Я сидела в кинотеатре в каком-то неизвестном мне украинском городе - в нём было что-то от летних Северодонецка и Крыма. Шёл четырёхчасовой мультфильм. Не японский, а наш, хотя явно инспирированный анимэ. Это был фантастический блокбастер из четырёх связанных между собой историй, каждая из которых шла примерно час. После первых двух часов был антракт.
Я вышла из кино под впечатлением, нашла мою мать и потащила её смотреть этот фильм. Мы высидели первые два часа. Стояла солнечная, жаркая и утомительная погода, в антракте люди выходили из зала, комментируя фильм, посмеиваясь и обсуждая (многие явно ничего не понимали), и мама сказала, что очень устала и пойдёт домой. Я сперва согласилась. Мы пошли по аллеям, окаймлённым редкими суховатыми тополями, и по дороге мне удалось убедить маму досмотреть фильм до конца. Мы вернулись в кинозал как раз вовремя.
Сначала всё шло правильно. В зале было довольно жарко, стояла кромешная тьма, я не видела ни матери, ни остальных зрителей, и только экран бушевал яростными цветами. Третий час фильма персонажи провели в постапокалиптическом ландшафте, в основном внутри каких-то громадных железных шалашей. Местность извне вследствие катастроф стала непригодной для человеческой жизни, и там рыскали огромные железные хищники, похожие на ящеров. Персонажи фильма пытались разобраться, что же собственно произошло и почему всё пошло не так, как надо. Параллельно они с потерями добирались до какой-то, по имеющейся у них информации, безопасной местности.
Так наступил четвёртый час, и дело шло к развязке, и персонажи пришли наконец в эту пригодную для жизни страну. И там был ОН. Это была его страна, и там действительно можно было жить. Он был центром мирового урагана. Именно от него исходили почти все пережитые персонажами беды. Это он превратил земли в ядовитое чистилище, чтобы собрать всех оставшихся в живых людей под своей властью.
Когда я смотрела фильм в первый раз, персонажи приходили в это сердце тьмы, выводили его на чистую воду и как-то вырывались оттуда - типичный, в общем, хотя довольно впечатляющий конец фантастического боевика, где человеческое добро побеждает могучее зло. Но в этот раз что-то в фильме изменилось. Я больше не была всего лишь зрительницей, я стала персонажем фильма, девочкой лет четырнадцати. И встреча с ним шла уже как-то не так круто. По сценарию мы, хорошие ребята, должны были победить его, но теперь на это ничто не указывало. Дело шло к тому, что мы, пришедшие туда, там и останемся - на его условиях.
Это был худощавый человек, слегка взвинченный, энергичный и наглый, очень самоуверенный, с короткими, чёрными, тусклыми и слегка патлатыми волосами. У него были цепкие тёмные глаза с мёртвенно-белыми белками. У него, как и у всех таких людей, была улыбка, но какая-то очень холодная. Это был скорее оскал. Он произносил речи, он и нам выдал речь, только вот возразить ему мы уже не могли. Это была жизнь, a не боевик. Мы были просто не в том положении. Он почти не лгал о своих методах и целях, разве что иногда использовал эвфемизмы, оставляя нам возможность наполовину попасться в капкан самообмана. В конце концов, восстания отчаявшихся и наша массовая гибель были не в его интересах - по крайней мере, на тот момент.
Я плохо помню последующее. После встречи с ним мы были присоединены к его народу и пошли туда, куда он считал нужным. Мы разделились. Я помню, что оказалась в колонне такой же, как я, одетой в летнюю униформу молодёжи - что-то среднее между пионерами и узниками концлагеря. Впереди несли флаги. Мы шли на какую-то большую стройку по широкой плоской тропе между двумя зелёными полями. Это могли быть рисовые поля, они были слегка затоплены, и тропинка была влажной. Мы не знали точно, что нас ждёт. Он не давал нам возможности полностью погрузиться в иллюзии, но мы всё равно обманывали себя как могли, потому что альтернативой была безыходность реальности. Я всё время цеплялась за мысль: а может, он всё же не так уж и плох, может быть, он всё-таки в корне прав и вовсе не хочет зла, может быть, я не стою на пороге непрекращающегося ужаса? Мне очень хотелось, чтобы он оказался хорошим. Знание сути дела было невыносимо, и я по мере сил игнорировала ясное понимание: он был не плох, а очень плох. Он был действительно тем, на что с первого взгляда походил: Гитлером для всех. Только вместо евреев у него были христиане, а в своей решимости вовлечь во злодеяния поголовно всех он скорее походил на Сталина или Пол Пота. В его доминионе не было никаких "частных пространств"; все мы были в этих колоннах. Он организовывал жизнь как концлагерь, в котором мы должны были стать палачами, охранниками и узниками одновременно. Он медленно увлекал нас в ад, приводя нас к состоянию чертей. Я знала: он ведёт дело к тому, чтобы мы делали друг другу исключительно зло. Тогда, идя по влажной тропе в неизвестность, я это знала уже, но продолжала убеждать себя в обратном. Факт самообмана был налицо, но моё сознание категорически не желало отбросить эту гнилую соломинку. Альтернативой был страх, а я всегда боялась страха. Невыносимый страх со временем мог сделать из меня то самое жалкое и гнусное, что он хотел из меня сделать. Пока мы ещё в прямом и переносном смысле не дошли туда, куда он хотел, созданная самообманом надежда делала страх переносимым. И так мы шли, как бараны на бойню.
Почему он меня не убил? А зачем? Таких, как я, у него было много, он ценил каждого и не хотел никого потерять. Он знал о моей склонности к фашизму и верно рассчитал, что на неё-то я и попадусь. Вообще убивать нас он не стремился, это должны были организованно делать мы сами. Он и преданные ему люди создавали нам для этого все условия. Они строили систему, которая должна была избавить нас от всего хорошего, присущего нам от природы.
А страна была прекрасна и жива. Рисовое поле ярко зеленело в тёплом летнем воздухе, впереди щедрыми мазками на живых изгородях красовались массы мелких жёлтых соцветий. Воздух был наполнен энергией, и его речи наперекор всему приводили нас в воодушевление. Эта страна, похожая на Вьетнам или ту же Камбоджу, очень помогала нам держаться за иллюзии. Даже природа, сама по себе благая, поневоле служила ему. В такой тёплой чудной стране оптимизм просто напрашивался, а зло казалось малореальным. Поневоле воображалось, что через каких-то двадцать лет мы тут построим полный рай и будем вечерами смеяться над сегодняшними абсурдными страхами.
Да, страна была хороша, как и жизнь сама по себе. Но что станет, если ему удастся довести нас до нужного ему состояния - и страна исчезнет? Что, если параллельно с истреблением добра из наших душ каким-то образом исчезнет несущая нас благая материя? Где мы будем тогда?