше человек смотрит на часы, тем жизнь его ничтожнее. Как результаты матчей считают по голам, так результаты жизней можно посчитать по количеству раз, которые человек смотрел на часы. Куда-то спешил, торопился, блудил... Нет времени - и не надо. Вот дурни-то. Только жизнь себе и другим усложняют.

“Да нет! - маялся Гнутый у себя в камере. - В юности хочешь знать, зачем живешь, в старости - сколько. И как не хочется жить бессмысленно в молодости, так невозможно жить бессрочно на склоне лет. Бессрочность - вот истинная антитеза вечности. Не смерть, а бессрочность, - мрачно заключал, тяжело завершал день Гнутый. - И на кого только я спину гну?..”

И как будто засыпал Гнутый, так тепло, уютно. Бредил детством, юностью, флотом, где служил, семьей, где жил... а потом крупным планом прямо на него наваливались коридорные часы с кукушкой. “Сиськи, сиськи кручу!” - вопил директорский сын. Гнутый даже запустил в него камнем. Идущие часы - это символ бренности сущего. Стоящие часы - это время, перешедшее в вечность. Время давно перешло в вечность в одном из самых счастливых людей на свете, Гнутом. И поэтому ему были противны дешевые поминки заключенных по Последним Часам. И вообще ему хорошо жилось бы на свете, если бы не подагра да не грудная жаба. Ну да оставим Гнутого во сне.

Вот такая история произошла с часами в церкви Сан Посто Ди Фьеро райской обители людей живущих без времени. То есть по сути нашедших единственный практический способ жить вне времени. Кукушечку жаль.

* * *

Однажды мама сказала мальчику: сиди за пианино, играй два часа. Мальчик сел, и ему тошно стало невыносимо. Он подбежал к часам и перевел стрелки. Сразу стало на два часа больше. Пришла мама: молодец, два часа играл, умница.

Вот такие младенцы мы. Мы только торопим время, играем в него. Оно - чудный способ градировать бытие и деградировать... И сидит в нас какой-то бес, двигает стрелки против часового хедан-сарава налево. Мы движемся вспять. И чем дальше в прошлое, тем ближе к цели. Ах, автокукушечка. Прокуковала заключенным каждому по 10 000 лет...

Пришла в тюрьму складная мадам де О. Персонаж романа Дюма-Франса-Мопассана. Скорей даже Мопассана: “Мне, конечно же, нужно видеть г-на де Ю. Де Лакрю, я вам говорю”. “Его нет”. “Но ведь он здесь”. “Нет, я вам говорю, никакого здесь Ю.” “Тогда, может быть, есть г-н От-а-до-я?” “От-а-до-я? Вы что, весь алфавит человеческих жизней хотите перечислить? Нет здесь никакого окаянного.” “Тогда возьмите... Я принесла... тут... - и она смутилась, смялась, нервно вытащив сверток. - Дайте кому-нибудь.” “Оставьте, хорошо. У кухарки три сына, и она бедна, я дам ей”.

Мадам де О. исполнила свой долг. Она ушла к своей единице, с которой составляла законченную Деканаду диады 10, мадам де О Десять. Гнутый развернул пакет: кольцо с жемчугом, купюры и белье. Записочка: “Я оставляю тебя... Де О.” И что-то вроде: “Память одна будет нам поводырем в вечности, я не виновата ни в чем...” - очень неопределенные записи. Гнутый распорядился оперативно: банкноты - себе в карманы, перстень - жене на палец, письмо - в урну и туда же белье.

Графу же де Ю он сказал на следующий день: “Приходила мадам Гран При, она привезла вам первый приз за ваши скачки к тюрьмам, но пришлось отдать обратно: администрация запрещает пользоваться посторонней косметикой. Она просила передать, что очень любит вас”. “О, милая де О При, - думал благородный Антиной и наворачивал слезы на глазные яблоки. - Как она самоотверженна!” А в камере вторили ему: “Добрая милосердная женщина м-м Не Так Ли Жетюэм, не правда ль, я тебя люблю. М-м Живописный Романс... Неспетый”, - и тоже вытирали слезы платком. Кухарку Гнутый выдумал, но имя её записали в книгу Вечных Узников, куда вносились лишь достойнейшие и члены императорских фамилий, гостившие в здешнем тауэре. “Она заслужила того, бедная кухарка”, - мыслил Гнутый, пересчитывая купюры прямо в кармане, чтобы никто, не дай Бог, не увидел...

Все наоборот в нашем мире. Можно даже инспектора вывернуть наизнанку. Уверяю, совершенно ничего не изменится, кроме имени. Будет не Гнутый, а Перевернутый. Перевернутый наизнанку - это даже лучше для инспектора, чем Гнутый. Подумаешь, велико дело - спину гнуть. Но какова мадам де О!

Как может обойтись цивилизация без евреев? У Атлантидов были свои евреи, и у лемурийцев, и даже у Потом рожденных (так утверждает Штейнер).

Однажды Н. сидел в Камере Пусто Было - очень пусто было, легко, светло и тяжело. Пусто - это главное. И вдруг к нему вошли - погром, что ли? - с вилами. Вломился лысый тип: “Спасите меня!” “Я? Да что вы, я комарика не обижу, как же мне, помилуйте, в морду бить вашему врагу?” “Спрячьте меня”, - и смылся из виду. За ним - погоня. “Не видели?” “Не видел”. “Был?” “Не был”.

Тут на счастье проходила уборщица Нюра. “Нюрочка, что произошло?” Уборщица вытерла руки о половую тряпку и об юбку и сказала: “Ой, страсти какие! Представляете, тот, что только что пробежал, - мусорщик, пристал к другому типу, первому, которого вы встретили, и говорит: “Я знаю, кто ты”. “Ну кто я, кто я? Скажи мне, наконец, а то я не знаю”, - тот говорит. Но первый схватил его за глотку и стал душить: “Ты в прошлом воплощении Иуда Ирод. Ты фарисей, книжник, ты Христа вешал. Ах ты, Вечный Жид!” “Я - коренной англосакс, я фундаментальный хомо-секс, человек сексуальный. Что тебе от меня надо? А ты, кстати, кто тогда?” “А я - Варрава, распятый вместе с Христом. Я - основатель Церкви Распятого Кающегося Вора”. “Ну и катись себе...”

Но мусорщик (первый) начал душить прошлое воплощение гонителя Спасителя. “И что тебе от меня надо?” “Я пришел в мир покарать тебя. Стоило ради этого 50 лет работать мусорщиком”, - это была уже совсем еврейская интонация. Они сцепились, потом сели разбирать воплощения. А кровь с Голгофы капала прямо на зарытый под горой череп Адама, а носил на голове этот череп Адама наш главный персонаж супер Н, человек Никто.

Потом, как заведено, стали целоваться, обниматься, мирить воплощения-превращения. Интересная жизнь.

Позвали кухарку: “Можешь быть Марией Магдалиной”. Быдловатого позвали. Быдловатый посмотрел “оккультный дивертисмент”, почесал живот и разогнал всех. А Н. стал бояться выходить на улицы: как бы кто-то из местных ясновидящих не прочел его книгу жизни, запечатанную во лбу, как утверждают раввины, а потом не захотел мстить за его прежние грехи.

- Мой Н, ты застрял в одной точке, где твой динамизм?

- Поперхнулась Карма костью собачьей от моей жизни...

- Зачем ты здесь оказался?

- Зачем, за что? - еврейский вопрос... Еврейский вопрос в России. Зачем, за что?

Пробежимся по тюрьме. Глаз - прожектор шарит во тьме пространства, а больше - у себя дома, в черепе...

Группа операторов - Сергей Сердобольнов. Маша Убитая - помощник оператора по съемкам бессознательного. Алик Термяшкин, бумагомарашник, книжник, и Люба Спелая девка бывалая за окулярами собаку съевшая и от троих троих детей имевшая. Все вместе с Юрой назывались группой: театр Сары Мышкиной. “Шаромыжники”, - за глаза мстили преуспевающим актеры-неудачники. “Шаромыжники”. А одна актриса кино, Сволодчина, говорила им на публичном диспуте: “Нет у вас совести, Битов, все вы - театр бандитов”.

Юлька пришла со шпилькой, а Валька с иголкой. Кого-то топить будут. “Коли, коли, коли - шпана, ишь...”

Я Юра Битов, бабой побитый,
никем не любимый,
самый неповторимый
из вурдалаков, из обитающих на нашей планете
крест-человеков
самый гениальный испокон века.

Боязнь пустоты происходит от нечистоты души, отсюда: катарсис прежде всего, нравственность предшествует вхождению в плоскость истины.

Страсть к вещам - от задних мыслей в голове. Боязнь пустоты - от того же. Если нет страха перед пустотой, ни одна пылинка радия не потревожит головы.

Самое трудное - вписаться, совпасть по ноте с пустотой, минуя соблазны полноты вещей.

Занимаясь накопительством и вещизмом, мы лишь забиваем себе живот и жиреем на уху. А пустой - как само бытие: легок, парящ, невидим, инкогнито - “сущность-на-цыпочках”.

Энн прочел в дневнике у Сёрена: “когито эрго инкогнито сум” - экзистенциальная формула посвященного в тайны мировых законов. Мыслю лишь поскольку инкогнито суть. Невидимый миру, в тени, Сёрен, архивариус пронял тебя. Стоило промучиться четыре десятка лет великомучеником датчанином, чтобы свет откровения осенил тебя в этой жизни. Надеюсь, если ты когда-нибудь согрешишь, т.е. напишешь, тебе не придет в голову шальная идея печататься в журнале?

Если вас ещё ни разу но спускали в раструб уборной в двухкомнатной квартире на Большой Дозорной, не окунали головой в унитаз, не били за отвращение к инакомыслию, вы ещё не жили в Моська-ньюз, негласной столице подпольного Сан Йохо, града Божия. Вы ещё не встретили ни одного типчика из романов Достоевского наяву.

Кто легко, без привязи живет, тот легко покидает мир, от одного щелчка в лоб... Воспоём лёгкость и стихию ветра.

В ветре носится пыльца воскрешения, в траве стынет роса воскрешения, наш прах отнесется в ущелье рассеянных и выпадет градом на голую пустынь - восславим ветер, стихию носителя праха... Мы не столько поляжем в земле, сколько распылимся в пространстве.

Общий контур цивилизации порно лишает тебя крова: покоя, пространства, пожирает время и превращает в задавленного веткой муравья. Ствол свалился, и ты ни при чем, венец творения Планеты Муравьев, Планеты Муравьиных Снов.

Жук тоски подзуживал томящуюся ждущую душу, страхи и кошмары подтачивали её. И мало осталось Энна, очень мало.

Где болотные ведьмы Макбета
навлекают шабаш на планету,
там сыграй ты мне партию соло
на своей Страдивари тяжелой...

Очень мало Трюса осталось в живых. “Вы слишком много думали...” - Задумчивое “да...” (Цветаева)

И чтобы нам не слишком много думать (что вызывает презрение у толпы), спустимся и мы с воздуха - стихии мысли - под землю: в погреба-гробницы, ады, тылы вселенной.

Имеется в виду: проведем вместе с Энным час в архивах смертников Санта Йохо.

Папки с досье располагались по арканам. Для незнающих: аркан - универсально-метафизическая ступенька в движении духа, весь космос и колесо жизни следует сочетаниям 22 больших и 56 малых арканов. Пройденность всех арканов ведет к выходу за пределы великого колеса иллюзий - воплощений человека на различных планетах, в разных переменах, расах, полах, статусах, видах...

Трюс открыл папку с 13 арканом - “Разрушение, смерть”. В папке содержались причины гибели цивилизаций, эпох, рас.

Энн развернул страницу наугад: “...Смерть - переменная величина, смерть - самая смешная и роковая из иллюзий человечества. По иронии Провидения она преследует и карает именно тех, кто слепо верен ей, несмотря ни на какие проступы доказательств бесконечности мира и бессмертия души.

Гибелью караются цивилизации, верящие в абсолютную реальность смерти (т.е. в то, что она - постоянная величина), ибо закон воздаяния - самый справедливый из всех. И получаешь на что надеешься, и пребываешь в том, во что веришь, а не в том, что наличествует в данный момент”. (И каждый аркан - капкан)

Трюс задумался и отвлеченно смотрел на бумаги, ни о чем не думая, машинально водя ручкой по белому листу бумаги. И почти так же автоматически, не соображая, что пишет, вывел:

“Трюсмегист. Мега-трюс, большая мистическая величина среди “однажды покончивших счеты с иллюзией”.

“Но я-то ещё, - думал Трюс, - я ещё полон страхов, я без своих страхов не проживу и часа...”

“И каждый аркан - капкан”. Эта фраза представлялась Трюсу забавной. 22 капкана - 22 ловких попадания в яму по иерархии мышеловок и, наконец, “свобода” нуля... Будешь тысячу раз попадать в 22 волчьи ямы, пока не провалишься куда-нибудь в архивы преисподней на дно тюрьмы Санта Йохо.

“Но ведь тюрьма зовется Антенна. Антэ-энна, т.е. после меня. Я попал на планету, которая после меня. Какой-то выверт яхвистского “Я буду который буду” (Йихье ашер йихье). Боже, как я устал”, - и Трюс, подкрепившись кофе, заснул глубоко и сладко.

Ему снилось, что он ходит по местности, сплошь утыканной капканами, и что шагает по капканам на костылях...

“Здешний вид антропоидов не терпит, как мне кажется, тех, чьи ноги не берет капкан и вместе с тем они ходят по миру”. - Так думал Трюс по пути на верхний этаж архива, где работал бессменный Катафалк Ж. “Я, например, совершенно ни по каким капканам не гуляю, и вместе с тем меня в лучшем случае игнорируют, в худшем - презирают”.

Когда же Трюс поделился этой мыслью с катафалтически мыслящим архивариусом, то доктор Цайтблом сказал:

- Вы, милый, упустили слона. Будучи племенным трусом и всего на свете боясь, вы сидите в самом позорном капкане, как дитя на горшке. И то, что вы ещё по малым капканам (арканам) не в состоянии идти, есть лишь свидетельство вашей слабости и начала пути, ваше колесо ещё не заработало на должных скоростях. Спите, мальчик, пока вас не разбудит боль в суставах - попался!!!

Один мудрец встретил своего дебелого хилого друга: “Как бы мне причаститься к твоей истине?” “Научись сначала хотя бы лгать”, - был ответ мудреца.

- Научитесь правильно притворяться по законам, которые установило общество, станьте сильнее их. А пока вы слабее последнего нашего грешного смертного, обмазанного с головы до ног грехом и мытаря по капканам соблазнов. Ну, идите, почитайте наши “Ведомости”, - мягко заключил архивариус и дал понять, что беседа окончена. Ошеломленный Трюс машинально двинулся назад, вниз по лестнице.

“Вот и выстрел в спину из 13 аркана”, - почувствовал позвоночником мысль архивариуса Трюс. А сверхурочноложный архивариус думал про себя: “Какая странная холостая машина этот Энный. Не святой и не зверь, не спаситель мира и не жертва соблазнов. По какой фундаментальной ошибке Провидения (перепутали расчеты?) он явился к нам? Совершенно не наш человек”.

Не наш человек - это, к вашему сведению, приговор, равносильный пожизненной ссылке. Мысли Тота, тоталитарные слои, терпят только своих и отличают их по нюху, как дворовых собак. Своим пахнет, значит, от одного котла кормимся (похоть-блат-скопидомство-скудоумство и магазин “Во Имя Живота”, где он свой человек к 40 годам).

Поняли, к чему сводилась медицина на Сан Йохо? - кровь и пот. Кровопускание и плач - лучшая гигиена от психической заразы.

Дивная практика на Йохо: платили не за напечатанные, а за сожженные рукописи!!!

- Скажите, ссуженая в вечности, есть ли я?

- Есть, лишь поскольку желаю не быть. На небесах Рене (Декарт) проповедует такими формулами. Смертный имеет право вопрошать: сколько мне ещё не жить осталось? - Вам ещё долго не жить, а мне ещё жить и жить... и встретимся мы не скоро, любимый в вечности. Когда моя пора придет расставаться с Лоном, а вас потянет без вести пропасть, и приведут сюда. Встретимся на полпути. Отель лагеря для Перемещенных Лиц, 135 Флит стрит-квит-брит... - Ой, у меня голова болит, я три ночи не спала. Пока.

Мне давно представляется наша планета маленькой точкой. Под табличкой “Лобное место”.

Кончился цикл, испарились духи... Пришел ангел, равнодушно сменил табличку на “Мокрое место”...

Какое преимущество не жить здесь! Мы, стрельцы, можем рассчитывать максимум на отсрочку да помилование батюшки-императора небес.

- Бог небо, спаси мою корону, - взывали к Навуходоносору древние. - Спаси и мою панамку, Бог Небо!

Мы скучились на пятачке Голгофного места, а люди неба толпятся вокруг: сострадают, болеют, слезы льют... О как хорошо затеряться в любопытствующей толпе, как хорошо не быть актером-висельником!..

Надо ещё доказать другим, что ты человек (т.е. сострадателен, с душой). Тело - блестящий слепок для отвода глаз: почем знать, не вурдалак ли ты? не призрак? не от брака ли вонючки сорной с кармою вздорной где-нибудь по-над-уборной? Кому-то придется отказать в человеческой ипостаси. Они распадутся - их нет и не было. Я думаю: таков всякий, в ком нет милосердия.

Засушенные динозавры. О прошлом судят по фактам, вместо памяти, а о настоящем по статусу, а не по живому лицу.

Легко освободиться от остатусованного видения вещей и человеческой психеи. Кто в наш век верит в адекватность социального положения истинной ступеньке человека? Однако характер - тот же статус, статус - невидимая статуя души: надо течь, не держать статуй в невидимых садах, быть текучим.

Вода, вода, вода, водоемы памяти меня относят к Тебе, Господи...

Связный роман позорен в наше время, когда порвалась всяческая связь: с природой, с Богом, с бывшим и с собственной психеей, висящей на волоске. По нашим временам - проступы: стайка слов пронеслась - и ушла в поднебесье.

Однажды (анекдот посеребренной воды), однажды Трюс встретил поэта Пустырника в поселке Недоделкино, где у Пустырника была постоянная прописка в зодиаке - зоне Дубль Ц.

- Простите, какое у нас сегодня тысячелетье на дворе? - Трюс начал, ненавидя. Пустырник игнорировал и шел.

- Простите, а который час? Я старший помощник младшего дворника; теперь вы вправе, как европейская знаменитость, человеку благородному, отрекомендованному, сказать, который час.

- Кто из нас поэт, вы или я?! - в бешенстве привел ржавую машину в действие Пустырник.

- Я!!! - крикнул Трюс и выбросил в астральную помойку половину стихов Пустырника.

Наверное, самое непростительное качество так называемого духа - практичность.

- Тов. Матерщиннер, академик Матерщинников, - обращался к только что вытащенному из круговорота научной мысли директор тюрьмы. - Пожалуйста, возьмите под свой надзор эту козявку Трюса. Совсем парню делать нечего. Как куда? Ну хотя бы в отдел научного мата.

- Что вы умеете? - первым делом спросил растерягу-Трюса академик Матерщиннер: - Вы умеете развлекать дам? Так, не умеете. Вы умеете писать стихи научным матом? Не умеете. Что же вы умеете? У вас голова или вывернутый наизнанку унитаз? Ирочка, уколи его в позвоночник. Начальник тюрьмы просил меня устроить вас по блату...

О еврейская интонация, еврейский волосатый эллиптически-структурный животик! Я погружаюсь в тепло еврейской речи, как в теплый коровий навоз... домой от технократов.

Даже пятки Трюса вопрошали: сколько, сколько же ещё, Господи, мне ждать?

- Жить, ничего не ждать - не жить.

- Сколько! Я не хиромант, Трюс, я обычный физиогномист. (Энн оказался опять в кольце психиатра) - Мсье змея подколодная, не кусайте меня в пятку, у меня ноги болят, по лицу видно, сколько вам не жить осталось, т.е. сколько вы ещё, милая Джульетта, будете в летаргическом сне. Какие у вас тропы заметенные, лисьи. Вы, должно быть, мастер по части кражи мыслей - кур из заспанных сараев? До вас не добраться, ищешь дна, - и проваливается рука, и тело с ней вместе.

И в самом деле, вопрос сколько жить осталось, написанный на лицах людей, бодрствующих смертных, следует признать, читатель, риторическим. И отчасти праздным.

Фиксация на конкретном, бытописательство сужает перспективу, слепнешь, становишься близоруким. Тогда как задача мыслей - умножать зрение вдаль.

Поэзия пастернаковской традиции - сущая химера. От всех этих кабинетных образов только набивается пыль в глаза.

Материалисты хотят “правды” и думают, что вся правда мира зарыта в земляных червях.

Смысл истории постигается не в фактах через хрестоматии и учебники, а в лицах, духовно. Но лица перелицовываются. Не успеет остыть факт, как перелицевалось лицо, свершившее его. И, таким образом, обращаясь с фактами, имеем дело с застывшей маской, засушенной маскировкой.

Но в тонком мире видится всё и запечатляется - духовная память фиксирует все события. Научные факты закрывают нам информацию откровения, а только через нее можно постичь мир, приблизиться к пониманию мира.

Литература прошлого построена на рабской зависимости от предмета. Бытописательство имело тайной целью сделать ум слепым, узколобым.

От чтения поэтов лишь ухудшается зрение - близорукая растерянность и фокусирование внимания на “реальности” близлежащего: погружаешься в домашнюю бытовую теплично-дождевую среду, в утробу. Еврейская интонация и интонация поэтическая - как они сродни, не оттого ли мандельштамо-пастернаковская Москва ходит слушать кантора в синагогу да “Господи помилуй” к раскольникам?..

В своем тайном трактате о тантре мадам Помпа писала: “Все мужчины - дети, особенно в постели. Любовное ложе удивительно напоминает человеку утробу матери, и практичная женщина знает, как извлечь пользу из такой лже-идентификации. Если вы хотите сделать мужчину эмбрионом, уложите его в постель”.

В день Святой Беспричастности Миру Трюс, или Энн, получил через тетю Нюру записку от Блудоватого: “Прошу быть завтра в деканате Инквизиторской в 16.00. Ваш проф. Доконаев”.

- Возьми с собой бельишко, какое есть, милок, и завтрак, - сердечно поучаствовала тетя Нюра. - И ничего, даст Бо, обойдется.

- Трюс, - энергично начал Шкуродеров. - Трюс. Мы решили привлечь вас к нашим экспериментам. Опыты помогут вам найти себя, обнаружить свое подлинное я, истинную сущность, скрытую и дремлющую из-за вашей дремучей трусости.

- Но сегодня день Святой Беспричастности, - делал вид, что недоумевал Трюс. - Не будет ли святотатством начинать именно сегодня?

- Не будет. И в день Беспричастности вполне можно начать чему-нибудь на свете причащаться. Ну-ну, веселее, Трюс. Быть может, в вас сидит большой актер... Итак, приступим. Кого и что вы способны изобразить? У нас свобода выбора ситуации. Вот, пожалуйста, список ещё не исследованных святых.

Трюс отрешенно изучил индекс Четий-Миней:

- Я буду изображать себя.

- Себя? Он будет изображать себя! А вы уверены, что будете похожи на себя? Человек не может дважды войти в одну и ту же роль - поток-пытку.

- Я попробую...

- Хорошо. М-м Помпа! Оденьте нашему юному другу плащ Терезы-святой...

“...Сяду. Потом буду час дрожать, час плакать, час спать, час играть в буриме сам с собой, - составлял Трюс стратегический план. - Кажется так. Потом опять: час дрожу, час плачу и опять плачу-дрожу”.

- Ну-с. Ну-с, подведем итоги спустя часов пять, по истечении отпущенного на опыт времени, - включился Быдловатый. - На святую Терезу вы не похожи. На себя - тоже. Дунаю, в действительности вы вели бы себя несколько иначе. Значит, ваша фантазия работает не лучшим образом. Откровенно сказать, мы скучали. Потом изображать себя считается детской забавой. Святой из вас пока никакой, - учил Быдловатый. - Пока человек ни на кого не похож, даже на самого себя, он ни на что не годен. И не забудьте, что у нас курс сравнительного богословия. Позвольте подсказать вам правильные ходы.

- У нас сомнения по поводу способа сдирания кожи со святого Аскольда. Одни считают, сначала брали пробу со спины, и одновременно делался надрез на голенях. По мнению других, кожу сдирали сразу с обеих лопаток, а надрез делался не на голени, а на бедре. Ваша задача: перевоплотиться в Аскольда, довести изображение до степени реальности. Ваша задача - представить, будто вам действительно сдирают кожу: потеть, кричать и напрягать мышцы. Вы похожи на писателя, а настоящий писатель пишет не на бумаге, а на собственной коже, из собственной кожи его письмена, только тогда они чего-то стоят... Опыт пойдет вам на пользу, вам и науке, и, быть может, вы напишете хороший роман. Адье, мон шер. Вот Четьи-Минеи за дужлай (июнь). Там вы найдете описание процедуры св.Аскольда. До завтра. Начнем в 16.00. Советую, - отечески добавил Блудоватый, - не сможете вжиться в Аскольда, прибегните к методу, называемому у нас ауто-аллегорика. Представьте, будто ваша жизнь есть медленное сдирание кожи, что с вас дерут кожу шкуродеры-ближние. Изображая себя, вы, таким образом, приближаетесь к Аскольду, и наоборот.

- Аскольдова могила... - взгляд Трюса скользнул по кушетке. Трюс пришел в инквизиторскую в 15.55.

- Вы всю ночь не спали, вижу по глазам. Не тревожьтесь. Ни о чем не думайте. Мы позаботимся обо всем сами. Проба святого Аскольда 14-05-блиц. Начали.

Трюса уложили на кушетку, Блудоватый подошел.

- Меня тошнит, - сказал Трюс.

- Ничего-ничего, так и должно. У Аскольда даже начались спазмы. Сейчас всё пройдет. Сестра, сделайте укол. Учтите, Трюс. Нам нужна имитация, не уступающая действительности, иначе мы не можем ручаться за достоверность опыта; сравнительное богословие - точная наука. Пока всё идет хорошо.

Что-то екнуло в воздухе, Эн спиной почувствовал движение за своей головой, видно, Блудоватый сделал какой-то знак рукой.

- А-а-а!!! - завопил на всю Санта Йохо дель Космо Эн. - А-а-а!!! - Жгло, рвало, щемило и нестерпимо тошнило Трюса. - Ой, мамочка, ой-ой-ой-ой-ой...

С Трюса сдирали кожу под местным наркозом...

- Познакомимся. Боб, кабалист, - нежно говорил Трюсу его новый друг, духовно-спортивный парень лет 30 в белом халате. Трюс лежал в палате забинтованный с головы до ног, и с ним говорил человек:

- Я приехал специально из Парижа послушать курс проф. Быль де Е. (“Быловатый?” - пронеслось у Трюса). Я занимаюсь кабалой. А карате - мое хобби. Когда вы поправитесь, Трюс, я обучу вас карате, и вы никого на свете не будете бояться. Я подружился с вашим милым лицом. Все эти две недели, пока вы не приходили в себя, я ухаживал за вами и вел научный дневник.

- Вас подослал проф. Быдль де Е, э... - и Трюс упал в легкий обморок.

- Что вы! Я по личной инициативе. Вы мне симпатичны, и я вызвался посидеть с вами, мне вас жаль, я вас люблю, Трюс. Когда вы поправитесь, станем лучшими друзьями. Я куплю билеты, и мы объедем с вами всю Европу за полцены, я ведь студент. (“Неужели я когда-нибудь не один буду ездить в поездах?” - хватило сил подумать Трюсу. - Вот почему я здесь в тюрьме, почему с меня сдирали кожу, иначе было не избавиться мне от кошмара прежней жизни...”).

- Аскольд, - нежно говорил Боб. - Вы теперь посвященный. Сдирание кожи есть европейский обряд инициации татуировкой. Теперь вы пожраны духом Йиха-йох-ох, и теперь вы свой.

- Кому?

- Мне... хотя бы мне. Вам этого мало? - обаятельно работал Боб.

- Конечно нет, достаточно, - смиренно ответил Эн.

- Ну, поспите, милый. Вам нельзя разговаривать больше двух минут. - И Боб погрузил Энна в глубокий сон несколькими гипнотическими пассами.

Блудливый сосредоточенно смотрел на биллиардный кий.

- Любите биллиард? А зря. Человеческая душа - как биллиардный шар. Пока не затолкнешь в лузу, нет покоя ни тебе, ни ей. Все что-то катится по биллиардному полю, толкается, трется и опять откатывается прочь...

В Блудоватом сразу ощущался фюрер масс. В темные времена такие выползают на вершины пирамид, и - карающая плаха нам! сами виноваты! - идут войны, парады, сумерки черного ига.

Приходит. Играет партию с самим собой (считай - вся мировая история), растолкал шары по лузам, перессорил между собой, бросил кий на пустое поле и ушел. Эй там, ангелы небесные, включайте апокалипсис, человека нет.

- Идите со мной в инквизиторскую. Вы наверняка - по глазам вижу - интересуетесь богословием. На ваше счастье, сегодня состоится практическое занятие по сравнительному курсу богословских наук.

Ощущение светозвуконепроницаемости от профессора усиливается полным отсутствием глаз на отсвечивающих лучащимся стеклянным светом очках. Люцифер.

- А вы умеете угадывать мысли. У вас работает глаз ума?

- Да ленится, знаете ли, спит, сны видит. Мне, знаете ли, кажется, что всё происходящее со мной с самого моего появления здесь есть сон глаза ума.

- Циник. Я преподаю сравнительное богословие богеме. К сожалению, курс сугубо теоретический, казуистика. К сожалению, потому что, если вы не хотите заниматься вымариванием вшей, во всем нужна практика.

Из угла выплыла сияюще-непроницаемая...

- Мадам Помпа Дура, познакомьтесь, мистер Никто. Мистер Ноль, мадам Помпа Дура, кинозвезда. (Про себя подумал профессор: “Ненавижу этих нулей, всех бы их перевешал. До сих пор не знает, кто он, лопух. От таких толку ни на грош, паразиты, маменькины сынки!..”) - Мадам Помпа Дура, мой юный приятель будет изображать девушку, подозреваемую в ведьмовстве на нашем импровизированном допросе.

- Мадам, возьмите шефство над мистером Никто. Пора ему уже стать мистером Кем-то. Класс “никто” - это те, которые не хотят признаться, что они тайные воры (кающиеся-кощунствующие). “Надо соединить двух воров на университетской Голгофе”, - лихорадочно-логически работала мысль профессора казуистики.

Помпа грациозно присела, ручки к юбочке. Пока мы следуем с профессором и мадам в инквизиторскую, спешно введу вас в курс последних событий, ибо иначе много не понять. Хотя: не следует тебе, читатель, понимать больше, чем положено.

В тюрьме Санта Диверсо творилось невесть что. Дворовые выкрали святого, обгадили и выбросили в сточную канаву. Инквизиторская осиротела, бить - некого; у щипцов отекли суставы, у дыбы заболел хребет и начали разваливаться доски. Как бесчеловечны тела! Как они не хотят заботиться о вещах, необходимых для жизни. Говорят, Будда отдал свое тело тигру, желая накормить голодное животное.

Мы ещё не очень продвинуты. Мы пока что суть реалия сортирно-сортировочной...

Профессор Доконаев решил проблему с мудростью Цезаря Борджиа. Пока инквизиторская пустовала, вводился срочный курс сравнительного богословия. Поэтов на время переместили в инквизиторскую.

- Отряд Семеро Одиноких в сборе, - доложил по-видимому главный среди студентов по фамилии Фельдфебелев-Вольтеров.

- Начнем тогда.

Доконаев развернул книжку “Апостольская церковь и гонения на христиан в первые века христианства”.

- Вася, подвинь дыбу влево. Так, ещё немного. Разденьте его, положите. Идите сюда.

С кафедры: “Сегодня в программе: жгут с наскока с тремя проколами по позвоночнику. Вырезание пентаграммы в животе у св.Пса. Сквозной удар мечом между лопаток и поджаривание пяток на медленном огне в специальной печи. Отдел 135 БА, глава 14”.

- Вася, не ори (“А-а-а!!”) Не ори, а то ещё больнее будет. Не дергайся, ты мне испортишь весь опыт. Вася, замолчи, а то я тебя в одиночку пошлю, ведь в ногах валяться будешь, на дыбу проситься, только бы не одному быть. Пусть так. Эй, радиорубка, включите Зыкину или Кошкодаву.

- Кошкодава здесь?

- Я!

- Кошкодава, включись.

- Сам или пластинка? (Кошкодава был поэт лет 50, сочинял стихи под гитару и пользовался популярностью среди “сволочи”, как за глаза называл богему проф. Афродитлов).

- Вася, если ещё раз двинешь мне ногой в плечо, ты не сойдешь отсюда. Держите его крепче. Фото, блик-квик, крик-блиц. Где фотограф, быстрей, быстрей!

Фотограф Ушлый подскочил с юпитером и снял голого Васю для вечности. Для журнала “Вечность”, издания мод инквизиторской, издаваемого силами её жертв.

Только на дыбе человек становится незаменимым. Вася уже так сросся с досками, клещами, рубцами... Они - как бы часть его внутреннего гардероба.

- Кто может заменить нам Васю? А вы, мсье, как вас называет Беппо, Трюс? Трущийся о людские трущобы трус... С вас что толку, легче заменить, чем книжную полку.

- Вера, сантиметр. Надя, циркулем его измерь. Переносицу держи, а то он весь вытечет. Кляп, кляп быстрей и таз. - Командовал в операционной проф.Хорунжий-Беппо-Кляц, лучший на свете гиппократ.

Васю клали животом вниз на дыбу и так и разэтак, и боком, и ненароком, кололи, резали, как ватное чучело, молчать обученное. Бедный голый Вася, бедный пустой номер. Ты, может быть, единственный достоин, чтобы имя твое писали с большой буквы и не меняли каждый час.

Профессор в это время стоял рядом, в руках у него был текст “Раннее христианство и апостольская церковь”. Некромантов-Некрофилов-Любить-Некого измерял что-то циркулем, вычислял в уме, ходил с сантиметром, просил:

- Вася, ляг чуть правее, так. А ты, Жора, пожги его прутом. Да не ори ты так. Ведь святой не орал, у меня сорвется опыт.

Голого Васю снова клали на дыбу животом, жгли раскаленным прутом, сжимали щипцами конечности, снова кололи, резали - шеф обещал двое суток отгула, если он будет молодцом, и тогда он увидит Ольгу Грабилову, и они будут вместе все эти два дня, не выходя из постели.

Один парень неудачно изобразил св.Доминика, ему так прожгли лопатки, что Дубастый сморщился: “Какая неподходящая кожа”.

Тут же находился и фотограф главной канцелярии Гладкий Пробор, фиксировал, проявлял и предъявлял профессору. Готовился альбом с иллюстрациями “О первых и последних кристете христианах”.

Всё совпало, всё правильно. “Вася, ты можешь не вставать вообще. Сравнительная часть завершена”.

Предстояло посадить на кол св.Пса, но согласившийся посидеть на коле крысолов котельной университета выслеживал одну крысу с темным прошлым...

- Люба, покажи душескреб.

Профессор бросил энергичный взгляд на кабалистически-кардиологическую ленту какого-то металлического бога-из-машинки, аппарата душескреб, или душескоп, не помню. Оскопитель обители оскорбленных, в общем... прямой зонд в душу. Присасывается как скука и скребет, и скребет...

- Друзья! Совпадает, совпадает! Доминик лежал в той же позе! Научный анализ подтверждает раскопки творчества. Все так и было. Вася, ты свободен, ты сейчас самый свободный человек на свете...

Василий просидел два месяца в каземате-изоляторе, знаете, такая камера-одиночка, кривые рожи корчить. Она вся в зеркалах, и человек свихивается уже на вторые сутки.

- Мы убираем зеркала, и другое зеркало - тоска - корчит ему рожки круглые сутки. Такая, знаете, камера смеха. Ещё день - и вы будете проситься на любых условиях, только не быть одному. Мы даем бумажку, контракт подписан... Друг дыбы, опекун щипцов, тигр ножей Будды (его тела), - никто не обойден. Друг дыбы - вот лучшая кличка человеку от роду...

- Ведь пытка одиночеством - самая страшная. Все это слишком напоминает еврейский анекдот, - отвлеченно комментировал я впечатление о лекции.

Однажды к рабби Тухысу пришел простой крестьянин Кузька Шмакавот: “У меня в доме свинья живет. Сарай мал, жена бьет меня, я свинью, свинья - пол бьет, у меня в голове - землетрясение. Что мне делать, г-н Пынхыс-Ушатый?” Глашатай ответил: “А ты козу домой приведи и посели в комнате”. Так он посоветовал крестьянину поселить в доме петуха, гуся, теленка, жеребенка, - весь домашний скот перекочевал в комнату. “Теперь выгони скот обратно на двор. Как тебе живется со свиньей?” “Душа в душу...” (это о “логике от обратного”, самой экзистенциально-применимой: исходи от ещё худшего. Потому что - самая страшная дыба, это... одиночество, угадали).

На пути из одиночки в камеру Мирабо.

- Камера Мирабо? Вы сами придумали такое название? - воскликнул проф.Претилов. (А в душе у меня кто-то нажимал на “фа” первой октавы бесконечной репетиции...)

- Да, г-н Репетилов (я сейчас умру от тоски!), да, г-н Генеральная Репетиция, да г-н Апокалипсисов; поставьте пьесу “Тоска Смертная”. Дыба, гроб, Мирабо с рукописями “сада пыток” и кто-то очумелый ползет в вашу инквизиторскую, точно через колючую проволоку концлагеря... Это будет пьеса обо мне.

- Пьесы о себе мы сами пишем. Но нет... отлично сказано: “камера Мирабо”. Мирово! Пять, пять баллов. Ноль, Я в долгу. Посмотрите, - и профессор ткнул пальцем в верхний угол комнаты Мирабо. Я прочел дивное: “Тяжко в учении, легко в бою”. - Инквизиторская неизбежна, это, надеюсь, вы поняли?

- Уже через несколько перетрясок в сортировочной.

- Мы даем человеку возможность подготовиться к учению, чтобы было легко в бою. Мы смело в бой пойдем! Вы бы видели, как у нас умирают, как у нас умирают, как у нас умирают приговоренные к казни, вы бы видели! - профессор одухотворялся.

- У нас, например, вы никогда не столкнулись бы с казусом, имевшим место в истории французской революции (в так называемый пик ее), я имею в виду Робеспьера: наделать в штаны от страха за несколько минут до гильотины! Вот что значит человек, не прошедший стажировку в камере пыток. Маменькин сынок!.. Кстати (тут ему подвернулся под руку не просто я - слушатель - восприимчивая кишка великих идей г-на профессора, а я - персона), вы, кстати, тоже... как дыра в мировом универсуме (“Обросшая паутиной плоти”, - мысленно добавил я).

- Г-н Растущий Ноль, - представил меня профессор проходившему мимо Васе. - Василий Великий, - отрекомендовал мне подопытного профессор.

Начиналась вторая часть.

- Албегро-Унпенитабле. Быстро-Невыносимо-Быстро. Бруно Ясеньский!

- Я! - откликнулся хрипло, как из клозета, Ясненький. Пауза - главное, дать душе успеть вытянуться в струнку.

- У тебя, кажется, работает третий глаз?

- Иногда...

- Иногда! - сверкнул лучащимся пенсне, вскидывая голову, генерал Хормейстер, только что прибывший из ставки фюрера. - Подхалимов, принеси христианские очерки.

Подхалимов принес, как половой пиво первому другу хозяина пивной.

Генерал Подхалимов - нечто вроде Германа Гессе в ставке главнокомандующего. Хилый подонок - предатель-патриот.

- Бруно, посмотри на святого. Видишь печь внизу, угли, головы жертвы не видно, видны только пятки из жаровни.

- Духовка!

- Что?

- Он из духовки, а не из жаровни. Так духовнее называть геенну жизни...

- Дурак. Я просил тебя не на святого посмотреть, а его самого. Как выглядел и прочее. Мне нужна внешность Порфирия Хоругвина для собирательного портрета галереи святых пропавших без вести и разысканных ближайшими родственниками убийц.

- Идиот! - Доконаев ударил еврея линейкой по ладони. - Школьник! Я не спрашиваю, на кого он похож! Видишь ты святого или нет? Или у тебя болотная вонючка вместо третьего глаза во лбу?

- Мистер Одуванчик, подуйте-ка сюда. (Ко мне. Я не подул, и тут он сам наклонился. Стал над головой, копытом ударил оземь, оскалился череп Йорика...) Мистер Всему-свету-посторонний, может быть, вы посмотрите, может быть, вам дыба больше по душе? Ведь вы человек творческий, поэт...

Меня закололо всего.

- Ну ладно. Всему свое время (Экклезиаст 3.3). Итак, на сегодня всё.

- До свидания, профессор Йорик.

- До свидания, Болезнь Гамлета.

В срезе тысяч своих потерянных жизней я успеваю разве что согрешить и отсидеться в тюрьме - жить, собственно, некогда, а самую комфортную инкарнацию предлагают провести на кресте. Боже праведный, Боже праведный...

В дальней от мира тюрьме сломались последние часы, потерялся счет времени. Время стали клеить: из отрывков рваного-прожитого слагался контур дня или года, или века, или секунды.

В заново отремонтированной инквизиторской Трюса ждала новость. “Вам письмо, господин Т-Т-Т” (так дети изображают пулеметную очередь, зорко пристреливаясь), - выпалила уборщица инквизиторской Игла Подикровая (представляю, как она входит под ноготь).

В письме значилось: “Трюс, сим уведомляю вас, что вышвыриваю из камеры недостойных смерти на некающемся кресте. Пройдите чистку в сортировочно-сортирной, почитайте том Катарсиса Аристотелева и возвращайтесь в инквизиторскую, мы применим к вам новый способ”.

- Трюс, вы искусный лжец, - сказал как-то за общим столом проф. Кабалло-Каннибалов. - Вы до сих пор живете, вы до сих пор обманываете нас.

- ???

- Вас давно ждут другие планеты, а не мелкие счеты с этой...

- Что вы, у меня ещё тьма долгов на Дзета Ретикули-Мезазойе!

- А, тогда простите, - сказал профессор. - Простите, но вы так смотритесь на колу, на казенном счету наших камер смеха.

- На казенном счету здешних камер смеха не один убитый день моей жизни, когда я вынужден был кривляться в зеркале и изображать из себя что-то участвующее. Камерой плача была моя комнатка, но туда никто не ходил.

Близорукость бытописательства сужает перспективу. Именно близоруким становишься от книжек стихов. Тогда как миссия истинных мыслей - умножать до бесконечности зрение вдаль.

Толпа побуждает к игре актера-жертву. Истинно казнятся - за других, истинно казнятся - наедине. И если не соблюдено какое-нибудь одно из этих двух условий, самое страшное надругательство над человеком грозит превратиться в фарс.

Психиатр Психотропп терпеть не мог фарсов, видя в них род всеобщей мании, аспект эксгибиционизма.

Два дня прошло в непрерывной напряженной фермате. Пауза грозила поглотить самый текст, эдак Трюс мог не выдержать, прервать пьесу, т.е. покончить с собой. В невинном желании всех обреченных облегчить страдание персонаж рисовал на стене кресты углем и мелом, прижимался спиной к холодной штукатурке, выбрасывая руки по сторонам. Трюс пытался репетировать репетицию, ибо предстоящее нам всегда лишь репетиция перед главными событиями, откладываемыми под конец, как обычно бывает во всех по законам драмы скроенных пьесах Провиденции.

Архивариус учил Трюса: “Вы незаменимы лишь на плахе, во всех прочих случаях вы конвейерное существо. Лишь на крестном пути обретается истинная индивидуальность, та, что не боится растерять себя при отождествлении с мировым целым и потому не зарывается в скорлупу”.

Трюс вспомнил одну из последних своих бесед с профессором Доконаевым. Как-то ученый муж остановил Трюса в коридоре:

- Вы ещё здесь?

- Нет, уже нет.

- Я имею в виду, не пропали куда-нибудь без вести?

- Нет, г-н профессор. Я ещё недостаточно гениален, недостаточно сострадателен, болен... Кресты, что сиро стоят на нашем заброшенном кладбище, - это мои стигматы, на них до сих пор горят мои пальцы...

“Я, наверное, кого-то люто обидел, подвел, предал, - отчего же ещё окружен я сплошными нулями и дырками с пустырями? Почему ни одно лицо не оборачивается ко мне в фас, а только с тыла, со спины - чужим, спешащим... Я какой-то ложный человек, подделка, а не вид, и потому так дурно схожусь с людьми”.

“Здесь никто не платит моей ценой, а люди сходятся мерой пота-крови, отцеженной для креста-бытия. Бывает - дурак с дураком, миллионер с миллионером, я же с таким же нулем и крестиком, и то сойтись не могу”, - чертил крестики-нолики-мысли Трюс.

О память, нить серебряная!

“Тов. Уж-трюс. Трясущийся под колбой уж со страху. Моя секретарша - Космическая Смекалка”.

- Жить в уборной порно - позорно. Жить в уборной порно - позорно.

- Но вы не в уборной, Трюс. Вы в отделении научного мата.

“Я сидел весь день в сортире,
в грязной брошенной квартире”

(бытие человека в мире, образ бытия человека-в мире)

- Я прочел ваши записи, Тгус. Ггусно! Ггусно! (“Картавая бестия, грустно или гнусно - “ггусно”?”) Знаете, что общего у писателя и святого? Оба имеют богатый опыт шествия по зодиакам, оба воплощались в тысячах человеческих характеров и поэтому умеют болеть за других, хотя каждый по-своему. В человеческие времена всегда преобладает честная реалистическая литература, т.е. предполагается способность автора, говоря о лице другого, проникаться им ноуменально. В темные эпохи поголовного эгоцентризма на сцену выползают ублюдки кривляющегося эго, корчит рожи бессознательное и из каких-то дрянных глубин психики штампует “шедевры” - видит лишь себя.

Истинная мысль - как линзы на глаза, как бинокль, сфокусированный на колеснице Иезекииля. Миссия мыслей - умножить зрение вдаль. Близорукость бытописания и рабской зависимости от предмета - следствие куриной слепоты людей эпохи черного ига.

Вокруг меня пылинки мыслей, облако их. Каждая пылинка - как косточка лец предвечной идеи, пылинка от распавшегося скелета мысли, она летает в воздухе, и когда попадает в цель, по ней возрождается прежнее тело.

Монах-молох за чаем с полчаса терзал жену. Милка Молохова потеряла перстень с косточкой лец Иуды Искариота, и на Дзета Ретикули боятся, что нельзя будет без Иуды восстановить библейскую картину предательства в саду.

Здешние гении Пегассо и Шакал продавали свои шедевры. Пегассо, говорят, ушел на другую планету. Шакал набивает цену прежним холстам, для чего занимается конвейерным перепроизводством новых.

На торгах (аукцион исторических ценностей), глядя на Шакала, я подумал: “Добрый еврей смахивает на курицу (ещё бы, скольких перемесил их в своем животе), злобный еврей похож на черного шакала. Какая нужна шакалья хватка и подлая совесть, чтобы тешить дураков таким бредом!”

Продавали “Петуха ап.Павла”, того, что не успел трижды пропеть.

Три предательства предвечны: предательство по глупости - первый петух; предательство со страху - петух второй; и предательство как предъявление прав - самый гордый и агрессивный петух.

- Мсье Трюс! - с выражением вызова на пенсне как-то сказал поутру сосед Трюса по квартире мсье Бульон Монах-Молох. - Пожалуйста, закрывайте двери на ночь. Все ваши страхи вылетают вон и как мухи летают по моей комнате. Я две ночи уже не сплю и вижу ваши сны.

Беда общего дома: обязательно подключишься к задней мысли у соседа, вместо того, чтобы слушать симфонии небес.

Эн! Как его мучили страхи. Ой-страх. Какой это был приголгофский еврейский скрипач - ой страх.

Никто не обидел Трюса, и божья коровка с пол-дня сидела на его ладони, пока Трюс вчитывался в дневники. Почему же в ночи его бросало в пот, проступал на животе, на лбу, на висках?..

Чьи-то партийные скрипичные фалды переметнулись из инквизиторской в Темную. Там делали темную ему, Трюсу, там на него набросились с одеялом и кричали: “Птичка, птичка Божия!” “А-а-а... - стонал Трюс. - А-а-а-а-а...” А толстый скрипач мастито пилил гвозди-слезы, лил-бил, и потом опять открылась дверь из темной, и Ой-страх прошел в инквизиторскую изнуренный. Подушечка на его шее промокла от пота.

- Ну-с, как спали? - браво встретил Трюса Жан де Арм. Он симпатизировал хрупкому молодому человеку, как все толстяки покровительствуют худосочным.

- Отлично, г-н Нус (“Отличное имя для надзирателя!”), я даже видел вас во сне.

- Меня? - улыбнулся польщенный надзиратель (сработало вместо взятки). - Ну ты, пошел вон! - Подскочил какой-то прыщ веснушчатый с просьбой, и Нус его огрел. - Г-н Трюс, прошу ко мне. Мы с вами сегодня отлично пообедаем вместе!

Жан повел своего любимца к себе в камеру, где они отлично отобедали вместе.

“Видение вещей даже обычным зрением - чисто астральный процесс. Глаз - перископ со дна океана астрала, пока душа не вырвалась силою Креста Господня из родового потока падшести”, - думал, оставшись наедине, Трюс.

Наука ненавидит интуицию, память и совесть. Она хочет “разбудить спящих” среди природы и Бога, поместить живыми в гроб ментальности. Мы, на 9/10 живущие сердцем, держим ставку на крысу-рассудок. Связанные с предвечным Богом, отождествлены с таким же несчастным, как и мы, собеседником. Какая близорукость! Все наши “реальные” видения не более, чем астральный сон. Мы переходим из сна в сон, пока не обретаем тайну “пылинки”: душа - пылинка, космическая пыль вне Христа.

- Ой-ой-ой! - кричал Трюс из своей комнаты как назло бывшему дома Монаху-Молоху. - Оставьте меня, я боюсь войти в лифт. Уходите...

- Г-н Трюс, - прервал бред Энна Бульон. - Что вам надо? Вы не даете мне спать. Я буду говорить с начальством, чтобы вас перевели отсюда. То вы стучите на машинке ночью, то пищите, как недорезанный поросенок. Скажите, чего вы хотите, и я вам помогу, только не орите.

- Извините, тов. Еврейский Акцент. Простите меня, - лепетал Трюс, - мне приснилось...

- Я не хочу знать, что вам приснилось. Не мешайте мне спать, - и захлопнул дверь. Но дверь опять резко открылась, Акцент просунул нос и пенсне и торжествующе кончил: - Если вы ещё раз позовете ночью Ойстраха, я вызову санитаров.

“О старый промозглый спекулянт, ты такой же сумасшедший, как и я, - засыпая, подумал Трюс. - Только я - симулирую, а ты - псевдосимулянт. Ты думаешь, что играешь в больного, но на самом деле больной...” - и Трюс уснул, уснул блаженно.

Козлоногие отплясывали канкан под похоронный марш. Несло похотью, серой, костром, развевались платья. Трюс вдруг оказался под грязным подолом, и его гнусно облила молодая ведьма. Потом появился Главный Джэз-мэн - звали его. Рога, коровье рыло, зеленые губы и пещерная усмешка. Все разошлись, и остался один Трюс перед Джэзменом. Джэзмен дико зарычал и бросился на Трюса. “А-а-а-а-а-а!!!” - заорал Трюс. Дверь резко отворилась, и Монах-Молох в бешенстве завопил:

- Я вас просто побью, как паршивую собаку!

- Но я же не упоминал г-на Ой-ой-страха... Я же...

Монах подбежал и ударил Трюса по голове. Совокупный барабан из человеческой кожи сказался бы легче на черепе обычного смертного, чем молоховский кулак на макушке Трюса.

- X, х... их... - рыдал Трюс, оставшись один. Он плакал горько, плакал за всё, за всего себя, плакал, плакал, пока не уснул. Больше этой ночью кошмаров не было.

Господи! из камеры кошмаров
в дом на свет прозренья
переведи свое творенье.

В душе Трюса творилось что-то между козлоногим и шабашем и одиноким.

- Ну, маленький, все на вас жалуются. В инквизиторской вы облили весь пол, и тетя Мотя, и та пожаловалась. Г-н Монах-Молох говорит, что вы не даете ему спать. Нельзя же так, - считал Психотропп. - Что с вами делать, ума не приложу.

- Не прикладывайте ум к столь позорному делу, как мое, - грустно отвечал Трюс потому лишь, что Психотропп кончил, и пауза была тяжела. - Состояние, в котором я нахожусь, можно назвать чем-то средним между козлоногим шабашом и одинокими поминками. В одинокие поминки мои врываются копыта и раздирают грудь и бьют меня по голове.

- Нет-нет, очень интересно, - забаррикадировался Психотропп. - Расскажите дальше.

Тропп открыл Книгу Символов, прочел в руководстве по дешифровке снов: шабаш - символ женский.

- Хорошо, мсье Трюс. Мы подумаем, как избавить вас от кошмаров.

Психотропп советовался с Доконаевым:

- Надо прекратить сдирать с него кожу. Вы уже набрали на барабан?

- Кожа низкого сорта, скажу я вам. Анализы показали, она порвется с первым ударом колотушки.

- Тем более. От креста у него кости срастаются как хотят, без всякого порядка, это причиняет сильную боль.

Решили: распять Трюса в воде.

- В воде будет не больно, в воде будут правильно срастаться кости, и не будет чесаться позвоночник.

Опустошенный позвоночник,
На нем распятый одиночник...

Трюса провели в камеру “Водные процедуры”. Там продержали часа два в хвойной ванне. Гений Энна заработал в полную мощь, мысли являлись одна за другой, и он спешил одеться, чтобы побыстрей зафиксировать их на бумаге.

- Нельзя ли у вас попросить карандаш?

- Нет, г-н Трюс. Будьте мужественны, мы начинаем.

И Трюса, полного вдохновения, провели в соседнюю камеру, где был большой бассейн. Ему одели на спину акваланг, проворно посадили на крест и опустили под воду. Трубочка высовывалась, чтобы Энну хватало воздуха. Опыт назывался подводное распятие. Это была новинка Доконаева.

- Сравнивают? Что сравнивают?

- А кто их знает - Наука...

Учительство следует признать болезнью духа того, кто думает, будто работает над кем-то, тогда как работают над ним (силы свыше): жалкая лубочная амбиция. Эпоха лжеучителей.

Я искал отдела “рифмы для души”, а нашел “гвозди для крестов”. Ах, вымощенный литературной амбицией путь от поэта к святому!

Сумасшедшего выдает неадекватное восприятие аудитории и собеседника (что само по себе - свидетельство самообольщения и отсутствия контроля).

Кто наши ближние? На 99% такие же лжеидентификации как статусы и “машина государства”. Пребудь одинок, этим станешь адекватен Провидению, работающему над тобой.

Нет хода времени, ибо врут всякие часы: их механическое тиканье не более реально, чем шум раковины, приставленной к уху.

Но есть клей времени - он проливается на дыры и дает наше видение вещей. Так из ветхого нашего позвоночника вырисовывается вертикальная дощечка для креста. Носи свой крест-позвоночник, ты у неба святой заочник-заложник.

- Трюс, - сказал Серен приятелю, - твой стиль слишком императивен. Императивы хороши как команды в казарме.

- Мои императивы скорей приказы мотылька роте бабочек капустниц, - ответил Трюс.

Или Дух говорит твоими устами, или твое “я” вещает “с толчка” - от себя. Любая речь откуда-то родом (трансцендентного источника).

Хорошая смерть легка - умрешь от в лоб щелчка - как не нужно добиваться никакой внешней свободы (из страха потерять поминальную аудиторию).

“Тщащийся” (статус) - тщащийся на кресте.

Знак SOS: вон из квартиры - когда возникает обратная связь с вещами. Когда идет терафизация вещей. Книжная пыль - радиоактивна (и так же пыль вещей!). Прочь из дома! Истинный дом - вся вселенная.

У святых обратная связь с горами, пещерами. А кто такой гений? - святой заговорщик бумаги и домашнего хлама. Он двигает не горами, у него более ограниченный телекинез. Папильотка на письменном столе да бумага - кровь промокать в чернилах.

“Больше всего боюсь кладбищ здешних (на них возводят мотели) и хирургического ножа”, - исповедался Трюс.

Друг мой, мы родились в век порно. Афродиту Уранию заперли в уборной. Жить в век порно архипозорно.

Мы - муравьи у подножия старых дерев. Свалили ствол - и придавили кучу. Велика беда - муравьиная карма такая.

Как презренно звучит: муравьиная карма. Такова же наша карма - муравьиная с высоты иных отсчетов. Упадут стволы и вдавят в землю...

Помимо общего чувства вины за воплощение испытай и чувство срама за то, что посмел (выбрал себе) родиться в столь пошлый век. Значит, тяга к эпохе порно заключалась в твоих магнитах, и привели сюда лисьи пути выбора воплощения...

Нас тянет умирать на родину, и тоска - тихое умирание по родине. Я живу на планете плача. Я - фараонова плакальщица, которая до того от горя спятила, что не заметила, как прошло время поминок, и стоит в очередь у туалетных кабинок, и всё причитает по своему фараону.

Речь, не чтящая Бога, (не молитвенная) однажды превращается в мат. Три мата: шах-маты, мат-ематика и наука (жаргон научный), а девицы Ист- и Диа-мат (постижение истории) - вообще не вхожи на эту страницу.

Т-шшш, кто стучится? Включим кран на грязной кухне с мутной лампочкой в старинном брошенном доме. Анекдот святой воды - из кладовых духовной памяти.

Трюс: “Все мои мысли ведут к Долине пропавших без вести, лисьи следы заметающие, заводящие - тьма, пурга, заблудишься, одинокий...”

Какие у памяти лисьи следы, как замело мои ходы в вечности! Было время симфоний с хорами, но всем на свете спектаклям приходит конец - погасли пюпитры у скрипок. Теперь пора рок-балета, фатум канкана.

В человеческом театре есть две роли: актера-зрителя-суфлера и провалиться в оркестрово-волчью яму (кажется, самая верная из земных ролей).

Среди людей можно только спрятаться (от природы, от Бога и от себя самого). Какое поврежденное сознание надо иметь, чтобы всю жизнь прятаться от несуществующего преследователя. Люди города не просто мечутся и суетятся, их паранойя гораздо глубже...

Мегаполис - это гигантская гнилая пчелиная матка, под чью сень сходят старые больные дети защититься от страха, от жизни, от бесконечности, тоски, от себя самих.

Горожанин с четверть века защищает самую свою коронную диссертацию - страха. “Ах, вы уже защитились?” (от страха смертного) “Да, я кандидат танатических наук, мастер спорта по обезвреживанию души от остатков истины”.

Живи с последней страшной искренностью в сердце (так от неудачно оперированного не скрывают, что обречен), иначе не выйти из игры-в-себя и цепочки притворств.

Характер - это косная собственность сознания: будь же нищ духом - бесхарактерен, Христов.

Апофатический путь Богопознания, выработанный ранним христианством, применим к современному человеку. Не в том смысле, что тайна, ноумен, а - цепочка объективированных отрицаний: никого-ничего-нет-не-было-и-не-будет, мираж, сон и игра преследуют тебя вне Христа Спасителя.

Доктрина кармы (спасешься через миллион воплощений) сродни социалистической утопии: в настоящем предлагается только каторжная работа на дне каньона. Истинное учение - открывающее чудо спасения сейчас.

Один бессмертно-потерянный поэт написал кровью на стене. Трюс прочел под вторым слоем, предварительно обработав химическим составом памяти-реставратора:

“В легком и чутком сне судьба зачитала мой приговор: вы приговорены в этом мире к пожизненной смерти через написание книг и чтение их (чтение, письмо - наука делать дырки в пустоте).”

За бессрочностью убитых суток - месть самовоскресения из ничего - вот что такое письмо.

- Друг мой, - мягко сказал мне архивариус библиотеки мсье Ката-фатик (или Катафалк?). - От вашего стремления быть никем за километр несет гордыней. Быть никем и всем - одно и то же: ядовитой колючкой ли, царем небес... Ваше дело - смирение.

С каждой мыслью открывается новая вселенная и сгорает с последней буквой. От этих бесконечных пожаров усиливается зрение вдаль, единственный положительный результат мирового процесса.

Люди хотят избавиться от этого, сохраняя при этом характер, привычки... какое заблуждение! Характер и есть собачья цепь, на которую сам себя посадил и охраняешь общественный порядок внутри себя (заодно и внешний, т.е. выгоден обществу).

Нам тяжко даже на время приоткрывать свои привычки-клады. Что говорить, когда предлагают сжечь их вмиг, выбросить вон, как не было (отречение, жертва).

Некий парадокс: психический гигантизм бросает душу под колпак. Макроцефал спит в крошечном яйце, как зародыш в утробе. Гигантомания сопровождается фундаментальным тайным страхом перед открытым пространством. Этот гигант машет руками только под яичной скорлупой статуса.

Чувство своего минимума во вселенной, миросозерцание космической соринки открывает перспективу беспредельности.

Люди тянутся к лифтам, домам, к закрытым системам и логичным доктринам, к инфантильным мифам и масс-форумам исключительно из страха перед беспредельностью. Гигантомания сопровождается ксенофобией, крестофобией... Т.е. все фобии современности, включая смертный страх и эротические неврозы, вызваны болезнью замкнутости души, феноменом, пестуемым уже два тысячелетия под действием греко-римской культуры (прошедшей под знаком закрытости центров).

Смирившись с неизбежным, Трюс с охотой стал посещать инквизиторскую. Ведь в качестве инопланетянина он получил веское преимущество перед прочими обитателями тюрьмы-пустыни, сразу попав в камеру Смертников. Коренные сан-йоханцы должны были прежде подолгу мытарствовать в камерах низшего порядка: дворовой, предназначенной для толпы, и парфюмерной - средоточии поэтов, буржуа, психопатов. Инквизиторская обозначала третью и последнюю ступень движения души на пути к совершенствованию: здесь внушалось чувство жертвы и складывался тип святого.

Кроме того, апокалипсис-йога (так называл проф. Доконаев комплекс практических упражнений, практикуемый на семинаре) поправила Энну искривленный позвоночник (результат порой круглосуточного висения на кресте). Сдирание кожи очистило поры, а мысли просветлели так, что не осталось ни одной поганой “задней”, личной, скопидомско-собственнической. Всесострадательный Энн так и светился милосердием и скорбями, а в дневниковых записях называл себя “фараоновой плакальщицей по совокупному телу человеческому”.

Святое чудо йоховской медицины давало возможность вечером того же дня прогуливаться по сорным пустырям Йохо с огромными лопухами на холмах и думать о своем, о своих. Медицина сан-йоханцев заживляла за какой-нибудь час-два любую рану, боль, нарыв. К кошмару тов. Скальпеля прибегали лишь в самых крайних случаях.

Однажды зеркало говорило своей деревянной старой опоре, верной подруге по стоянию на столе:

- Я делю всех в меня смотрящих на три типа по выражению глаз. Плоские - те, что видят во мне отражение самих себя; Овальные - Божьи люди; эти поворачивают меня кверху, и я отражаю святое небо. Третьи - я называю их Круглыми: даже небо кажется им чем-то преходящим...

Всякое исследование себя подобно рассматриванию отражения на зеркальной поверхности. Важно выудить из глубины себя последней сокровенности голос - он начнет тебе повесть о твоем истинном “я”. Причем здесь отражения зеркал?

“Аналитики хотят поместить человека в сплошную комнату смеха: потолок - зеркало, пол - зеркало, стены из зеркала: кривые рожи и кружится голова. Это хуже, чем камера смертников - одиночка. Надо быть идиотом, чтобы из двух камер - серьезной камеры Смертников и комнаты смеха выбрать вторую”, - записывал Эн в своем дневнике.

Мы мыслим: либо с помощью отраженных проекций (мир по образу нашего “я”), либо из глубины вокс интерни, который есть совокупный вопль всех семи небесных пространств.

Но как гениально работала мысль архитектора вселенной и (его же) автора проекта тюрьмы Санта Йохо Антенна Дель Космо, когда ему пришло на ум решение поместить Камеру Смертников напротив комнаты смеха!

Разве 200 страниц моего романа о себе самом не сделаны где-то в коридорчике, на пятачке между Смехом и Смертью?

Мы живем через зеркало, через зеркало учимся друг у друга, и сами смотримся в зеркало не переставая, а там всё кривые рожи да кривые рожи: комната смеха - жизнь человеческая.

Однажды Зеркало жаловалось своей Деревянной Основе:

- Я стала смертной, я трепетная, как человек. Я впитала в себя все взгляды, пущенные в меня, все мысли. И представляешь, с годами стала давать всё более искаженное изображение. Я окривела, меня выкинут скоро.

- Ты слишком много думаешь о себе. Самое важное на свете зеркало - это моя бывшая начальница - Пустая Рама. Она - пуста, и фон её - тьма. Туда смотрит Тот Кто Знает твои тайны. И видит всё в истинном свете. А ты - актриса-интриганка, иди в театр к г-же Вертихвостиковой. Помогай ей волосы наверчивать перед спектаклем.

“Сонм кривых рож: Беппо-Усатый-Горбатый-Гнутый-тьфу-ты-Барабас-Колобок... уж не свои ли лики вижу я в этих кривых рожах?..”

На планете платили не за напечатанные, а за сожженные рукописи (верили, что сожженная рукопись тотчас автоматически отпечатывается в тонком мире). Если рукопись считалась достойной сожжения, это рассматривалось как высшая честь для автора, распространялись только книги, не достойные сожжения, не подлежащие переходу в тонкий мир.

Архивариус просматривал дневники Трюса и не находил в них ничего особенно занимательного, достойного памяти вечности, невидимых клише. Но однажды Трюс сделал несколько поразивших архивариуса записей, и тетрадку признали достойной сожжения. Ее сожгли, а Трюсу заплатили. Бедный текст так плакал перед сожжением, страницы расплылись, будто были под дождем!

С каждой воскресшей в памяти утратой входишь в более широкую плоскость сознания.

Я не знаю, что с тобой будет, Трюс, в следующий момент, ведь я пишу роман жизни, а кто может знать, что с ним случится через минуту? Одно: живи, будто этот день последний в твоей жизни, советуют древние практики.

У меня нет расчета, и оттого я честен: складно получается только на страницах фальшивых книг. Не рассчитываю на гонорары, не рассчитываю судеб ничьих, а так, иду в потоке легком, и ты со мной...

- Сделай, чтобы Сёрен не ненавидел меня! - взмолился Трюс и испарился под потолок.

- Постскриптумская-постмортемская-постапокалиптическая-в ад людьми вымощенная! - устало объявил кондуктор трамвая откуда-то из подсознания Энна голосом его школьного учителя рисования Льва Львовича.

О, какие следы-постскриптумы, какие лисьи заметенные следы открылись взору Энна на конечной остановке города, куда редко сходила стопа смертного! На петровской архитектуре, на екатерининской мебели и на штукатурке домов чувствовал он отпечатки пальцев, только что надышанный воздух.

Трюс шел беспечно по владениям Прозерпины, и само собой напевалась нота - нечто вроде иудейской скорби, разверзалось пространство и стенали совокупные души со святых хранилищ, где они живут.

При чем здесь Ленноград? Не за духом ли старых вещей устремлялся поисковый нюх Трюса? Трюс видел сон, обычный сон наяву, потому что смертный обычно пребывает в двух состояниях: вовлекается в игру или видит сны наяву, сны памяти. Трудно, согласитесь, найти третье занятие, имея в виду подоплеку вещей.

Пещеры старых домов сквозили на него прохладой и типографским запахом свеженапечатанных томов Политиздата и потом рук, листавших их потом.

Скиния памяти!.. - но в следующую секунду Энна подхватили под руки и потащили на допрос к думным дьякам. Не бесплатно, не со стороны же, не музейным ротозеем созерцаем мы живые картины полуспящего града. Монах-Молох, сосед Энна, кричал: “Сволочь! Так его. Он украл у меня очки!”

Какая архитектура была на Постскриптумской! Лечь бы под ней”, - подумал Энн, очнувшись.

Совокупный памятник тебе, читатель, - всюду, только надо растолочь связки камней, упросить расступиться... экзего монументум.

Я памятник себе построю
на безразличном пустыре...
Оштукатурю лик слезою
по не случившемся тебе.

Приложение

- Аморе, милый, кинозвезда - плохая жена. Кинозвезда - как гениальная страничка рукописи: не притеплит, не приголубит и всё одно твердит, и никого не любит.

- Нет, люди имеют в себе что-то возвышающее их над кинематографом, люди живы, поэтому-то они так несчастны и так предают всё кругом... прости их...

- Тебя никто не примет в люди, пока ты не захочешь определить свое место среди них. Люди любят знать, с кем они имеют дело, и самое неприятное для них - это когда пред ними предстоит какой-то мираж - ускользающая персона, в тысячи тонах, теряющихся где-то в километре по-над землей. Кто ты по их меркам - профессор, министр, фарцовщик, вор, писатель, сутяга?.. Пора социально созреть, милый мой, - учил меня Беппо, будто мне и впрямь предстояло свидание с человеческим миром. - Выбери себе кличку, роль по душе, и так и чеши всю жизнь в одном ключе, главное, придерживайся какой-нибудь версии, не путайся сам...

- Беппо, как там наша Дворовая, я уже не могу и часа, чтобы не полюбопытствовать о местной хронике.

- Освободилось место редактора отдела “Сплетни Бессознательного”. Хотите? - (Беппо развернул листок газеты. Ее фундаментальным девизом было: “Пролетарии... тоска и труд - всех перетрут...”)

- Что вы, Беппо, мое бессознательное как полая колба. Там не хочет подыхать-метаться ни одна мышь мысли, ни одна страстишка не идет под этот вакуумный колпак. Я предпочитаю обмен с космосом, фьють - вылетай, мысль-ближний... и да явится что-нибудь взамен.

- На войне мы убиваем чужих, и вдруг однажды присмотримся: какое лицо... зачем я его?.. А в миру мы так же любим - чужих, подмены; однажды остановишься на лице - но уже всё прошло, и нету сил, уже - убит...

- Вот, смотрите, интересно. Утопилась Недотрога. Она нашла, ей открылось в видении, что избранник её - Христос, но не наш Христос, а подводный, и она ушла к Нему... (там стонало забытое время, билось средь камышей...)

Царствие ей подводное. Хороший был человек. Много добра сделала людям и себе. Много зла. Ой, что я...

- Трюс! Вы измываетесь над святыней смерти... У нас в тюрьмах не терпят безнравственности. Как бы вас не побили в Дворовой...

- А я и не собираюсь туда, - начал я было, но вспомнил: уже прибыл приказ о моем помещении в нижний ярус Дворовой - “предсортирная-в-зеркалах” - так называлась комната моего предварительного заточения.

Эта космическая Елизавета Смердящая мне была ненавистна. И так висишь на волоске, ходишь по дырам, выворачиваешь стопы, левитируешь близ земли, нависаешь по-над телом, а тут ещё тебе внушают, что всё кругом - ты сам, что любая травиночка может оказаться твоей бывшей подружкою, не съешь, не наступи. Как тогда вообще жить? Я и так уже летаю, а не хожу.

- И надо бы вам гирьку потяжелей на шею, чтобы вы уравновесились в правах с остальными смертными.

- Дайте гирю, Беппо. Дайте... Я ведь вам говорил, что у меня есть только одно стремление: я хочу быть принятым в люди.

Фантастическая легкость, с которой уходит в никуда и является нам из ниоткуда образ для письма, герой романа - так же легко и мы являемся и уходим из мира. И живем на страницах Романа Жизни. И как из того же солнечного ниоткуда вдруг в реальность образа привходят черты живых людей: сами того не замечая, мы списываем с наших ближних наши фантастические видения (образы) - из того же неизмеренного далека являемся мы в мир и наверстываемся на бумагу плоти... списаны, срисованы, вымышлены... сюр-реальны, воплощенны. И тот из нас, господа буквы, господа запятые, господа прилагательные, господа существительные... тот из нас, мадемуазели мысли, более воплощен, экзистенциален, чей роман светлей, вознесенней в голубую даль: земля - такая подставка для книги Бытия, в святых небесах...

- Но как там тюремные сплетни? Как Пит-Пол-Пот?

- Паству гребет. Завтра у него выступление по астральному телевидению.

Пит стал ходить к Варраве и говорить ему: папа. “Папа”. - Я тебе, подлец, не папа. Папа Беппо II психиатр всея страны Рассеянных твой папа...

Пит пришел к психиатру и говорит: “Я вас изуродую в астрале, если не скажете наконец, кто мой истинный отец”. - Бог, Бог Отец всем нам... - иезуитски выкрутился Беппо, папа всем на свете одиноким, психиатр при цирке.

Пит опять пришел к Варраве и говорит: “Папа Беппо утверждает, что вы мой папа.”

- Ну... раз об этом все говорят, говорят же, что я Варрава, - значит это действительно так. Как бы мог я узнать, что я Варрава, а не Голь Перекатная - Вечный Жид - страдалец, если бы не люди, они сразу назвали меня: Варравочка, мальчик, - и только так я узнал, что я Варрава. Истина всегда в толпе, истина всегда прячется в дерьме, мы только брезгуем раскопать...

- Не случайно же тебя распяли... - подумал я. - Бюрократ, материалист. Истина бесплотна, легка, божественна, блаженна... а ваши скотные загоны... могут только уткнуть в грязь рылом. Истина и не ночевала близ ваших дворов. Но хватит злословья с истиной. Так что же Пит Пол Пот?

- Вооружил свое спиритическое воинство и грызется в астрале с представителем церкви Кощунствующих.

Фюреры масс - первейшие человеконенавистники. Мне кажется, истинное человеколюбие обретается где-то в пустыне, в долине ужасов среди змей, скорпионов и духов тьмы. Истинные человеколюбцы - аскеты. Неочищенный может любить лишь издалека, и чем ты физически ближе к людям, тем дальше от них...

Не забывайте, Трюс, что вы пишете роман, что нас слушают, видят... вы всё время сбиваетесь на внутреннюю речь, не сокращайте же аудиторию, вам понадобятся люди на ваших поминках...

- Ах, постмортем собачьи морды не корчь мне, читатель гордый...

Не правда ли, пора ввести новых персонажей. Такие дары судьбы как эзотерический упырь, Помпа Дьюра в зеркалах, полоумный психиатр Беппо нелепый II (II вслед за мной - приписывает ему каждый больной), Недотрога и Юра Бит... ну и компания.

Главный персонаж этой записи - многоточие... Павел пришел к римлянам и сказал: я люблю вас, вы воздвигли памятник неизвестному Богу. Давайте, сирый мой римлянин, и мы воздвигнем памятник неизвестному Ближнему... и будем почитать в веках святую усыпальницу его, которая... где? Не знаю, не видел, она распылена во всем. Чем не представление персонажа?

А вот и ещё один... Вон он, видите, летает, кружится, куражится. Сейчас мы ему быстро подыщем шифр, фамилию, маму, адрес и дыру, куда ему нырнуть...

Щелк! поймали.

- Господин Ино, господин Отщепенцев-Косматых, что вы испытали, впервые оказавшись на земле?

- Тошноту. Тоску. Камень на душе... Я, собственно, пришел на землю затем, чтобы прослушать 9-ю Бетховена. В наших иерархиях эта музыка считается гимном нашему Небесному Отцу, интернационалом духов-покрывателей нашей галактики. Этот наш строевой марш звучит... - и тут он даже спел тему из финала Девятой.

- Должен Вас огорчить. Симфония умерла.

- Так дайте ноты.

- Ноты тоже умерли, засохли, некому играть, некому глазеть без игры. Про себя читать.

- Так что же осталось от симфонии?

- Так, слух какой-то. То же, что и от Бетховена!

Тут Косматых растворялся в воздухе.

- До свидания, уфо-уролог.

- До свидания, дорогой товарищ Фаллократ.

А Косматых решил про себя, уже сидя в летающем блюдце: надо бы навестить самого Бетховена. Может, Бетховен помнит наизусть какие-то такты Девятой... Прошло всего 150 лет после её написания и чуть меньше после развоплощения автора...

Душа развоплощается, разоблачается - снимает кожу, кости да тлен. Разоблачение. О Боже, когда нас разоблачат как воров, разоблачат как мясников, разоблачат как кощунов... что останется от всей этой бойни времени и людей, которой предавались мы, изредка заглядывая в ноты Девятой?.. Или она звучала нам как анестезирующий мотив, когда подкашивала жизни плаха?

- Беппо, у меня кончились деньги. Не на что не жить.

- Под залог, под залог, мой гений.

- Под какой залог?

- Душу под залог... да нет же, я шучу. Под залог нашей дружбы, Трюс. Будьте сегодня со мной. К счастью, ожидается небольшой детективный элемент в нашей жизни, что очень кстати, потому что нет ничего тошнотворней умствующего в романе автора. Пит готовит на меня покушение. Я, видите ли, знаю про него такие вещи... он в трансе проговаривался, и его слепая паства... он боится потерять свои миллионы. Он боится, что Арменика перейдет к Заграбастову-Морилову.

- А где этот Мозги-Набекрень-Ганнибал?

- Где пират? Пудри-Мозги-и!.. Крути Мозги!.. (кликал-аукал в лесу Беппо-Нелепо пирата) Крути мозги - вот ты где (а Крути мозги крутил усы коту в таверне Мышь и Черепа.) - Верти-в-Уме, ты мне сегодня нужен.

- Психотропп, что случилось? женщина? Надо кого-то убить, власть захватить? П-с-ста... к услугам...

- Прости, Мозги, меня сегодня хотят убить шпионы Пита Пол-Пота.

- Кидай Мозги, в Китай... живо!! Ложись через одного! Очередь! Давай, автомат, ну... осечка. Т-р-р-р-р-р... Те-р-р-рор!..

- Слушайте, Трюс, вот вам носовой платочек, вытрите ему лоб, у него горячка...

- Что вы, что вы... это ведь не смирительная рубашка... Впрочем, давайте, Вольтер тоже обматывал лоб тряпкой, когда не хватало вдохновения... Слушайте, уж не за-воплотился ли наш пират?

- Психиатр, я те попсихуя, я те... попсикола... попсихую... - Пират был безнадежно пьян. Парфюмерные напоили его Само Дуром.

А чего можно ждать от пьяного бандита? Что проткнет живот хозяину? Беппо затаил злость на время, которое работало против него, сделав так, чтобы пират Пудри Мозги в этот решающий в жизни психиатра день напился вдрызг...

Ко мне подошел бледный, взволнованный Фюрер Пит.

- А вы-то знаете, мсье Страх, что Беппо - еврей?

- Я думал он - тутанхамон, египтофаг. А он - юдофоб, жидолюб. Какая оригинальная родословная, какая любопытная профессия, - отшучивался я. Но очередь не пробила живот апостола.

- Страх! (Так он меня звал, что ж, лучше чем Трюс!..) Страх, помогите мне. Беппо готовит на меня покушение, а я готовлю покушение на Беппо.

- Я могу вам помочь только одним: помиритесь и готовьте покушение на меня. Это сделает вас друзьями.

- Вы не лишены человеческого элемента, Страх Божий; сядьте в транс, я подарю вам исцеляющую улыбку.

- Нет, Пит-Беппо, нет, предтеча мессии, нет, Аскорбинка-Алисочка, я вам не дамся за так. (Зреют интриги на испанском дворе, чешутся чьи-то бесстыжие фиги, и уже открыта черная книга, и гадает по ней лютая ведьма Платяной Мешок Для Смертных Голов) - Я боюсь, Трюс - космический флюс; страх Божий...

- Шекспир, - сказала мне постаревшая за сутки, проведенные в компании Исхака Цыплячьего Алиса, моя бывшая пассия. Мой неразложенный пасьянс, моя непроглоченная слеза. - Шекспир, что же ты не пришел?

- А что было?

- А Битова били.

- А кто бил?

- Никита Зашибаев и ещё его друг Сашка Шмок, и потом их общий друг по общаге Кифский... Началось с того, что Битый сказал, я увлекаюсь кабалой. А девку Никиты Зашибаева звали Камбалой. Оба они работают прожекторами в кинематографе. “Камбалой”? И Никита съездил Битому по экрану. Фильм - конфетка получился, Битый сидел и причитал... - я как разбитое корыто...

- Хорошо, что меня не было. Я пока пьесу не писал, я пока не жил, только дышал.

А что делали-то во втором акте?

- Была группинг-медитация. Обвязалось одним канатом, стали в круг: Битый принес футбольный мяч в сетке, и мы того, кто был в центре, - изображал расцветающий лотос - били по сахасраре (Совокупный барабан главного церемониймейстера планеты...) Потом обалдевшего, полуживого клали в круг на ковер, и тот как пробка вылетал через открывшуюся щель Брамы. Потом рассказывал, что видел, - сверяли с Книгой мертвых.

- Вписались?

- Били, пока не видел, что написано... Изумительно было, м-р Чистоплюй. Вы - много потеряли.

- Ничего, найду, м-зель Тантра, - сказал я.

- Если следующий раз пообещаете и не придете, то Битов вас больше не будет приглашать и будете сидеть со своими блохами да телевизором во лбу.

Потом, в эпилоге, бросали жребий, кому с кем идти. Мне выпало - с Камбалой.

- Я с тобой не хочу, - укусила меня Камбала в ухо своими острыми проклятыми зубами. У меня своя рыбка - ракушка на примете.

- Но жребий.

- Переиграем, - сказала Камбала, и вышло ей идти с решкой-учительницей из спецшколы, не помню как её там звали - Квасной Кружкой или Классной Кружкой...

- А ты понаглела, ты повзрослела, Алиса. Сколько зим мы не виделись, сколько семестров лютого ветра прогуляли мы...

- Дурак, я тебя люблю, не понимаешь, что ли, - подбоченилась Алисочка. - Приходи ко мне.

- Нет. Я могу любить только там.

- Приходи сегодня к Джен-Битову. Там я тебя буду бить и любить, а могу и убить. Принеси зубную пасту, половину плавок и очки для подводного плавания. Будем все вместе писать стихи в ванной.

- Как, прямо под водой?

- Да, в космо-водоеме...

О-м-м - вам являлись статуи со дна ленноградских рек, мне же душу выматывают и жить не дают голоса ста тысяч стенающих душ... но впрочем - зимний лес и волчья стая близ меня воет - это их голоса. Я кантор из той синагоги, где прихожанами - голодные волки.

О, истинные ближние -
те, что честны - не выжили,
и нет им места в памяти.
Их оболгали памятники,
их обошли беспамятством
седые вдовьи головы,
а мясорубки сборные
на человеческих костях
перемололи память в прах...

Благодари Бога, что не тебя убили по ошибке...


Оценка: 6.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Атаманов "Котёнок и его человек"(ЛитРПГ) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ) А.Кочеровский "Баланс Темного"(ЛитРПГ) Л.Малюдка "Конфигурация некромантки. Адептка"(Боевое фэнтези) М.Ртуть "Попала, или Муж под кроватью"(Любовное фэнтези) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) А.Черчень "Счастливый брак по-драконьи. Догнать мечту"(Любовное фэнтези) Б.лев "Призраки Эхо"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"