Яременко-Толстой Владимир: другие произведения.

Голый Театр (сборник)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
Оценка: 3.77*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сборник пьес.


ГОЛЫЙ ТЕАТР

*

предисловие

ОБРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ

  
   На многих дошедших до нас памятниках античной культуры поэты, герои и боги зачастую изображены голыми. Об этом стоит задуматься! Однако тогда, когда всё только начиналось, мы задумывались о другом...
   А всё началось в пионерском лагере "Прибой" под Зеленогорском в конце семидесятых. Я и мой друг пионер Артём сочиняли стихи, читая их девочкам. Но нас никто не хотел слушать. Однажды нас озарило. Мы стали зазывать юных красавиц в вечно пустовавшую Ленинскую комнату и там, в таинственном полумраке агитационных стендов под гипсовым бюстом вождя всех времён и народов декламировали свои вирши голыми. Это был правильный ход! Наша поэзия немедленно получила признание.
   Мне в память врезался такой эпизод - однажды к нам в Ленинскую комнату зашла одна очень красивая девочка из старшего отряда, и я страшно возбудился. Когда я начал читать, у меня встал член, я смутился и замолчал, а она засмеялась, шлёпнула меня панамкой по члену и убежала.
   Славой мы наслаждались недолго - до тех самых пор, пока на нас кто-то не настучал. Из лагеря нас выгоняли с позором...
   Спустя годы - в середине девяностых мы вернулись к тому же, но уже более осознанно, провозгласив новое литературное движение, движение Голых Поэтов. В августе 1998 года в Лондонском Институте Современного Искусства (ICA) состоялся Первый международный фестиваль Голых Поэтов.
   Голая поэзия была вплотную связана с перформанс-артом. Поэты не просто читали стихи голыми, как идиоты, но сопровождали свои выступления каким-нибудь оригинальным театрализованным действом.
   Так, например, японская поэтесса Рейко Ивано проецировала на своё голое тело слайды, иллюстрировавшие её поэму. Австрийский поэт Александр Шварц, слагающий стихи о метро, делал перформанс с видео, на котором были запечатлены его обнажённые реситалии в венской подземке. Николас Тредвелл,  скандально известный галерейщик с Олд Стрит, представил музыкальный перформанс под названием "Empty Bed Blues", для которого ему пришлось привезти в ICA свою собственную кровать. Французская поэтесса Эммануэль Ваккерле устроила на публике голую исповедь, а толстая слепая негритянка Мишель Тейлор из Тринидад Тобаго кружилась под завывания собственного голоса в безумном растаманском экстазе, грозя в любой момент рухнуть со сцены на публику.
   На следующий год меня пригласили стать куратором перформансов Голых Поэтов на подмостках солидного венского Бургтеатра. Голая Поэзия быстро получала мировое признание. Однако идея своего собственного театра выкристаллизовалась только через несколько лет, когда я тяжело болел и поневоле обратился от действия к драматургии, начав писать пьесы.
   Голый Театр был зарегистрирован в Санкт-Петербурге весной 2004 года и стартовал своей первой премьерой на сцене "Дома Актёра" 25 мая. Он ставит своей основной целью не столько обнажение актёров на сцене, сколько обнажение проблем и пороков современного общества, идя по пути эксперимента и свободы творчества. В душной атмосфере застоя театральной жизни сегодняшнего Санкт-Петербурга, задавленной скукой и консерватизмом, это немаловажный и ответственный шаг.
   Голый Театр - это, прежде всего, современный художественный язык, создаваемый в противовес не только отжившей советской эстетике, но и уже давно утратившему свою актуальность эзопову языку перестроечной пантомимы и асисяйщины, встающей бесчисленными клонами на пути творческой эволюции и прогресса.
  

Владимир Яременко-Толстой

  
  
   ХУДОЖНИК ВОЛОШЕНЮК И ЕГО КУХНИ

(пьеса)

*

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

  
  
   Автор
   Иеромонах Агапит, Ивор Стодольский - беженцы
   Семён Волошенюк - художник
   Борис Гройс - философ, теоретик современного искусства
   Виктор Хвостопадов - тусовщик, редактор художественного журнала
   Москвалевич - концептуалист-акционист
   Рудаков, Уточкин, Кицман - московские интеллектуалы
   Лариса Скобкина и Марина Колдобская - питерские поэтессы
   Соседи Волошенюка по коммунальной квартире
   Иностранные гости
  

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА 1.

  
   Сцена разделена на две части. Одна часть занавешена, другая - открыта. Посередине открытого пространства располагается кресло-качалка, в которой, неторопливо покачиваясь, сидит автор. Слева стоит широкая старомодная кровать, справа навалены дрова, там же колода и топор. В глубине топится камин.
   На заднем плане надписи: в центре - "галерея", слева - "задняя комната (склад)", справа - "подвал". На кровати, свернувшись калачиком, спит Ивор Стодольский. В "подвале" иеромонах Агапит, облачённый в чёрную рясу, колет дрова. По стенам беспорядочно развешены немногочисленные картины. Тихо играет радио - концерт классической музыки, Моцарт...
  
   Автор: Когда у меня была галерея "Арт-фабрик" на Бюргершпитальгассе в шестом районе города Вены, благодатно соседствовавшая с русским рестораном "Владимир" и австралийским пабом "Кенгуру", я вдруг в какой-то момент стал испытывать угрызения совести и испугался, что меня смогут упрекнуть в буржуазности. Поэтому, принимая превентивные меры, дабы предотвратить подобного рода упрёки, я начал принимать беженцев.
   В то время был голод в Африке и нескончаемая война в Югославии, и все средства массовой информации наперебой кричали о том, что помогать беженцам - долг каждого преуспевающего австрийского бюргера. Отставать же от честных австрийских бюргеров мне вроде бы не хотелось.
   В галерее была у меня задняя комнатка, служившая мне складом, а в ней стояла большая кровать, подаренная мне одним старым венским евреем, зачавшим на ней шестерых здоровых еврейских детей, к тому времени уже взрослых и на сей дивный инструмент не претендовавших. Вот на этой-то самой кровати я их и разместил.
   Беженцев было двое - иеромонах Агапит, бежавший из русского православного монастыря в Мюнхене, и француз Ивор Стодольский, потомок выходцев из России, спасавшийся бегством от своей жены-финки.
   Иеромонах Агапит читал труды отца Павла Флоренского (иеромонах Агапит после этих слов перестаёт колоть дрова, достаёт из-за колоды огромный фолиант с крупными надписями "Флоренский" на корешке и обложке, и, утерев рукавом рясы пот со лба, усаживается и начинает читать), француз же Ивор Стодольский напротив был человеком просвещённым. Его докторская диссертация, написанная на английском языке и защищённая им в Лондоне, называлась - "О пошлости".
   В своём исследовании он вводил термин "пошлость" в контекст современного искусства, пытаясь найти жизненные примеры для иллюстрации своих логических построений. Галерея, расположенная в основательном здании конца позапрошлого века, по старинке отапливалась дровами, которые колол в подвале отец Агапит, и длинными, зимними вечерами под потрескивание каминного пламени мы обсуждали, увы, не женщин, нет - мы обсуждали пошлость...
  
   Ивор Стодольский вдруг резко приподнимает голову и вскакивает с кровати.
  
   Ивор Стодольский: Есть огромная разница между понятиями "пошлость" и "кич"! Это далеко не одно и то же! "Пошлость" также не зависит от оценочных характеристик типа "плохо" и "хорошо". Пошлость есть пошлость!
   Автор: (в сторону) Я призадумался. Француз был навязчив. Он просил меня привести примеры пошлости в современном русском искусстве. Он требовал.
   Ивор Стодольский: Ну же, я жду! Неужели ты не в состоянии привести ни единого примера?
   Автор: (несмело) Ну, допустим, поп-культура...
   Ивор Стодольский: (раздражённо) Поп-культура и должна быть пошлой! Это её жанр! Ты, лучше, приведи мне пример пошлости в искусстве. Искусство, в отличие от поп-культуры, заведомо являющейся низким жанром и призванной развлекать плебс, является жанром высоким и претендует на особый "мессидж" - послание к более образованным слоям общества.
   Автор: Тогда, быть может, это - московские концептуалисты? Они начали свою деятельность в конце 70-х, начале 80-х годов с осторожной критики социалистического быта. Критика эта была настолько беззубой и безобидной, что им абсолютно ничего со стороны властей не угрожало. Они не были ни инакомыслящими, ни диссидентами. Показателен и тот факт, что ни единого концептуалиста не преследовало КГБ.
   Своё творчество московские концептуалисты назвали "соцартом", то есть социальным искусством, словом, созвучным господствовавшему тогда в СССР социалистическому реализму - "соцреализму". Они стебались над колхозами и совхозами, создав группу "Коллективные действия", выезжавшую куда-нибудь далеко за город и производившую там абсурдные никому не понятные действия, инспирируемые китайской классической философией и идеями Мао. Ещё они...
   Ивор Стодольский: (нетерпеливо) Давай поконкретней! Ты мог бы назвать хоть какие-то имена?
   Автор: Конечно же. Самым видным и известным из них являлся и по сей день является, несомненно, Семён Волошенюк, перешедший в концептуализм из официоза. Волошенюк родился где-то в украинской провинции - не то в Бердянске, не то в Жмеринке, и никакой другой философии, кроме как обывательско-местечковой, не знал. Эту-то философию он и стал проповедовать.
   Окончив какое-то среднее художественное заведение, Волошенюк перебрался в столицу и, будучи функционером Московского Союза Художников, членом КПСС, активистом, получал многочисленные заказы на оформление книжек в издательстве "Детская литература" и жил, можно сказать, припеваючи. Но его обидели...
   Подобно тому, как писателю Войновичу не дали в Союзе Писателей шапку, вернее дали, но не такую, какую он хотел и на какую претендовал по своим заслугам, Волошенюку в Союзе Художников не давали квартиру...
   Свою проблему писатель Войнович решил просто, он написал книгу "Шапка", в которой всех и вся проклял, и благополучно эмигрировал за границу. Художник же Волошенюк продолжал бороться за свои человеческие права на родине, как мог.
   Правда, мастерская, предоставленная Союзом Художников, была у него хорошая, просторная, но ему было этого мало. Он хотел ещё хорошую отдельную квартиру, так как жил в коммунальной, со своей собственной отдельной кухней...
  

СЦЕНА 2

   Занавес открывает вторую часть сцены. Интерьер кухни - газовая плита, раковина, столики с кастрюлями и тарелками, на стенах поварёшки, ножи, полотенца и т.д. С потолка свешиваются пять лампочек - две в абажурах из газет, остальные - голые. Горит только одна голая. За столом понуро сидит художник Волошенюк и ест суп, отрезая толстые куски хлеба от буханки.
   Основное действие теперь переносится в кухню. Автор, Ивор Стодольский и иеромонах Агапит продолжают заниматься своими делами автономно - о чём-то беззвучно спорят, спят, читают, едят, пьют. Время от времени к ним заходят всевозможные посетители, рассматривают картины и т.п.
  
   Волошенюк: Надоело! Всё надоело! (откладывая ложку) Когда же всему этому наступит конец! Мне нужна квартира! Мне просто необходима квартира! Нет сил больше находиться в этом клоповнике! Вчера снова был в правлении Союза Художников - просил, умолял, клянчил, всячески унижался...
   А эта свинья - Топоров сказал мне... Вот сволочь! Так прямо и сказал - "а почему бы вам, дорогой коллега, не купить себе кооператив - в нашем новом строящемся доме в Чертаново? Ведь вы достаточно зарабатываете! Что вам стоит? Или вы не можете поступиться принципом - всё "на халяву" желаете получить? Мало вам мастерской? А ещё член партии! Стыдно..."
   И так захотелось мне заехать ему ногой по его вонючему грызлу с прокуренными зубами и запахом перегара. Влез, гадина, в Союз Художников по блату - женился на племяннице Ильи Глазунова, сам даже рисовать не умеет, административную должность зацапал и над честными членами измывается! Ублюдок! Падла поганая!
  
   Зажигается ещё одна лампочка и на кухне появляется старая толстая еврейская дама в грязном заношенном халате и в накрученных на бигуди жидких локонах - соседка Волешенюка по коммунальной квартире. В руках у неё пакет со свиными копытами и кочан капусты.
  
   Соседка: Добрый вечер, Семён Андреевич! Что-то вы сегодня пасмурный! Никак неприятности по работе?
   Волошенюк: Добрый вечер, Зинаида Ефимовна... Готовить будете?
   Соседка: Вот ножки свиные на рынке по дешёвке купила, студень сварить к празднику хочу.
   Волошенюк: Это, к какому такому празднику?
   Соседка: Как к какому? К годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции! Неужели забыли? Ай-яй-яй! Вы же член партии - коммунист!
   Волошенюк: Вы меня извините, Зинаида Ефимовна, но эти ваши ножки снова на всю квартиру вонять будут.
   Соседка: А вы не нюхайте, никто вас не заставляет. Пусть вам Союз Художников отдельную квартиру даст, там и командуйте. Нечего мне тут указания давать. Что хочу, то и варю - моё право. Всю жизнь в этой квартире прожила. И щи заодно поставлю... Кстати, сегодня ваша очередь помойное ведро выносить! Вечно вам напоминать надо, интеллигент нашёлся! А супруга ваша сегодня в туалете после себя не смыла! Такую огромную кучу навалила, как корова...
   Волошенюк: Вы уверены, что это она?
   Соседка: Уверена! Собственными глазами видела, как она из сортира вышла! Я как увидела, меня чуть не вытошнило! И это не первый раз! Она явно это специально делает, соседям назло. Больше всех всегда возмущаетесь, а от самих грязи и вони больше, чем от всех остальных вместе взятых!
  
   Волошенюк молчит, уткнувшись в тарелку. Соседка наливает в кастрюли воду, нервно режет капусту, ставит кастрюли на плиту и удаляется, погасив за собой свою лампочку. Волошенюк вздыхает. Раздаётся три звонка в дверь.
  
  
   Волошенюк: (считает) Один, два, три... Это ко мне! Гости. Может быть, бутылку с собой принеси, сейчас не помешает, а то на душе так тошно, что и жить не хочется. Кто бы это мог быть? Боря Гройс обещал сегодня попозже наведаться - рассказать о каком-то новом грандиозном проекте, а сейчас только семь, значит, не он! Тогда кто же? Интересно! (идёт открывать и возвращается в сопровождении Хвостопадова и двух подвыпивших особ женского рода неопределённого возраста).
   Хвостопадов: Решил зайти на огонёк - проведать старого друга!
   Волошенюк: Проходите, проходите! Присаживайтесь.
   Хвостопадов: Девочки, водку на стол! Да, вот познакомьтесь - гениальный художник - Сеня Волошенюк!
   Волошенюк: Да какой уж там гениальный! Мечтал когда-то великим стать, на весь мир прославиться! А видите, куда меня мечты мои привели! (обводит патетическим жестом кухню). Эх! Неужели, и правда, что художники только после смерти знаменитыми становятся? Возьмите, к примеру, Ван Гога - при жизни ни единой картины не продал, или хотя бы Шиле, того вообще только через сорок лет после кончины открыли - какой-то австрийский врач наткнулся на рисунки неизвестного художника, скупил их все за бесценок и принялся ими потом спекулировать! А я смерти ждать не хочу! Обидно и страшно! И глупо, бессмысленно, а?
   Хвостопадов: Что за упаднические речи? (откупоривает бутылку) Всё не так уж и мрачно. Семён в издательстве "Детская литература" книги иллюстрирует, талантливейше всех прочих от кормушки оттёр, самые жирные заказы получает - и это ещё только начало! Так что, девочки, учитесь! Он вам, если захочет, протекцию составить может...
   Волошенюк: (настороженно) Это, в каком же таком плане - протекцию? Я человек маленький, зависимый... (опасливо оглянувшись на дверь) женатый...
   Хвостопадов: Забыл представить - Лариса и Марина - поэтессы!
   Волошенюк: Правда? Люблю поэзию! Анну Ахматову! Даже строчку наизусть помню - "муж хлестал меня узорчатым вдвое сложенным ремнём..." Красиво? Да? А вы о чём пишете?
   Лариса Скобкина: Я пишу стихи о живописи. Для меня слова - как краски. Сама я из Питера, в юности увлеклась авангардистом Фунтом Стерлинговым, слышали о таком? (Волошенюк отрицательно мотает головой) Так вот, с тех пор слова для меня - средства живописания чувств!
   Волошенюк: Ну, вы меня интригуете! Прочтите хоть что-нибудь на пробу.
   Лариса Скобкина: (выпрямляясь)
   Небо было зелёным от боли,
   Лес был синим от страха за нас!
   А мы бегали голыми в поле,
   И ходили уже в пятый класс...
  
   Волошенюк: Замечательно! Какие зрелые строки! А теперь вы, Марина!
   Марина Колдобская: Я стесняюсь. Нет, я лучше не буду...
   Хвостопадов: Здесь все свои, не ломайся. Доставь удовольствие! Можно для храбрости выпить. Давайте, дамы и господа, за поэзию! (ловко разливает водку по стаканам, и все выпивают)
   Марина Колдобская: Ладно, так и быть, уговорили - что-нибудь из последнего прочитаю. Дайте подумать...
   Пускай будет вот это -
   Летят перелётные лисы,
   Летят перелётные куры...
  
   Ой! Забыла...
   Как же там дальше? Ой, не помню...
   Это у меня от волнения... ой...
   Хвостопадов: Ничего, так бывает. Хорошие стихи! Как тебе, Семён?
   Волошенюк: Оригинальные. Такие проиллюстрировать нетрудно. А вы для детей, случайно, не пишите?
   Марина Колдобская: (оскорблёно) Честно признаться - не пробовала. Я всё больше глубокие темы затрагиваю, глобальные, экзистенциально-философские.
   Волошенюк: А вы, Лариса?
   Лариса Скобкина: А я бы хотела как-нибудь попробовать.
   Волошенюк: Попробуйте, если получится - я вам их опубликовать помогу. Вы мне нравитесь. Глаза у вас голубые.
   Лариса Скобкина: Серые, а не голубые...
   Волошенюк: Это как посмотреть.
   Хвостопадов: Что ты, Сеня, девушку засмущал? Видишь, как покраснела.
   Волошенюк: Вы, Лариса, мой телефон запишите и непременно позвоните мне завтра - надо нам с вами в мастерской встретиться, всё подробным образом обсудить.
   Лариса Скобкина: (опуская глаза) Ладно. Я вообще-то из Питера. Завтра назад уезжать собиралась.
   Волошенюк: Почему?
   Лариса Скобкина: Мне ночевать негде. Сегодня мы ещё у Хвостопадова последнюю ночь переспим, а завтра его жена с дачи возвращается. Так что уезжать надо.
   Волошенюк: А вы у меня в мастерской заночуйте, диван у меня там имеется, мягкий, иногда сам там ночую, когда работы невпроворот бывает.
   Лариса Скобкина: Можно?
   Волошенюк: Разумеется... (и, обращаясь к Марине Колдобской) Но диван, к сожалению, один...
   Марина Колдобская: Я всё понимаю... (несколько обиженно)
   Хвостопадов: Не вешай нос, Маринка! Я тебя к Юрию Шустерману определю. Хочешь?
   Марина Колдобская: Это, к какому ещё Шустерману?
   Хвостопадов: Ты разве его не знаешь?
   Марина Колдобская: Не знаю. Еврей, наверное?
   Хвостопадов: Концептуалист.
   Марина Колдобская: А это ещё что такое?
   Хвостопадов: Концептуализм - это новое слово в искусстве, это когда важна идея, а всё остальное неважно, даже если сама идея неважная.
   Марина Колдобская: Так что же он, всё-таки делает?
   Хвостопадов: Ест солёные огурцы.
   Марина Колдобская: И только?
   Хвостопадов: Нет, он сначала огурцы из банки съедает, а затем туда бумажку с каким-нибудь текстом вставляет и крышкой закручивает. Кстати, эта идея его вот на этой самой кухне и осенила, когда он с Волошенюком водку глушил и огурцами из трёхлитровой банки закусывал. Он даже псевдонаучный трактат написал - "К вопросу о банках с текстом".
   Лариса Скобкина: Скучно.
   Хвостопадов: Вот бутылку мы и допили. Ты нас, Семён, извини, но у нас ещё на сегодня один визит запланирован - знакомлю питерских поэтесс с московским бомондом. Так что - не обессудь. Супруге - привет! Увидимся... (панибратски хлопает Волошенюка по спине и удаляется в сопровождении поэтесс)
  
   В это время в соседнем помещении иеромонах Агапит яростно раскалывает топором большое бревно и примеряется к следующему.
  
  
  

СЦЕНА 3

  
   Волошенюк на кухне один. Моет стаканы, протирает стол тряпкой. Зажигается лампочка. Появляется соседка Зинаида Ефимовна с авоськой картошки. Выкладывает картошку на стол и принимается чистить. Волошенюк прохаживается по кухне взад и вперёд, выглядывает в окно на улицу, закуривает сигарету.
   Внезапно раздаются три звонка. Он тушит сигарету и идёт открывать дверь. Соседка в это время заканчивает чистить картошку, режет её крупными кусками и забрасывает в кастрюлю со щами. Молча удаляется. На кухню входят Волошенюк и Борис Гройс - мужчина в очках и в костюме.
  
   Борис Гройс: (торжественно) Грандиозные новости!
   Волошенюк: Давай всё по порядку...
   Борис Гройс: Ты один?
   Волошенюк: Тут только что Хвостопадов с двумя "перелётными" дурами заходил - питерские поэтессы - Скобкина и Колдобская. Тебе такие, случаем, не попадались?
   Борис Гройс: А-а, известная парочка! Я их пару раз на ленинградских кухнях встречал - ученицы авангардиста Фунта Стерлингова. Они всё в Москву приехать грозились - столицу покорять. Значит, наконец-то доехали. Что ж...
   Волошенюк: Это их Хвостопадов с собою привёз, вечно он за собой кого-нибудь в Москву тащит и всех зачем-то сюда приводит, со мной знакомить...
   Борис Гройс: Странный персонаж этот самый Хвостопадов! Вечно он туда-сюда, как маятник Фуко, болтается, никак не может определиться, где ему лучше - одна нога здесь, другая - там. Я с ним недавно в поезде ехал, так он меня всю ночь своими бредовыми идеями нагружал. Фрейда начитался и хочет музей сновидений создать.
   Я ему говорю - всё это дорогой Виктор неактуально - "пассэ". Всё это на Западе уже давным-давно проехали, а он всё упрямо на своём стоит, так мне выспаться толком и не дал, до самого рассвета со своими сновидениями приставал и о психоанализе разглагольствовал.
   Волошенюк: Да будет тебе о Хвостопадове! Хватит! Ну, его в задницу! Давай о главном! Не томи душу - выкладывай! Чай пить будешь?
   Борис Гройс: Чёрный крепкий без сахара. Так вот...
  
   Зажигается лампочка. Входит соседка. Подходит к кастрюлям, покашливая, перемешивает их содержимое. Неодобрительно косится на Гройса, который курит.
  
   Борис Гройс: (перехватив её взгляд) Простите, что я здесь накурил.
   Соседка: (не обращая на его слова никакого внимания и адресуя свою тираду Волешенюку) Семён Андреевич, почему вы безвылазно на кухне сидите, как будто бы у вас собственной комнаты нет? Гостей здесь принимаете, пьянки-гулянки устраиваете. Безобразие, это же не ваша личная кухня. Вот пришёл здесь какой-то надымил, натоптал, грязи с улицы нанёс. Кстати, сегодня ваша очередь убирать и ведро помойное выносить!
   Волошенюк: Да не забуду я, помню.
  
   Соседка уходит. Выключает свой свет. Зажигается ещё одна лампочка в абажуре из газет. Появляется сосед в трусах. Лезет в холодильник, достаёт бутылку молока, отхлёбывает. С кислым видом потирает волосатый живот.
  
   Сосед: Добрый вечер. Вот язва снова замучила, уснуть не могу. Весной и осенью у меня всегда обострение. Молоко вроде бы помогает, но не очень, а что делать? Вам хорошо, вы здоровые, всё есть и пить можете, а я - что бы не съел - от всего мне плохо становится (удаляется с бутылкой молока в руке).
   Борис Гройс: (выдержав паузу) Я еду!
   Волошенюк: Неужели?
   Борис Гройс: Да, сегодня разрешение получил. Выпускают меня за железный занавес. Скоро снова по Берлину гулять буду, как в детстве когда-то.
   Волошенюк: Ты ведь там родился, если не ошибаюсь?
   Борис Гройс: Да, было дело. Отец мой там после войны работал.
   Волошенюк: Он что, у тебя офицером был? Небось - НКВД-КГБ?
   Борис Гройс: (возмущённо) Нет, никаким он НКВД-КГБ никогда не был.
   Волошенюк: Да брось ты, Боря! Не заливай! Кем же тогда?
   Борис Гройс: Техническим специалистом.
   Волошенюк: Это как?
   Борис Гройс: Он же у меня физик. Он по своей специальности и работал. Приходил к немецким профессорам. Говорил: "Собирайтесь, вы поедете на Урал..."
   Волошенюк: Ага... (гаденько ухмыляясь), нашу разрушенную войной экономику восстанавливать помогал... извини...
   Борис Гройс: (серьёзно) А ты сразу - "НКВД-КГБ". Не знаешь - не плети языком! Он у меня добрым был, образованным, немецкий язык в совершенстве знал. А какая квартира у нас была, жалко потом уезжать было. Но теперь я снова в Германии жить буду. Сразу же жене позвонил. "Пускают" - говорю. Он даже заплакала от радости. Немки - они ведь сентиментальные.
   Волошенюк: Как же мы без тебя теперь, Боря, здесь будем? Ты нам оптимизм внушал, подбадривал, философствовал. Не человек, а ходячая энциклопедия в чистом виде. Без тебя тоскливо станет, осиротеет наша отечественная культура...
   Борис Гройс: Если говорить о культуре, то я больше пользы там, на Западе, принесу. Вот уже предложение получил, из Парижа. От Игоря Шелковского, он там журнал издавать собирается - на русском и английском языке. "А-Я" - называться будет. Собирается интегрировать современное русское искусство в международный художественный контекст, а мне предлагает быть основным теоретиком и вводную статью к первому номеру написать. Я согласился.
   Волошенюк: О современном русском искусстве? Так его же нет! Боря, о чём ты писать будешь? В своём ли ты уме? Оглянись вокруг? Где оно - современное русское искусство? Его просто не существует...
   Борис Гройс: То, что его не существует, я, Сеня, и без тебя знаю. Но мы его придумаем!
   Волошенюк: Это значит - ты его придумаешь. С Шелковским я ещё по Москве знаком, он человек деловой, Шелковский продавать будет, а думать тебе одному, Боря, придётся.
   Борис Гройс: Ничего, придумаю.
   Волошенюк: Ты и меня обязательно придумай. Напиши - "новый русский гений, масштабней Кандинского и Малевича вместе взятых. Хочу быть знаменитым!
   Борис Гройс: Нет проблем - напишу!
   Волошенюк: Только всё это сплошным блефом будет! Какой я великий, ты мои рисунки знаешь, я тебе книги дарил, я-то и рисовать толком не умею. Иллюстрирую себе тихонечко детскую литературу и не высовываюсь. Даже квартиру мне от Союза Художников не дают. Вынужден вот прозябать в коммунальной кухне, претензии соседей выслушивать. Подумай сам, не сидеть же мне вечерами в комнате с женой вместе перед телевизором, опостылела за двадцать лет супружеской жизни - змея подколодная, кикимора!
   Борис Гройс: Это не беда! Имена делаются. Я тебя, Сеня, сделаю!
   Волошенюк: (со слезами на глазах) Сделай меня, Боря, сделай!
   Борис Гройс: Ты у меня, Сеня, первым русским концептуалистом будешь!
   Волошенюк: Здорово! А что для этого надо делать?
   Борис Гройс: Пока ничего. Сперва что-нибудь придумать надо. Простое и сильное, чтобы как икона читалось. Что-нибудь такое, как, например, у Сорокина в литературе. Он сейчас раскрутился, за границей его переводят и печатают. Нобелевскую премию за такое, конечно же, не дадут, но слава и деньги ему обеспечены.
   Волошенюк: Что же он такое пишет?
   Борис Гройс: Сорокин описал, как он говно своего любимого учителя ел. Поехали они с классом за город, с ночёвкой. У костра сидели, учитель умные истории рассказывал, затем в кусты отошёл, Сорокин - за ним. Слышал, как он там кряхтит и тужится, затем в темноте по запаху разыскал тёплую кучу, взял в руку одну колбаску, прожевал, взял другую...
   Волошенюк: Боря, так я же так тоже могу! Да я, чтобы прославиться, тоже говно есть буду! Ты только скажи и буду!
   Борис Гройс: Поздно, Сеня, тут Сорокин тебя уже давно опередил. Это его фирменный знак, литературное лицо, если хочешь. На Западе люди читают и говорят - "вот это сильно, это - по-русски"...
   Волошенюк: Тогда у меня совсем никаких шансов нет.
   Борис Гройс: Нет, шансы у тебя, Сеня, есть.
   Волошенюк: (обречённо) Какие?
   Борис Гройс: Погоди, я пока ещё только думаю. Вот тот же Сорокин, к примеру, он ведь на достигнутом не останавливается, он талант свой литературный развивает, над собою усиленно трудится. Сейчас он ночами по моргам ездит, санитарам бутылку водки ставит, они пьют, а он в это время трупы старух насилует, чтобы потом свои ощущения в своих романах натуралистично передавать.
   Волошенюк: Ну, это мне не по зубам. Говно, это ещё куда ни шло, но трупы старух, ой, меня даже тошнит, как подумаю...
   А тут ещё щи да свиные ноги варятся... воняют... Фу...
   Борис Гройс: Да, Сорокин - талантище! Профессорский сынок, белоручка, неженка, а на какие подвиги оказался способным! Кроме него в литературе, пожалуй, больше никого и нет. Остальные какие-то антисоветские стишки пописывают, или по-волчьи воют, как Дима Пригов, полагая, что это кому-нибудь нужно, а Сорокин бьёт в точку, без промаха, чёрт подери!
   Волошенюк: Боря, ты меня убиваешь! Без ножа режешь! Я сейчас плакать начну...
   Борис Гройс: (озираясь) Стоп! Только без паники! Так, что это у тебя на стенке висит?
   Волошенюк: Ах, это?! Да не смотри ты, пожалуйста, туда... отвернись...
   Борис Гройс: Нет, почему же? (встаёт с места и подходит ближе, вслух читает) "График выноса помойного ведра"
   Ха, ха... "Понедельник - Пиотровская Зинаида Ефимовна". Так, хорошо... "Вторник - Петухов Антон Павлович". Отлично! "Среда - Ежкова Марья Борисовна" "Четверг - Шифман Моисей Львович" Замечательно! "Пятница - Волошенюк Семён Андреевич" Гениально! Бесподобно! Сеня, так сегодня твоя очередь ведро выносить!
   Волошенюк: (срывающимся голосом, почти плача) Немедленно прекрати! Меня этим помойным ведром и так заебали! А тут ты ещё постебаться решил!
   Борис Гройс: Нет, Сеня, это действительно гениально! А график-то как аккуратно начертан и фамилии каллиграфическим почерком вписаны, как в стенгазете. Не ты ли, часом, старался? Красиво у тебя получилось - просто произведение искусства, хоть в музей выставляй!
   Волошенюк: Отстань, не доводи до греха, а не то я себя сейчас со стыда укушу!
   Борис Гройс: Успокойся, я, кажется, что-то придумал! Быть тебе первым русским концептуалистом! Это твоя судьба! Будешь предметы коммунального быта в качестве объектов искусства выставлять! Как Марсель Дюшан с его рэди-мэйдами!
   Слышал, как он писсуар в музее выставил, заявив при этом, что всё то, к чему прикасается художник, вырванное из повседневности и экспонированное в художественном контексте, автоматически становится произведением искусства? С него-то весь концептуализм и пошёл.
   Ты же у нас объекты советских кухонь выставлять будешь. А график выноса помойного ведра я с собой заберу, мы его в парижском журнале пропечатаем. Я статью напишу теоретическую и всё логически обосную!
   Волошенюк: Боря, дай я тебя поцелую! (радостно заключает Гройса в объятия и целует в обе щеки) Такое событие обмыть надо бы! Я сейчас за бутылкой сбегаю, а ты пока здесь посиди, покури, ещё подумай...
   Ты у нас голова! Жаль, что в Германию уезжаешь... Ну да ладно, может так-то и лучше... Развернёшься там, крылья расправишь, со временем профессором станешь...
   Всё, пошёл я, через пять минут назад буду (торопливо уходит, на заднем плане слышен стук захлопнувшейся входной двери).
  
   Гройс подходит к стене, осторожно вынимает кнопки, снимает "График выноса помойного ведра" и аккуратно скатав его в трубочку, прячет во внутренний карман пиджака. Затем, сладко зевнув, присаживается к столу, облокачивается, кладёт голову на руки и засыпает. Вдруг становится отчётливо слышно, как громко тикают кухонные часы.
  

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА 1

   Действие переносится в правую часть сцены, в интерьер галереи "Арт-фабрик". Иеромонах Агапит, закинув руки за голову, лежит на кровати в задней комнатке, от скуки поплёвывая в потолок.
   Ивор Стодольский, куда-то до этого выходивший, заходит с порнографическим журналом в руке. Улыбаясь, протягивает его автору, монотонно раскачивающемуся в кресле-качалке. Тот с отвращением отмахивается.
  
   Ивор Стодольский: На, возьми - посмотри! Это может тебя развлечь. Я купил это в секс-шопе на Марияхильферштрассе. Здесь есть несколько очень хорошеньких девочек, я чуть не кончил, когда рассматривал его в Макдональдсе, а какая-то женщина возмутилась, стала кричать, что там дети.
   Мне хотелось плеснуть ей в лицо кока-колой со льдом или запустить в неё гамбургером, но я сдержался, сказав, что Макдональдс - заведение не только для детей, но и для взрослых, кроме того, я ходил туда ещё ребёнком.
   Короче говоря, она успокоилась и пересела со своим сыном-подростком за другой столик - от меня подальше. Вообще я заметил, что здесь в Австрии люди более консервативны, чем во Франции. Ну, так что - будешь смотреть?
   Автор: Нет настроения, как-нибудь после...
   Дай лучше его Преподобному, он за четыре года воздержания в монастыре наверняка по бабам изголодался. У меня сейчас голова другими мыслями забита. Хочу выставку своих работ устроить, а то всё других художников выставляю.
   Есть у меня хорошая серия на тему "Иван Грозный убивает своего сына" - шестнадцать картин, я по ней диплом в академии защищал. Никто ведь на самом деле не знает, как он его убил.
   Историки до сих пор об обстоятельствах этого трагического акта спорят. Репин тоже не знал и поэтому не само действие нарисовал, а уже результат - сын кровью истекает, а Иван Грозный его в объятьях сжимает. Я же шестнадцать различных версий убийства изобразил - где он его и расстреливает, и с кремлёвской стены сбрасывает, и ядами травит... (делает паузу).
   Для России это была трагедия, престол без наследника остался, династия Рюриковичей на Грозном закончилась, смута по стране пошла...
   Вижу, тебя это не слишком интересует. Тебе концептуализм подавай! А выставку я всё-таки сделаю. Отец Агапит на вернисаже молебен по невинно-убиенному сыну Ивана Грозного отслужит, публику водкой напоим и бутербродами с селёдкой накормим.
   Ивор Стодольский: Ну, как знаешь. Журнал забавный. Тогда отнесу его иеромонаху Агапиту, пусть он там - на кровати дурака поваляет, а не то, поди, умаялся, почти все дрова уже в подвале переколол. Не всё же ему труды отца Павла Флоренского читать (направляется к кровати и, передав журнал иеромонаху Агапиту, возвращается к автору).
   Автор: Взял?
   Ивор Стодольский: Взял... Скажи, а как ты к концептуализму относишься?
   Автор: Нормально я к нему отношусь. Я считаю, что и моя идея с Иваном Грозным тоже по-своему концептуальна. Понимаешь, о чём я говорю?
   Ивор Стодольский: Я всё понимаю, но, мне кажется, что это ты не всё понимаешь. Есть такое понятие как "мэйн-стрим". Тот, кто в этот "мэйн-стрим" попадает, тот и на коне, а все остальные - лузеры, неудачники, несостоявшиеся художники. "Мэйн-стрим" же формируют кураторы и теоретики искусства, кого они туда взять захотят, того и возьмут, а берут они туда тех, кто под их идеи подходит. И художников они даже чаще всего не выбирают, а делают. Это такой современный механизм.
   А то, что ты тут рисуешь и об этом думаешь - всем безразлично. Кстати, ты с Гройсом знаком? Он крупный теоретик, много книг по современному искусству опубликовал. Был профессором в Кёльне, в Мюнстере и в Карлсруе. Его сейчас ректором Венской Академии Художеств выбрали. А он ведь из России! Что ты о нём думаешь?
   Автор: Я академию закончил ещё до того, как он ректором стал, но его выступления и лекции неоднократно слышал. По образованию он математик, логик, говорит красиво, аргументировано, кого хочешь в споре за пояс заткнёт. Это он русский концептуализм придумал. Вообще-то Гройс - молодец...
   Вот он недавно интервью для питерского журнала дал, мне друзья с оказией передали. Хочешь послушать? (Стодольский согласно кивает. Автор берёт со столика журнал и вслух читает):
  
   "Корреспондент: В России вы человек легендарный. Вас по праву считают отцом московского концептуализма. Многие хорошо помнят первый номер журнала "А-Я" с вашей программной статьёй о московском романтическом концептуализме, вышедшей в конце 70-х годов в Париже.
   Гройс: Этот текст был рассчитан на Запад. Я был рад, что писал его для западной публики и для журнала, который выходи на Западе, хотя и по-русски. Хотелось написать что-то, что бы определяло место конкретного направления русского искусства скорее в международном, а не в локальном контексте, и это моё желание совпало с предложением - потому я и отреагировал на него очень быстро. Вот так всё и возникло.
   Корреспондент: Мне кажется, это был своего рода энергетический текст, который заряжал. Текст, от которого художники определённым образом заряжались и начинали делать современное искусство, хотели стать концептуалистами.
   Гройс: Потому, что я был заряжен сам. Я думаю, этот заряд передался. У меня действительно долгое время была некая фрустрация в отношении русского искусства, было ощущение, что русские художники, хотя и более-менее интересны как индивидуальности и так далее, но не было ощущения, что они делают что-то современное, что синхронизировало бы их художественную деятельность с международной практикой.
   Корреспондент: Означает ли это, что этот круг художников узнал о том, что они концептуалисты, на самом деле от Вас? Вы их как бы придумали, сконцепировали, вы их сделали. Вы стали их теоретиком.
   Гройс: Да, я действительно был теоретиком этого круга. Художники как-то опознали свои интенции. Опознали в моей статье то, что они делают, и согласились.
   Корреспондент: Мне кажется, что московский концептуализм стал направлением социально-критическим. Например, Волошенюк рассматривал мир через призму своей кухни. Он очень хорошо знал быт коммунальной квартиры. Это была его территория, на которой он чувствовал себя вполне уверенно. С этой точки зрения показателен его "График выноса помойного ведра", например.
   Гройс: Идея с помойным ведром была гениальным ходом, ведь мы живём в огромном мусорном потоке массовой культуры, которая постоянно убыстряет свой темп. Моды постоянно убыстряют свой темп, смена стилей постоянно убыстряет свой темп, смена тем в прессе, смена тем в телевидении. То есть мы живём в культуре, в массовой культуре, которая обладает удивительной степенью недолговечности.
   Это то, о чём говорит Энди Уорхол: "Знаменитость знаменита лишь 15 минут". Вот эта недолговечность современной массовой культуры, массовой художественной практики и массовой текстовой практики, на нее реагируют художники тем, что они выбирают из этого огромного хлама массовой культуры определённые картины, определённые знаки и придают им отчасти вечную славу - помещают в музеи, помещают в такой культурный контекст, который обладает относительной стабильностью по сравнению с очень быстрой сменой, происходящей в массовой культуре.
   На самом деле, если бы Энди Уорхол не зафиксировал в своё время определённого типа массовой продукции своего времени, не поместил её в музей, мы бы сегодня не знали, что это такое.
   Фактически теперь мы знаем о визуальной культуре 60-70-х годов исключительно из инсталляций Волошенюка. Как таковая она полностью исчезла. И исчезла также из сознания современников. Когда Волошенюк показывает вынос мусорного ведра, он как раз реагирует на этот вот "помоечный" характер массовой культуры, которая вся выбрасывается на помойку каждый день.
   Каждый день происходит очистка квартиры, и каждый день остаётся пустое пространство. Всё цветное и жизненное выбрасывается. Культура сама себя уничтожает. Она критическую функцию уже давно взяла на себя сама. Она смывается грязным потоком каждый день, и критиковать её уже не представляет никакого интереса. Значительно более интересным кажется такой прогулочный взгляд на культуру, который из пены дней, из мусора современного существования выбирает отдельные интересные детали для сохранения этих деталей в привилегированном стабильном контексте музеев, выставочных залов, системы репродукций и обучения".
  
   В это время иеромонах Агапит тщательно изучает порнографический журнал, затем достаёт из-под кровати груду грязных носков, подносит один из них к носу и придирчиво обнюхивает. Не удовлетворившись, гадливо отбрасывает его в сторону. Берёт следующий. Снова отбрасывает.
   Состоянием третьего носка он остаётся доволен и, распахнув рясу, надевает его на свой эррегированный член. Вожделенно прикрыв глаза, он совершает ритмические движения рукой, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Наконец, его тело содрогают конвульсии и он замирает. Снимает носок, выбрасывая его через плечо в зрительный зал. Захлопывает журнал.
  
  
  
   СЦЕНА 2
  
   Кухня художника Волошенюка. Борис Гройс неожиданно просыпается. Тревожно вскидывает голову, озирается по сторонам. Снова отчётливо слышно, как громко тикают большие кухонные часы.
  
   Борис Гройс: Что я? Где я? Кухня... Волошенюка... А где он сам? Почему я один? Фу, ну и сон же мне приснился! Будто меня арестовали на границе, допрос, обыск, тюремная камера. Следователь кулаком стучал, требуя ответа, зачем я везу на Запад вот это (хлопает себя по карману). Неспроста всё это! Видать, пророческий сон - сослужит эта бумага мне важную службу. Но, где же Семён? Куда это он запропастился? (щёлкает замок отпираемой входной двери, на кухне появляется радостный Волошенюк с двумя бутылками портвейна - по бутылке в каждой руке).
   Волошенюк: Слава богу, до закрытия гастронома успел! Теперь мы наше будущее обмоем (открывает бутылку, наливает вино в стаканы). За тебя, Боря!
   Борис Гройс: За тебя, Сеня! (опорожняют стаканы до дна. Волошенюк сразу же наливает ещё).
   Волошенюк: А теперь тост за искусство! (пьют).
   Борис Гройс: Хорошо сидим... (Волошенюк наливает ещё, ещё, ещё...)
   Волошенюк: Ты только меня не забывай! Жизнь там за границей красивая, лёгкая, продуктов в магазинах полно...
   Забудешь меня, Боря, вместе с моим помойным ведром и моей коммунальной кухней, так и останусь прозябать здесь в безвестности. Забудешь, и всё...
   Зачем я тебе? Неужели других художников нет? Что-то не верится мне, что что-нибудь измениться может...
   Борис Гройс: Знаешь, а я ведь сегодня не ел! Весь день на ногах, даже позавтракать не успел. У тебя случаем чего-нибудь не найдётся?
   Волошенюк: Был суп вчерашний, с фрикадельками, но я его сегодня доел... (оглядывается на соседкину кастрюлю) Вот разве что соседские щи со свиными копытами. Уже, пожалуй, сварились. Забыла она о них, что ли? Думаю, если мы их попробуем, этого даже никто не заметит... (берёт с полки две тарелки и наполняет их щами. Пробует) А щи ничего, есть можно (ставит одну тарелку перед Гройсом, который отхлебнув ложку, с аппетитом набрасывается на еду).
   Борис Гройс: (доев щи и обмакивая тарелку кусочком белого хлеба) Вкусно, только кислоты, по-моему, чуть-чуть не хватает...
   Волошенюк: (пьяно) Это не беда, сейчас я их немножечко подкислю... (расстёгивает штаны, приставляет к плите скамеечку, забирается на неё и писает в соседские щи). Теперь всё в порядке! Щи, что надо! Но мы-то уже наелись. Пусть сами теперь на здоровье покушают ... (смеётся).
   Борис Гройс: (улыбаясь) Давай ещё по стаканчику и мне пора, боюсь, на метро не успею, а на такси у меня денег нет. Скажи, а ты часто так над соседями шутишь?
   Волошенюк: Да это у меня уже давно в привычку вошло! Давеча они тут борщ с тефтелями ели, хвалили... Они у меня, как писатель Сорокин, в этом деле продвинутые...
  
   Гройс и Волошенюк опрокидывают по последнему стакану, гасят на кухне свет и уходят. Помещение погружается в полумрак. Только слышно, как громко тикают большие кухонные часы.
  
   СЦЕНА 3
  
  
   Одна за другой зажигаются все лампочки на кухне, слышны возбуждённые голоса, крики детей, со всех сторон появляются многочисленные соседи Волошенюка по коммунальной квартире, быстро заполнив собой пространство. Всех вместе их человек около двадцати. Они что-то бурно обсуждают между собой, возмущённо размахивая руками и ругаясь.
   Последним, протирая глаза, заходит сонный Волошенюк, которого явно подняли с постели, не дав как следует проспаться после вчерашней пьянки. При его появлении все умолкают и с осуждением поглядывают на него. Вперёд выходит Зинаида Ефимовна.
  
   Зинаида Ефимовна: Товарищи! Мы собрались здесь, чтобы на общем собрании коммунальной квартиры обсудить аморальное поведение нашего соседа - Семёна Андреевича Волошенюка!
   Я предлагаю выбрать председателя и секретаря собрания. Секретарём предлагаю избрать Ежкову Марью Борисовну, как всегда. Кто за - прошу голосовать! (все обитатели квартиры дружно поднимают руки).
   Так, единогласно. Марья Борисовна, берите, пожалуйста, бумагу и карандаш и записывайте. (Марья Борисовна достаёт заранее припасённую потрёпанную тетрадку с записями протоколов квартирных собраний и шариковую ручку, приготовившись писать).
   Какие будут предложения по кандидатуре председателя? (нестройные выкрики: "Пиотровскую Зинаиду Ефимовну")
   Так, прошу не все сразу, пусть кто-то один скажет, вот вы, например, Моисей Львович, кого предлагаете?
   Моисей Львович: Я предлагаю избрать председателем Пиотровскую Зинаиду Ефимовну. И вот почему! Я - самый старый жилец этой квартиры и помню, когда репрессировали маршала Тухачевского и его семью, а квартиру сделали коммунальной, на самом первом общем собрании председателем выбрали маму Зинаиды Ефимовны - Двойру Исаевну Пиотровскую. Так её всегда после этого и выбирали, а когда она умерла, стали выбирать её дочь - Пиотровскую Зинаиду Ефимовну. Кто возражает? (всеобщая гробовая тишина).
   Зинаида Ефимовна: Значит - единогласно!
   Моисей Львович: Начинайте, Зинаида Ефимовна!
   Зинаида Ефимовна: Для начала я требую, чтобы товарищ Волошенюк вышел на середину кухни и посмотрел всем нам в глаза. Выходите, выходите, Семён Андреевич! Что глаза прячете? Стыдно?
   Или вы уже давно совесть свою растеряли? Что же это такое? Выхожу я сегодня утром на кухню, а там не убрано, на столе вино разлито, ведро не вынесено, а график со стены сорван! Это что же такое? Бунт! Неуважение к соседям и к правилам социалистического общежития?
   Вы ведь коммунист, Семён Андреевич! Как же так, объясните? Вы беспартийным товарищам нашей квартиры пример подавать должны, а вы? Что вы себе позволяете? (пауза, Волошенюк молчит, тупо уставившись в пол)
   Ладно, не отвечайте, если не желаете! Но перед партией вам ответить придётся! Предлагаю написать письмо в партком московского отделения Союза Художников, самому Петрову! Пусть там они с товарищем Волошенюком разберутся... (толпа соседей встречает предложение глухим одобрительным гулом).
   Волошенюк: (взволнованно) Умоляю вас, только не это! Давайте я новый график выноса помойного ведра нарисую и кухню две недели подряд убирать буду, только в партком писать не надо! Прошу вас, товарищи!
   Зинаида Ефимовна: Нет, мы вам уже неоднократно ваши выходки прощали, когда гости у вас пьяные дебоши устраивали, людям спать до утра не давали. Но в этот раз наказание будет строгим, чтобы в другой раз неповадно было. Теперь вам отдельную квартиру нескоро дадут, вы сперва в коммунальной жить научитесь.
   А новый график вам всё равно писать придётся - это ведь ваша общественная нагрузка... Согласны товарищи? Прошу поднять руки, кто за? (все поднимают руки).
  
   Соседи медленно расходятся, одна за другой гаснут кухонные лампочки. Волошенюк остаётся растерянно стоять посреди кухни один. В правой части сцены иеромонах Агапит звучно захлопывает толстый том трудов отца Павла Флоренского, откладывает в сторону и вожделенно достаёт из-под подушки глянцевый порнографический журнал. Раскрывает. Занавес.
  
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА 1

   Занавес поднимается. В правой части сцены возлежащий на кровати иеромонах Агапит устало отбрасывает носок в зрительный зал. Автор спит в своём кресле-качалке. Ивор Стодольский, обложенный книгами по философии, делает заметки в своём компьютере-ноутбуке. В кухне художника Волошенюка гости - две питерские поэтессы и три московских интеллектуала - Рудаков, Уточкин и Кицман.
  
   Кицман: Совершенно потрясающая поэзия! Я прочёл весь сборник залпом, одним глотком, словно стакан водки выпил. Эстетически опьянел. Два дня нахожусь под неизгладимым впечатлением. Многие строки из головы не выходят, даже во сне про себя повторяю. Невероятно!
   Рудаков: А название-то какое удачное!
   Уточкин: Только такое у нас ни за что не напечатать. За границу переправить надо бы! Иосифу Бродскому, он оценит и издателя приличного найдёт. Вы, Лариса, талант свой в землю не зарывайте! Сердцем чувствую, будущее русской поэзии за вами!
   Марина Колдобская: (завистливо) Подумаешь, и я бы такое написать смогла, даже ещё похлеще. А название? Что это вообще за название - "Стихня"? Ха! Да каково название, такова и лирика...
   Волошенюк: Нет, название мощное! "Стихня" - это сильно звучит! Особенно в устах женщины. Я этот сборник непременно иллюстрировать буду. Вот, например, стихотворение "Пиздом". Оно мне очень понравилось. Образы в нём яркие, объёмные...
   Лариса Скобкина: (как бы оправдываясь) Это я о Доме Писателей в Коктебеле написала, его сокращённо "пиздомом" называют, "пиздом" - то есть писательский дом. А его обитатели это - "жопис" - жёны писателей, "допис" - дочери писателей и "мудопис" - мужья дочерей писателей.
   Кицман: Лариса, прочтите!
   Лариса Скобкина: (томно закатывая глаза)
  
   ПИЗДОМ
  
   Жопис, допис и мудопис
   На рассвете подымались,
   Жопис, допис и мудопис
   Шли в столовую на завтрак.
  
   Жопис, допис и мудопис
   Выпивали чашку кофе,
   Жопис, допис и мудопис
   Говорили о Европе.
  
   Говорили о погоде,
   Говорили о России,
   О несвежем бутерброде,
   О пришествии Мессии...
  
   Говорили, пили кофе,
   Шли на пляж купаться в море,
   Жопис, допис и мудопис
   Из пиздома в полном сборе.
  
   А к обеду возвращались,
   Снова пили чай и кофе,
   Жопис, допис и мудопис
   Говорили о Европе...
  
   Говорили о погоде,
   Говорили о России,
   О несвежем бутерброде,
   О пришествии Мессии...
  
   Говорили, пили кофе,
   Шли поспать и вновь на море
   Жопис, допис и мудопис
   Из пиздома в полном сборе.
  
   Кицман: Браво! Брависсимо! (Все, кроме Колдобской, дружно аплодируют. Рудаков в восторге исступлённо стучит головой по столу).
   Уточкин: (надрываясь от хохота) Ой, не могу, я сейчас описаюсь... ой... ой... держите меня... держите...
   Кицман: Спасибо вам, Лариса, преогромнейшее! Порадовали вы нас... (покручивая усы, заговорщицки берёт поэтессу под локоток и отводит в сторону)
   А не хотите ли вы со мной сегодня вечером по Москве-реке на теплоходе покататься? На "Ласточке"? Там ресторан хороший, кухня грузинская, шампанское...
   Волошенюк: Лариса, вы Кицмана не слушайте. Развратник он, бабник, - соблазнит вас, наобещает всего с три короба, а затем переспит да бросит, или ещё того хуже - в карты дружкам своим Уточкину и Рудакову проиграет. Что ж вам потом из-за этого стреляться?
   Кицман: (обиженно) Чья бы корова мычала...
   Волошенюк: У нас с Ларисой творческий союз. Ты, Кицман, лучше бы к Колдобской пристал. Видишь, она уже напилась с горя. Пока Лариса стихи читала, она втихаря почти всю бутылку коньяка выдула.
   Давай, бери её, утешай, на пароходе катай, а Ларису не тронь, это я ей, между прочим, этот сборник написать посоветовал... (грозно шипя Кицману в ухо) Моя добыча, ты понял?
   Марина Колдобская: (пьяно икая и заикаясь) Я - Марина Кол-доб-доб-доб-ёб-доб-ская! Это я - самая лучшая поэтесса! Я, а не она! Я, я, я...
   Да не пошли бы вы все на хуй, козлы, вместе со "ситхнёй" и с этой вашей ёбаной Скобкиной... Насрать я на вас хотела! Говно! И ты, Волошенюк, тоже говно, причём самое что ни на есть гнусное, вонючее собачье дерьмо! Говнюк, неудачник, засранец...
   Волошенюк: Ты посмотри, как нажралась! Давай, Кицман, забирай её поскорей отсюда к чёртовой бабушке, и чтобы ноги её у меня больше не было! Пусть катится к себе в Ленинград!
   Иди вон отсюда, гадина! (вытаскивает упирающуюся Колдобскую из-за стола и выталкивает её из кухни. Кицман молча удаляется следом).
   Лариса Скобкина: (сквозь слёзы) А я всегда считала её своей лучшей подругой! Боже мой, как я ошиблась! Какое подлое свинство! Какая чёрная неблагодарность!
   Уточкин: Вот, оказывается, что зависть с человеком сотворить может! Да, уж...
   Рудаков: Неловко как-то вышло, неудобно.
   Уточкин: Не расстраивайтесь, Лариса.
   Волошенюк: Ну, вот! Всегда так бывает, придёт какая-нибудь дрянь, настроение испортит, в душу тебе наплюёт. Как это по-русски...
   Рудаков: А я, господа, в Израиль эмигрировать решил... Нечего мне здесь делать.
   Уточкин: Неужели ты, Сашка, еврей? Вот бы ни за что не подумал!
   Рудаков: Нет, я не еврей, это жена у меня еврейка, наполовину...
   Уточкин: Чем же ты там заниматься будешь?
   Рудаков: Искусством. А если здесь лучшие времена настанут, обратно вернусь. Пока что мне тут ловить нечего. Я это уже для себя твёрдо решил, окончательно.
   Волошенюк: Все уезжают. Кто женился, кого обидели, а кто просто здесь задыхается, развиваться не может.
   Но я остаюсь, есть у меня в жизни одна сверхзадача - добиться, чтобы мне квартиру от Союза Художников дали, отдельную, с кухней...
   Пока квартиру не дадут - ни за что не поеду, а если дадут - так тем более.
   Лариса Скобкина: Семён, нам ещё поговорить надо. Может быть, вы меня до мастерской проводите, а то я одна возвращаться боюсь - поздно...
  
   Все собираются и расходятся. Щёлкает выключатель, гаснет лампочка Волошенюка.
  
  

СЦЕНА 2

  
   В кухне темно. Где-то в глубине квартиры раздаётся телефонный звонок. Долгое время к телефону никто не подходит. Затем слышится голос соседки - "Алё, слушаю вас? Вам кого? Сейчас позову"
   Громко кричит - "Семён Андреевич! Телефон". Голос Волошенюка - "Да, да, конечно, пожалуйста, в любое время, жду вас, запишите адрес, в дверь звоните три раза, квартира коммунальная...".
   Зажигается лампочка. Появляется взбудораженный Волошенюк. Несколько раз обходит вокруг стола. Садится на стул и снова встаёт. Ходит, выпивает стакан воды. Снова садится.
  
   Волошенюк: Вот это да! Вот это сюрприз! Немецкий журналист, корреспондент еженедельника "Штерн"! Хочет взять у меня интервью! Причём прямо сегодня! Утверждает, что прочитал обо мне в каком-то парижском журнале.
   Значит, не обманул Гройс, как обещал, так всё и сделал. Кажется, я знаменит! Я знаменит! Неужели, свершилось?
   Они приедут уже через час - корреспондент с фотографом, и ещё какой-то куратор, будут делать экстренный репортаж о современном русском искусстве. Где же мне их принять? На кухне? На кухне... (уходит).
  
  

СЦЕНА 3

   Волошенюк появляется в обществе двух мужчин и одной женщины заграничного вида. Женщина увешана фотокамерами. Иностранные гости с интересом оглядываются по сторонам.
   Женщина-фотограф делает несколько снимков, сверкают отблески вспышек. Волошенюк растерян, и не знает, что предпринять.
  
   Немецкий журналист: Так значит, это и есть та самая кухня, а вы тот самый Волошенюк?
   Волошенюк: (не зная, что сказать, довольно кивает).
   Немецкий журналист: Тогда давайте знакомиться. Меня зовут Кристиан Шулер. А это мои коллеги - фотокорреспондент журнала "Штерн" Барбара Шурц и куратор "Документы" в Касселе - Вольфганг Шторх.
   Волошенюк: (испуганно) Какие ещё документы?
   Немецкий журналист: "Документа" - это название международной выставки современного искусства в немецком городе Касселе, которая документирует всё самое новое и прогрессивное, что происходит в художественном мире, поэтому её и назвали "Документа".
   Волошенюк: Ага, теперь мне всё ясно. А чего ему от меня нужно?
   Немецкий журналист: Он, к сожалению, по-русски ни слова не понимает, поэтому я буду переводить. Объясню в двух словах - он хочет, чтобы вы сделали в Касселе концептуальную инсталляцию. Вы будете первым участником "Документы" из России. Не могли бы вы выставить там советскую коммунальную кухню?
   Волошенюк: (растерянно) В принципе мог бы, но что скажут соседи?
   Немецкий журналист: Видите ли, это не обязательно должна быть именно эта кухня, вы можете собрать какие-нибудь аутентичные предметы кухонного интерьера где-нибудь на помойке или на свалке, а мы их доставим в Германию и там установим. Согласны? Все расходы дирекция выставки берёт на себя. Вас тоже непременно в Германию пригласят, гонорар за участие заплатят.
   Волошенюк: А дорога, а проживание?
   Немецкий журналист: Не беспокойтесь - для вас это ничего стоить не будет. Ни единой копейки, совершенно никаких затрат.
   Волошенюк: Ладно, скажите ему, что я согласен.
   Немецкий журналист: (обращаясь к куратору) Er ist einverstanden!
   Куратор: Wunderbar! Ausgezeichnet! Sagen Sie ihm, daß es mich glЭcklich macht!
   Немецкий журналист: (Волошенюку) Он попросил сказать, что он очень рад вашему согласию...
   Волошенюк: Вот и отлично! (протягивает куратору руку, и они обмениваются крепким рукопожатием. Женщина-фотограф несколько раз щёлкает затвором камеры, запечатлевая важный исторический момент).
   Немецкий журналист: До появления статьи Гройса на Западе думали, что в России ничего интересного не происходит. Но, слава Богу, оказалось, что это не совсем так. Скажите, есть ли в Москве, на ваш взгляд, ещё какие-нибудь интересные художники?
   Волошенюк: Кое-кто есть, собираются у меня здесь на кухне или в мастерской, об искусстве беседуют, философские вопросы обсуждают, стихи читают.
   Немецкий журналист: Если вы не возражаете, мы хотели бы сделать несколько тематических снимков, чтобы вы нам попозировали - можно с какими-нибудь кастрюлями или вилками в руках - возле плиты, за столом, с помойным ведром в руке...
   Волошенюк: Всегда пожалуйста! (берёт в руки красую кастрюлю и поварёшку, принимает различные позы, корчит рожи. Женщина-фотограф носится вокруг снимая со всех сторон, меняет в фотоаппарате плёнки, поправляет Волошенюку волосы, показывает, как ему лучше стать или сесть. Наконец фотосейшен закончен, и он изнеможённо опускается на стул, тяжело дышит).
   Немецкий журналист: Кстати, скажите, какой смысл вы вложили в график выноса помойного ведра?
   Волошенюк: Никакого.
   Немецкий журналист: Как это так - никакого? Что же тогда вы в него вложили?
   Волошенюк: (патетически) Душу!
  

СЦЕНА 4

   Иностранные гости, довольно переговариваясь между собой по-немецки, удаляются. Волошенюк остаётся сам. Сначала он сидит неподвижно, уставившись в одну точку, затем начинает говорить.
  
   Волошенюк: Таракан...
   Ещё один... Муха на лампочку села... Часы тикают. Всё, вроде бы, как всегда, но только вроде бы. Что-то переменилось. Мир стал другим. Я стал другим. Как они ловили каждое моё слово!
   Идиоты, неужели им невдомёк, что это всё просто выдумка Гройса, странная шутка, блеф, что я не великий концептуалист? Хотя... (бодро вскакивает на стол)
   Почему бы и нет! Да - я концептуалист! Я - русский гений! Я самый, самый, самый... (принимается плясать на столе, срывая с себя одежду и расшвыривая ногами во все стороны посуду)
   Дураки! Кретины! Смотрите на меня! Ведь король-то голый! Да, голый! Смотрите на меня! Ха-ха-ха... Однако теперь никто об этом не решится сказать! Опа, опа... (подпрыгивает, выделывая коленца)
  
   На шум появляется соседка, и, увидев на столе голого Волошенюка, падает в обморок.
  
  
  

СЦЕНА 5

  
   Сидя за столом на кухне, закуривает сигарету. Вздыхает. Глубоко затягивается. Ещё раз вздыхает.
  
   Волошенюк: Эх, что-то раскурился я! Бросать надо, здоровье беречь. Годы идут, концептуалистов всё больше и больше становится, я по заграницам разъездился, известным стал, но на кухню, на эту, по-прежнему каждый раз возвращаюсь. А в ней ничего не изменяется, и квартиру мне новую не дают. После того как соседи письмо в партком написали, ситуация совсем безнадёжной стала... эх...
   Теперь перестройка, гласность, свободы разные, делай - что пожелаешь, или почти что пожелаешь. Вот новый концептуалист-акционист объявился - некий Москвалевич! Активный, молодой, утверждает, что у Рудакова в Израиле учился. Сам он родом из Казахстана, эмигрировал, познакомился с Рудаковым, а тот уж его на современном искусстве поднатаскал. Сделал из него человека-собаку, по выставкам на цепи водил, на публику травил, но в Израиле народ консервативный, высокого искусства не понимает. Страна религиозная, неспокойно там, нестабильно. Славы там не добиться. Поэтому Москвалевич сюда и приехал. Со мною встретиться желает. Ну, что ж, посмотрим, каков он! Придёт сегодня с Кицманом в гости.
   Господи, как всё меняется - все как-то устроились, раскрутились. Хвостопадов теперь художественный журнал издаёт, Кицман фильмы экспериментальные снимает, Лариса Скобкина куратором питерского "Манежа" заделалась, Марина Колдобская в отдел новейших течений Русского Музея устроилась...
   Надо же, что вообще такой отдел создать додумались! Только один Уточкин непонятно куда подевался... (два звонка в дверь) Нет, не ко мне - к Зинаиде Ефимовне...
  
   Из-за сцены раздаётся возмущённый вопль соседки.
  
   Зинаида Ефимовна: Семён Андреевич! Какая наглость! Снова мне вашим гостям открывать пришлось! Сколько же это продолжаться будет! Прислугу нашли! До трёх считать не умеют! Я старый больной человек, а мне к двери всякий раз бегать приходится. Совести у вас нет!
  
   В кухню виновато заглядывает Кицман. За его спиной стоит улыбающийся Москвалевич.
  
   Волошенюк: (раздражённо) Ты что, на самом деле считать разучился? Сколько раз повторять - три звонка!!!
   Кицман: Перформенс... Ты, Семён, извини, это мне Москвалевич третий раз позвонить не дал. Я ему говорю - "дурак, соседка выйдет, орать будет, вони не оберёшься...", а он меня за руки держит и как последний придурок смеётся. Акционист чёртов...
   Волошенюк: Наслышан.
   Москвалевич: Здравствуйте.
   Волошенюк: Проходите.
   Москвалевич: Спасибо. Привет вам от Рудакова!
   Волошенюк: Ну, как он там?
   Москвалевич: Ничего, только скучает очень.
   Волошенюк: Обратно не собирается?
   Москвалевич: Может быть.
   Волошенюк: А вы чем в Москве заниматься будете?
   Москвалевич: Искусством.
   Волошенюк: Концептуальным?
   Москвалевич: Да. Я новый семантический знак изобрёл.
   Волошенюк: Какой?
   Москвалевич: Сейчас покажу! (достаёт из кармана баллончик с зелёной аэрозольной краской и, прежде чем ему успевают помешать, рисует на стене кухни огромный знак американского доллара).
   Волошенюк: (разъярённо) Псих! Ненормальный! Теперь же меня соседи съедят! (хватается за голову) Кицман, вечно ты ко мне каких-то уродов приводишь!
   Кицман: Так что мне его - увести?
   Волошенюк: Пожалуйста, сделай милость.
   Кицман: (Москвалевичу) Пойдём!
   Москвалевич: Вы обо мне ещё услышите!
   Волошенюк: (тщетно пытаясь стереть полотенцем со стены графити Москвалевича) Во, гад! Всю стену испоганил! Только этого мне ещё не хватало!
  
  

СЦЕНА 6

  
   Появляются рабочие. Знак доллара на стене закрашивают белой краской. Выносят старую кухонную мебель, устанавливают новую современную. Волошенюк расхаживает по кухне в махровом халате, даёт ценные указания, придирчиво всё осматривает. Когда рабочие уходят, останавливается, по-хозяйски упирая руки в бока.
  
   Волошенюк: Победа! Мне дали квартиру! Добился таки своего. Пошёл к Петрову в очередной раз просить, а он мне и говорит - "Всем нам, Семён Андреевич, чего-нибудь не хватает. Вам квартиры, а мне сущей мелочи - видеомагнитофона, внуки требуют, мультики им смотреть надо, по телевизору сейчас одну политику показывают - заседания Верховного Совета, демонстрации, митинги, а им это, сами понимаете, не интересно, им "Ну, погоди!" подавай, или "Карлсона", или "Чебурашку". С видеомагнитофоном хорошо - кассету вставил и мультфильмы в любое время смотреть можно. Так что, не обессудьте, ничем я вам помочь не смогу" Так прямо и сказал.
   И я его намёк понял, привёз ему из-за границы видеомагнитофон "Sony". Он отнекивался, правда, недолго, взял. А через неделю вызывает меня Топоров. Какая-то бумага у него на столе лежит. Сам улыбается - "С вас, Семён Андреевич, бутылка. Квартиру вам профком выделил. Товарищ Петров ваше ходатайство подписал. Тут уж ничего не поделать. Что подписано Петровым, не вырубишь Топоровым! Вот вам ордер".
   Всё, закончилась моя эпопея, теперь можно расслабиться и жизнью понаслаждаться. Нет теперь у меня никаких соседей, и в дверь звонить можно сколько угодно, и помойное ведро когда угодно выносить, и на столе голым плясать, и гостей принимать... (звонок в дверь) А вот и первые гости! (уходит и возвращается в сопровождении Хвостопадова)
   Хвостопадов: Семён Андреевич! Вы новость-то последнюю слышали? (манера общения Хвостопадова заметно изменилась, если раньше он обращался к Волошенюку на "ты" и только по имени, то теперь уважительно говорит "вы" и "Семён Андреевич")
   Волошенюк: Надеюсь, вы не о политике? Наскучила мне вся эта их возня - демократия, реформы, плюрализм ... Я за этим давно уже следить перестал.
   Хвостопадов: Да нет же, я совсем о другом, я - о Москвалевиче!
   Волошенюк: О Москвалевиче? И что же он? Что-нибудь натворил?
   Хвостопадов: В Амстердаме в музее современного искусства на "Белом квадрате" Малевича знак доллара нарисовал! Аэрозолью... Когда его полиция арестовывала, сопротивлялся, кричал - "Московское искусство - самое современное! Знак доллара - это важный семантический знак нашей эпохи! Я - русский художник Москвалевич!"
   Волошенюк: Так что же с ним теперь будет?
   Хвостопадов: Пока что в тюрьме сидит. Но шуму много. Голландские художники-радикалы требуют его немедленного и безоговорочного освобождения. Газеты об этом инциденте вовсю пишут. В общем, прогремел таки Москвалевич на весь цивилизованный мир, прославился! Теперь вам конкуренция будет, потеснит он вас с вашими кухнями.
   Волошенюк: Не волнуйтесь, Виктор, не будет мне никакой такой конкуренции. Конечно, это его звёздный час, но я этого типчика знаю, он и у меня в кухне однажды знак доллара изображал. На большее у него фантазии не хватает. И никогда не хватит. Попомните моё слово.
   Так что, он мне не конкурент. Поговорят, посудачат о нём, да и забудут. Голландские реставраторы "Белый квадрат" Малевича от каракулей Москвалевича очистят. А мои кухни уже почти во всех музеях мира стоят, и стоять будут, ведь музейные экспонаты, как вы знаете, не списывают.
   Хвостопадов: Ваша правда, Семён Андреевич! Только я в своём художественном журнале эту историю всё равно подробно освещать буду, это мой редакторский долг.
   Кстати, а вы знаете, как его арестовывали? Сначала акцию его никто не заметил, никто никакого внимания не обратил. Тогда он смотрителя позвал, и сам во всём признался. Потребовал, чтобы полицию вызвали...
   Терпеливо часа два ждал, пока те приедут, а они не спешили - не убийство ведь и не ограбление. Зато потом вдруг сопротивление оказывать стал, рубаху на себе рвал, заранее заготовленные лозунги выкрикивал. Перформенс да и только!
   А у вас здесь уютно! И мебель новая, импортная...
   Волошенюк: Обживаюсь... вот...
  

СЦЕНА 7

  
   На новой кухне сидят Волошенюк и Борис Гройс. Перед ними на столе стаканы, бутылка водки и трёхлитровая банка с солёными огурцами. На плите - кастрюля, в которой что-то готовится. Волошенюк периодически подходит к ней, заглядывает внутрь, пробует на вкус, помешивает, добавляет соль и специи.
  
   Волошенюк: Вот опять мы у меня на кухне сидим, как когда-то много лет тому назад! Тогда всё казалось несбыточной мечтой, сном... мне, по крайней мере. И кухня теперь уже не та, да и я не тот. Достиг, добился, чего хотел.
   Кухни мои теперь музеи по твёрдой цене в миллион долларов покупают. Мне же они практически даром достаются. Я уже сам давно по помойкам не рыскаю, всё на поток поставил. Фирма, которая итальянскую кухонную мебель устанавливает, мне старые совдеповские интерьеры в мастерскую свозит. Причём совершенно бесплатно, сами же они за это со своих клиентов деньги берут.
   Выходит - всем выгодно, а мне выгодней всех! Куда деньги девать - не знаю, чего хотеть - тоже. Вроде бы, на первый взгляд, всё хорошо, но чего-то мне всё-таки не хватает. Никак не пойму - чего? Может, ты мне, Боря, подскажешь?
   Борис Гройс: Я, как философ, ответ, конечно же, знаю, но не уверен, стоит ли мне тебе его говорить. Обидеть боюсь или расстроить.
   Волошенюк: Да чего уж там, говори, режь правду-матку! Мы с тобою друзья, соратники, небось, не обижусь. Чего уж там, давай!
   Борис Гройс: Кажется мне, Сеня, что тебе твоей старой кухни не хватает, коммунальной, с соседями, со склоками, передрягами, скандалами...
   Привык ты, а теперь ностальгируешь, скучаешь, места себе найти не можешь.
   Волошенюк: (обрадовано) Боря, ты прав! Как всегда прав! И как же точно это у тебя получилось - причину моего душевного дискомфорта определить. Да, верно, не хватает мне моей старой коммунальной кухни, с соседями. Теперь даже в щи поссать некому... (тяжело вздыхает)
   Эх... разве что себе самому? (лицо Волошенюка озаряется, он вскакивает, пододвигает к плите стул, становится на него и, открыв крышку, со смехом писает в кастрюлю)
   Борис Гройс: (сначала смотрит на него ошеломлённо, затем совершенно серьёзно в свою очередь встаёт и пододвигает к плите стул) Сеня, какой концептуальный ход! (влезает на стул, расстёгивает штаны, и они вместе писают в кастрюлю)
  
   ЭПИЛОГ
  
   Галерея "Арт-фабрик" в правой части сцены. Иеромонах Агапит по-прежнему возлежит на кровати. Автор и Ивор Стодольский продолжают прерванный разговор.
   Ивор Стодольский: И это всё?
   Автор: Пожалуй, всё. А что бы ты хотел услышать ещё? Какие-нибудь выводы, умозаключения, мораль? (делает паузу) Ладно, дай мне секунду подумать...
   Видишь ли, московские концептуалисты, подобно художнику Волошенюку, продающему на Запад свои кухни, в то время, когда в России вовсю продают финские, немецкие, датские, шведские, итальянские, не смогли найти новый художественный ход и продолжают по-прежнему уныло насиловать труп советского времени, хотя и с меньшим успехом, чем это делает Волошенюк.
   Но они уже заняли определённые позиции в сферах искусства, став новыми конформистами и препятствуя продвижению чего-нибудь нового. У них в руках рычаги контроля современного русского искусства, посты в министерстве культуры, в музеях, свои субвенционируемые государством, заграничными фондами и частными спонсорами галереи, интернетные сайты, пресса и т.д. и т. п.
   Это - замкнутая душная клика, продолжающая духовно мастурбировать на Фрейда, Юнга, французских экзистенциалистов и китайскую классическую философию. На Западе это уже давно в прошлом. Это ненужно. Это скучно и неинтересно. Это - пошло! Вот это всё я и назвал бы пошлостью...
   Ивор Стодольский: (молчит)
   Иеромонах Агапит достаёт из-под кровати несколько грязных носков и порнографический журнал. Придирчиво обнюхивает каждый носок и, оставшись неудовлетворённым своей "медгерменевтической" инспекцией, брезгливо сморкается в последний из них. Затем с отвращением отбрасывает их на пол вместе с порнографическим журналом.
  
   Занавес падает.
  

К о н е ц

УРОКИ РУССКОГО ЯЗЫКА

(пьеса для университетского театра в 15-ти уроках)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Профессор

Маша - русская студентка

Сандра - американская студентка

Сергей - русский студент

Паскуале - итальянский студент

Саша - бывший друг Маши (8-ой урок)

ВСТУПЛЕНИЕ

   Стол в левой части сцены. За столом сидит профессор. На столе лежат стопками книги. Профессор шарит по карманам, достаёт очки, надевает. Расстёгивает портфель, вынимает пачку бумаги, разбирает, раскладывает по стопочкам. Подносит один лист бумаги к глазам. Начинает читать скучным монотонным голосом, почти скороговоркой.
  
   Профессор: Летом 2001 года в кафе "Циник", располагавшемся недалеко от Московского вокзала и служившем местом встреч молодёжи и студентов Санкт-Петербурга, я познакомился с Шейлой N - студенткой из Великобритании. Шейла приехала в Россию, чтобы изучать русский язык, но была сильно разочарована качеством курсов государственного университета им. Ломоносова.
   Она призналась мне, что не понимает, почему их учат не тому языку, на котором разговаривают на улице. Когда она попыталась записать некоторые, ею услышанные слова, её преподавательница Татьяна Васильевна наотрез отказалась объяснить их смысл, сославшись на то, что подобной лексикой пользуются лишь грубые невоспитанные люди. Шейла была с ней категорически не согласна, поскольку слова эти употреблял в своей речи очень приятный молодой парень, весьма ей понравившийся, который однажды сидел за соседним столиком в вышеупомянутом мною кафе.
   Я ответил ей, что я прекрасно понимаю проблему, и что она на самом деле абсолютно права, - люди в России действительно говорят не на том языке, которому учат в учебниках и на курсах. К тому времени у меня уже был опыт преподавания в Вене и своя собственная методика обучения.
   Шейла оказалась крупной симпатичной девушкой-блондинкой и, когда она попросила меня дать ей несколько частных уроков, я без колебаний согласился. Я предложил заниматься у меня дома, пообещав, что первый урок будет пробным и бесплатным.
   Уже через несколько недель нашей с ней совместной работы, Шейла не только значительно расширила свои знания разговорного русского языка, но и улучшила свой цвет лица. Она заметила, что у неё повысился жизненный тонус, появилась уверенность в себе, и прошли часто мучившие её головные боли.
   Когда я провожал её в аэропорт "Пулково-2", она полу в шутку, полу всерьёз предложила мне открыть эксклюзивные курсы под названием "Russian in Bed" (русский в постели), обещая сделать для них соответствующую рекламу у себя в колледже.
   "Или хотя бы напиши нормальный учебник для студентов-иностранцев, изучающих русский" - сказала она, целуя меня на прощанье, - "я просто уверена, что это будет международный бестселлер".
   Она даже предложила мне название - "Russian for Bastards and Bimbos", которое я перевёл как "Русский язык для блядей и выблядков".
   Тогда идея создания подобного учебника показалась мне шуткой. Однако сейчас, приходя каждый раз в ужас при посещении книжных магазинов и видя, что бедных студентов по-прежнему продолжают учить по отстойным пособиям безмозглых преподавателей, я твёрдо решил пожертвовать своим свободным временем, дабы внести достойный вклад в мировую русистику и облегчить общение между людьми во всём мире.
  
   Заканчивает читать, закашливается...
  

УРОК ПЕРВЫЙ

  
   На сцену выходят Сергей и Паскуале. Профессор берёт следующий лист. Читает.
  
  
   Профессор: Урок первый. "Пошёл на хуй!"
   Паскуале: Привет, Сергей!
   Сергей: Привет, Паскуале! Как дела?
   Паскуале: Плохо.
   Сергей: Что случилось?
   Паскуале: Знаешь, я ничего не понимаю.
   Сергей: Рассказывай, что случилось!
   Паскуале: Я хотел познакомиться с девушкой.
   Сергей: И что? Она не захотела с тобой знакомиться?
   Паскуале: Да. Она очень странно себя повела. Мне кажется, что я сказал что-то не так и её обидел.
   Сергей: Вполне может быть. Выкладывай, что ты ей сказал?
   Паскуале: Я сказал то, чему нас учили в университете.
   Сергей: Ну, чему же вас там учили?
   Паскуале: Я подошёл к ней и спросил: "Ты откуда?"
   Сергей: А она?
   Паскуале: Она посмотрела на меня очень странно и ничего не сказала. Тогда я спросил: "Как тебя зовут?". Она снова ничего не сказала...
   Сергей: Ха-ха, а дальше?
   Паскуале: А дальше я сказал: "Меня зовут Паскуале".
   Сергей: И что она?
   Паскуале: Она ответила: "Да пошёл ты на хуй, мудак!"
   Сергей: И ты пошёл?
   Паскуале: Нет, потому что я не знал, куда мне идти.
   Сергей: Ты не знал, что такое "хуй"?
   Паскуале: Да, нас этому не учили, а в словаре я это слово тоже найти не смог. Я хотел спросить у девушки, но постеснялся. Боялся, что она меня ударит. Она была такой злой.
   Сергей: Напрасно. Надо было спросить. Наверное, она не поняла, что ты иностранец. Думала, что ты её просто задрачиваешь.
   Паскуале: Сергей, что значит - "задрачивать"?
   Сергей: "Задрачивать" - это значит - "приставать с идиотскими вопросами". Просходит от выражения "дрочить хуй".
   Паскуале: Скажи, что значит - "хуй"? Это слово я очень часто слышу на улице.
   Сергей: Хуй - это мужской половой член.
   Паскуале: А, теперь мне всё ясно! Спасибо. Ты раскрыл мне глаза. Теперь я понимаю, почему она так сказала. Значит, когда она сказала: "пошёл на хуй", она хотела, чтобы я от неё отвязался.
   Сергей: Верно! В следующий раз тебе всё будет понятно.
   Паскуале: Сергей, я бы не хотел следующего раза.
   Сергей: Тогда тебе надо научиться правильно разговаривать, Паскуале!
   Паскуале: Не пойму, почему нас на курсах учат не тому языку, на котором люди разговаривают между собой?
   Сергей: Это советская методика. Коммунисты не хотели, чтобы иностранцы могли по-настоящему общаться. Тем более знакомиться с девушками или парнями. Вступать в интимные отношения. Я уверен, что вам преподают какие-то старые пердуны и пердуньи!
   Паскуале: Нет, наша учительница Виктория Александровна совсем ещё не старая и никогда не пердит на уроках!
   Сергей: Значит она тогда полнейшая пидораска!
   Паскуале: Пидораска? Какое смешное слово! Думаю, оно происходит от интернационального слова "педераст"!
   Сергей: Да, тут ты угадал, по-русски мы говорим просто "пидор" или "пидорас".
   Паскуале: Только я не совсем понимаю, что означает "пидораска"! Виктория Александровна - ведь женщина, а не мужчина!
   Сергей: Это может означать, что она либо обычная дура, либо что её трахали в жопу.
   Паскуале: Ой, я не думаю, что Викторию Александровну кто-то трахает в жопу!
   Сергей: Почему?
   Паскуале: Потому что она замужем.
   Сергей: Но в жопу её может трахать и муж. Хотя, ты, наверное, прав. Если она типичная русская учительница, она вряд ли позволит это даже своему мужу! Знаешь, был такой известный русский поэт - Николай Рубцов. Его жена была учительницей. Так вот, она зарубила его топором только за то, что он хотел трахнуть её в жопу.
   Паскуале: Господи, какой ужас!
   Сергей: Да, она трахалась с ним только в одной позе - в миссионерской, а все остальные формы секса считала половым извращением, перверзией...
   Паскуале: Спасибо тебе, Сергей, что ты меня просветил!
   Сергей: Не стоит благодарности! В сексе с русскими женщинами будь осторожен! И если возникнут вопросы, спрашивай у меня, я всегда буду рад тебе помочь.
   Паскуале: Погоди, я хотел ещё у тебя спросить, что значит слово "мудак"?
   Сергей: Мудак - это тот, кто думает яйцами.
   Паскуале: Ага. Ясно...
   Сергей: Ну, ладно, мне надо идти на лекцию.
   Паскуале: Тогда пока!
   Сергей: Пока!
  
  

УРОК ВТОРОЙ

   На сцену выходят Сандра и Маша. Сандра держит в руках учебник и имеет расстроенный вид.
  
   Профессор: Урок второй. "Мат или мать?"
   Сандра: Здравствуй, Маша!
   Маша: А, Сандра, привет! Ты, почему сегодня такая задумчивая?
   Сандра: Я хотела найти в словаре слово "мат", но не нашла. Вернее, оно там есть, но только в значении шахматного термина. Других значений там нет.
   Маша: Разумеется, можно было даже и не исткать! Какая же ты наивная, Сандра!
   Сандра: Почему наивная?
   Маша: Потому что в русском языке существует много слов, которых нет в словаре. Отчего так, я не знаю. Они считаются нелитературными.
   Сандра: Но ведь их же употребляют!
   Маша: Конечно, употребляют. И даже чаще, чем слова литературные.
   Сандра: Как же быть? Я в отчаянии. Я хочу выучить русский язык, однако это невозможно. То, что мы учим на уроках - это полная чушь! "Как ты провёл летние каникулы?" "Саша громко читает текст, а преподаватель и студенты слушают. Затем они обсуждают текст". Бред собачий! Если бы ты только знала, Маша, что за тексты приходится нам обсуждать и читать! Это очень скучно!
   Маша: Могу себе только представить!
   Сандра: Почему нам преподают одни уроды?
   Маша: Понимаешь, это старая советская школа. Всех этих людей так быстро не переделать. Надо ждать, пока они и их последователи вымрут. Лет тридцать или сорок...
   Сандра: Сорок лет ждать! За это время я тоже, наверное, вымру!
   Маша: Бедная Сандра! Я вижу, что ты сейчас расплачешься!
   Сандра: Да, обидно! Это так дорого - ехать в Россию! Лучше бы я изучала японский или китайский язык.
   Маша: Ну, чем я могу тебе помогать?
   Сандра: Ты можешь объяснять мне, что такое "мат"?
   Маша: Ладно. Попробую. Но сначала скажи, что ты по этому поводу думаешь сама.
   Сандра: Мне кажется, что слово "мат" - это "мать" без мягкого знака.
   Маша: Правильно.
   Сандра: Значит, это - отец!
   Маша: Ох, ты меня рассмешила! Ну, умора!
   Сандра: Я что не отгадала?
   Маша: Нет. Не совсем. Мат - это не отец.
   Сандра: Тогда что же?
   Маша: Мат действительно происходит от слова "мать". Это слово имеет древние языческие корни. До принятия христианства русские племена верили во множество разных богов. В основе их религии лежал культ матери-земли, а священный язык этого культа назывался "мат".
   Сандра: Как интересно ты рассказываешь!
   Маша: Культ матери-земли был связан с земледелием. Это был радостный культ. Он проповедовал оплодотворение полей, дававших пропитание нашим предкам. Когда князь Владимир ввёл на Руси христианство, старых богов запретили. Запрещённым оказался и мат. За его употребление преследовали и даже казнили. Но мат оказался очень живучим и пережил тысячелетия, передаваясь в устной традиции от родителей к детям.
   Сандра: Теперь всё становится на свои места, и я начинаю понимать, в чём дело.
   Маша: Кстати, сейчас появляются специальные словари русской обсценной лексики и сленга. Они не всегда хорошие, но они есть.
   Сандра: Спасибо, Маша. Ты так хорошо всё объяснила!
   Маша: Пожалуйста, Сандра!
   Сандра: Мне надо бежать! Увидимся в общежитии. Пока!
   Маша: Пока!
  
  

УРОК ТРЕТИЙ

  
   На сцену выходят Сергей и Паскуале. У Паскуале расстроенный вид.
  
  
   Профессор: Урок третий. "Ёб твою мать!"
   Паскуале: Сергей, я снова хотел познакомиться с девушкой...
   Сергей: И она снова тебя послала?
   Паскуале: Как ты догадался?
   Сергей: Поверь мне, сделать это было не трудно! Надеюсь, в этот раз ты знал, куда тебе надо идти?
   Паскуале: Ты надо мной смеёшься?
   Сергей: Прости, Паскуале!
   Паскуале: Я так больше не могу!
   Сергей: Постой, давай по порядку. Расскажи, как было дело.
   Паскуале: Вчера вечером я пошёл в театр. Там во время антракта я заметил одинокую девушку. Я подошёл к ней и спросил: "Девушка, вы не хотите ебаться?"
   Сергей: Так...
   Паскуале: Это меня Антон научил. Он сказал, что русские женщины любят, когда им всё говорят прямо.
   Сергей: Ну, ты - молодец! Кого ты слушаешь? Этого ебаната Антона? Он же над тобой издевается! Ёб твою мать, Паскуале! И после этого ты хочешь, чтобы девушки тебя не посылали?
   Паскуале: Я не знал, что он такой негодяй!
   Сергей: Да он просто тебя наебал!
   Паскуале: Зачем же он это сделал?
   Сергей: Хотел над тобой постебаться.
   Паскуале: А что значит ебаться?
   Сергей: Это значит - заниматься любовью!
   Паскуале: Вот подлец, он же сказал мне, что это означает угостить девушку чаем. Вернее - поболтать за чашечкой чая или кофе. Так он меня уверял. Если бы я сразу знал, что такое "ебаться", я бы никогда не сказал это девушке.
   Сергей: Перестань меня смешить, не то я сейчас описаюсь.
   Паскуале: Я больше никогда не буду употреблять слово "ебаться".
   Сергей: Почему? "Ебаться" - это очень нужное слово. Только оно не всегда уместно, особенно при знакомстве.
   Паскуале: Он меня обманул.
   Сергей: Или другими словами - наебал. Со словом "ебать" с помощью всевозможных приставок можно образовывать множество полезных слов. Наебать - обмануть. Заебать - наскучить, надоесть. Подъебать - пошутить. Проебать - потерять. Въебать - ударить. Съебать или съебаться - убегать, уходить.
   Паскуале: Не так быстро, пожалуйста, я записываю.
   Сергей: Запиши ещё выражение "ёб твою мать".
   Паскуале: Это значит - ебать мою маму?
   Сергей: Именно.
   Паскуале: Наверное, это страшное оскорбление.
   Сергей: Нет, это просто так говорят.
   Паскуале: Как жаль, что я обидел ту девушку. Она была такой грустной. Мне так обидно, что я даже готов сам себя укусить. Если я встречу её ещё раз, я попрошу у неё прощения.
   Сергей: Глупости, девушек вокруг полно - хоть жопой жуй, зачем тебе нужна именно эта?
   Паскуале: Мне кажется, я влюбился в неё с первого взгляда!
   Сергей: Не еби мне мозги, Паскуале!
   Паскуале: Ёб твою мать, Сергей, я говорю совершенно серьёзно!
   Сергей: Ого, по-моему, ты делаешь успехи!
  
  

УРОК ЧЕТВЁРТЫЙ

  
   На сцену выходят Сандра и Маша. У Маши расстроенный вид.
  
   Профессор: Урок четвёртый. "Это пиздец!"
   Маша: Это пиздец! Ну и денёк! Я просто хуею!
   Сандра: Маша, что с тобою случилось? На тебе просто лица нет!
   Маша: Начнём с того, что я поссорилась с Антоном!
   Сандра: Из-за чего?
   Маша: Мы собирались идти вместе в театр, а он где-то в стельку нажрался со своими друзьями. Пришёл на встречу бухой - лыка не вяжет. Ну, просто пьяный в умат! Я ему всё и высказала, что я о нём думаю. Напхала ему по полной.
   Сандра: Не переживай, вы ещё помиритесь, вот увидишь!
   Маша: Нет, мне такой поц не нужен! Гондон штопаный, мудозвон...
   Сандра: Маша, а что такое "пиздец", "поц", "мудозвон" и "гондон"?
   Маша: Пиздец - это трудное, безвыходное положение. Иногда в таких случаях говорят: "пиздец подкрался незаметно".
   Сандра: А что такое "поц"?
   Маша: Поц - это хуй или член, или просто кто-нибудь глупый.
   Сандра: Понятно.
   Маша: Мудозвон - это тот, кто звенит мудьями или яйцами, то есть много пиздит.
   Сандра: Сколько новых слов, Маша!
   Маша: Купи диктофон. Он тебе пригодится.
   Сандра: Значит, с Антоном вы серьёзно поссорились?
   Маша: Да, я его послала на три весёлых буквы. И не только его.
   Сандра: А ещё кого?
   Маша: Представляешь, захожу я в театр. Вся из себя такая расстроенная. Дальше некуда. В перерыве пошла покурить в фойе. Стою. Курю. Подходит ко мне какой-то непонятный обсос, улыбается так приветливо и говорит: "Девушка, а вы не хотите ебаться?" Я его там на месте чуть не убила. Прикинь сама - маленький, чёрненький, даже чем-то вроде на итальянца похож, а на голове не причёска, а хуй!
   Сандра: Как это - хуй?
   Маша: Волосы такие кудрявые, как на хую. Просто - хуй знает что! Полный отпад!
   Сандра: Может быть, это был Паскуале? Он - итальянец. Вместе со мной на курсах русского языка учится. Мечтает с русской девушкой познакомиться.
   Маша: Ну, ни хуя себе знакомство! Я его на хуй послала.
   Сандра: Ой, наверное, это был Паскуале!
   Маша: Чё, может, он и не знал, о чём пиздит?
   Сандра: Да, он такой странный.
   Маша: Что, действительно на всю голову ёбнутый?
   Сандра: Нет, он хороший.
   Маша: Эх, жаль, что я такого лоха упустила! Я бы его на бабки раскручивала.
   Сандра: Какие бабки? Старушки, что ли?
   Маша: Ладно, это я так. Ты мне его как-нибудь покажи. Может, это и не он был.
   Сандра: Хорошо. В субботу будет парти у Джона. Он там обязательно появится. И мы туда тоже пойдём. Я приглашена, а тебя приведу с собой, как свою подругу.
   Маша: Точно. Хорошо бы, чтобы там не было этого мудилы Антона, а то он весь кайф пересрать может.
   Сандра: А ты назначь ему на это время встречу где-нибудь подальше, а сама не приди. Пусть он там тебя ждёт.
   Маша: Правильно! Таких козлов учить надо! Спасибо за дружеский совет.
   Сандра: На парти мы пойдём вместе.
   Маша: Отлично, значит - решено!
  
  

УРОК ПЯТЫЙ

   На сцену выходят Сергей и Паскуале.
  
   Профессор: Урок пятый. "Лука Мудищев".
   Паскуале: Сергей, а кто такой Лука Мудищев?
   Сергей: Который из них? Их было два. Один - участник Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза, а другой - похабный поэт.
   Паскуале: Меня интересует поэт.
   Сергей: Если не ошибаюсь, это был современник Пушкина. Настоящее его имя Иван Барков.
   Паскуале: А что он писал?
   Сергей: Главным образом - непотребные матерные стихи.
   Паскуале: А Пушкин тоже писал матерные стихи?
   Сергей: Нет, Пушкин не пользовался в своём творчестве матом.
   Паскуале: Ты знаешь что-нибудь наизусть из Ивана Баркова?
   Сергей: Могу вспомнить... Вот!
  
   Дрочи всяк хуй и распаляйся,
   Стекайтесь, бляди, блядуны,
   Стремленьем страстным всяк пускайся
   Утех сладчайших в глубины.
   О, как все чувства восхитились,
   Какие прелести открылись!
   Хуёв полки напряжены,
   Елды премногие засканы
   И губы нежных пизд румяны
   Любовной влагой взмочены.
  
   Паскуале: Здорово!
   Сергей: Я помню ещё. Вот!
  
   Увидевши жена, что муж другу ебёт,
   Вскричала на него: - Что делаешь ты, скот?
   Как душу обещал любить меня ты, плут!
   - То правда, - муж сказал, - но душу не ебут!
  
   Паскуале: А ещё знаешь?
   Сергей: Знаю. Вот!
  
  -- Приятель, берегись, пожалуй, ты от рог!
   Жену твою ебут и вдоль и поперёк. -
   А тот на то: - Пускай другие стерегут,
   А мне в том нет нужды, ведь не меня ебут!
  
   Паскуале: А ещё помнишь?
   Сергей: Помню, но это последнее. Вот!
  
   Крестьянка ехала верхом на кобылице,
   И парень по пути попался молодице,
   Сказал: - Знать, ты сей день не ебена была,
   Что едешь так невесела!
   А та в ответ: - Коль ты сказал не небылицу
   И истина коль та причина грусти всей,
   То выеби, прошу, мою ты кобылицу,
   Чтоб шла она повеселей!
  
   Паскуале: Прикольные стихи! Я их тоже выучу.
   Сергей: Были и другие поэты, пользовавшиеся в своём творчестве матом. Например, Владимир Маяковский. Когда он агитировал крестьян вступать в колхозы и кооперативы, он написал такую знаменитую агитку:
  
   Эй, крестьянин, ёб твою мать!
   Хочет кулак тебя наебать!
   А чтобы не вышел этот наёб,
   Кооперируйся, мать твою ёб!
  
   Паскуале: Великолепно! Теперь буду учить.
   Сергей: Ну, тут тебе и хуй в руки! Учи.
  
  

УРОК ШЕСТОЙ

  
   На сцену выходят Сандра и Маша. У Сандры расстроенный вид.
  
   Профессор: Урок шестой. "У Сандры спиздили кошелёк".
   Сандра: Ой, где моя сумочка? На помощь! Её нет!
   Маша: Твою сумочку спиздили. Наверное, те два азербоба, которые тёрлись рядом с нами в вагоне. Я думала, что они просто хотели нас полапать, а они падлы, оказывается, на твою сумочку глаз положили. Заметили, что ты иностранка, и решили тебя ограбить.
   Сандра: Что же делать?
   Маша: Заявлять в ментовку не имеет ни малейшего смысла. Ты же знаешь русских ментов - с ними лучше не связываться.
   Сандра: А где мой мобильный телефон? Он был у меня в кармане куртки!
   Маша: Похоже, он накрылся пиздой!
   Сандра: Кошмар! Меня обокрали!
   Маша: Успокойся. Пойдём, я угощу тебя кофе!
   Сандра: Какой неудачный день. Сегодня у меня всё идёт шиворот навыворот. Занятия в университете я проспала. Сумочку и телефон у меня спиздили. Надеюсь, на этом мои неприятности закончатся.
   Маша: Тебе что взять? Чай или кофе?
   Сандра: Мне двойной эспрессо, если можно.
   Маша: Я возьму нам ещё по рюмочке коньяку.
   Сандра: Хорошо. Коньяк не помешает.
   Маша: Помоги мне, возьми эту чашку с кофе. Ай, у тебя что, руки из жопы выросли, ты же мне кофе на юбку вывернула! Дура!
   Сандра: Ой, извини меня, Маша!
   Маша: В чём я теперь завтра на парти пойду - в трусах?
   Сандра: Хочешь, я дам тебе свои джинсы?
   Маша: На хуя мне твои старые поёбаные джинсы?
   Сандра: Тогда возьми моё вечернее платье!
   Маша: Отъебись ты от меня со своими шмотками! И без тебя тошно.
   Сандра: Может мне уйти?
   Маша: Чего уж там, оставайся. Давай кофе с коньяком пить. А юбку я сегодня вечером постираю. Хорошо, что ты мне хоть пизду не обварила! Без этого на парти не пойдёшь. Мне же там с твоим итальянским уёбком знакомиться нужно.
   Сандра: Прости меня, Маша! Не держи зла!
   Маша: Ладно, хуй с тобой! Давай выпьем за дружбу!
   Сандра: За дружбу!
  
  

УРОК СЕДЬМОЙ

  
   На сцену выходят Сергей и Паскуале. Паскуале переодевает на ходу рубашку.
  
   Профессор: Урок седьмой. "Сергей и Паскуале идут на блядки".
   Паскуале: Сергей, давай сходим сегодня в кафе?
   Сергей: Нет, лучше пойдём на блядки!
   Паскуале: Куда?
   Сергей: На блядки!
   Паскуале: Что это и где?
   Сергей: Блядки они и в Африке блядки.
   Паскуале: Ты говоришь загадки.
   Сергей: Идти на блядки, это значить идти по блядям.
   Паскуале: А что такое бляди?
   Сергей: Не что, а кто! Бляди - это девушки, которые хотят ебаться.
   Паскуале: Значит, мы будем сегодня ебаться!
   Сергей: Да, если нам повезёт, и мы снимем блядей.
   Паскуале: Отлично! Мне так хочется ебаться!
   Сергей: Не говори "гоп", пока не перескочишь! Блядей надо ещё снять.
   Паскуале: А где их снимают?
   Сергей: Где? Да, везде! В кафе, на улице, в общественном транспорте...
   Паскуале: Ты можешь объяснить мне этимологию слова "блядь"?
   Сергей: Это очень старое слово. Ещё в первом своде русских законов, так называемой "Русской Правде" блядей выделяли в особый социальный класс, определяя их гражданские права. По определению "Русской Правды", блядь - это женщина, не состоящая в браке. Другими словами - одинокая тёлка.
   Паскуале: А есть ли разница между проституткой и блядью?
   Сергей: Есть. Проститутка делает секс за деньги, а блядь из любви к сексу.
   Паскуале: Скажи, а в России много блядей?
   Сергей: Достаточно. Нам с тобой хватит!
   Паскуале: Ты научишь меня, как определять блядей?
   Сергей: Очень просто. Обычно блядь одета по-блядски и по-блядски себя ведёт. Тут не ошибёшься. Нужен небольшой опыт, но он быстро приобретается.
   Паскуале: Мне такой опыт просто необходим! Ты думаешь, у меня получится?
   Сергей: Не бзди, Паскуале! Я научу тебя блядовать! Скоро ты станешь первым блядуном в университете!
   Паскуале: Мне до ужаса хочется стать первым блядуном!
   Сергей: Тогда вперёд! Мы идём по блядям!
   Паскуале: Ура!
   Сергей: Постой, нам надо купить гондоны! Это мы сделаем по ходу коня. В аптеке. Секс должен быть безопасным. Необходимо предохраняться.
   Паскуале: Да, ты прав. Но в аптеку нам заходить необязательно. Когда я ехал в Россию, моя мама дала мне с собой целых три коробки лучших итальянских презервативов. Я ними ещё ни разу не воспользовался.
   Сергей: Ты что, всё это время дрочил?
   Паскуале: Мне стыдно в этом признаться, но я действительно занимался онанизмом. Вечерами под одеялом. Я не знал, куда мне пристроить свой хуй.
   Сергей: Просто, у тебя не было такого хорошего друга, как я.
   Паскуале: Да, ты настоящий друг! Я так рад, что тебя встретил!
   Сергей: Одевайся тепло. На улице минус двадцать. На таком холоде недолго и яйца отморозить!
   Паскуале: Круто! Мы идём по блядям! Ура!
  
  

УРОК ВОСЬМОЙ

  
   На сцену выходит Саша и выносит столик. Ставит. Затем выносит два стула. Ставит к столику. Затем выносит ещё один стул, ставит в отдалении, садится. На сцену выходят Сандра и Маша. Маша разодета и накрашена. Садятся за столик.
  
   Профессор: Урок восьмой. "Маша встречает бывшего ёбаря".
   Сандра: Маша, смотри, парень за тем дальним столиком всё время смотрит на нас.
   Маша: Не обращай внимания. Это, наверное, какой-нибудь перверт.
   Сандра: Да, он очень странно смотрит. Даже делает какие-то знаки. Видишь, он машет рукой!
   Маша: Лучше бы он помахал хуем!
   Сандра: Нет, серьёзно! Мне кажется, он тебя знает! Посмотри внимательней!
   Маша: Ладно, сейчас одену очки! Они у меня в сумке...
   Сандра: Смотри, вот он снова нам машет!
   Маша: А, я его знаю! Это Сашка - мой бывший ёбарь!
   Сандра: А он ничего, симпатичный такой. Неплохо одет.
   Маша: Хуёво, что он нас заметил. Надо скорей отсюда съёбывать.
   Сандра: Тебе неприятно с ним встречаться?
   Маша: Это старая история. Когда-то я наградила его триппером. А триппером меня наградил Андрей - мой однокурсник. Одним словом - страсти-мордасти. Типичный любовный треугольник.
   Сандра: Какая романтика, почти как в кино!
   Маша: Заткнись! Надо скорей отсюда валить! Двигай жопой!
   Сандра: Поздно! Он встал и идёт к нам!
   Маша: Ох, ебать-тарахтеть! Только этого мне хватало!
   Саша: Узнаёшь? Ну что, сука, как дела?
   Маша: Как легла, так и дала.
   Саша: Ты вылечилась?
   Маша: Не твоё собачье дело!
   Саша: А ведь я тебя любил!
   Маша: Ладно-ладно! Давай, пиздуй отсюда!
   Саша: Какая же ты блядь!
   Маша: Сам козёл!
   Саша: Да я тебе сейчас по ебальнику нащёлкаю!
   Маша: Не нащёлкаешь! Руки не доросли!
   Саша: Просто не хочу пачкаться.
   Маша: Знаем мы таких!
   Саша: Хуй с тобой, прошмандовка! Тьфу на тебя!
   Маша: Ну-ну, давай, крути педали, пока пизды не дали!
   Саша: Подожди, попадёшься ты мне... под машину...
   Маша: Фу! Теперь хоть дух перевести можно. Отстал, наконец. Это ж надо - "любил он меня", оказывается! Пиздит!
   Сандра: А, может, правда - любил?
   Маша: Ебаться он любил! А никто другой, кроме меня, ему не давал. Так дашь какому-нибудь пиздюку по доброте душевной, а он тебя ещё потом оскорблять будет!
   Сандра: Я так боялась, что он тебя бить начнёт!
   Маша: Да ну его к хуям собачим! Давай лучше ещё по коньячку шарахнем!
   Сандра: Давай, а то в горле всё от волнения пересохло.
   Маша: Слава Богу, пронесло!
   Сандра: Смотри, вон тебе опять кто-то машет!
   Маша: Ох, мать твою за ногу, это ж Андрей! Ещё один бывший ёбарь...
  
  

УРОК ДЕВЯТЫЙ

   На сцену выходят Сергей и Паскуале. Они тепло одеты. Паскуале что-то рассовывает по карманам.
  
   Профессор: Урок девятый. "На блядках".
   Сергей: Ну, дружище, как говорит русская народная пословица - "собирай манатки и ступай на блядки"! Ты готов?
   Паскуале: Да, я взял две пачки гондонов - одну мне, другую - тебе! Ты думаешь, нам хватит?
   Сергей: Надеюсь, что вполне.
   Паскуале: Знаешь, мне очень волнительно.
   Сергей: Не ссы, Паскуале! Всё будет заебись! Вот увидишь!
   Паскуале: А куда мы пойдём?
   Сергей: Для начала прошвырнёмся по улицам, на девок позырим. А если там ничего подходящего не подвернётся, тогда похуячим в какой-нибудь клуб. Я знаю один классный клуб в центре. Там такое блядство! Полный пиздец!
   Паскуале: Я готов! У меня уже хуй стоит!
   Сергей: А я тут ещё одно стихотворение вспомнил. О пизде. Державин написал, учитель Пушкина. Достойный был поэт.
   Паскуале: Давай, рассказывай!
   Сергей: Стихотворение называется "Пизда":
  
   Пизда - вместилище утех,
   Пизда - небес благословенье,
   Пизде и кланяться не грех.
  
   Паскуале: Короткое. Я сразу запомнил.
   Сергей: Молодец. Обрати внимание, какие киски! Так, обгоняем!
   Паскуале: Они нас игнорируют.
   Сергей: Ничего, найдём других! Вон их сколько по городу шастает! Ого, какая жопа! Переходим на другую сторону улицы... Обгоняем... Заглядываем в лицо... Так...
   Паскуале: Ой, какое уёбище!
   Сергей: Морда, как у крокодила! А по жопе так и не скажешь...
   Паскуале: Вон стоит одинокая блондинка.
   Сергей: Пусть себе стоит. Нам нужна пара. Внимание - нам навстречу, кажется, движется то, что надо! Вот это две настоящие бляди! Такое нельзя упускать! Как только они подойдут поближе, подмигивай и заговаривай!
   Паскуале: Девушки, вы куда! Постойте! Мы хотим с вами познакомиться!
   Сергей: Хм, убежали... Ты неправильно с ними заговорил. Надо спрашивать что-нибудь интеллектуальное. Например - "вы не скажете, как пройти в библиотеку?". Вон ещё две из переулка выруливают...
   Паскуале: Девушки, подождите... вы не подскажете... простите... где здесь... университет...
   Сергей: Знаешь, я уже заебался! У меня яйца на морозе звенят. Пойдём в клуб!
   Паскуале: Я тоже замёрз. Даже хуй стоять перестал.
   Сергей: Сейчас в тепле отогреется и встанет.
   Паскуале: Водки бы выпить.
   Сергей: Выпьем.
   Паскуале: Куда присядем?
   Сергей: К бабам!
   Паскуале: Неудобно.
   Сергей: Неудобно дрова хуем рубить, а к бабам подсесть всегда удобно.
   Паскуале: Я имею ввиду, что неудобно подсаживаться к чужому столику, когда вокруг свободных полно.
   Сергей: Ты прав, лучше потом подсядем. Сначала оттаем с мороза и сориентируемся в новой обстановке.
   Паскуале: Как-то глаз ни на чём не останавливается!
   Сергей: Похоже, мы неудачно сели - вокруг нас гнездятся одни старые вешалки.
   Паскуале: Что же делать?
   Сергей: Пить! Будем пить водку!
   Паскуале: А бабы? Я хочу бабу!
   Сергей: Без паники! Если сегодня ничего не найдём, я познакомлю тебя завтра с Машей. Она страшная блядь.
   Паскуале: Ты уверен, что она будет на парти у Джона?
   Сергей: Уверен. Вчера она круто посралась с Антоном и теперь находится в свободном полёте. Ей явно хочется поблядовать. Антон держал её в ежовых рукавицах и не давал трахаться на стороне.
   Паскуале: А она красивая?
   Сергей: Невъебенная! Увидишь, кончишь с первого взгляда.
   Паскуале: Ты меня с ней познакомишь?
   Сергей: О чём базар? Конечно! Если ты меня с собой на парти возьмёшь. Джон ведь меня не приглашал.
   Паскуале: Без вопросов - мы идём вместе.
  
  

УРОК ДЕСЯТЫЙ

   Играет фоном танцевальная музыка. Меняющиеся цветовые эффекты выхватывают дёргающиеся тени. На сцену выходят Сандра и Маша. Они празднично разодеты. С другой стороны сцены появляются Сергей и Паскуале, они заняты беседой. Паскуале в пиджаке, белой рубахе и при галстуке.
  
   Профессор: Урок десятый. "Маша снимает Паскуале".
   Маша: А здесь заебись! Джон хорошо всё организовал! Дохуя выпивки и закусок!
   Сандра: У него всегда так. Как в Америке. Его папа - сенатор от штата Коннектикут, поэтому Джон знает, что такое настоящее парти. Всё чин чинарём!
   Маша: Народу хуева туча! Какой крутусняк! А это правда, что он гомосек?
   Сандра: Так все говорят.
   Маша: Жаль, что он не ведётся на женщин! Неужели нормальных мужиков совсем не осталось? Кругом одни пидоры! Антон хоть и натурал, но всё равно пидорас... моральный...
   Сандра: У вас с ним что - окончательный разрыв?
   Маша: Он мне остопиздел! Хочу найти себе парня получше!
   Сандра: Мне тоже кто-нибудь нужен. Я хочу попробовать русского мужчину.
   Маша: Конечно, это сам Бог велел! Учиться в России и не потрахаться с русскими? Так нельзя, Сандра! Мы тебе сегодня чего-нибудь подыщем.
   Сандра: Взгляни на дверь! Это Сергей с Паскуале! Видишь?
   Маша: Ни хуя себе, сказала я себе! Это же тот самый пиздострадатель! Из театра!
   Сандра: Может мне завязать интрижку с Сергеем?
   Маша: Хуй вам навстречу! Рискни!
   Сандра: Он ничего, высокий, стройный... Почему я раньше никогда не обращала на него внимания?
   Маша: Смотри, как твой итальянец на меня вылупился! Будто его жареный петух в жопу клюнул! Опезденел в корень...
   Сандра: Думаю, ему стало стыдно за то, что он так себя с тобою в театре вёл.
   Маша: Так что ж мне теперь - усраться и не жить?
   Сандра: Как он покраснел! Застеснялся...
   Маша: Да ну его к ебеней матери! Давай-ка, лучше, водки ёбнем!
   Сандра: Нет, они к нам сами не подойдут. Боятся.
   Маша: Может мне ему улыбнуться?
   Сандра: Или рукой помахать?
   Маша: Сработало! Он мне в ответ улыбается!
   Сандра: Но не подходит...
   Маша: Он какой-то ёбнутый!
   Сандра: Я его позову. Паскуале!
   Паскуале: Здравствуй, Сандра!
   Сандра: Привет, Паскуале!
   Паскуале: Ты знакома с Сергеем?
   Сандра: Да, мы знакомы. А это Маша, моя подруга. Знакомься!
   Маша: Мне кажется, мы уже где-то встречались...
   Сандра: Сергей, пойдём, потанцуем!
   Паскуале: Маша, у вас такие охуительные глаза! Я торчу!
   Маша: Ты откуда?
   Паскуале: Я итальянец... Я из Венеции... Венеция - очень красивый город. Там нет машин, там можно гулять вдоль каналов до бесконечности и говорить о любви. Хотите, Маша, я вас туда увезу?
   Маша: Хочу! Ещё я хочу сегодня напиться. Я ещё ни в одном глазу.
   Паскуале: Что будем пить? Вино или водку?
   Маша: Вообще-то, я не пью водку днём. Но сейчас уже вечер...
   Паскуале: Тогда я налью нам водки!
  
  

УРОК ОДИННАДЦАТЫЙ

  
   На сцену выходят Сергей и Паскуале. Паскуале растрёпан, не расчёсан, помят... Ворот его белой рубахи расстёгнут, из кармана торчит галстук. Он весело что-то насвистывает.
  
   Профессор: Урок одиннадцатый. "Ночь с Машей".
   Сергей: Не томи душу, скажи, ты выебал Машу?
   Паскуале: Это была волшебная ночь! На небе светила луна, а звёзды блестели как бриллианты!
   Сергей: Так ты её выебал?
   Паскуале: Я тебе не скажу. Это тайна.
   Сергей: Так ты выебал её или нет?
   Паскуале: Маша такая невинная, я даже боялся к ней прикоснуться, чтобы не обидеть её своими домогательствами.
   Сергей: Слушай, только не надо здесь гнать белых лебедей! Все знают, какая она страшная блядь! Она же перетрахалась с половиной университета!
   Паскуале: Не говори так о Маше! Она хорошая! Ты сам-то её трахал?
   Сергей: Нет, но Антон драл её как сидорову козу.
   Паскуале: С Антоном у неё был роман, она мне честно всё рассказала. Она думала, что это серьёзно, а он оказался охуенным распиздяем. Они расстались. А теперь Маша встретила меня и говорит, что она меня любит!
   Сергей: Ага, так сразу и полюбила!
   Паскуале: Да, а что здесь такого? Так бывает.
   Сергей: Слушай, не еби мне мозги! Лучше скажи прямо - ты её выебал?
   Паскуале: Мы занимались любовью!
   Сергей: Значит, всё-таки выебал!
   Паскуале: Знаешь, ты заебал меня своими вопросами! Почему ты не рассказываешь о себе? Чем ты там занимался с Сандрой?
   Сергей: Мы танцевали. Ели и пили. Было так много угощений. Отличное парти. Как гласит в таких случаях старинная еврейская поговорка: "Спасибо богу Исааку, а кто кормил - тому хуй в сраку!".
   Паскуале: А что же Сандра? У вас что, ничего с ней не было?
   Сергей: Мне показалось, что она на меня тащится.
   Паскуале: Интересно.
   Сергей: Поэтому я отвёл её в туалет и дал ей в рот.
   Паскуале: Что ты дал ей в рот?
   Сергей: Хуй, что же ещё? Я ей свой хуй в рот засунул.
   Паскуале: И она не возражала?
   Сергей: Сначала она не хотела сосать, но потом ей даже понравилось.
   Паскуале: Никогда бы не подумал, что Сандра на это способна!
   Сергей: Ты прав, способностей у неё не очень много, но я с ней поработал, кое-чему её научил. В следующий раз она будет всё делать как надо.
   Паскуале: Это доставило ей удовольствие?
   Сергей: Ага. Особенно, когда я кончил.
   Паскуале: Но ты её не ебал?
   Сергей: Она отказалась. Сказала, что даст только своему будущему мужу и то лишь после свадьбы.
   Паскуале: Это так на неё похоже! Сандра воспитывалась в очень строгой католической семье.
   Сергей: Поэтому берёт только в рот.
   Паскуале: А Маша у меня брать в рот не захотела!
   Сергей: Маша не захотела взять у тебя в рот???
   Паскуале: Да, сказала, что не всё сразу.
   Сергей: Ну и дела! Я охуеваю с этих блядей!
   Паскуале: Я так рад, что познакомился с Машей!
   Сергей: Да уж, нашёл приключение на свою жопу, ничего не скажешь.
   Паскуале: Маша сказала, что она очень верная.
   Сергей: Я тебе не завидую. Это значит, что ты теперь от неё не отъебёшься. Она тебя на себе женит! Попомни мои слова!
   Паскуале: Ты что, действительно думаешь, что Маша захочет, чтобы я на ней женился?
   Сергей: Это же ясно как пить дать!
   Паскуале: О, как я счастлив! Я люблю Машу!
  
  

УРОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

  
   На сцену выходят Сандра и Маша. Маша на ходу пудрится и подкрашивает губы.
  
   Профессор: Урок двенадцатый. "Ночь с Паскуале".
   Маша: Оно, поди, конечно, ежели чего, но, тем не мене, однако, как чуть его так, вот тебе и пожалуйста!
   Сандра: Что-что?
   Маша: Я говорю эвфемизмами.
   Сандра: Что значит - эвфемизмами?
   Маша: Это когда не хочешь выражаться матом и находишь вместо этого другие слова. Самый известный эвфемизм русского языка - это "хер". Слово "хер" очень часто употребляют вместо слова "хуй". Например, говорят "пошёл на хер!" вместо того, чтобы сказать - "пошёл на хуй!". Или "на хера?" вместо "на хуя?". Хером называлась буква Х в старом русском алфавите. Хер как и хуй состоит из трёх букв, поэтому для приличия хуй иногда стали заменять в речи хером. В 19-ом веке появлялись и офранцузенные эвфемизмы. Так, вместо выражения "на хуя?" в высшем обществе часто употребляли возвышенный эвфемизм "на пуркуя?"
   Сандра: Маша, как доходчиво ты рассказываешь!
   Маша: Ещё бы, я же учусь на филологическом факультете!
   Сандра: Вас там этому учат?
   Маша: Ни хуя нас там не учат! Видела бы ты, какие уёбища и уёбины у нас там преподают!
   Сандра: Наверное, такие же, как и у нас?
   Маша: Если не хуже. Всё приходится самой узнавать. На лекциях нам такую хуйню втирают, а потом ещё на экзаменах мозги ебут. Я бы все эти знания им в жопу засунула и гнала бы их из университета сраной лопатой!
   Сандра: Почему в России такие плохие преподаватели?
   Маша: Это потому, что вся система обучения такая припизденная!
   Сандра: Грустно.
   Маша: Да, до всего своим умом доходить приходится.
   Сандра: А что было у вас с Паскуале?
   Маша: У нас была отличная ебля!
   Сандра: Как он в постели?
   Маша: Ничего. Конечно, хуй у него покороче, чем у Антона. Зато он более нежный и терпеливый. Антон всегда заботился исключительно о своём собственном кайфе, быстро кончал, переворачивался на другой бок и спал, как труп. Паскуале же такой сентиментальный, он всю ночь читал мне стихи.
   Сандра: По-итальянски?
   Маша: Нет, по-русски. Его, оказывается, Сергей научил.
   Сандра: Странно, а мне Сергей стихи не читал.
   Маша: Да? А что же он тогда делал?
   Сандра: Он затащил меня в туалет, вынул хуй и пытался засунуть его мне в рот.
   Маша: И ты не взяла?
   Сандра: Нет. Я подрочила ему рукой.
   Маша: Вы договорились встретиться ещё?
   Сандра: Нет, Сергей меня разочаровал. Он такой грубый.
   Маша: А мы с Паскуале идём сегодня в кино. На эротический триллер.
   Сандра: Ты не боишься, что Антон станет тебе мстить?
   Маша: А мне до пизды, пусть делает, что хочет.
   Сандра: Ой, я за тебя боюсь!
   Маша: Ну, всё, Сандра, не могу с тобой больше пиздеть! Мне ещё морду накрасить надо...
  

УРОК ТРИНАДЦАТЫЙ

  
   На сцену выходят Сергей и Паскуале. У Паскуале потрёпанный вид. Одежда на нём разорвана, лицо испачкано грязью, галстук свешивается через ухо.
  
   Профессор: Урок тринадцатый. "Паскуале получает пизды".
   Сергей: Ни хуя себе, Паскуале! Ты что, получил пиздюлей? Нарвался на гопников?
   Паскуале: Нет, на меня набросился Антон. Из ревности.
   Сергей: Он тебя отпиздил? Да как он посмел, гад!
   Паскуале: Он подошёл ко мне на улице и сказал, что надо поговорить...
   Сергей: И затем дал тебе по еблу?
   Паскуале: Я не предполагал, что он начнёт меня бить...
   Сергей: Надеюсь, ты ему тоже въебал?
   Паскуале: Хотел, но не успел, он сбил меня с ног.
   Сергей: Скотина! Гнусный ублюдок!
   Паскуале: А когда я упал, он стал хуячить меня ногами.
   Сергей: Ты кричал? Звал на помощь?
   Паскуале: Я побоялся.
   Сергей: Он тебе угрожал?
   Паскуале: Он сказал, что если я кому-то пожалуюсь, он мне натянет на жопу глаз.
   Сергей: Пусть только попробует! Да я ему сам глаз на жопу натяну!
   Паскуале: Как же мне теперь на свидание идти? Что скажет Маша?
   Сергей: Ничего страшного, Маша поймёт. Только не говори ей, что тебя отпиздил Антон, скажи, что это ты отпиздил Антона!
   Паскуале: Какая прекрасная идея! А она поверит?
   Сергей: Непременно! Женщины любят красивые истории! В её глазах ты будешь выглядеть настоящим героем! Кроме того, ей станет приятно, что из-за неё подрались мужчины. Она почувствует себя самкой, которую делят самцы.
   Паскуале: А, может, мне лучше сказать ей, что я наебнулся на улице? Сегодня так скользко - оттепель, гололёд...
   Сергей: Не вздумай, она этому не поверит! Рассердится. Подумает, что ты держишь её за круглую идиотку. Лучше скажи правду, но в свою пользу. Скажи, что ты пизданул Антона по роже, а он ебанул тебя в глаз, что это была настоящая пиздилка, что ты пиздился как лев. Одним словом, напизди ей всякой хуйни! Ты понимаешь?
   Паскуале: Понимаю. Я сделаю, как ты говоришь.
   Сергей: Ну, заебись! Всё будет залупись. И обязательно дай Маше в рот!
   Паскуале: А если она снова откажется?
   Сергей: Не откажется! Будь настойчив, ведь сегодня ты завоевал право ебать её во все дыры! Помни об этом и еби!
   Паскуале: Сергей, а что такое "пиздобратия"? Я это слово в рюмочной услышал.
   Сергей: Это - братство по пизде. Все, кто ебёт одну и ту же блядь.
   Паскуале: Значит, получается, Антон мне пиздобрат?
   Сергей: Получается - пиздобрат. Пиздобратия - это очень хорошее древнее слово. Восходит оно ещё к тем временам, когда вокруг монастырей создавались так называемые монастырские слободы. Монахам в монастырях женщин ебать запрещалось. Поэтому они ходили к блядям, селившимся под монастырями. У каждой бляди были свои клиенты, своя пиздобратия. Монастырские слободы пользовались особыми привилегиями. Бляди рожали от монахов детей. Это было что-то вроде коммуны. Конец монастырским слободам положил в 17-ом веке патриарх Никон, их разогнавший и навёдший в монастырях строгий порядок, положивший конец блядству и пьянству.
   Паскуале: Ну, я похуярил к Маше! Она уже ждёт. Мы пойдём в кино...
  
  

УРОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

   Паскуале выходит на сцену, поглядывает на часы, нервно расхаживает взад и вперёд. Стуча каблучками, выбегает нарядная Маша.
  
   Профессор: Урок четырнадцатый. "Первое свидание".
   Маша: Прости, что я опоздала! Сандра такая пиздоболка! Это она меня задержала! Ой, на кого ты похож? Что случилось?
   Паскуале: Это я отпиздил Антона.
   Маша: Ты отпиздил Антона? Что-то не верится! Может это Антон отпиздил тебя? Скажи честно, ты мне не заливаешь?
   Паскуале: Нет, я его на самом деле отделал. Он меня оскорбил - назвал пиздорванцем. Тут я ему и ёбнул! Мало не показалось!
   Маша: По твоему виду не скажешь. По крайней мере, он тебе тоже неплохую пиздюлину отвесил. Смотри как глаз отёк. Ты-то в кино теперь хоть что-нибудь увидишь?
   Паскуале: Пока я тебя ждал, я снег к глазу прикладывал. Помогает.
   Маша: Какие же вы, мужики, припездки! Я ведь Антону русским языком сказала - отъебись ты от меня к ёбаной бабушке! Так он к тебе доебался! Совсем охренел, козёл!
   Паскуале: Маша, я сражался как лев! Я думал о твоей чести!
   Маша: Какой ты благородный, Паскулае! Истинный рыцарь! Дай, я тебя поцелую!
   Паскуале: Надо спешить! Мы опоздаем на фильм.
   Маша: Может, возьмём такси? Не хотелось бы пиздячить пешком, я и так сегодня за целый день умудохалась, просто копыта отваливаются!
   Паскуале: А ты знаешь, о чём будет фильм?
   Маша: Да какая-то хуета! Какая нам разница? Разве мы за этим в кино пошли?
   Паскуале: А за чем же?
   Маша: Потерпи, скоро узнаешь.
   Паскуале: Это какой-то сюрприз?
   Маша: Угу, охуительный!
   Паскуале: Какие брать билеты?
   Маша: Возьми где-то подальше, можно в последнем ряду.
  
   Свет гаснет.
  
   Паскуале: Свет уже погасили. Народу немного.
   Маша: Темно, как у негра в жопе! Иди сюда. Расстегни штаны и дай мне свой хуй.
   Паскуале: О, Маша, какие у тебя горячие губы!
   Маша: Молчи, не мешай людям смотреть кино.
   Паскуале: О, Маша! Это действительно охуительно. О-о-о!
   Маша: Осторожно! Что ж ты так заёрзал? Охуел, что ли? Ты ж мне на шубку спустил, придурок!
   Паскуале: Прости, я промахнулся. Без привычки.
   Маша: Уёбок, ебанько! Испортил мне настроение. Всё удовольствие сгадил.
   Паскуале: Что же делать? Как быть?
   Маша: Ладно, пойду в туалет обмыться, а ты меня в буфете жди!
   Паскуале: Я возьму тебе водки с мартини.
   Маша: Знаешь, мне снился сон. Эротический...
   Паскуале: Со мною?
   Маша: Да, будто бы ты меня на стройке пердолил...
   Паскуале: На стройке?
   Маша: На стройке - на стройке... Мороз минус тридцать градусов. Вокруг краны, кирпичи, всякие жуткие механизмы работают, а мы с тобой возле бетономешалки пристроились, и ты меня так сладко трахаешь, а я так громко кричу!
   Паскуале: Какие, Маша, у тебя фантазии диковинные!
   Маша: А у тебя? Отвечай быстро, без раздумий - что тебе ночью снилось?
   Паскуале: У меня поллюции были. Вероятно, тоже что-то такое приснилось, что я во сне даже кончил, непроизвольно... Скорее всего, мне приснилась ты...
  
  

УРОК ПЯТНАДЦАТЫЙ

  
   Свет включается. На сцену выходят Сергей и Паскуале. Паскуале что-то пишет в блокнот, чешет за ухом, задумчиво грызёт карандаш.
  
   Профессор: Урок пятнадцатый. "День Святого Валентина".
   Сергей: Что ты там пишешь в блокнот, Паскуале?
   Паскуале: Скоро День Святого Валентина! Хочу написать письмо Маше!
   Сергей: А, ты сочиняешь любовное послание! Помочь?
   Паскуале: Помоги, если есть время.
   Сергей: Начни так: "Дорогая моя любимая Маша!"
   Паскуале: Замечательно!
   Сергей: "Я каждый день, каждую минуту своей жизни думаю о тебе, особенно - о твоей пизде".
   Паскуале: Как складно выходит, будто ты мои мысли читаешь!
   Сергей: Я не читаю. Я их угадываю. Они написаны у тебя на лице.
   Паскуале: Неужели? Правда?
   Сергей: Пиши дальше: "Мне нравится твоё тело. О, как люблю я ласкать твои белые сиськи, крупные, как у колхозной коровы!"
   Паскуале: Ты уверен, что как у коровы - это хорошо?
   Сергей: Уверен на все сто процентов! Пиши: "Как я люблю целовать твою жопу и лизать твою пизду, сочную, как спелый апельсин".
   Паскуале: Вот с апельсином - это удачно!
   Сергей: "Когда я пишу эти строки, мой хуй рвётся к тебе, словно молодой конь из стойла. Мне хочется повалить тебя в свежий февральский снег, сорвать с тебя одежду - шубку, юбку, трусы и засадить его тебе по самые помидоры".
   Паскуале: Потрясающе! С фруктами и овощами очень образно получается!
   Сергей: "Так, чтобы ты завизжала от счастья!"
   Паскуале: Обязательно, чтобы завизжала! Я напишу: "чтобы ты громко завизжала от счастья". Есть. Дальше!
   Сергей: "Я готов ебать тебя до бесконечности! Твой Паскуале".
   Паскуале: Хорошо, но мало.
   Сергей: Тебе так кажется?
   Паскуале: Да, я хотел бы сказать Маше гораздо больше.
   Сергей: Тогда пиши сам, я больше тебе не помощник.
   Паскуале: Но ты ведь мой друг! Помоги!
   Сергей: Знаешь, мне больно сочинять любовные письма для Маши!
   Паскуале: Почему? Ты к ней неравнодушен?
   Сергей: Нет, я неравнодушен к тебе!
   Паскуале: Сергей, ты - гей?
   Сергей: Да, ты мне нравишься, Паскуале!
   Паскуале: Замолчи! Я тебе не верю!
   Сергей: Ну... хочешь, я у тебя отсосу?
   Паскуале: Иди в жопу! Я люблю Машу!
  
  
  

ЭПИЛОГ

  
   Профессор снимает очки, вновь одевает. Достаёт очередной лист бумаги. Читает - скучно, монотонно, почти скороговоркой.
  
   Профессор: Дорогие друзья! Русский язык - очень трудный язык. Начать хотя бы с того, что в нём тридцать три буквы, шесть падежей и два временных вида...
   В нём существует множество правил и множество исключений. В нём есть диалекты и слэнги. Есть в нём и мат.
   Мат - это важная, неотъемлемая часть русского языка. Чтобы в совершенстве овладеть русским языком, нужно в совершенстве овладеть матом. Этот древний словарно-смысловой пласт поможет вашему общению и облегчит взаимопонимание с коренными носителями языка.
   Известно, что относительно любой нации существуют свои досужие предрассудки. Финнов, например, считают медлительными, немцев -пунктуальными, англичан - холодными, французов - легкомысленными...
   Русских мужчин почему-то принято воображать страстными любовниками, сильными, как таёжный медведь. Русских же женщин - нежными и сентиментальными. Чтобы убедиться, так ли это на самом деле, необходимо всё испробовать самостоятельно.
   Данное пособие ставит своей целью помочь иностранцу, изучающему русский язык, в приобретении адекватного опыта. Я расположил учебный материал в виде коротких доходчивых диалогов, которые легко и интересно читаются.
   Все эти диалоги связаны единым сюжетом. Если вы будете проходить по одному диалогу в день, желательно перед сном, то уже через две недели вы сумеете преодолеть определённые барьеры в общении и существенно пополнить свой словарный запас.
   Успехов вам, дорогие друзья! Приезжайте в Россию! Мы встретим вас с распростёртым хуем!
  
   Профессор закашливается. Занавес закрывается. На авансцену, стыдливо прикрываясь руками, выходят Маша, Сергей, Паскуале и Сандра. Кланяются под аплодисменты. Убегают. После короткой паузы появляется профессор с портфелем в руке. Останавливается, шкодливо озирается по сторонам, пукает и, смутившись, убегает трусцой.
  
  

Конец

  

З А П И С К И М О З Г О Ё Б О В А

(пьеса для учебного театра)

  

*

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

  
  
   Александр Владимирович Мозгоёбов - доцент Академии Театрального Искусства
  
   Маша Сикирикова,
   Сергей Гольдцан, Ирина Васильева,
   Максим Прокопец, Денис Скворцов - его студенты
  
   Барон Тузенбах,
   Военный доктор Чебутыкин,
   Ольга, Ирина, Маша - персонажи Чехова
  
  
  
  
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА 1

   Комната Мозгоёбова. Интерьер предельно убог - стол, стул и лежбище. Немного сбоку стоит большое зеркало на подставке. На сцене на переднем плане по периметру, заворачиваясь буквой "П", выставлены многочисленные пары обуви - носками внутрь. Здесь и летние туфли, и сандалии, и кроссовки, и сапоги, и зимние ботинки - всё вперемешку.
   В каждой сцене Мозгоёбов переобувается в новую пару обуви. Во всём остальном форма его одежды остаётся одной и той же - костюм и рубашка с галстуком, нарисованный прямо на голом теле, иногда он появляется с портфелем в руке, иногда в какой-нибудь кепке. В начале первой сцены он обут в комнатные тапочки.
   Мозгоёбов только что проснулся. Он стоит посреди комнаты совершенно голый. Во время его монолога происходит "одевание" Мозгоёбова в костюм двумя юными девушками-художницами, рисующими на нём боди-артовский наряд - сначала трусы, майку, рубашку, затем галстук, а поверх всего этого пиджачную пару.
  
   Мозгоёбов: Мысль завести дневник бродила у меня в голове ещё в ранней юности, но тогда она от меня куда-то ушла, где-то запропастилась. Но вот совсем недавно вдруг встала у меня на дороге, расставила широко руки и обхватила, ни о чём другом думать мне не даёт, приняться за записки требует. А я сомневаюсь.
   Сомневаюсь я в главном, не понимая, зачем это нужно. Я человек маленький, можно сказать, даже ничтожный, хотя чувством собственного достоинства и не обделённый. Дневник мой никто ни издавать, ни читать никогда не станет. Здесь я себя пустыми надеждами не тешу.
   Разве что вести его для себя, чтобы помыслы свои тайные хоть кому-нибудь поверять. Больше ведь некому, нет у меня ни друзей, ни жены, ни женщин. Так получилось, вернее - ничего у меня с женщинами так и не получилось. Мне уже за сорок, а я всё ещё девственник, ни разу в жизни у меня секса не было.
   Этот факт моей биографии часто приводит меня в отчаяние, но вместе с тем чувствую я некую непреодолимую обречённость, словно что-то мне в этом деле мешает, совершить решительный шаг не позволяет. Ведь мог бы, на худой конец, пойти к проституткам. Мог бы, но не иду! Мог бы за кем-нибудь поувиваться, поухаживать. Мог бы, но не делаю в этом направлении ничего.
   Причина тут для меня понятна. Лежит она глубоко в подсознании моём, укоренившись там за долгие годы. Есть у меня одно сокровенное желание - вступить в половую связь со студенткой. И только со студенткой. Никакой другой половой связи мне больше не надо. Это странное желание возникло у меня ещё в годы учёбы, когда сам я ещё студентом был. Тогда я мечтал стать преподавателем, чтобы студенток к сексу склонять, полагая, что они от меня зависеть будут и на всё что угодно пойдут, лишь бы только зачёт или экзамен сдать.
   Так то оно так, только немножечко не так в действительности получилось. После окончания института поступил я в аспирантуру, стал диссертацию по теории театра писать, карьеру делать. За студентками бегать времени не хватало, да и рановато ещё, как мне тогда казалось, было. Когда же я преподавать начал, то решил я сперва несколько обождать, осмотреться, освоиться, а не сразу же с первых дней педагогической деятельности своим положением пользоваться.
   Пока же я пережидал и осматривался, страх у меня панический появился, что связи со студентками тень на мою репутацию бросать станут, что деяния мои раскроются и меня с работы выгонят. А что тогда делать? Если за такое в одном месте выгонят, то в другом уже ни в каком не возьмут. Сны страшные стали мне сниться, как застают меня в аудитории голым, как бегу я по учебному корпусу, а за мной с улюлюканьем толпа студентов и профессоров гонится, впереди секретарша ректора с ножницами - хуй мне отрезать хочет, а я бегу, бегу, бегу...
   С этой ректорской секретаршей история одна неприятная у меня вышла. Однажды во время банкета по поводу Дня Театра, когда все уже достаточно на грудь приняли, прижала она меня в углу, в коридоре, в штаны руками полезла, перегаром в лицо дышит и в губы поцеловать пытается. Еле я тогда от неё вырвался - тётка она крупная, плотная - не легко было.
   С тех пор она меня люто возненавидела. Когда я к ректору в приёмную захожу, она сразу вся напрягается, в руки канцелярские ножницы берёт и молча непристойные знаки делает, угрожает... Никак, гадина, простить мне не может, что я ей тогда на празднике не отдался.
   Студентку же я по-прежнему страстно хочу, но как подступиться - не знаю. Много их было. И сейчас есть у меня одна на примете - Маша Сикирикова. Кажется мне, что и я ей нравлюсь. Но как мне её к половой близости склонить? Учится она хорошо, все задания выполняет прилежно. Придраться, вроде бы, не к чему...
   Волнует она меня, как она за партой сидит, как мои лекции задумчиво слушает, иногда в тетради у себя что-нибудь помечает, чтобы потом вопросы задать, как она иногда, забывшись, ноги непроизвольно под столом раздвигает и на стуле ёрзает, как она на меня смотрит. Как быть? Что делать? Не знаю.
  
   Смотрит на часы.
  
   Ну, мне пора собираться!
  
   Снимает комнатные тапочки и несколько раз нерешительно прохаживается вдоль обувного ряда. Наконец выбор сделан. Мозгоёбов подходит и берёт одну из пар, садится на пол, переобувается.
  
   Так, сегодня пусть будут эти чёрные туфли. Я их давно не надевал. В дождь они, к сожалению, промокают, но сейчас погода великолепна - сухо и солнечно. Пойду в них! Завтра обую вон те - синие, а послезавтра - коричневые...
   Вообще-то, пора бы мне что-нибудь новое прикупить, себя порадовать. Люблю обувь, люблю её носить, покупать, выбирать. Большинство людей относятся к этому равнодушно. Лишь бы что-то на ногах было. Для меня же обувь - лицо человека. Почему так, сказать не берусь, но я всегда людям сначала на обувь смотрю, а затем уже только в глаза.
   Каждый день я ношу разные туфли в зависимости от погоды и настроения. Однако на это никто не обращает ровным счётом никакого внимания. Сколько лет преподаю в Академии, а хоть бы раз кто-нибудь комплимент мне по этому поводу сделал! Никто и ни разу! Вот только Маша, как мне показалось, это всё подмечает, но не высказывается, только взглядом каждый раз по ногам моим скользнёт и загадочно так про себя улыбнётся...
  
   Вздыхает.
  
   Как много мы могли бы друг другу сказать!
  
   Вздыхает ещё раз. Подходит к зеркалу. Поправляет костюм.
  
   Пора! Долг призывает меня в путь! На Моховую - в стены санкт-петербургской Академии Театрального Искусства! И так, дамы и господа, разрешите представиться - вот он я! Прошу любить и жаловать - Александр Владимирович Мозгоёбов! Доцент, старший преподаватель кафедры русского театра! Страшный и ужасный Мозгоёбов, строгий и бескомпромиссный Мозгоёбов!
   То, что меня Мозгоёбовым за глаза нарекли, я, разумеется, знаю, но прозвища этого не стыжусь! Отнюдь. Напротив оно мне по-своему даже нравится. Сразу как-то по душе пришлось, как только в первый раз случайно его когда-то услышал...
   Кто и при каких обстоятельствах его выдумал - для меня загадка. Студенты, наверное. Хотя, и преподаватели, и начальство, насколько мне известно, все меня так между собой называют. Что ж! Мозгоёбов - это звучит гордо, внушительно, внутренний трепет, дрожь и уважение вызывает!
   Мозгоёбова все боятся! С Мозгоёбовым все считаются, с ним никто по пустякам не спорит, поскольку он сам кого хочешь переспорит, будь то в аудитории, на заседании кафедры или на учёном совете! Всегда и во всём он на высоте! Его логика безупречна, его речь отточена, его доводы убедительны, его аргументы неопровержимы!
  
   Мозгоёбов театрально кланяется своему отражению в зеркале. Демонстративно расшаркивается.
  
   Прошу любить и жаловать - Александр Владимирович Мозгоёбов, доцент...
  
   Бодро щёлкает каблуками и уходит.
  
  

СЦЕНА 2

   Аудитория в Академии Театрального Искусства на Моховой улице. При появлении Мозгоёбова студенты, до того общавшиеся между собой, торопливо рассаживаются по своим местам. Их пятеро - две девушки и три парня. Мозгоёбов обводит взглядом аудиторию.
  
   Мозгоёбов: Добрый день! Все в сборе? Прекрасно! Так, на сегодня у нас запланирован реферат Сергея Гольдцана. (смотрит на Гольдцана) Сергей, вы готовы?
   Гольдцан: (осклабившись) Готов!
   Мозгоёбов: (Гольдцану) Тогда начинайте... (студентам) А вы готовьтесь задавать вопросы! Думаю, нам будет сегодня о чём поспорить, Сергей Гольдцан - известный любитель всего необычного, экстраординарного, возмутитель нашего академического спокойствия. Хорошо, приступим. Какова тема вашего доклада?
   Гольдцан: Поскольку вы разрешили мне самому определиться с темой, я выбрал объектом своих изысканий современное перформативное искусство. Сейчас объясню подробно, что это такое. По-английски это называется - "performance art" или "live art".
   Термин вошёл в употребление в конце 50-х, начале 60-х годов. Одним из первых художников-перформеров был француз Ив Кляйн, а также ряд художников США и Европы. Хотелось бы выделить особо группу "Fluxus", венских акционистов во главе со Щварцкоглером, отрезавшим себе во время одной из художественных акций член и трагически скончавшимся от потери крови по пути в больницу. Как видите, профессия перформера может быть опасной и иногда даже стоить художнику жизни...
   Искусство перформанса за последние десятилетия сильно видоизменилось и приобрело новых сторонников. Перформенс, если перевести дословно, означает предстваление или живой художественный акт, своего рода разновидность театра. Здесь я хотел бы сослаться на русских футуристов, которые раскрашивали себе лица, рисуя на щеках коров и цветы, как, например - Давид Бурлюк, Велимирир Хлебников, Василий Каменскийи ходившие в таком виде не только по выставкам, но и по улицам. Вспомните хотя бы пресловутую жёлтую кофту Владимира Маяковского.
   Футуристы делали это под влиянием теоретика русского театра и драматурга - Николая Николаевича Евреинова, написавшего два до сих пор не утративших своего значения фундаментальных труда - "Театр для всех" и "Театр для себя", в которых он определил человека как существо театральное, играющее в жизни всевозможные роли. Евреинов говорит о так называемом театральном инстинкте, присущем каждому из нас, и предлагает его развивать - разыгрывая всевозможные эксцентричные сцены дома и на улице. Этот исторический дискурс весьма важен, поскольку сфера нашего исследования - русский театр.
   В современное перформативное искусство, развивающееся преимущественно на Западе, вовлечены и некоторые наши соотечественники. Я имею ввиду, прежде всего, Тимофея Гадаски и Владимира Яременко-Толстого, проживающих в настоящее время в Лондоне. Чем же удалось им покорить изысканную заграничную публику? (делает многозначительную паузу)
   Мозгоёбов: Чем?
   Гольдцан: На этот вопрос я отвечу в своём докладе, который называется "Поэзия родилась голой" (с этими словами Гольдцан важно вынимает из папки распечатанный на компьютере текст, раздаёт всем по экземпляру, один оставляет себе и начинает читать. Во время доклада производятся проекции слайдов с перформансами голых поэтов сразу на двух экранах).
   В своём предисловии к книге "Poetry is Nakedness" (поэзия как нагота), приуроченной к Первому Международному Фестивалю Голых Поэтов в Лондоне, состоявшемуся летом 1998 года в Институте Современного Искусства (ICA) и собравшей под своей обложкой стихи и фотографии десяти ведущих англоязычных поэтов, Гадаски и Яременко-Толстой манифестировали свои ключевые идеи следующим образом:
   "Нам часто задают вопрос: `Почему голые? Разве сам процесс творчества - это уже не обнажение и незащищенность?' Нам часто говорят: 'Поэты должны оголять свои души, а не свои тела'. `Это наглая ложь' - отвечаем мы. - `Тело принадлежит поэту ни чуть не меньше, чем его душа'.
   Наше тысячелетие подходит к концу, и мы находим поэтов уткнувшимися в компьютеры и телевизоры, занятыми невероятным множеством посторонних вещей, и совершенно забывшими о том, что для создания поэзии все это совершенно не нужно.
   Ведь поэзия - это единственный вид искусства, который можно создавать голым. Если художникам нужны кисти и краски, создателям фильмов - камеры и осветительные приборы, то поэты свободны от всего этого хлама.
   Первая поэзия создавалась голыми людьми, вдохновляемыми природой и любовью. Стихи сочинялись, читались и запоминались в то время, как солнце и ветер ласкали обнаженные лица, плечи, груди, колени и гениталии первых поэтов, а боги прислушивались к их песням. Вспомнить хотя бы греков с их обнаженным богом искусств Аполлоном, окружённым обнажёнными музами? Поэзия стояла у истоков Искусств.
   Сегодня мы чувствуем, что поэзия должна вернуться к этому изначальному состоянию и вновь встать во главе всех искусств. Одежда, как цепи, должна быть отброшена прочь, а поэты вновь должны сделаться свободными и сильными.
   Опыт показывает, что выступления голых поэтов пользуются громадным интересом у публики. Художники приходят, чтобы писать их портреты, а фотографы - чтобы их фотографировать. Они становятся маяками для художников, потерявших себя в бескрайнем океане современных течений.
   От первых поэтов нас отделяют тысячелетия надуманных споров о взаимодействии души и тела. Голые тела нам показывают лишь в местах, противных душе - в медицинских учреждениях и в порнографических изданиях.
   Голая поэзия дает возможность воспринимать душу и тело одновременно, читать поэзию и смотреть на энергетику тела, читать тело подобно поэзии и понимать поэзию через тело".
   Движение голых поэтов, захлестнувшее в последние годы весь цивилизованный мир, появилось у нас в России. Вот что говорит об этом Владимир Яременко-Толстой в одном из своих интервью:
   "Всё началось в пионерском лагере "Прибой" под Зеленогорском, где мы с Тимом Гадаски и познакомились. Тогда он был ещё пионером Тёмой, в то время как я был уже комсомольцем. Нас свела любовь к поэзии.
   С одобрения старшего пионервожатого лагеря я пытался тогда организовать литературный кружок при Ленинской комнате. Дали объявление через радиорубку лагеря. Но никто, кроме Гадаски, не пришёл. Мы с ним почитали стихи друг другу, а затем попробовали устроить поэтический вечер, окончившийся полным провалом. Немногим явившимся девочкам было скучно, и они почти сразу ушли.
   Тогда мы придумали новую тактику и стали зазывать юных красавиц в Ленинскую комнату поодиночке или небольшими группами и там читать им стихи голыми. Помню, однажды пришла очень красивая девочка из старшего отряда, и я страшно возбудился. Когда я начал читать, у меня встал член, а она засмеялась, шлёпнула меня по члену панамкой и убежала.
   Славой мы наслаждались почти неделю, пока на нас кто-то не настучал начальству. Из лагеря нас выгоняли с позором..."
   Здесь я выбрал ещё кое-какие заметки из британской прессы о фестивале Голых Поэтов, ими я свой доклад и закончу:

Джефрис Стьюарт "Гардиан" 22/08/98 "Палата N6 (голые поэты)" -

   Институт Современного Искусства (ICA), находясь рядом с Букингемским дворцом, неоднократно становился объектом нездоровой полемики. В его галерее уже показывали грязные пеленки и скульптуры нимфеток-мутантов, в театре за государственный счет ставили откровенно порнографические спектакли. В марте ICA сделал эксклюзивную премьеру фильма "Больной: Жизнь и смерть Боба Флэнагана, супермазохиста". Все это было весьма вызывающим. Но можно ли сказать то же самое и о Голой Поэзии?
   Первый международный фестиваль Голой Поэзии проходит на этой неделе в Институте Современного Искусства. Это часть движения, начавшегося в Санкт-Петербурге примерно год назад. Когда поэты сняли свои одежды, их стихи отнюдь не сделались лучше, просто их неполноценность никого больше не волновала: нагота необходима поэзии, как сонету 15 строк. Взяв старт в Санкт-Петербурге, Голая Поэзия прокатилась по Европе как стриптизерша на роликовых коньках, собирая деньги и отзывы в прессе за резинку трусов на всем своем пути до самого Лондона.
   Результат последних веяний можно было наблюдать в новостях на 1-ом канале Би-Би-Си, когда нам показали бесстыжий шаманический танец погруженных в неистовый генитальный транс русских поэтов Тима Гадаски и Владимира Яременко-Толстого на балконе ICA, выходящем на респектабельный Mall. О, если бы Ее Величество как раз проезжала бы мимо - это могло бы стать настоящим королевским салютом!
   Том Купер "Ивнинг стандарт" 21/08/98 "Сообщество голых поэтов" -
   Даже технический персонал явился голым на Первый международный фестиваль Голой Поэзии. Новаторское событие в ICA неизбежно сделало полный сбор. Событие было организовано двумя русскими поэтами, Тимом Гадаски и Владимиром Яременко-Толстым, отцами-основателями нового течения, собравшими голых поэтов из разных стран мира на свой первый фестиваль.
   "Обнажение тела - это не главное: когда раскрывается душа, то вместе с ней раскрывается и тело", - пояснил Тим Гадаски перед выходом на сцену, где он представлял сибирский шаманический танец, причем весь его наряд состоял лишь из кусочков меха и оленьих рогов. Публика билась в экстазе. "Это не развлечение, - заявил Гадаски потом, - а серьезная творческая работа".
   Теренс Блэйкер "Индипэндент" 10-08-98 "Летом Лондон пустеет и оживает" -
   Поэты снимают одежду. Не смейтесь, это - правда, и это - замечательно. Первый Международный фестиваль Голой Поэзии представляет новейшую европейскую литературную моду в ICA при полном зале, необычно притихшем и погруженным в созерцание. Голая Поэзия, по признанию куратора лайв-арта ICA Кристофера Хьюита, "создает более тесную духовную связь с аудиторией".
   "Возможно ли?" - скажете вы, с отвращением вспоминая голого и жирного поэта Аллена Гинзберга, декламировавшего стихи Уильяма Блэйка на сцене знаменитого "Альберт холла", одновременно рассуждая о мастурбации. Но взгляните на прелестную француженку Эммануэль Ваккерль (уже одно её имя звучит как поэма!) или на колоритный дуэт из Санкт-Петербурга - Тима Гадаски и Владимира Яременко-Толстого?
   По словам директора "Poetry Society" Криса Мида, они, несомненно, являются самыми физиологически мощными стихотворцами со времён первого появления в Лондоне Тэда Хьюза, сексуальная аура которого неизменно повергала в обморок женщин уже при одном только его появлении.
   Оберон Во "Дэйли Телеграф" 19-08-98 "Субъективный выбор" -
   Я думаю, в свете последствий терракта ИРА, унесшего 28 жизней, или бомбардировок Найроби и Дар-эс-Салаама, где погибло около 250 человек, нам стоило бы немного больше симпатизировать голым поэтам и немного меньше политическим идеалистам, какими бы красивыми целями те не прикрывались.
   (Гольдцан переворачивает последнюю страницу реферата и делает глубокий выдох) Всё! Дочитал. Теперь задавайте вопросы...
   Мозгоёбов: Я вижу - Ирина Васильева уже поднимает руку. Пожалуйста, Ирина.
   Ирина Васильева: Скажи, Сергей, неужели теперь в Англии все поэты читают свои стихи голыми?
   Сергей Гольдцан: Нет, не все. Понимаешь, всех поэтов можно условно разделить на две категории - page poets, то есть поэты, которые только пишут, и performance poets - поэты, которые не только пишут, но и активно со своими стихами выступают перед публикой. Именно эта часть поэтов, вернее, часть этих поэтов и стали адептами нового литературного движения. В Англии создан даже Клуб Голых Поэтов, насчитывающий уже более двух сотен членов. Поэты замечают, что если они выступают голыми, это прибавляет им популярности. Дело в том, что поэзия как жанр находится сейчас в глубоком кризисе. Поэзию мало кто читает, мало кто покупает, мало кто слушает... Исключение составляют лишь голые поэты.
   Денис Скворцов: А мне кажется, что интерес к этому движению связан не с интересом к поэзии, а с интересом к голому телу. Все приходят, чтобы посмотреть на голых баб или мужиков, а не для того, чтобы их послушать.
   Сергей Гольдцан: Это не совсем так. Конечно же, нагота - это один из значимых стимулов. Разумеется, людям хочется посмотреть на голого профессора Энтони Хоуэлла или на чернокожую поэтессу Мишель Тэйлор, часто читающую стихи по Би-Би-Си и получающую на протяжении многих лет видные литературные призы. Однако обнажение не подменяет интереса к самой поэзии, оно его просто стимулирует.
   Максим Прокопец: Я думаю, что это довольно скучно, если кто-то стоит голым и читает свои стихи, всё равно, будь то по бумажке, или наизусть. Можно один раз на это посмотреть и всё, в другой раз даже и не захочется. В этом свете сама идея Голой Поэзии представляется мне недолговечной и слабой.
   Сергей Гольдцан: На самом деле, это вовсе не скучно, поскольку поэты не просто стоят голыми, как идиоты, а совершают различные оригинальные перформенсы. Например, на лондонском фестивале Голых Поэтов японская поэтесса Рейко Ивано проецировала на своё тело слайды. Австрийский поэт Александр Шварц, пишущий стихи о метро, делал перформанс с видео, на котором были запечатлены его обнажённые реситалии в венской подземке. Николас Тредвелл - галерейщик с Олд Стрит, представил музыкальный перформанс под названием "Empty Bed Blues", для которого ему пришлось привезти в ICA свою собственную кровать. Француженка Эммануэль Ваккерле устроила на публике голую исповедь в стихах. Был перформанс с цветами, с духами, с театром теней... Был даже голый психиатр доктор Карл Йенсен из Дании, выступивший с лекцией о любви как источнике поэтического вдохновения. Так что, как ты видишь, возможности голой поэзии практически безграничны!
   Мозгоёбов: Ох, Сергей, Сергей... вечно вы выбираете темой доклада что-нибудь эдакое эпатирующее. Даже не знаю, что мне вам на это сказать. Вы знаете - я приверженец классического русского театра, эстетики Станиславского, Немировича-Данченко...
   То, о чём вы сейчас здесь доложили, мне чуждо. Конечно, на Западе народ пресыщен и ищет экстремальных развлечений. Это с одной стороны. Но с другой стороны, вы только взгляните, сколько иностранцев постоянно приезжает к нам, чтобы насладиться Чеховым и Островским и именно в наших постановках. Это очевидный и бесспорный факт, против которого вам будет решительно нечего мне возразить. Поэтому, как тут ни крути, ни верти...
   Сергей Гольдцан: (взволнованно прерывая тираду Мозгоёбова) Напротив! Именно по этому поводу я и хотел бы вам возразить!
   Мозгоёбов: (удивлённо) Вот как? Забавно...
   Сергей Гольдцан: Иностранцы приезжают к нам, чтобы посмотреть на театр, каким он был сто лет назад во времена Чехова или сто пятьдесят лет назад во времена Островского, поскольку с тех пор в нашей театральной эстетике мало что изменилось. Я не говорю о Москве, там сейчас есть экспериментальные продвинутые сцены. У нас же в Санкт-Петербурге в этом смысле полный застой! Этим нельзя гордиться! Это позор русского театра! Именно на него и приезжают сюда посмотреть...
   Мозгоёбов: Сергей, опомнитесь, это уже переходит все рамки приличия! Конечно, вы известный бунтарь, но меру знать всё-таки надо! И не нужно здесь петь дифирамбы Москве, почему же вы тогда учитесь в нашей академии, а не поехали в Москву, если там всё так прекрасно?
   Сергей Гольдцан: Нет, в Москве тоже плохо. Это только чеховские три сестры полагали, что там будто бы хорошо. Всё это иллюзия, самообман! В Москве ещё хуже, но по-другому, как бы это лучше сказать...
   Маша Сикирикова: Сергей, прости, что я тебя перебиваю...
   Мозгоёбов: А, Маша... Вы ещё сегодня у нас не высказывались. Что же вы о Голых Поэтах думаете? И вообще о докладе в целом?
   Маша Сикирикова: Меня как девушку волнует вопрос публичного раздевания. Мне кажется, что мужчинам это сделать гораздо легче, чем женщинам. Женщину всегда очень заботит проблема внешнего вида, как на тебя посмотрят, как оценят...
   А если ты голая, то это же кошмар - тут ни косметика, ни одежда не помогут, все недостатки сразу видны будут - там жирок на боках, там - на животике складка, там прыщик на груди выскочил - всё заметно и ничего этого не скрыть! Просто ужасно, когда пытаюсь представить себя голой на сцене!
   Сергей Гольдцан: Но, всё-таки, получается?
   Маша Сикирикова: Что получается?
   Сергей Гольдцан: Голой себя на сцене представить. Можешь?
   Маша Сикирикова: Могу, но довольно слабо. Знаешь, когда я это сделать пытаюсь, мне всё больше воображается свора мужиков в зрительном зале - грязных, голодных, похотливых, которые лишь затем и пришли, чтобы на меня голую поглазеть. Им только волю дай, они так и набросятся, прямо на сцене, на куски меня разорвут, изнасилуют, растерзают! Б-р-р ... Даже подумать страшно, что быть могло бы...
   Сергей Гольдцан: Здесь нюанс тонкий. Возможно, именно то, что тебя пугает, других женщин наоборот притягивает? Может ведь такое быть? Может...
   Маша Сикирикова: Ладно, обо мне хватит! Не хочу с тобой препираться. Давай лучше о тебе поговорим. Я слышала, что ты в рамках твоей дипломной работы чеховских "Трёх сестёр" раздеть собираешься? Правда?
   Мозгоёбов: Что?
   Сергей Гольдцан: Это ещё только проект. Я ректору официальную заявку подал. Всё изложил и обосновал, как полагается. Ведь сколько поколений, сколько людей видели "Трёх сестёр" одетыми, изнывая со скуки по три с половиной часа! Настало время показать их зрителю голыми! И не только сестёр, но и их окружение - офицеров и военного доктора. Мы живём в 21-ом веке, ценности изменились! Чехов нуждается в интерпретации! Я очень надеюсь, что ректор пойдёт мне на встречу. Представьте, каково ему-то! "Трёх сестёр" почти каждый год на диплом выносят, а он всю эту тягомотину смотреть вынужден. Смею рассчитывать, что в данном случае простое человеческое любопытство перевесит устоявшийся консерватизм!
   Мозгоёбов: Сергей, вы несёте какой-то несусветный вздор! Очнитесь! Я не намерен далее выслушивать ваши бредни! Хватит! На сегодня достаточно! Все свободны. До свидания и всего хорошего!
  
  

СЦЕНА 3

   Жилище Мозгоёбова. Мозгоёбов в бешенстве. Вернувшись домой, он с остервенением срывает с ног башмаки и швыряет их в угол вместе с носками. Взбудоражено бегает босиком взад и вперёд. Подпрыгивает. Издаёт отчаянный вопль, мотает головой, рычит, топает.
  
   Мозгоёбов: Неслыханно! Какое нахальство! Какое бессовестное нахальство! Поднять руку на самого Чехова! На святое святых отечественного театра! Да не просто там на Чехова, на "Чайку", "Вишнёвый сад" или на "Дядю Ваню", а на самих "Трёх сестёр"! На "Трёх сёстрах", можно сказать, как на трёх китах держится вся наша театральная эстетика! Это же классика! Господи, просто уму непостижимо! Проглядел! Пригрел на своей груди аспида! Наивный глупец! За столько лет учёбы не разглядел! Ко всем его выходкам снисходительно относился, сквозь пальцы смотрел, всякие дерзости прощал, думал, пооботрётся парень, перебесится... А он... Ну надо же!
  
   Останавливается. Отчаянно трёт лоб.
  
   Это так оставлять нельзя! Необходимо принять решительные меры! Немедленно! Написать письмо ректору - докладную записку! Не допустить! Никакой постановки! Только через мой труп! Или он, или я!
  
   Бросается к столу. Берёт лист бумаги и ручку, принимается судорожно писать, произнося фразы вслух.
  
   "Уважаемый Аркадий Петрович! Я пишу вам потому, что не в силах молчать. Сегодня мне стало известно, что студент пятого режиссёрского курса Сергей Гольдцан намерен ставить в рамках своей дипломной работы пьесу Чехова "Три сестры".
   На первый взгляд, в его намерениях нет ничего зазорного - постановки "Трёх сестёр" проходят у нас ежегодно, что сделалось уже своего рода традицией. Казалось бы, это похвально - пьеса сложная, серьёзная, требующая огромной творческой работы. Это с одной стороны. С другой, как мне стало сегодня известно, студент Гольдцан собирается ставить "Трёх сестёр" голыми, превращая всё, таким образом, в чудовищный фарс, а наше учебное заведение в жалкое посмешище.
   Допускать нечто подобное немыслимо. При этом он утверждает, что подал прошение на ваше имя и что теперь всё зависит от вас. Что касается меня - я категорически против такого безобразия! Нельзя позволять Гольдцану раздеть на сцене чеховских героинь. Надеюсь, вы разделяете моё мнение.
   Возможно, я зря волнуюсь и всё это только глупая шутка. Однако поймите меня правильно, на подобное заявление, высказанное открыто во время моего семинара, я по-другому отреагировать не мог. С уважением..."
   Так, вроде бы всё изложено по существу. Кажется, ничего не забыл. Завтра же отнесу в секретариат. А теперь бы перекурить...(берёт со стола пачку сигарет и спичечный коробок)
   Спички закончились. На улицу выходить надо. Достать спички теперь проблема. В прошлый раз три магазина обегал, пока нашёл. Везде одни зажигалки. Я же к спичкам привык. Спичка - она и горит по-другому, и чиркать нею приятно. Пойду за спичками. Куплю сразу десять коробок.
   На улице дождь, вон как по окнам стучит. Сапоги обувать надо.
  
   Натягивает резиновые сапоги. Выходит.
  
  
  

СЦЕНА 4

  
   Академия Театрального Искусства. Пустая аудитория. Появляется взволнованный Мозгоёбов. Останавливается.
  
   Мозгоёбов: Отнёс! Но как, гадина, она на меня посмотрела! Заявление моё в руку взяла, глазами внимательно пробежала, а потом так медленно и говорит: "А ректор, кажется, уже положительную резолюцию на прошение студента Гольдцана наложил, так что, опоздали вы, Александр Владимирович, ушёл поезд, ушёл...!"
   И внезапно большими канцелярскими ножницами, неизвестно откуда вдруг взявшимися, у меня перед носом как щёлкнет! Я прямо содрогнулся весь от неожиданности, подпрыгнул и в сторону отскочил. Она же губы в полуоскал-полуулыбку ехидно так растянула и жест неприличный сделала, словно меня за гениталии схватить намеряется. "Заходите почаще, Александр Владимирович" - говорит. - "Мы вам всегда рады". Ой! Кто здесь?
  
   В аудиторию заходит Маша Сикирикова.
  
   Маша Сикирикова: Александр Владимирович, вы?
   Мозгоёбов: Я, Маша.
   Маша Сикирикова: А я вас искала.
   Мозгоёбов: Зачем?
   Маша Сикирикова: Важную новость сообщить хочу, только не уверена, что она вас обрадует. Я и сама толком не знаю, как ко всему этому отнестись. Голова кругом идёт и даже не верится, что такое возможно, но Гольдцан мне бумагу показывал. Разрешил ректор. Значит, будет он теперь "Трёх сестёр" ставить. И студентов уже с актёрского отделения набрал, которые голыми выступать согласны. А мне почему-то думалось, что не отважится никто.
   Я бы, например, сама ни за что перед публикой не разделась. Я даже перед другом своим раздеваться стеснялась, разве что в темноте только, когда тела моего не видно, а утром, пока он ещё спал, спешила что-нибудь на себя поскорей накинуть, чтобы он меня при свете дня не разглядывал.
   Мозгоёбов: Почему стеснялись? Сейчас не стесняетесь?
   Маша Сикирикова: Давно это было, Александр Владимирович! Сейчас у меня нет никого. С Алексеем у нас всё давно уже кончено. (спохватившись) Ой, зачем же я вам всё это рассказываю? Наверно, неинтересно вам, да и не нужно. Ни к чему это. Извините меня, пожалуйста, за болтливость, просто выговориться захотелось, открыться...
   Мозгоёбов: Ничего, Маша! С кем не бывает. Я вот дневник вести недавно начал.
   Маша Сикирикова: Дневник я когда-то в школе вела. События каждого дня записывала. Но события однообразные были, и я это занятие забросила. Только недавно, когда домой на каникулы приезжала, нашла его между школьных тетрадей. Пробовала читать, но не смогла и на помойку выкинула. По мне так уж лучше живому человеку довериться, чем бумаге. Но зачастую некому. Родители мои далеко, в общежитии с соседкой по комнате не те отношения, а у друзей своих проблем и без того достаточно, чтобы я к ним ещё со своими лезла.
   Мозгоёбов: Всё-таки разрешил. Разрешил значит...
   Маша Сикирикова: Да, разрешил. На завтра уже первая репетиция назначена.
   Мозгоёбов: На завтра?
   Маша Сикирикова: Да, завтра в четыре. Пойдёте?
   Мозгоёбов: А вы?
   Маша Сикирикова: Я-то обязательно пойду. Мне любопытно очень.
   Мозгоёбов: Ну что ж, я тоже пойду.
   Маша Сикирикова: А если вас Гольдцан на репетицию не пустит?
   Мозгоёбов: Пусть только попробует!
   Маша Сикирикова: (пряча лицо в ладони) Ой, что будет! Что будет?
  
   Мозгоёбов решительным шагом покидает аудиторию. Маша остаётся.
  
   Занавес.
  
  
  
  
  
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА 1

  
   Подмостки учебного театра. Справа два ряда зрительских кресел. В одном из кресел сидит Маша Сикирикова. На сцене голые персонажи Чехова - барон Тузенбах, военный доктор Чебутыкин и три сестры - Ольга, Ирина, Маша.
   Барон Тузенбах и военный доктор Чебутыкин стоят друг напротив друга с эрегированными членами (работа флаффера). Тузенбах скрестил на груди руки, Чебутыкин не знает, куда их девать, он стесняется и нервничает. Сестра Маша читает книжку, Ирина стоит задумавшись, а Ольга, склонившись над портфелем, разбирает ученические тетрадки. Гольдцан уверенно расхаживает между актёрами.
  
   Гольдцан: Так, начало нормально вроде бы получается. Едем дальше. Так, что здесь по тексту? "Маша тихо насвистывает песню". Хорошо. Маша, давай, насвистывай!
   Сестра Маша: Какую песню?
   Гольдцан: Любую. Какую-нибудь.
   Сестра Маша: Мне ничего в голову не идёт.
   Гольдцан: Тогда насвистывай "Подмосковные вечера"! Прекрасная песня и как раз в жилу, они ведь по Москве ностальгируют!
   Сестра Маша: Но, "Подмосковные вечера" - это, по-моему, не из той оперы. Это, вроде бы, уже советского периода песня. А нужно бы что-то старинное. Романс какой-нибудь.
   Гольдцан: Ерунда! Насвистывай "Подмосковные вечера" и не спорь с режиссёром! У нас новая интерпретация Чехова, современная. Здесь я всё решаю. Давай!
  
   Сестра Маша насвистывает "Подмосковные вечера"
  
   Ольга: Не свисти, Маша. Как это ты можешь?
  
   Пауза.
  
   Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы и молодость. И только растёт и крепнет одна мечта...
   Ирина: Уехать в Москву. Продать дом, покончить всё здесь, и в Москву...
   Ольга: Да! Скорее в Москву!
  
   Чебутыкин и Тузенбах смеются.
  
   Ирина: Брат, вероятно, будет профессором, он всё равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.
   Ольга: Маша будет приезжать в Москву на всё лето, каждый год.
  
   Маша тихо насвистывает песню.
  
   Ирина: Бог даст, всё устроится. Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила детство, когда ещё была жива мама! И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!
   Ольга: Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива...
   Гольдцан: Стоп! Здесь нужно, чтобы Маша встала, книжку в сторону отложила и показалась, какая она красивая. Давай, Маша, встань! Так! Теперь повернись вправо-влево, себя покажи, покрасуйся. Неплохо. Повернись задом, нагнись...
   Сестра Маша: Это ещё зачем? И так достаточно.
   Гольдцан: Нет, недостаточно! Зрителю захочется Машу рассмотреть... Хм... А хороша ли Маша? Слушай, да ведь у тебя же на заднице целлюлит! А грудь? Что это за грудь? Почему она у тебя висит? Этого не должно быть!
  
   В этот момент тихо возникает доцент Мозгоёбов, останавливается. Гольдцан, не замечая его появления, продолжает свою речь.
  
   Конечно же, Маша замужем. Её груди достаётся от мужа. Поэтому она, по логике вещей, может быть и потрёпанной! Но не до такой же степени! Ведь Маша, в сущности, главная героиня пьесы! Ну что же это за грудь? (подходит и с отвращением оттягивает сосок девушки)
   Сестра Маша: Мерзавец! Убери свои грязные лапы! (звонко даёт Гольдцану пощёчину, вырывается и в слезах убегает)
   Гольдцан: (ухмыляясь) Вот и верь после этого людям,
   Как он клялся тогда при луне,
   А затем мои девичьи груди
   Узелком завязал на спине!
  
   Гольдцан, барон Тузенбах и военный доктор Чебутыкин смеются. Девушки краснеют.
  
   Ольга: (серьёзно) Сергей, ты должен перед ней извиниться!
   Гольдцан: И не подумаю. Прошу не давать мне указаний! На этой сцене все указания даю я. Это моя идея и моя постановка. От актёров требуется лишь беспрекословное выполнение всех моих требований, ясно?
   Кстати, у военного доктора падает боевой дух. Пока мы не нашли флаффера, его работу должна выполнять Ольга. Кажется, мы так договаривались? Так что, вперёд!
  
   Ольга подходит к доктору, берёт его за член и возбуждает его ритмическими подёргиваниями. Доктор Чебутыкин блаженно закатывает глаза.
  
   Ольга: Ещё?
   Чебутыкин: Да, да... и немного поинтенсивнее. Вот так, отлично. Быстрее, быстрее... Ооооо... Ааааа... Не убирай руку! Ох, ох...
   Ольга: (растерянно) Он кончил... По-моему, я перестаралась. Что делать?
   Гольдцан: Что делать! Что делать! Дура набитая! Разве я просил тебя доводить его до оргазма? Ты должна была поддержать боевой дух русской армии, а ты его наоборот спустила! Нет, я так работать не могу! Это невыносимо.
   Барон Тузенбах: Да не кипятись ты, Сергей! Это ведь только первая репетиция! Всё устаканится, вот увидишь.
   Гольдцан: Куда она подевалась? (оглядывается по сторонам в поисках убежавшей актрисы, замечает стоящего в стороне Мозгоёбова) Здравствуйте, Александр Владимирович! (слышен звук захлопываемой двери)
   Ушла. Обиделась... Нам нужна новая Маша (вопросительно смотрит на сидящую в кресле Машу Сикирикову)
   Маша Сикирикова: (смутившись) Я подумаю.
  
   Мозгоёбов с мрачным выражением лица разворачивается и выходит. Вновь громко хлопает дверь.
  
  
  
  
  
  
  
  

СЦЕНА 2

   Жилище Мозгоёбова. Темно, горит настольная лампа. Мозгоёбов сидит за столом и пишет.
  
   Мозгоёбов: "Уважаемый Аркадий Петрович! Довожу до вашего сведенья, что во время репетиции "Трёх сестёр" студент Гольдцан допускал следующие непотребства, невольным свидетелем которых мне довелось быть: первое - схватил студентку актёрского отделения за грудь, оскорбляя её при этом и доведя до слёз, после чего она дала ему пощёчину и убежала, отказавшись играть в пьесе; второе - заставил другую актрису возбуждать персонажа Чебутыкина, дёргая его за детородный уд, утверждая при этом, что офицерам русской армии по его замыслу на сцене необходима эрекция.
   В результате во время репетиции на сцене произошло семяизвержение. Всё происходившее напоминало собой Содом и Гоморру.
   Прошу принять срочные меры и не допустить на сцене нашего учебного театра занятий свальным грехом! С уважением..."
  
   Пауза.
  
   Неужели она согласится? Ведь сказала же мне, что даже другу своему голой показываться стеснялась. А тут на сцене - на всеобщее обозрение! А до того - на репетициях, на поругание Гольдцана. Не знаю, померещилось ли мне, но когда Ольга член Чебутыкину дрочила, Маша глаз с него не сводила, а когда он кончал, на кресле заёрзала и побледнела вся. Неужели же согласится? Может быть, и ей хочется за член чебутыкинский подержаться? Ведь нет у неё никого сейчас, а хочется. Бедная Маша...
   Похоже, я свихнулся. Или это наоборот все вокруг меня спятили, чувство реальности потеряли, из ума выжили. Нет, эту постановку определённо запретить надо. Если ректор на мою докладную записку должным образом не отреагирует, я заявление об увольнении подам.
   Хватит с меня! Не намерен я больше в этом вертепе преподавать, где начальство подобным безобразиям потворствует! Но он запретит! Он обязательно запретит! После этой моей записки запретит! Ну, Гольдцан, погоди! Я тебе покажу кузькину мать!
  
   Снимает с ноги ботинок и стучит им по столу.
  
  
  

СЦЕНА 3

   Учебный театр. На сцене голые Ольга, Ирина, барон Тузенбах и военный доктор Чебутыкин. Ирина расчёсывается. Ольга возбуждает Тузенбаха и Чебутыкина. В одной руке она держит член барона, в другой - член доктора, равномерно двигая ними туда-сюда. Гольдцан листает текст пьесы. Маши нет.
  
   Ольга: Вы только не кончайте, пожалуйста, и честно скажите, когда хватит, не то меня Гольдцан из-за вас убьёт...
   Тузенбах: У тебя такие мягкие руки и ты так приятно это делаешь, что трудно сдержаться, но, если пообещаешь, что потом после репетиции продолжишь, мы согласны сейчас потерпеть.
   Ольга: Да ну вас! Найдите себе кого-то другого.
   Чебутыкин: Ну что тебе стоит? Мы тебя потом пивом угостим. И вообще, это же не секс, это по-дружески. Просто снятие творческого напряжения. Думаешь, легко нам вот так вот перевозбуждёнными два часа по сцене прыгать, диалоги произносить, на вас, трёх сестёр, глядя. Думаешь, нам ничего не хочется?
   Ольга: Ладно, так и быть, если хорошо себя вести будете - сделаю.
  
   Гольдцан громко хлопает в ладоши, требуя внимания.
  
   Гольдцан: Я здесь вот о чём размышлял... Все мужские персонажи драмы - военные, в званиях - подпоручик, поручик, штабс-капитан, подполковник, военный доктор. Когда военные одеты, их по званиям отличить легко, а когда они голые - весьма и весьма проблематично. Поэтому я считаю, что надо будет всем им приклеить к плечам погоны. Тогда зритель сразу поймёт - кто есть кто.
   Тузенбах: А как быть с сёстрами? Они ведь тоже голые! Может быть, им тоже что-то куда-то приклеить?
   Гольдцан: (серьёзно) Нет, сёстрам ничего приклеивать не нужно. Они и так у нас разные - Ольга - блондинка, Ирина - рыжая, а Маша - тёмненькая.
  
   В зал входит Мозгоёбов и демонстративно садится в кресло. Гольдцан раздражённо поворачивается к нему.
  
   Мозгоёбов: Здравствуйте. Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте на меня внимания.
   Гольдцан: Александ Владимирович, вы мне мешаете. Убедительно прошу вас покинуть помещение. Я работаю, это моя дипломная постановка. Я категорически против, чтобы на репетициях присутствовали посторонние. Потом всё увидите - на дипломе. Прошу понять меня правильно!
   Мозгоёбов: У меня есть разрешение ректора. Вот! (торжественно протягивает Гольдцану бумагу)
  
   Гольдцан берёт вчетверо сложенный лист, разворачивает и вслух читает.
  
   Гольдцан: "Уважаемый Александр Владимирович! В ответ на вашу докладную записку, сообщаю вам, что запретить постановку пьесы Чехова "Три сестры" студентом Гольдцаном невозможно, поскольку она уже разрешена и оформлена приказом по академии, отменять который я не нахожу целесообразным. Единственное, что я могу вам предложить - это лично присутствовать на репетициях и следить за порядком, не допуская каких-либо недопустимых непотребств. С уважением, ректор".
   Мозгоёбов: Вы удовлетворены?
   Гольдцан: Хорошо, оставайтесь. (озираясь) А где же Маша?
  
   Вбегает запыхавшаяся Маша Сикирикова.
  
   Маша Сикирикова: Ой, прошу прощения, опоздала. Провожала свою соседку по комнате на поезд, на Московский вокзал, она на пробы в модельное агентство уехала. Волновалась очень. Она такая красивая, если её возьмут, быстро известной станет. И в кино ей тогда роли предлагать будут, и в театре, не то что сейчас...
   Гольдцан: Знаем мы все эти модельные агентства - они только проституток и стриптизёрш вербуют. Обман это, Маша, обман! А соседка твоя - наивная дура! Возьмут там её в оборот, сама будет не рада. Ну, да и ладно, её дело. А ты как? Решилась?
   Маша Сикирикова: Да. Всю ночь не спала, все "за" и "против" взвешивала, а сегодня утром решилась. Хочу попробовать. Может, тоже актрисой стану.
   Гольдцан: Тогда раздевайся!
  
   Маша послушно раздевается.
  
   Маша Сикирикова: Только я пока трусы снимать не буду. Мне надо привыкнуть.
   Гольдцан: Ладно, все по местам. Начинаем с того же самого места. Поехали!
  
   Маша начинает насвистывать песню.
  
   Ольга: Не свисти, Маша. Как это ты можешь?
  
   Пауза.
  
   Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы и молодость. И только растёт и крепнет одна мечта...
   Ирина: Уехать в Москву. Продать дом, покончить всё здесь, и в Москву...
   Ольга: Да! Скорее в Москву!
  
   Чебутыкин и Тузенбах смеются.
  
   Ирина: Брат, вероятно, будет профессором, он всё равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.
   Ольга: Маша будет приезжать в Москву на всё лето, каждый год.
  
   Маша тихо насвистывает песню.
  
   Ирина: Бог даст, всё устроится. Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила детство, когда ещё была жива мама! И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!
   Ольга: Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива...
   Гольдцан: Стоп! Маша, покажись, какая ты красивая! Вот так, встань, книжку в сторону отложи. Угу, грудь у тебя ничего, не то, что у предыдущей Маши. Такую грудь и показать не стыдно. Впечатляюще! А трусы надо снять!
   Маша Сикирикова: Мне стыдно. Может, потом?
   Гольдцан: Нет, сейчас! Чего долго тянуть. Снимай, или тебе помочь? (делает решительный шаг к Маше)
   Маша Сикирикова: Не надо, я сама (отворачивается и снимает трусы)
   Гольдцан: А ну покажись!
  
   Маша застенчиво поворачивается, прикрываясь руками.
  
   Гольдцан: Убери руки!
  
   Маша разводит руки в стороны.
  
   Маша Сикирикова: Ну, как?
   Гольдцан: Хм... Что это у тебя за заросли?
   Маша Сикирикова: Что?
   Гольдцан: Это же просто какой-то бобёр!
   Маша Сикирикова: Что?
   Гольдцан: Бобёр какой-то! (возмущённо) Этого не должно быть! Ведь Маша по пьесе - замужняя женщина, и пизда у неё должна быть ухоженной - если не совсем побритой, то хотя бы подбритой. Придётся тебе сделать причёску!
   Маша Сикирикова: (решительно) Я не буду!
   Гольдцан: Нет, такую пизду людям никак показывать нельзя! Тебе необходимо побриться! Возьми пример с Ольги или Ирины!
   Маша Сикирикова: Это возмутительно! Я бриться не буду!
   Гольдцан: Хорошо, "нет незаменимых людей", как говорил Иосиф Виссарионович Сталин Надежде Константиновне Крупской, пытавшейся его критиковать - "мы объявим вдовой вождя другую женщину". Не хочешь бриться - не будешь играть!
   Маша Сикирикова: (в слезах) Какой же ты всё-таки, Сергей, подонок...
   Гольдцан: Только не надо давать мне пощёчин. Это ничего не изменит.
   Мозгоёбов: Прекратите немедленно, Сергей! Вы довели Машу до истерики! Разве так можно обращаться с актёрами? Я буду вынужден доложить всё ректору.
   Гольдцан: Я не могу работать, когда мне мешают! Репетиция закончена. Все по домам. А ты, Маша, подумай - ну что здесь такого? Женщина должна за собой следить. Если сказал что обидного, то извини. Конечно, ты можешь отказаться от роли, но я бы хотел, чтобы ты осталась. Ну, хватит, не плачь... (пытается погладить Машу по голове, но она его грубо отталкивает)
   Маша Сикирикова: Пожалуйста, оставь меня в покое! Уходи! Все уходите!
  
   Все расходятся. Актёры одеваются. Мозгоёбов тоже поднимается с места. Маша рыдает в кресле рядом с ним.
  
   Маша Сикирикова: (сквозь всхлипывания, тихо) Александр Владимирович, подождите, я с вами поговорить хотела...
  
   Мозгоёбов нерешительно присаживается обратно. Через какое-то время они с Машей остаются одни.
  
   Мозгоёбов: Маша...
   Маша Сикирикова: Александр Владимирович, я с вами поговорить хотела, только не здесь. Давайте, на улице? Если вы меня немного проводить можете. Если никуда не спешите. Вот только я сейчас оденусь быстренько, и пойдём.
   Мозгоёбов: Может мне вас на улице подождать?
   Маша Сикирикова: Не надо. Я быстро (поспешно одевается)
  
   Мозгоёбов с Машей выходят из зала и гасят за собой свет.
  
  
  

СЦЕНА 4

   На улице. Слышен шум проезжающих мимо машин, гудки, рокот толпы. На заднем плане двигаются плоские бутафорские автобусы и троллейбусы, автомобили и мотоциклы.
  
   Маша Сикирикова: Как я устала! Эмоционально устала. Измотана и опустошена. Каких усилий над собой стоило мне это решение - выступать голой, а он меня ещё так оскорбил! Такое сказать! Как только язык у него повернулся? И слово какое гадкое - пизда! Александр Владимирович, вы - доцент, человек учёный, скажите, неужели никакого другого слова не существует, чтобы не так грубо... вы меня понимаете?
   Мозгоёбов: Понимаю, Маша. Думаю, что существует...
   Маша Сикирикова: Какое же?
   Мозгоёбов: (нерешительно) Ну, например, пися...
   Маша Сикирикова: Фу, это же ещё хуже!
   Мозгоёбов: Ну, тогда, писька... или, может быть, пипка?
   Маша Сикирикова: Нет, это тоже нехорошо.
   Мозгоёбов: Может быть, киска?
   Маша Сикирикова: Это неплохо, но слишком уж как-то интимно, ласково...
   Мозгоёбов: Тогда, наверное, всё же пизда!
   Маша Сикирикова: Да, пизда! Похоже, нет в русском языке никакого другого более подходящего слова. А жаль!
   Мозгоёбов: Да не берите вы в голову! Знаете, Маша, вы так хорошо сегодня играли...
   Маша Сикирикова: Что же я такого хорошего сегодня играла? Ни единой реплики не произнесла, только и всего, что сидела, да песню насвистывала.
   Мозгоёбов: Вы песню хорошо насвистывали.
   Маша Сикирикова: Спасибо, это вы только чтобы меня утешить, из вежливости.
   Мозгоёбов: Вовсе нет, правда.
   Маша Сикирикова: Как вы думаете, Александр Владимирович, следует ли мне указания Гольдцана выполнять или не следует? Может, лучше вообще от роли от этой отказаться? Только не знаю, появится ли у меня когда-нибудь другой шанс себя на сцене попробовать! Я хоть и учусь на режиссуре, но всегда в глубине души актрисой стать мечтала. Как быть? Подскажите.
   Мозгоёбов: Если вас моё мнение интересует, то я бы на вашем месте от роли бы не отказывался. Ну, что такое - побриться?! Я, например, каждый день бреюсь и бриться люблю. Для меня это своего рода удовольствие. Сначала пеной лицо намыливаю, горячей водой распариваю, а затем станочком раз-раз, щекотно немного, но приятно. А потом такое ощущение... лёгкости, что ли... свободы...
   Маша Сикирикова: Александр Владимирович, может, вы мне поможете? Вы ведь бриться умеете, а я никогда в жизни этого не делала и даже не знаю, что здесь и как...
   Мозгоёбов: (смущённо) Я, право, даже не знаю... Лучше вам это всё же самой сделать... Или девочку какую-нибудь попросить... Неловко мне как-то...
   Маша Сикирикова: Очень прошу вас! Одной мне не справиться. Сама я ни за что не решусь. А если вы мне поможете, тогда мне и барьер психологический легче преодолеть будет. Сегодня я одна в комнате. Соседка в Москву уехала. Давайте прямо сейчас, не откладывая, а?
   Мозгоёбов: Не знаю, что вам и ответить...
   Маша Сикирикова: Мы по дороге станочек можем купить, а мыло у меня есть. И тазик тоже. Я из туалета тёплой воды принесу. Не молчите же! Ну!
   Мозгоёбов: (конфузясь) Но я женщинам никогда этого не делал. Не пробовал...
   Маша Сикирикова: Ничего, научитесь. Надеюсь, это не сложнее, чем щёки побрить. Вы ведь сами признались, что бриться любите...
   Мозгоёбов: Люблю...
  
  
  
  
  

СЦЕНА 5

   В общежитии. Комната Маши. Две казённые железные кровати по углам. Посредине два стула. На одном из них сидит Мозгоёбов. Маша в халатике входит с тазом в руках. Аккуратно, чтобы не расплескать воду, ставит его перед пустым стулом, сбрасывает с себя халатик и садится на стул, широко расставив ноги.
  
  
   Маша Сикирикова: Александр Вадимирович, я готова.
   Мозгоёбов: А где станочек и мыло?
   Маша Сикирикова: Мыло на полке, вон там (показывает пальцем), а станочек у меня в сумке - её я на кровать бросила - возьмите!
  
   Мозгоёбов берёт мыло с полки и достаёт из машиной сумки станочек для бритья.
  
   Мозгоёбов: А как брить? Наголо или что-то оставить?
   Маша Сикирикова: Мне кажется, что совсем уж наголо не надо. Лучше пусть сверху какой-нибудь хохолок будет. Сумеете, Александр Владимирович?
   Мозгоёбов: Постараюсь (подходит к Маше, снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и приступает к делу) Сперва надо всё водою смочить и хорошенько намылить, а лишь затем брить (мочит и намыливает). Если вдруг больно будет, вы говорите...
   Маша Сикирикова: А вы меня не пораните? Там ведь всё нежное...
   Мозгоёбов: Стараться буду, хотя при бритье иногда порезы случаются. Бывает.
   Маша Сикирикова: Вы осторожно. Спешить никуда не надо. Дверь я на ключ закрыла, никто не войдёт, а времени у нас предостаточно.
  
   Мозгоёбов принимается за бритьё. Зрителю видны только его спина и затылок. На лице Маши выражение озабоченности постепенно сменяется выражением блаженства.
  
   Мозгоёбов: Не больно?
   Маша Сикирикова: Ничуть, наоборот - приятно даже, когда вы там у меня между ног возитесь, сладостно. Только осторожно, пожалуйста - не пораньте меня бритвой.
   Мозгоёбов: Стараюсь. Здесь у вас волосы действительно разрослись, работы хватает. Это напоминает мне времена, когда я летом в стройотряде работал - бороду отпустил, а потом, когда сбривал, намучился сильно. Вам, Маша, чтобы не обрастать, пизду впредь регулярно подбривать придётся...
   Маша Сикирикова: Самой? Я не смогу!
   Мозгоёбов: Глупости, Маша! Научитесь. Не мне же вам это постоянно делать?!
   Маша Сикирикова: Ой, вы меня не порезали?
   Мозгоёбов: Чуть-чуть, кажется, есть... Кровь даже немного выступила.
   Маша Сикирикова: Лижите! Ранку продезинфицировать нужно. Слюною лучше всего. Лижите же, Александр Владимирович! Лижите!
  
   Мозгоёбов принимается зализывать рану.
  
   Маша Сикирикова: Ох, хорошо-то как! У меня когда-то кот Васька был, давно, я ещё в школу ходила. Бывало, молочком или сметанкой ему намажу, а он лижет, лижет! Язычок у него шершавый такой. Я тогда свои первые оргазмы познала. А вы, Александр Владимирович, тоже хорошо это делаете, даже лучше, чем Васька! Не останавливайтесь, прошу вас, продолжайте...
   Мозгоёбов: (решительно) Всё, хватит! Больше не буду. Нехорошо это, Маша! Я ведь преподаватель, а вы - студентка!
   Маша Сикирикова: Ну и что?
   Мозгоёбов: Как что? Нехорошо это!
   Маша Сикирикова: А вам меня хочется? Честно скажите - ведь хочется?
   Мозгоёбов: Маша!
   Маша Сикирикова: Идите сюда. Покажите, что там у вас в штанах (Маша наклоняется вперёд и расстёгивает Мозгоёбову штаны). Ого, какой он у вас большой и красный!
   Мозгоёбов: Маша, можно я вам... (смущённо запинается) Можно я тебе... засуну?
   Маша Сикирикова: Можно. Только давайте пойдём на кровать и свет выключим. Не могу при свете. Идёмте! Скорей! (увлекает Мозгоёбова за собой на кровать, потушив по дороге свет)
  
   Все дальнейшие действия происходят в полной темноте.
  
   Мозгоёбов: Какая кровать скрипучая.
   Маша Сикирикова: Не обращайте внимания.
   Мозгоёбов: Несподручно как-то...
   Маша Сикирикова: Сейчас я на спину лягу, а вы сверху.
   Мозгоёбов: Подождите, я одежду только сниму. И туфли...
   Маша Сикирикова: Я помогу! Обувь у вас хорошая. Я давно про себя заметила. Один шнурок расшнурован, теперь другой. Всё, снимайте брюки.
   Мозгоёбов: Нога в штанине запуталась...
   Маша Сикирикова: Давайте, Александр Владимирович, засовывайте, да поглубже, можно даже резко и грубо, чтобы немножко больно было... Вот так, так... Отлично... Уф... Какой вы тяжёлый! Ничего, ничего, наваливайтесь, лишь бы удобно было. За грудь меня держите... Ага... Так...
   Мозгоёбов: Ооооо...
   Маша Сикирикова: Ааааа...
  
   Стоны и поскрипывания кровати.
  
   Мозгоёбов: Я на верху блаженства!
   Маша Сикирикова: Я тоже. Даже кричать от радости хочется.
   Мозгоёбов: Можно, я в тебя кончу?
   Маша Сикирикова: Кончайте, Александр Владимирович! Ой, как хорошо-то! Кажется, я сейчас закричу!
   Мозгоёбов: Кричи, Маша, кричи!
  
   Пауза, слышится учащённое дыхание Мозгоёбова, постепенно переходящее в оргазмирующий хрип.
  
   Маша Сикирикова: (громко, не в силах больше сдерживаться, кричит) В Москву! В Москву!
  
   Зажигается свет.
   Занавес опущен и на нём крупными буквами написано слово "КОНЕЦ"
  
  

DOCTOR ORGASMUS

или

МИССИЯ 812

*

   (драма в трёх действиях)
  
  
   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
  
   Доктор Оргазмус - русский порно-барон
   Наташа Супер - правая рука Доктора Оргазмуса
   Джеймс Бонд - агент 007 британского управления разведки MI 5
   Барбара Робинс и Синди Макгонагал - туристки из Великобритании
   Эйна Лаймонен - сотрудница финского консульства в СПБ, агент финской разведки
   Тимо Лахти - финский предприниматель, муж Наташи Супер
   Стриптизёрши, проститутки, официантки, студентки, сутенёры, боди-гарды,
   российские граждане, агенты британской и финской разведок...
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА 1

   Длинная очередь перед массивными воротами с надписью "RUSSIAN AMBASSY". В большинстве своём люди, стоящие в очереди, соблюдают невозмутимое английское спокойствие - читая стоя газеты "Таймс" или "Дейли Телеграф", но некоторые всё-таки возмущаются.
  
  
   Голос из очереди: Это же форменное безобразие! Российское консульство открыто всего три раза в неделю - в понедельник, среду и в пятницу только по три часа. Они специально создают очередь! По статистике нашего министерства иностранных дел российских дипломатов в Лондоне аккредитовано больше, чем дипломатов всех остальных стран вместе взятых! Чем же они здесь тогда занимаются?
   Другой голос: Эти русские чиновники в посольстве даже не знают английского языка, прибегая к услугам переводчиков!
   Третий голос: Это вам только так кажется на первый взгляд. Всё это лишь хитрый отвлекающий манёвр - тупые чиновники сидят в посольстве и в черепашьем темпе медленно выдают визы, остальные занимаются шпионажем и различными махинациями.
   Первый голос: Джентльмены, кажется, очередь наконец-то приходит в движение! Вот кто-то вышел - сразу два человека. Теперь запустят следующих двоих. Будем надеяться, что сегодня мы всё-таки достоимся! Я прихожу сюда уже четвёртый раз. Моё терпение на исходе. Если снова не попаду - вообще откажусь от поездки...
  
   Из посольства выходят две девушки "very British" на вид - светловолосые, модно одетые. Это Барби и Синди. Они радостно обнимаются, весело размахивая паспортами.
  
   Барби: Cool! Классно! Ура! Визы есть! Мы едем в Россию!
   Синди: Надо скорей позвонить Наташе! Вон там телефонная будка! Скорей! Бежим, пока не занято! У тебя есть мелочь?
  
   Они направляются к телефонной будке. Один из стоявших в очереди мужчин складывает газету и подходит поближе, как бы невзначай прислушиваясь к их разговору.
  
   Барби: Есть. Давай, говори номер!
   Синди: 007.
   Барби: 007? Но это же Джеймс Бонд!
   Синди: Нет, это международный код России.
   Барби: Хорошо - 007. Дальше!
   Синди: 812 - это Санкт-Петербург!
   Барби: Дальше.
   Синди: 272-17-35
   Барби: Наташа? Ты? Привет! Это Барби и Синди! Мы только что получили визы! Сейчас идём за билетами. Как только будем знать дату приезда - перезвоним! Надеюсь, скоро увидимся! Мы тоже рады! Обнимаем! Пока!
  
   Девушки радостно убегают. Очередь остаётся стоять. Из ворот посольства высовывается толстая морда, окидывает очередь сонным взглядом и мрачно произносит - "следующий".
  
  
  
  

СЦЕНА 2

  
  
   Кабинет в здании британской разведки МI 5. Из окна видна панорама Лондона - Тауэр Бридж, Биг Бэн, Букингемский дворец. За длинным широким столом сидит человек. Перед ним спиной к зрительному залу - другой.
  
   Человек за столом: Бонд, вы поедите в Россию. Вам предстоит новая опасная миссия (пауза). Вы готовы?
   Джеймс Бонд: Всегда готов. Но для начала я хотел бы уяснить задачу. В чём она заключается?
   Человек за столом: Не буду скрывать, на вас возлагается колоссальная ответственность. Цивилизованный мир в опасности! Вся экономическая система Запада стоит перед неминуемым крахом. Мы вынуждены принять срочные меры, иначе может быть слишком поздно. Угроза надвигается с востока!
   Джеймс Бонд: Шеф, вы говорите загадками! Нельзя ли поконкретней?
   Человек за столом: Понимаете, Джеймс, дело в том, что в России действует некий Доктор Оргазмус, контролирующий всю русскую порно-продукцию, распространяемую по интернету. Показателен тот факт, что только через банки лондонского Сити ежемесячно прокачивается свыше десяти миллиардов фунтов стерлингов, полученных от виртуальных платежей по кредитным карточкам. Остановить или же проконтролировать этот финансовый поток невозможно.
   Джеймс Бонд: Почему?
   Человек за столом: Потому, что всё вроде бы законно. Доктор Оргазмус предлагает западным клиентам товар, за который те платят. Всё дело в том, что западную порнографию невозможно смотреть - она скучна и однообразна.
   Например, за двадцать пять долларов в час вам предлагают подключиться к скрытой камере, установленной в душевой женского общежития университета штата Небраска. И что вы думаете увидеть там за ваши двадцать пять долларов? Да ничего - лишь капанье воды из плохо закрученного крана!
   Русские же предлагают за пятую часть этой суммы подключиться к скрытой камере, установленной в одной из женских бань Санкт-Петербурга. Огромная разница, Бонд! Если так будет продолжаться и дальше, вся западная экономика неминуемо развалится! Медлить нельзя.
   Джеймс Бонд: Что потребуется от меня? Проникнуть инкогнито в женскую баню?
   Человек за столом: Нет. Вам необходимо будет выйти на доктора Оргазмуса, втереться к нему в доверие и выяснить, каким образом ему удаётся всё это проделывать.
   Джеймс Бонд: А вы не пробовали подключить к этому делу русские спецслужбы?
   Человек за столом: Честно признаться, пойти на такой шаг мы не рискнули, не исключая возможности, что Доктор Оргазмус - их человек.
   Джеймс Бонд: Хм, вполне может быть...
   Человек за столом: Если это действительно так, ваша задача значительно усложняется. На прошлой неделе мы обсуждали проблему с принцем Чарльзом, не решившись поднимать подобные вопросы перед Её Величеством.
   Господин премьер министр и престолонаследник сходятся в одном - вы наш лучший агент и наша последняя надежда, Бонд! Поэтому вам необходимо срочно отправиться в Санкт-Петербург! Ваша миссия получает кодовое название "812".
   Джеймс Бонд: Я сделаю всё возможное, чтобы оправдать возложенные на меня ожидания! Когда нужно лететь?
   Человек за столом: Завтра.
   Джеймс Бонд: Уже завтра? Так скоро?
   Человек за столом: Да, завтра. Вот ваш паспорт. Поверьте, нам стоило немалых трудов поставить в него русскую визу.
   Джеймс Бонд: У русских возникли какие-то подозрения?
   Человек за столом: Не в этом дело. Просто служащие в посольстве слишком медлительны. Впрочем, это касается не всех русских. В этом вам скоро предстоит убедиться на собственном опыте.
   Джеймс Бонд: Я буду работать один?
   Человек за столом: Не совсем. (выдержав паузу) Вы будете работать с агентами финской разведки. Так уж сложилось исторически, что у них на северо-западе России находится сфера национальных интересов. Поэтому их шпионская сеть в Санкт-Петербурге наиболее разветвлённая. Наших постоянных агентов на текущий момент там, к сожалению, нет, за исключением нескольких частных информаторов, сотрудничающих с нами на гонорарной основе.
   Джеймс Бонд: Любопытно. Я ещё ни разу не работал с финнами. Правда ли, что они полные идиоты?
   Человек за столом: Скорее всего - это досужие предрассудки. Хотя, кто знает? Но не стану вас запугивать, Бонд! Ваша связная - Эйна Лаймонен - довольно симпатичная молодая особа. Светловолосая, зеленоглазая, нордический тип, 29 лет, не замужем, официальное место работы - генеральное консульство Финляндии в Санкт-Петербурге.
   Джеймс Бонд: (заинтересованно вскидывая голову) У вас есть её фотография?
   Человек за столом: Разумеется, есть. Одну секунду, сейчас... (обращаясь к кому-то невидимому) Пожалуйста, погасите свет! Слайд с фотографией Эйны Лаймонен! (свет гаснет, и кто-то невидимый начинает проецировать слайды). Вот она! Следующий, пожалуйста! А это она в Летнем Саду. Дальше! Это за столиком на террасе кафе на улице Жуковского. Дальше! Это перед зданием консульства. Это...
   Джеймс Бонд: О'кей! Всё в порядке. Внешне она мне нравится. А почему именно финны, собственно говоря, задействованы в данной акции? Им-то для чего всё это понадобилось?
   Человек за столом: Видите ли, дорогой Бонд, финская сторона - здесь наиболее заинтересованная. Можно сказать, перманентно страдающая.
   Джеймс Бонд: Кажется, я чего-то недопонимаю. Чем мог досадить Доктор Оргазмус так финнам? Ведь они, насколько мне известно, ездят в Санкт-Петербург, чтобы выпить и поразвлечься. С этой точки зрения было бы нелогично пресекать деятельность русского порно-короля. Что-то здесь явно не стыкуется!
   Человек за столом: Вы абсолютно правы, Бонд. Но вы не учитываете один существенный фактор!
   Джеймс Бонд: Какой же?
   Человек за столом: Финское правительство крайне обеспокоено тем, что их мужчины проводят слишком много времени в интернете на вэб-сайтах Доктора Оргазмуса, при этом сильно перевозбуждаясь, не говоря уже о том, что они тратят на это уйму денег. Финские же женщины остаются холодными, оказываясь не в состоянии удовлетворять возрастающие потребности мужского народонаселения страны.
   Поэтому в Лапландии, обитателям которой в отличие от южных районов Финляндии, съездить на выходные в Россию достаточно далеко и накладно, мужчины начинают совокупляться с северным лапландским оленем, занесённым, кстати, в "Красную книгу". Организация "Green Peace" и финская Партия Зелёных подняли по этому поводу невероятную бучу.
   Финские газеты каждый день публикуют обличительные материалы, в которых замешаны местные политики, директора школ, банков и даже полицейские. Правительство озабочено - нравственность населения катастрофически падает, а северный олень продолжает подвергаться сексуальным домогательствам.
   На рассмотрение финского парламента был даже вынесен специальный законопроект, регламентирующий права оленей, но его забаллотировали большинством голосов, наглядно показав, что извращенцы проникли даже в высшие эшелоны власти, что привело к очередному скандалу в средствах массовой информации.
   Финские генетики бьют тревогу, сравнивая гены оленя и человека и приходя к неутешительному выводу, что зачатие некоего нового существа - финского человека-оленя, в принципе возможно, споря лишь о том, к какому биологическому подвиду нужно будет отнести это новую особь - к семейству парнокопытных или же рассматривать его как новую человеческую расу.
   Партия правых националистов заранее заявляет, что человеку-оленю будет изначально отказано в финском гражданстве. Левые же группировки кричат о расовой дискриминации, требуя для будущих сограждан равных прав и возможностей (пауза) Слайд с фотографией северного оленя, пожалуйста!
   Джеймс Бонд: Понятно. Теперь всё становится на свои места. Надеюсь, что Эйна Лаймонен не пошлёт меня к северному оленю?!
   Человек за столом: Если вы станете к ней приставать?
   Джеймс Бонд: Шутки в сторону. Могу ли я взглянуть теперь на самого Доктора Оргазмуса?
   Человек за столом: Вот он! (на экране появляется небритое мужское лицо, довольно обычное и ничем особенным не примечательное)
   Джеймс Бонд: Хм! На мультимиллиардера не похож... нет... напротив...
   Человек за столом: Вот снова он! На прогулке. Доктор Оргазмус ведёт весьма скромный образ жизни, стараясь ничем особенным не выделяться. Живёт в небольшой квартирке, требующей ремонта, питается хлебом, селёдкой и колбасой. Кричит на бабушек во дворе. Одевается неброско. Иногда заходит в рюмочную на Белинского, любит там постоять, побеседовать с ханыгами. Доктор Оргазмус - человек из толпы, простой народный герой.
   Джеймс Бонд: Шеф, а вы уверенны, что за всем стоит именно он?
   Человек за столом: В этом у нас давно не осталось ни малейших сомнений.
   Джеймс Бонд: Но каким образом мне удастся с ним познакомиться и войти к нему в доверие? В рюмочной на Белинского? Это может показаться ему подозрительным.
   Человек за столом: По этому поводу не переживайте. У нас имеется монгоступенчатый план.
   Джеймс Бонд: Какой же?
   Человек за столом: Смотрите - это Наташа Супер! (на экране появляется слайд с изображением женщины лет тридцати с толстым слоем косметики на лице, несколько вульгарно одетой)
   Джеймс Бонд: Хм. Похожа на проститутку.
   Человек за столом: Наташа Супер действительно бывшая проститутка. В настоящее время она является правой рукой Доктора Оргазмуса и выполняет ответственные поручения. Она замужем за финном, поэтому у неё финский паспорт, и она может беспрепятственно в любой момент выезжать за границу. Свободно говорит по-английски, в отличие от самого Оргазмуса, никакими иностранными языками не владеющего. Периодически бывает в Лондоне.
   Её муж - предприниматель Тимо Лахти - владелец ночного клуба в Санкт-Петербурге. Финны вообще часто женятся на русских валютных проститутках. Кстати, вот несколько наиболее известных клубов города. Запоминайте, Бонд!
   Джеймс Бонд: Красивое место! Что это за церковь?
   Человек за столом: Это Канал Грибоедова, собор Спаса на Крови, построенный на месте убийства русского императора террористами-народовольцами в 19-ом веке. Напротив, обратите внимание, дверь с лошадиными головами - это клуб "Конюшенный двор", любимое место западных бизнесменов и дипломатов. А это - клуб "Голливудские ночи". Это - "Метро". Это - клуб "Лондон" на набережной Чёрной Речки. Это - клуб "Мани-Хани"... Всё. Для начала достаточно. С остальными вы ознакомитесь на месте.
   Джеймс Бонд: Ясно.
   Человек за столом: Теперь вернёмся к Наташе Супер.
   Джеймс Бонд: Она сейчас в Лондоне?
   Человек за столом: Нет, однако, совсем недавно она провела здесь пару недель. Мы за ней наблюдали. Наши агенты не спускали с неё глаз ни днём, ни ночью. И вот что нам удалось выяснить.
   Во время своего визита в Великобританию Наташа завязала знакомство с двумя английскими студентками - Барбарой Робинс и Синди Макгонагал. Слайд, пожалуйста! (появляется слайд с изображением Барби и Синди, звонящих по телефону возле здания российского посольства в Лондоне) Обе они - блондинки, учатся в Кембридже в университете на отделении международного менеджмента. Изучают русский язык. Мечтают поехать в Россию. В результате этого знакомства обе студентки получили приглашение приехать летом в Санкт-Петербург.
   Джеймс Бонд: Странно, зачем понадобилось ей приглашать в Россию студенток?
   Человек за столом: Хороший вопрос, Бонд! Мы его провентилировали. Удалось прослушать и записать ряд телефонных разговоров, которые Наташа вела из номера в отеле "Ritz" со своим боссом.
   Доктор Оргазмус сам никогда не бывал за рубежом. Очевидно, это не входит в его намерения. Но очень хочет попробовать западных женщин.
   По его замыслу Наташа Супер представит его учителем русского языка, который сдаст мисс Робинс и мисс Макгонагал комнату в своей квартире и станет заниматься с ними русской грамматикой. В процессе этих занятий Доктор Оргазмус намеревается растлить девушек, склонив их к интимной близости...
   Джеймс Бонд: Какой негодяй!
   Человек за столом: Сегодня утром студентки получили русские визы.
   Джеймс Бонд: Неужели мы допустим, чтобы они попали в грязные лапы этого русского монстра?
   Человек за столом: Мы вынуждены пойти на определённый риск. Студентки - это своего рода приманка. Наживка, на которую должен клюнуть Доктор Оргазмус.
   Джеймс Бонд: Объясните детальней!
   Человек за столом: Когда Барби и Синди появятся в Санкт-Петербурге, Наташа Супер намерена организовать парти у себя дома. На парти будут присутствовать главным образом финны - коллеги её супруга и сотрудники генерального консульства. Там будет и ваша связная Эйна Лаймонен, которая возьмёт вас с собой.
   Джеймс Бонд: Значит, там-то я и познакомлюсь с Оргазмусом!
   Человек за столом: Вы слишком наивны, Бонд. Доктор Оргазмус никогда не приходит на подобные парти. Нет. Для этого он чересчур осторожен.
   Там вы познакомитесь с Наташей Супер и с британскими студентками. Они-то и должны вывести вас на Оргазмуса. Представитесь английским туристом. Дальнейшие указания будете получать через SMS по мобильному телефону. Серверы мобильной связи не в состоянии перехватывать подобные сообщения.
   Джеймс Бонд: А как действовать в случае провала?
   Человек за столом: Провала быть не должно. Провал вашей миссии, Бонд, повлечёт за собой более серьёзные последствия, чем падение двух небоскрёбов в Нью-Йорке. Ни на минуту не забывайте об этом!
   Джеймс Бонд: Вы полностью можете на меня положиться, шеф!
   Человек за столом: Отлично, Бонд. Тогда можете приступать. Вот ваш паспорт и мобильный телефон. Ваша миссия крайне ответственна. Санкт-Петербург - родной город нового русского президента. Ходят слухи, что со временем туда перенесут столицу. Так что, будьте внимательны, присматривайтесь ко всему. Вопросы есть?
   Джеймс Бонд: Нет.
  
   Занавес.
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА 1

  
   Просторная квартира на набережной реки Мойки. Со стаканами в руках ходят пьяные гости. По их движениям, замедленным и редуцированным как в фильмах финского режиссёра Аки Каурисмяки, и по их мрачной немногословности сразу становится понятным, что это финны.
   Между гостей прохаживаются официанты с подносами. Среди присутствующих видны Барби Робинс и Синди Макгонагал в сопровождении Наташи Супер. Несколько в стороне стоит мужчина в гавайской рубахе с сигарой во рту - это Бонд.
   Посреди сцены пьяный финн в тяжёлых ковбойских сапогах с острыми носками устроил маленькое развлекательное шоу. Он берёт из стоящей перед ним упаковки баночного пива банку за банкой, кладёт их на пол, а затем, высоко подпрыгнув, с диким криком давит их своими тяжёлыми сапогами. Летящие во все стороны пивные брызги приводят гостей в восторг. Каждая раздавленная банка встречается аплодисментами.
  
  
   Наташа Супер: (обращаясь к девушкам) Идёмте, я познакомлю вас с моим мужем (подводит их к прыгающему человеку и дёргает его за рукав) Тимо! (Тимо не обращает на неё никакого внимания и берётся за следующую банку. Она дёргает сильнее, затем отнимает банку) Тимо, знакомься, это Барби и Синди из Лондона! (Тимо оглядывает девушек мутными глазами, улыбается).
   Тимо: Привет! Меня зовут Тимо!
   Барби: Я - Барби! Приятно познакомиться!
   Синди: А я - Синди! Привет. У вас здесь очень весело!
   Тимо: Добро пожаловать! Чувствуйте себя, как дома - ешьте, пейте и веселитесь!
   Барби и Синди: Спасибо! Спасибо!
   Наташа Супер: Он очень милый, не правда ли?
   Барби: А кто этот человек в гавайской рубахе? Мне кажется, он похож на британца или американца. Готова поспорить, что это, по крайней мере, не финн.
   Наташа Супер: Да, он - ваш соотечественник. Его привела с собой Эйна - сотрудница финского консульства. Они познакомились в аэропорту. Хотите, я вас представлю?
   Барби и Синди: (в один голос) Хотим!
  
   Все трое направляются к Джеймсу Бонду. При приближении женщин он учтиво наклоняет голову.
  
   Наташа Супер: Знакомьтесь - это Барби и Синди из Великобритании!
   Джеймс Бонд: Очень приятно. Моя фамилия Бонд. Джеймс Бонд.
   Синди: Джеймс Бонд? О! А вы случайно не супер-агент?
   Джеймс Бонд: (смущённо) Нет, я всего лишь турист.
   Наташа Супер: Джеймс, а вы почему ничего не пьёте? (щёлкает пальцами) Официант! (торопливо подбегает официант) Пожалуйста, принесите мистеру Бонду... Джеймс, что вы будете пить? Может быть водку?
   Джеймс Бонд: (без колебаний) Да, конечно, водку с сухим "Мартини", пожалуйста!
   Официант: Будет сделано (удаляется).
   Наташа Супер: Ну, я вас теперь ненадолго оставлю, мне надо развлекать гостей.
   Джеймс Бонд: (обращаясь к Барби и Синди) Вы недавно в России?
   Барби: Только вчера прилетели.
   Джеймс Бонд: Какое совпадение! Я тоже...
   Барби: А на какой компании вы летели?
   Джеймс Бонд: На "British Airways". А вы?
   Барби: А мы на "Аэрофлоте". Летать "British Airways" для нас слишком дорого. Мы - студентки. Правда, было немножко страшно, когда машина не смогла подняться в воздух, и нас попросили покинуть самолёт. Мы просидели в аэропорту "Гатвик" два с половиной часа, представляя себе всевозможные ужасы. Потом нас снова пригласили на посадку. Нам было не по себе. Это был Ту-154. Очень обрадовались, когда приземлились в "Пулково", а там нас уже встречала Наташа.
   Джеймс Бонд: "Боинги" тоже падают. Странная вещь, когда я летел сюда, на спинке переднего кресла я различил кем-то нацарапанную почти полустёртую фразу "Tomorrow never dies". Мне даже на мгновение показалось, что это именно я сам её когда-то там нацарапал.
   Синди: А вы давно знакомы с Наташей?
   Джеймс Бонд: Нас познакомили двадцать минут назад.
   Барби: Она очень приятная, мы встретились с ней в Лондоне.
   Джеймс Бонд: А где вы остановились?
   Синди: Пока что мы живём у Наташи, но скоро переедем к учителю.
   Джеймс Бонд: Вот как? Что же вы будете изучать? Танцы? Оперное пение?
   Синди: Нет. Попробуйте угадать с третьей попытки!
   Джеймс Бонд: Практику камланий сибирских шаманов?
   Синди: Снова не угадали. Мы изучаем русский язык.
   Джеймс Бонд: Ага. Вот как! Я бы тоже хотел взять несколько частных уроков.
   Барби: Если вы скажете, где вас найти, мы спросим у нашего учителя и обязательно с вами свяжемся. И вообще...
   Джеймс Бонд: Это было бы великолепно! Я живу в гостинице "Европейская". Это в центе - прямо на Невском проспекте рядом с филармонией и Русским Музеем.
  
   Беседу прерывает подошедшая Наташа Супер.
  
   Наташа Супер: Ну, как, не скучаете? Развлекайтесь, а завтра утром я отведу вас к учителю. Он живёт здесь неподалёку - на улице Пестеля возле Летнего Сада - минут пятнадцать ходьбы. Прогуляемся вдоль каналов. Погода обещает быть чудной.
   Барби: А почему вы его не позвали сегодня на парти?
   Наташа Супер: Он очень скромный и ужасно стесняется, когда попадает в шумное общество. Раньше он был профессором университета, но влюбился в одну студенту. Очень переживал, хотел признаться ей в своих чувствах, но не решился. Вместо этого бросил работу. Теперь перебивается случайными заработками. Даёт частные уроки.
   Синди: Как интересно!
   Наташа Супер: И вообще, мне кажется, что он всё ещё девственник.
   Барби: Вау! Вот это да!
   Наташа Супер: Может быть, вам захочется его соблазнить? Ничего не буду иметь против (хитро подмигивает девушкам и, от души смеясь, отходит. Барби и Синди тоже, переглянувшись, хихикают)
   Джеймс Бонд: Вы уже осмотрели город?
   Синди: Сегодня Наташа повела нас в Кунсткамеру. Признаться, не самое лучшее место. Кошмар. Показывала нам законсервированных уродов. И всё потому, что Барби во время завтрака ляпнула сдуру, что ей нравятся фильмы ужасов...
   Джеймс Бонд: А я бы хотел сходить в "Эрмитаж". Может, пойдём вместе?
   Барби: Смотрите, там, кажется, выставляют закуски! Я ужасно проголодалась.
   Синди: И я. Даже в животе урчит.
   Джеймс Бонд: А мне хочется пить. Официант, ещё раз то же самое...
  
   Барби и Синди подходят к столу, на котором официанты расставляют угощения - бутерброды с икрой, нарезанные сыры и колбасы, жареных кроликов и уток, фрукты. Бонд, получив свой дринк и сделав глоток, отходит в сторону, вынимает мобильный телефон, осторожно оглядывается и принимается набирать сообщение, медленно произнося фразы вслух:
  
   "Всё идёт по плану. Нахожусь на парти у финнов. Был представлен Наташе Супер. Произвёл хорошее впечатление. Познакомился с Барби и Синди. Договорились общаться. Пока все новости. Агент 007".
  
  
  

СЦЕНА 2

  
   Декорация, изображающая лестничную площадку. Посередине большая двустворчатая дверь, обитая дермантином, местами продранным, с торчащей из-под него ватой. Вверху табличка с номером 50. Справа вместо звонка торчат два провода. Наташа Супер с английскими студентками подходят к двери.
  
  
   Наташа Супер: Уф, четвёртый этаж без лифта! Тяжело. Он должен нас ждать, я ему перед выходом позвонила. Сейчас будем стучать... (несколько раз ударяет ногой в дверь, ожидание) Нет, не слышит. Надо сильней... (поворачивается к двери спиной и бьёт в неё каблуком).
   Голос Доктора Оргазмуса: Иду, иду.
  
   Дверь открывается. Все трое входят вовнутрь. Когда они заходят, декорация медленно разворачивается против часовой стрелки. С обратной стороны - интерьер квартиры Доктора Оргазмуса. Большая облупившаяся батарея, старые вытертые местами обои.
   Большой неуклюжий стол со стоящим на нём аквариумом, густо заросшим водорослями и с мутной зеленовато-коричневой водой. Кроме аквариума на столе стоит закоптившийся чайник, тарелки с остатками пищи, чашки, буханка чёрного хлеба. К столу приставлено несколько стульев.
  
   Наташа Супер: Девочки, не пугайтесь - это подлинный русский колорит! Привыкайте. Так живут обычные русские преподаватели.
   Доктор Оргазмус: Здравствуй, Наташенька! Как хорошо, что ты мне учеников привела, а не то я здесь уже с голоду пухну. Только хлебом да чаем перебиваюсь. Ну, давайте знакомиться! Меня зовут Игорь. Мне сорок три года. А как зовут вас?
   Барби: Меня зовут Барбара Робинс. Мне двадцать лет. Я из Великобритании. Изучаю русский язык.
   Доктор Оргазмус: Вы впервые в России?
   Барби: Да, это моя первый приезд в вашу страну.
   Доктор Оргазмус: Надеюсь, он будет приятным!
   Барби: Спасибо.
   Доктор Оргазмус: Пожалуйста (обращаясь к Синди) А теперь вы!
   Синди: Меня зовут Синди Макгонагал. Мне тоже двадцать лет. Я учусь в университете на экономическом факультете. Хочу усовершенствовать мой русский язык.
   Доктор Оргазмус: Прекрасно. К концу наших занятий вы обе будете в совершенстве владеть языком. Я вам обещаю. Я приложу к этому все мои педагогические таланты. Жить вы будете у меня, если не возражаете. Я приготовил комнату. Цена умеренная - гораздо дешевле, чем в гостинице.
   Наташа Супер: Ну, как? Остаётесь? Игорь - человек деликатный. Вам у него будет удобно.
   Доктор Оргазмус: Я уже даже подготовил тексты для первого урока. Можем сразу начать, не откладывая.
   Барби: А у вас случайно нет этих самых... Как же это будет по-русски? Знаю только английское слово - "bed-bugs". Наташа, ты можешь перевести?
   Наташа Супер: Она спрашивает, нет у тебя клопов?
   Доктор Оргазмус: Ну что ты, Наташенька! Никаких клопов! Тараканы есть, но они не кусаются, и крыса на кухне живёт, а клопов нет.
   Барби: (пристально всматриваясь в мутное стекло аквариума) А что это у вас за рыбки такие странные?
   Доктор Оргазмус: Так то ж не рыбки! Рыбки давно подохли. Теперь у меня в аквариуме одни только лягушки живут. А это головастики - их детки. Когда они превращаются в лягушат, я хожу выпускать их в пруд Летнего Сада. Они там по вечерам такие концерты закатывают, даже сюда слышно, если окна открыть.
   Синди: Ладно, мы остаёмся.
   Барби: Главное, что нету клопов!
   Наташа Супер: Вот и отлично. Тогда я побежала, Игорь. Вечером созвонимся. Хочу сводить девочек в Мариинский театр, если билеты достану.
   Доктор Оргазмус: А что они там сейчас ставят?
   Наташа Супер: Завтра - "Лебединое озеро", а послезавтра - "Князя Игоря".
   Доктор Оргазмус: На "Князя Игоря" я бы тоже пошёл.
   Наташа Супер: Ладно, буду иметь тебя в виду. Ну, пока, мои хорошие! (целуется на прощание с Барби и Синди и уходит).
   Доктор Оргазмус: (деловым тоном) Приступим. Вот вам тексты сегодняшнего урока. Сейчас мы будем читать диалог. Значит так. Госпожа Краузе пришла на переговоры в фирму "Машторг" в Москве к господину Михайлову. Ей нужно выяснить вопросы поставки измерительных приборов К 2 из Москвы в Гамбург. Барби будет читать реплики господина Михайлова. Синди - госпожи Краузе. Начинайте.
  
   Барби и Синди читают диалог.
  
   М: Здравствуйте, госпожа Краузе. Рад приветствовать вас у нас в бюро.
   К: Здравствуйте, господин Михайлов, я тоже рада вас видеть.
   М: Раздевайтесь. Проходите. Садитесь, пожалуйста. Не хотите ли стакан сока или минеральной воды?
   К: Большое спасибо, я выпью стакан сока. Много ли у вас работы перед ярмаркой, господин Михайлов?
   М: Работы у нас всегда хватает. Что касается ярмарки, я хотел бы передать вам новые каталоги нашей фирмы.
   К: Мы их изучим с большим интересом.
   М: Приятно это слышать. Но перейдём к делу. Чем могу быть вам полезен, госпожа Краузе?
   К: В начале марта мы послали вам запрос относительно поставки измерительных приборов К 2. Вы уже выяснили этот вопрос?
   М: Ваш запрос мы передали заводу-изготовителю. Представитель завода сообщил по телефону о готовности завода поставить требуемые приборы. А что касается сроков поставки, мы готовы поставить во всех кварталах следующего года, к сожалению, кроме первого.
   К: Признаться, я не ожидала этого. Мне надо посоветоваться с моей фирмой. Они должны принять окончательное решение
   М: Прошу вас как можно скорее сообщить о решении вашей фирмы, по возможности ещё на этой неделе.
   К: К концу недели я вам сообщу о результатах моего разговора с директором фирмы.
   М: Хорошо я согласен. Всего доброго, я жду вашего звонка.
   К: Благодарю вас. До свидания.
  
   Доктор Оргазмус: Хорошо. Теперь повторяйте за мной следующие фразы (зачитывает фразы, а Барби и Синди хором за ним повторяют):
  
      -- Я очень рад вас видеть.
      -- Не хотите ли вы стакан сока?
      -- Много ли у вас работы.
      -- Работы у нас всегда хватает.
      -- Вы уже выяснили этот вопрос?
      -- Вашу просьбу мы передали заводу-изготовителю.
      -- Признаюсь, я не ожидала этого.
      -- Мне надо посоветоваться с моей фирмой.
      -- Они должны принять окончательное решение.
      -- Она сообщила ему о результатах...
  
   На последних фразах декорация начинает медленно разворачиваться в обратную сторону, скрывая актёров за дверью квартиры N 50.
  
  
  
  

СЦЕНА 3

  
   Интерьер квартиры. В центре стоит широкая кровать, покрытая розовым одеялом. На кровати лежат две обнажённые девушки. Одна из них курит. Другая читает книжку. Рядом стоит девушка с камерой. Ещё одна - с мобильным переговорным устройством для телефона - наушник и микрофон, ходит по комнате. В стороне в офисном кресле на колёсиках восседает Наташа Супер. Раздаётся телефонный звонок.
  
  
   Девушка с переговорным устройством: Hallo, can I help you? Yes, yes... All right! I'll tell them... Just a moment... (обращаясь к девушкам на кровати по-русски): Клиент из Америки. Хочет, чтобы одна из вас прижигала другую сигаретой. Что делать?
   Девушка с сигаретой: (вопросительно смотрит на Наташу Супер) Что делать?
   Наташа Супер: Надо делать то, что хочет клиент!
   Девушка с сигаретой: (обращаясь к подруге) Светка, я буду понарошку, не прикасаясь. А ты кричи, будто тебе больно. Давай! (подносит сигарету к груди напарницы, та кричит, извивается, а она тыкает её сигаретой в разные места на протяжении нескольких минут)
   Девушка с переговорным устройством: Клиент доволен. Теперь просит, чтобы ты отхлестала её фаллоимитатором. Начинай, Вероника!
   Девушка с сигаретой: (потушив окурок, берёт в руку чёрный резиновый фаллоимитатор с двумя головами и принимается хлестать им партнёршу, которая уворачивается от ударов, закрываясь руками и хихикая) Вот тебе! Вот! Грязная шлюха! Блядь! Dirty bitch! Now I am going to fuck you! Ааа...
  
   Девушки начинают кататься по кровати, целоваться и заниматься лесбийской любовью.
  
   Девушка с переговорным устройством: Всё, конец связи. Можете отдыхать.
   Наташа Супер: Ну, что, не надоели вам ещё заморские извращенцы?
   Девушка, которую прижигали сигаретой: Да нет. Даже весело как-то, когда им всякие странные фантазии в голову приходят. Хоть какое-то разнообразие. И вообще, мне эта работа нравится. Только не высыпаюсь. По утрам в институт вставать тяжело. Я иногда даже и не ложусь. Лучше совсем не поспать, чем недоспать.
   Девушка с камерой: Кто-то стучит в дверь. Открыть?
   Наташа Супер: Посмотри кто там!
   Девушка с камерой: (возвращаясь) Там под дверью какой-то бомж...
   Наташа Супер: Бомж? Хм... Сейчас я сама посмотрю (уходит и возвращается в сопровождении Доктора Оргазмуса) Да это же Игорь! Заходи, Игорь! У нас как раз пауза.
   Доктор Оргазмус: Угу. Все новые... Текучесть кадров. Угу. А где эта, как её... Лариса?
   Наташа Супер: Лариса в другой смене. Она сейчас только по выходным работает - два раза в неделю, учёбу запускать не хочет. Она отличница.
   Доктор Оргазмус: Да, студентки... Кругом одни студентки. А эта тоже вроде бы ничего, мне нравится (кивает на Веронику).
   Наташа Супер: Это Вероника.
   Доктор Оргазмус: Вероника. Хорошее имя. Пойдём! (грубо берёт Веронику за руку).
   Вероника: (испуганно) Наташа!
   Наташа Супер: Пойди с ним, крошка! Сегодня тройная оплата.
  
   Доктор Оргазмус уводит Веронику за кулисы, откуда через некоторое время начинают раздаваться громкие стоны девушки. Наташа Супер закуривает сигарету и, довольно улыбаясь, вращается в кресле.
  
  
  
  

СЦЕНА 4

  
   Помещение ночного клуба. На двух столах по бокам вытанцовывают полуголые стриптизёрши. Музыка. Толпа танцующих, в которой можно разглядеть прыгающих Синди и Барби. Доктор Оргазмус и Наташа Супер стоят со стаканами в руках у стойки бара справа.
  
  
   Доктор Оргазмус: (стараясь перекричать музыку, на ухо Наташе Супер) Сто лет не был в Мариинском театре. Спасибо, что ты меня вытащила! Давно мечтал посмотреть "Князя Игоря".
   Наташа Супер: А я опасалась, что тебе не понравится!
   Доктор Оргазмус: Понравилось, и даже очень. Правда ли, говорят, что Мариинский театр - самый лучший в мире?
   Наташа Супер: Думаю, что это неправда. Есть, например, знаменитая миланская "La Scala", Венская опера, нью-йоркская "Metropolitan Opera", Пекинская опера, московский Большой Театр...
   Доктор Оргазмус: (отмахиваясь) Ладно, не перечисляй! Согласись, они неплохо пели. Я, конечно, в этой области не специалист, но удовольствие получил.
   Наташа Супер: А как твои ученицы? Делают успехи?
   Доктор Оргазмус: Трудно сказать. По-моему надо запасаться терпением. На шею они мне пока не кидаются. С русскими всё вроде бы проще, а это ведь иностранки, даже не знаю, как к ним подступиться. Может быть, попробовать их напоить, а потом и подъехать? Чёрт его знает! Может, ты мне что-нибудь посоветуешь?
   Наташа Супер: Даже не знаю, что тебе и сказать.
   Доктор Оргазмус: Плохо, что их двое. Если бы одна была, я бы к ней ночью пристал, а к двум сразу как-то и не пристанешь. Прямо им предложить я тоже как-то не решаюсь, боюсь спугнуть. Хотелось бы на них голых хотя бы посмотреть. Скрытую камеру, что ли, у них в комнате установить? Или лучше... о, придумал! Возьми их с собою в баню!
   Наташа Супер: В какую? На Чайковского?
   Доктор Оргазмус: Да. Она ведь у нас на интернете. Вот я там на них и полюбуюсь. У меня как раз горячую воду отключили - на две недели - техническая профилактика теплотрассы. Вот ты им под это дело в настоящую русскую баньку-то сходить и предложи. Ну, как? Предложишь?
   Наташа Супер: Ну, ты и выдумщик, Игорь! Чего для тебя только не сделаешь. А девочки-то ничего - резвые кобылки, посмотри, как танцуют! Вон вокруг них уже какие-то хмыри увиваются. Не ревнуешь?
   Доктор Оргазмус: Есть немножко. Уж очень мне англичаночек попробовать хочется - узнать, какие они в постели! Вчера ночью эротический сон видел.
   Наташа Супер: Расскажи, что за сон.
   Доктор Оргазмус: Вообще-то сон странный... Козу дохлую видел.
   Наташа Супер: И ты, значит, с этой козой...
   Доктор Оргазмус: Нет, ничего я с этой козой такого не делал. Только во сне видел. Будто сижу на лавке в Летнем Саду. Рядом со мною какие-то люди незнакомые. Меня толкают, а я, в свой черёд, сидящего рядом со мной с лавки спихиваю. Нагибаюсь, чтобы ему подняться помочь и за себя извиниться. Глядь, а это не человек, а коза дохлая...
   Позвонил с утра бабке Прасковье - гадалке с Васильевского Острова. Рассказал. Она сразу же и говорит - сон, мол, у тебя эротический, Игорёк! А что именно предвещает - не знаю. На картах погадать надобно. Заезжай как-нибудь вечерком - я тебе пасьянчик на червях раскину. Сразу же что и к чему ясно станет.
   Наташа Супер: Поедешь?
   Доктор Оргазмус: Воздержусь, наверное. В последнее время суеверным стал.
   Наташа Супер: Может, и мы с тобой потанцуем?
  
   Доктор Оргазмус отставляет стакан, и они с Наташей Супер присоединяются к танцующим.
  
  
  
   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

СЦЕНА 1

   Номер Бонда в гостинице "Европейская". В номере Бонд и финская разведчица Эйна Лаймонен.
  
  
   Эйна Лаймонен: И так, Бонд, что же вам удалось сделать за первую неделю вашего пребывания в России?
   Джеймс Бонд: Признаться откровенно, не так уж и много. Пока что я познакомился всего лишь с Наташей Супер и с британскими туристками.
   Эйна Лаймонен: Ну, в этом, можно сказать, была исключительно моя заслуга.
   Джеймс Бонд: Да, на Доктора Оргазмуса пока выйти не удалось, но мне пришлось потратить не мало сил на изучение русской порнографической литературы и на просмотр видеофильмов. Я посетил шесть ночных клубов, переспал с четырьмя проститутками, побывал в секс-шопе доктора Щеглова...
   Эйна Лаймонен: Что за чушь, Бонд! Вы же понимаете, что доктор Щеглов и Доктор Оргазмус - это не одно и то же? Доктор Оргазмус - опаснейший международный порно-король, подрывающий устои мировой экономики, а доктор Щеглов - шут гороховый, пытающийся продавать русским по бешеным давно вышедшее на Западе из моды бельё-дессу для стриптизёрш пип-шоу. Вы должны действовать, Бонд! А вы развлекаетесь! Мне кажется, спать с проститутками не было никакой профессиональной необходимости. Что вам это дало?
   Джеймс Бонд: Довольно много. Например, я выяснил, что все проститутки, стоящие по ночам на Старо-Невском и Суворовском проспектах подчиняются так называемой "сучьей конторе", расположенной на 3-ей Советской улице.
   "Сучья контора" - это своего рода диспетчерская, координирующая данный бизнес и контролируемая непосредственно неким Игорем Тарасовым, известным нам под именем Доктор Оргазмус.
   Эйна Лаймонен: Ерунда. Для нас давно уже не тайна, что все нити российской порно-индустрии сходятся в одни руки.
   Джеймс Бонд: Но я хотел выяснить, есть ли здесь конкуренция?! Какие-нибудь тайные враги или некая преступная группировка, заинтересованная в том, чтобы устранить монополию в данной области.
   Эйна Лаймонен: Бонд, неужели вы настолько наивны! Все заинтересованные лица и преступные группировки, в их числе казанская и ярославская, давно уже лежат на Большеохтинском кладбище. У Доктора Оргазмуса нет и не может быть никаких конкурентов! В этом вы можете не сомневаться.
   Джеймс Бонд: Чёрт побери, мне хочется напиться! Похоже, на трезвую голову здесь нам ничего не придумать. У меня есть водка.
   Эйна Лаймонен: Думаю, это мало что даст. Но, по крайней мере, мы достаточно приятно проведём вечер. Наливайте!
  
   Бонд достаёт водку и стаканы, и они с Эйной принимаются пить.
  
   Джеймс Бонд: У вас красивые глаза, Эйна.
   Эйна Лаймонен: Спасибо за комплимент.
   Джеймс Бонд: Пожалуйста.
   Эйна Лаймонен: А волосы?
   Джеймс Бонд: Волосы тоже красивые.
   Эйна Лаймонен: Правда?
   Джеймс Бонд: Да. Странно, что вы не замужем!
   Эйна Лаймонен: Ничего странного, Бонд. Вы ведь знаете нашу национальную трагедию! Финские мужчины...
   Джеймс Бонд: Ах, да! Упусти из виду! Финские мужчины предпочитают оленей. Неужели финские женщины действительно настолько холодны? Кроме того, мне трудно себе представить, как можно делать секс с лапландским оленем!
   Эйна Лаймонен: С лапландским оленем? Хм...
   Джеймс Бонд: Да. Именно.
   Эйна Лаймонен: Ну... Представьте себе, что я - лапландский олень!
   Джеймс Бонд: Не могу, для этого я ёщё недостаточно много выпил.
   Эйна Лаймонен: Тогда давайте выпьем ещё.
   Джеймс Бонд: Давайте.
   Эйна Лаймонен: А теперь?
   Джеймс Бонд: Всё равно не могу. Не получается. Фантазии не хватает.
   Эйна Лаймонен: Тогда выпьем ещё (пьют) Может, теперь?
   Джеймс Бонд: Всё равно не могу. У оленя должны быть рога, а у вас, Эйна, их нет!
   Эйна Лаймонен: Ах! Если дело только за этим, то вот вам рога (вскакивает и, скрестив над головой руки с растопыренными пальцами, изображает оленьи рога).
   Джеймс Бонд: Вот теперь, по-моему, получается! (тоже вскакивает и бросается на Эйну-оленя)
  
   Эйна уворачивается и отбегает. Бонд сначала гоняется за нею вокруг стола, а затем преследует по всему номеру. Наконец, он её ловит и заваливает на кровать. Эйна вырывается.
  
   Эйна Лаймонен: Нет, с оленями это делают не так!
   Джеймс Бонд: А как же?
   Эйна Лаймонен: Вот так (задирает юбку, снимает трусы и становится на четвереньки)
  
   Джеймс Бонд в свою очередь торопливо раздевается, тоже становится на четвереньки и подползает к Эйне, обхватывает её сзади руками и запихивает в неё свой член.
  
   Джеймс Бонд: О, как я понимаю финских мужчин. Секс с оленем - это не так уж и плохо! Ооооо...
  
  

СЦЕНА 2

  
   Женская баня. Со всех сторон напускается искусственный пар. Повсюду расхаживают голые тётки с вениками и с тазиками, некоторые расслабленно лежат на полатях. Одна толстая намыливает другую - тощую. На сцену выходят Барби, Синди и Наташа Супер.
  
   Синди: Как странно, мы ведь ещё ни разу не были в русской бане!
   Барби: Ого, здесь такая экзотика! А запах... Чем же здесь так отвратительно пахнет? Плесенью? Потом? Испражнениями? Уф...
   Наташа Супер: Пожалуй, и тем, и другим, и третьим. Не обращай внимания. Это так называемый русский дух!
   Синди: Скажи, Наташа, а русский дух и русская душа, разве это не одно и то же?
   Наташа Супер: Нет, это две прямые противоположности. Вам, англичанам, это понять сложно. В вашем языке нет категории рода, а у нас есть. Так вот. Душа в русском языке женского рода, а дух - мужского. В этом-то вся и разница!
   Барби: А какая разница между женщиной и бабой?
   Наташа Супер: Та же, что между мужчиной и мужиком.
   Синди: А какая же разница между мужчиной и мужиком?
   Наташа Супер: Та же, что между женщиной и бабой.
   Синди: Наташа, ты шутишь!
   Наташа Супер: Ничуть. Вот обрати внимание на эту толстую, которая намыливает тощую, и скажи, как, по-твоему, это женщина или баба?
   Синди: Баба.
   Наташа Супер: А тощая?
   Синди: Тоже баба.
   Наташа Супер: А теперь посмотри на меня!
   Синди и Барби: (смеются)
   Наташа Супер: Хотите, я вас веником постегаю? (берёт веник и хлещет смеющихся девушек)
  
   На другой конец сцены Доктор Оргазмус выносит стул, ставит, садится, открывает ноутбук и устанавливает его у себя на коленях. Всматривается в экран, нажимает какие-то клавиши.
  
   Доктор Оргазмус: Вот они. Уже на месте. Куколки. Вместе с Наташей. Так-с подключение... смотрим статистику сайта...
   Угу-гу... недурственно... 425 тысяч пользователей по всему миру на настоящий момент в сети. Счётчик крутится, деньжата капают! Неужели русская баня может представлять такой интерес? Какая же у них там за границей жизнь скучная!
   Надо будет послать ребят, чтобы установили скрытые камеры в общественном туалете на Московском вокзале. Это же просто золотое дно! Эльдорадо! Причём одна камера обязательно должна быть спрятана в унитазе. Есть сейчас такие камеры - совсем крошечные. А другая пусть даёт общий план... или вид сбоку...
  
   Пауза, во время которой Доктор Оргазмус молча наблюдает за происходящим на экране.
  
   Какие же они всё-таки хорошенькие! Куколки вы мои, куколки! Породистые, гладенькие, беленькие... (расстёгивает штаны и достаёт член, мастурбирует) Наташа давече удачное словечко выдумала - "кобылки". Только вот как мне этих кобылок-то захомутать и объездить?
   Боюсь, силой брать придётся! А что делать? Иного выхода не остаётся. Время поджимает. Им уже домой возвращаться скоро. Стоп, они о чём-то заговорили... угу... надо бы звук немного подзумить. Вот так хорошо - каждое слово слышно...
  
   Наташа Супер: Девочки, а вы уже секс с русскими мужчинами попробовали?
   Синди: Не привелось как-то.
   Наташа Супер: Что так? Ни с чем и уедете?
   Барби: Что делать? Может быть, в следующий раз. Теперь уже не успеть.
   Наташа Супер: А как насчёт Игоря? Может быть - с ним? Прощальная ночь с любимым учителем. Russian in Bed. Русский язык в постели. Последний завершающий урок интимной лексики. Как вам идея? А?
   Барби: С ним - ни за что! Он такой ужасный зануда! Чему он сможет нас научить? (копируя интонации Доктора Оргазмуса) "Госпожа Краузе пришла на переговоры в фирму "Машторг" в Москве к господину Михайлову. Ей нужно выяснить вопросы поставки измерительных приборов К 2 из Москвы в Гамбург..." Фу! Надоел он нам с его скучными текстами! А какой он внешне? Как одевается? Представить противно! Мне даже на улице было бы стыдно с ним рядом пройтись, а не то что бы в постель лечь!!
   Наташа Супер: Ну, ты, милая, слишком строга! Как знать, возможно, он интересный любовник?
   Барби: Немедленно прекрати, не то меня сейчас вытошнит!
  
   Доктор Оргазмус в бешенстве вскакивает со стула с ноутбуком в руках.
  
   Доктор Оргазмус: Ах ты, гадкая сучка! Я тебе покажу, какой я в постели! Я буду ебать тебя во все дыры, пока ты не запросишь пощады! Но пощады не будет! После меня тебя будут ебать мои боди-гарды! А после моих боди-гардов я буду ебать тебя снова!
   Всё, решено - я возьму их силой! Сразу же после последнего урока. Потом отвезём их на дачу в Гатчину, и будем там развлекаться, пока не надоест. А когда надоест - вынудим к занятиям проституцией - будем предоставлять их специальным клиентам за особую колбасу. Настоящих молоденьких англичаночек! Отличный товар! Паспорта отнимем, будем держать под охраной. Вот тогда-то вы у меня и попляшете!
  
   Доктор Оргазмус прячет член, застёгивает брюки, со злостью захлопывает ноутбук, пинает ногой стул и удаляется за кулисы.
  
   Наташа Супер: Не отправиться ли нам в какой-нибудь ресторанчик? После баньки что-то аппетит разыгрался. Покушаем и водочки выпьем. Я приглашаю.
   Синди: Ой, неудобно, Наташа, вечно ты нас приглашаешь!
   Наташа Супер: Вы мои гости, так что, не берите в голову.
   Барби: Как здорово, что мы тебя тогда в пабе встретили!
   Наташа Супер: Всё, одеваемся и идём!
  
   Все трое неторопливо одеваются и уходят.
  
  

СЦЕНА 3

  
  
   Справа дерево. Под деревом скамейка. На скамейке сидит Джеймс Бонд. Посредине сцены дверь Доктора Оргазмуса и лестничная клетка. Бонд нетерпеливо поглядывает на часы. Встаёт, прохаживается взад и вперёд. Он явно нервничает.
  
   Джеймс Бонд: Почему же они не идут? Урок должен был закончиться полчаса назад. В чём же дело? Ведь мы договорились пойти в Эрмитаж! Это же последний шанс для Барби и Синди! Сегодня вечером они улетают в Лондон.
   Ну, где же они? Ладно, жду ещё несколько минут, и отправляюсь на поиски. Адрес мне известен. Возможно, с ними что-то случилось. Моя интуиция подсказывает мне, что им угрожает беда. Необходимо действовать. Дольше тянуть нельзя! Доктор Оргазмус слишком опасен... (ещё раз смотрит на часы) Да, в Эрмитаж мы, пожалуй, не успеваем...
  
   Встаёт со скамейки и направляется к квартире N 50. Стучит. Никакого ответа. Стучит настойчивей и сильнее. Налегает на дверь, пытаясь выбить её плечом. Неожиданно дверь поддаётся, и Бонд влетает вовнутрь. Декорация медленно разворачивается вокруг своей оси.
   Зрителю предстаёт следующая картина - Синди, связанная по рукам и ногам, сидит на стуле. Её рот заклеен широкой полоской пластыря. Барби прикована наручниками к батарее. Она голая. Из-за того, что ей приходится стоять в неудобной позе, виден только её зад. Джеймса Бонда держат под руки два здоровенных молодчика. Доктор Оргазмус, скрестив на груди руки, стоит сбоку.
  
   Доктор Оргазмус: Здравствуйте, Бонд! Вот мы и познакомились. Наслышан, наслышан... Агент 007. Но на сей раз вас, кажется, постигла досадная неудача. Девочкам мы найдём достойное применение, а вас, Бонд, как это ни прискорбно звучит, придётся ликвидировать. Иных вариантов, к сожалению, нет.
   Но сперва я дам вам возможность насладиться замечательным зрелищем, как я буду насиловать Барби. Да, вот эту самую длинноногую красавицу Барби, заграничную куколку, прикованную наручниками к моей ржавой облупленной батарее! Прямо здесь и сейчас. Не закрывайте глаза, Бонд! Смотрите! (Барби издаёт какое-то странное мычание и поворачивает лицо, её рот тоже заклеен пластырем).
   Джеймс Бонд: Ты этого не сделаешь, негодяй! Не смей!
   Доктор Оргазмус: А кто может мне помешать? Вы, Бонд, в надёжных руках. Толик и Юра - мои телохранители, обученные всем тонкостям боевых искусств. У вас нет шансов, Бонд! Смотрите же, как я достаю мой хуй!
   Мой толстый, красный, налившийся кровью и пахнущий гормонами хуй! Сейчас я засажу его в Барби! Ай! Она, оказывается, ещё и брыкается! Во, стерва! Юра, подержи ей, пожалуйста, ноги!
  
   Юра бросается выполнять приказание своего босса, полностью передав Бонда на попечение Толика.
  
   Джеймс Бонд: Грязные подонки! Мерзавцы! Не смейте к ней прикасаться!
   Доктор Оргазмус: Толик, залепи ему рот пластырем!
  
   Толик ослабляет хватку, чтобы полезть одной рукой в карман за пластырем, что даёт возможность Бонду бросить его через бедро. Толик падает. Юра кидается на помощь, но получает прямой нокаут от Бонда. Доктора Оргазмуса, беспомощно стоящего со спущенными штанами, агент 007 бьёт коленом в пах.
  
   Доктор Оргазмус: Ооо! Ааа! Что ты сделал, мудак? (хватается обеими руками за гениталии) Да ты же, козёл, мне яйца отбил!
  
   Бонд ударяет ребром ладони скорчившегося от боли Оргазмуса по шее. Тот падает. Тогда он пинает пытающегося подняться Толика ногой. Толик тоже падает, держась рукой за сломанный нос. Бонд поворачивается к Синди и начинает её развязывать.
  
   Джеймс Бонд: Скорей, надо спешить пока они не пришли в себя! Где паспорта и билеты? (срывает Синди со рта пластырь)
   Синди: У нас в комнате. Я сейчас принесу (выбегает).
  
   В это время Бонд пытается освободить рыдающую Барби, но раскрыть наручники ему не удаётся. Поэтому он отрывает их вместе с батареей. Появляется Синди с паспортами в руке.
  
   Джеймс Бонд: Бежим!
  
   Они выбегают на улицу. Бонду приходится нести батарею. В парке у лавочки они останавливаются. Переводят дух. Синди срывает Барби со рта пластырь. Бонд куском кирпича разбивает наручники. Декорация разворачивается в обратную сторону, скрывая интерьер квартиры N50.
  
   Барби: Как же я теперь голая? О, ужас!
   Джеймс Бонд: Ничего. Главное, что у тебя есть билет и паспорт!
   Барби: Но мои вещи! Как я пойду по улице? Как поеду в аэропорт?
   Джеймс Бонд: Я отдам тебе свою рубаху и брюки, а сам вернусь в гостиницу в пиджаке и в трусах.
  
   Он снимает с себя брюки и рубашку и передаёт Барби, которая их надевает.
  
   Синди: Кто бы мог подумать, что скромный учитель Игорь на деле окажется таким страшным человеком, самым настоящим монстром?!
   Джеймс Бонд: Никакой он не учитель! Это же Доктор Оргазмус - сексуальный маньяк и русский порно-король!
   Синди: Откуда вы всё это знаете, Бонд?
   Джеймс Бонд: Именно из-за него я и приехал в Россию!
   Барби: Почему же вы нас заблаговременно не предупредили?
   Джеймс Бонд: Я не мог. У меня был приказ молчать.
   Синди: А что же Наташа? Она ничего не знала?
   Джеймс Бонд: Наташа - его правая рука. Она специально всё так подстроила, заманив вас к нему, чтобы он попробовал английских девушек. Это она хитроумно всё придумала.
   Барби: Получается... (короткая пауза) О, мой Бог! Я до сих пор не могу прийти в себя и до конца всему этому поверить! Неужели Наташа... как же она могла?
   Джеймс Бонд: Надеюсь, он ничего не успел вам сделать?
   Барби: Слава Богу! Я отбивалась ногами, а потом подоспели вы...
   Джеймс Бонд: Думаю, вам лучше отправиться в аэропорт.
   Синди: А как же вы, Бонд? Что станется с вами?
   Джеймс Бонд: Я пока остаюсь. Даст Бог, свидимся в Лондоне!
   Барби: Спасибо вам, Бонд! Значит, вы всё-таки настоящий Джеймс Бонд!
   Синди: Агент 007...
   Джеймс Бонд: Ну, вам пора! Вот деньги. Ловите такси.
  
   Барби и Синди обнимают Бонда и принимаются размахивать руками, останавливая такси. Бонд поворачивается и уходит. Занавес закрывается. На голубом фоне изображены белые облака.
  
   Голос стюардессы: Дамы и господа! Самолёт авиакомпании "Аэрофлот", совершающий регулярный рейс Санкт-Петербург - Лондон, выполнил посадку в британском аэропорту "Гатвик". Экипаж желает вам всего доброго! Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки двигателей и не забывайте вещи в салоне!
   Голос Синди: Мы дома!
   Голос Барби: (переходящий в рыдания) Мы спасены... спасены!!!
  
  

СЦЕНА 4

  
   Занавес открывается. Надпись - "Гостиница "Европейская". Под ней расположена стойка, за которой стоит портье, на стене висят ключи от гостиничных номеров. Бонд в трусах и пиджаке подходит к стойке. Портье окидывает его с ног до головы участливым взглядом.
  
  
   Портье: Неприятности, мистер Бонд? Раздели в метро? Что ж, бывает...
   Джеймс Бонд: Ключ, пожалуйста!
  
   Портье передаёт ему ключ. Джеймс Бонд отходит.
  
   Портье: Простите, мистер Бонд!
   Джеймс Бонд: (оборачиваясь) В чём дело?
   Портье: Для вас записка!
   Джеймс Бонд: Записка?
   Портье: Да, только что принесли. Вот (передаёт Бонду сложенный вчетверо лист)
   Джеймс Бонд: Спасибо.
  
   Отходит на несколько шагов и вслух читает:
  
   "Многоуважаемый супер-агент! Вашим сегодняшним поступком, превосходящим по гнусности и вероломству все предыдущие, вы нанесли урон не только чести и достоинству моей скоромной персоны, но и всей стране, гостем которой вы являетесь и гостеприимством которой бесстыдно злоупотребляете.
   Я вынужден призвать вас к ответу. Вы вызываетесь на дуэль. Фехтование на хуях. Место и время поединка вам сообщат дополнительно по SMS на номер вашего мобильного телефона. До скорой встречи на поле брани! Ваш покорный слуга, Д.О."
  
   Хм! Фехтование на хуях? Что же это такое? Я никогда об этом раньше не слышал! В разведшколе нас учили фехтовать на рапирах, на шпагах, на я японских деревянных мечах... Но на хуях... что-то не припомню... Фехтование на хуях! (задумчиво оттягивает резинку трусов и заглядывает внутрь)
  
   Портье в свою очередь, перегнувшись через стойку, любопытно пытается заглянуть в трусы Джеймса Бонда. Бонд отворачивается. Уходит.
  

ЭПИЛОГ

   На сцене появляется голый Бонд. Он неуверенно озирается вокруг, нервно теребя член руками. В момент, когда он оборачивается, всматриваясь куда-то за кулисы, с другой стороны медленно выезжает огромный бутафорский хуй на колёсах, который катят Толик и Юра.
   Заметив появившийся хуй, Бонд вздрагивает и отступает назад. Хуй неумолимо приближается. Неожиданно он издаёт несколько громких выстрелов, создающих небольшие облачка дыма. Бонд несколько раз комично подпрыгивает, уворачиваясь от пуль, а затем в панике убегает.
   Толик и Юра разворачивают хуй к зрительному залу, и слышится ещё один выстрел. Откуда-то сверху, словно гром с ясного неба, раздаётся усиленный громкоговорителем голос Доктора Оргазмуса.
  
  
   Доктор Оргазмус: Миссия невыполнима! Ха-ха-ха... (заливается гомерическим хохотом)
  
  

к о н е ц

  
  
  
  

АДСКИЙ ОГОНЬ

или

ОТКРОВЕНИЕ ГАНТЕНБАЙНА

  
  

(пьеса)

  
  
  
   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
  
   Карин Колер - корреспондент австрийского радио и телевиденья (ORF) в Москве
   Уточкин - московский интеллектуал, близкий друг Карин Колер
   Ингеборг Бахман - австрийская писательница-феминистка
   Макс Фриш (Гантенбайн) - швейцарский писатель
   Генрих Бёлль - немецкий писатель
   Официант, девушка, пожарники,
   санитары, врачи, статисты
  
  

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

СЦЕНА 1

  
   Посередине сцены стоит кровать. На стене висит карта Австрии. Рядом с кроватью на столике бутылка пива. В кровати Уточкин и Карин Колер занимаются любовью. Карин восседает верхом на Уточкине, интенсивно двигаясь взад и вперёд. Какое-то время слышны только стоны и вздохи.
  
   Карин Колер: Знаешь, ты - такой кошмар!
   Уточкин: Я - кошмар?
   Карин Колер: Да - кошмар!
   Уточкин: Нет - это ты кошмар!
   Карин Колер: Нет - ты!
   Уточкин: Это почему же я - кошмар?
   Карин Колер: (поднимаясь) Я больше так не могу! За целый день на работе набегалась, крутилась как белка в колесе, - мы сегодня три репортажа сделали - о выборах, о крушении авиалайнера ТУ-154 компании "ТРАНС-АЭРО" и интервью с губернатором Нижегородской области. Я устала!
   Уточкин: Давай я тогда тебе в рот кончу.
   Карин Колер: Нет! Я это не сделаю!
   Уточкин: Для тебя это что - принципиально?
   Карин Колер: Да, я этого никогда никакому мужчине не делала и тебе, Уточкин, тоже делать не буду!
   Уточкин: (усаживаясь) Объясни, почему?
   Карин Колер: Не хочу, и всё!
   Уточкин: Просто ты ни разу не пробовала, а это вкусно. Попробуй! (берёт её за руку)
   Карин Колер: Не буду! (вырываясь) Отстань!
   Уточкин: Ну, попробуй!
   Карин Колер: Отстань!
   Уточкин: Может, понравится?
   Карин Колер: Не понравится!
   Уточкин: А ты попробуй! Для начала просто лизни. Ну?
   Карин Колер: Ладно (быстро наклоняется и также быстро разгибается), доволен?
   Уточкин: Первый шаг сделан. Теперь нужно сделать второй. Как говорит немецкая пословица - "эbung macht den Meister" - тренировка делает мастера.
   Карин Колер: Я же сказала, что не буду!
   Уточкин: Тогда сделай рукой. Ты же знаешь, что с эрекцией мне не заснуть.
   Карин Колер: Хорошо (нагибается).
   Уточкин: Прекрасно. А теперь в рот. Вот так, так. Хорошо. У тебя получается. Так, так. замечательно. Не останавливайся, я сейчас кончу. Будь внимательна и сразу глотай.
   Карин Колер: (отдёргивая голову) Нет!
   Уточкин: (притягивая её к себе) Давай! Давай! Оооо...
  
   Карин закашливается и отворачивается в сторону. Уточкин хлопает её по спине.
  
   Уточкин: Что, подавилась?
   Карин Колер: Противно! Вкус такой неприятный - солёный!
   Уточкин: А ты запей пивом (протягивает руку к столу и берёт бутылку)
   Карин Колер: (делая жадный глоток) Теперь нормально.
   Уточкин: Вот видишь, а ты боялась!
   Карин Колер: Знаешь, у тебя один только секс в голове! Нельзя же так! Лучше бы поговорил о чём-нибудь умном!
   Уточкин: Как-то ничего на ум не приходит.
   Карин Колер: А ты напрягись!
   Уточкин: (демонстративно кряхтя) Подожди... Сейчас я напрягусь! (громко искусственно тужится, издавая смешные звуки) Сейчас, сейчас...
   Карин Колер: Ну? Давай!
   Уточкин: Оп! Есть! Кажется, придумал! Давай поговорим об Ингеборг Бахман!
   Карин Колер: (обрадовано) Давай! Ты читал её книги?
   Уточкин: Читал. Одну - роман "Малина".
   Карин Колер: Ну и как?
   Уточкин: Никак.
   Карин Колер: Не понравился?
   Уточкин: Нет.
   Карин Колер: Почему?
   Уточкин: Безграмотнейшее произведение.
   Карин Колер: Вот как! Чем же?
   Уточкин: Всем! В нём нет ни сюжета, ни стиля. Не пойму, почему Ингеборг Бахман так знаменита? Ведь кроме "Малины" она не написала ни одной другой книги!
   Карин Колер: Да, это правда, она опубликовала только один роман, но она писала ещё стихи, рассказы и радио-пьесы. А ещё она дружила со многими известными немецкоязычными писателями, такими как Макс Фриш и Генрих Бёлль.
   Уточкин: Стоп! Теперь я, кажется, начинаю просекать, в чём тут дело. Она с ними спала?
   Карин Колер: Фу, какой же ты грубый!
   Уточкин: Отвечай! Она с ними спала?
   Карин Колер: (раздражённо) Да, она жила с Максом Фришем. А с Генрихом Бёллем они просто встречались.
   Уточкин: (радостно) Я угадал! Теперь мне всё ясно. Можешь не продолжать.
   Карин Колер: Дурак! Тебе этого не понять! Какой ты примитивный!
   Уточкин: Я не примитивный. Я - наивный. Я-то по своей наивности думал, что я чего-то недопонимаю в литературе. Ломал себе голову. Дурацкий роман её два раза перечитывал, пытаясь в нём какие-то скрытые закодированные смыслы найти, а ними там, как оказывается, и не пахло! На самом деле всё проще! Потрахалась с известными писателями и сама стала известной писательницей!
   Карин Колер: Снова ты всё сводишь к сексу! Может быть, поговорим ещё о деньгах? Тебя же волнуют только эти две вещи - деньги и секс!
   Уточкин: Ладно, давай поговорим о деньгах!
   Карин Колер: Нет, давай уж говорить об Ингеборг Бахман!
   Уточкин: Хорошо. Только без денег здесь всё равно не обойтись!
   Карин Колер: При чём здесь деньги?
   Уточкин: Как - причём? Вот ты мне вчера показывала новые австрийские евро-монеты. На монете в один евро изображён Моцарт, а на монете в два евро - писательница Ингеборг Бахман.
   Карин Колер: Ах, это?
   Уточкин: Ага... А теперь скажи, неужели для вас, австрийцев, Бахман в два раза ценнее Моцарта?
   Карин Колер: Отчасти, наверное, да.
   Уточкин: Всё ясно!
   Карин Колер: Ничего тебе не ясно. У Ингеборг Бахман была необычная судьба. Ты ведь знаешь, что она сгорела живьём во время пожара?
   Уточкин: Знаю, в Риме. Она много курила и заснула, забыв потушить сигарету.
   Карин Колер: Такова официальная версия её смерти. Но мне известно кое-что ещё. Я могу рассказать тебе эту историю, если ты твёрдо пообещаешь мне не вставлять свои глупые реплики. После этого ты, надеюсь, поймёшь, что скрытых смыслов и глубины у неё в романе более чем достаточно. Только, чур, не перебивать! Обещаешь?
   Уточкин: (заинтриговано) Да, обещаю.
   Карин Колер: Я писала свою диссертацию о Максе Фрише...
   Уточкин: Интересно...
   Карин Колер: Молчи! Ты же обещал не перебивать. Значит так, я писала свою диссертацию о Максе Фрише. Мой профессор сказал мне, что в Швейцарии живёт племянница писателя, и что мне было бы неплохо с ней встретиться. Я разыскала её адрес в Лозанне и телефон, позвонила, и мы договорились, что я приеду. От университета я получила травел-грант и отправилась в Швейцарию.
   Племянница Фриша оказалась приятной голубоглазой старушкой. Она поселила меня у себя в доме, и мы с ней много беседовали о литературе долгими осенними вечерами. Однажды, уже перед самым моим возвращением в Вену, она спросила меня: "Карин, а вы знаете всё о Максе и Ингеборг?" "Я читала о том, что они жили вместе после того, как он развёлся со своей первой женой Констанцией фон Майенбург, но они так и не поженились" - ответила я и тут же задала встречный вопрос - "а вы не знаете, почему?" "Знаю" - загадочно ответила она, - "но это длинная история, моя дорогая" "Прошу, вас, расскажите мне хоть что-нибудь, что не описано в сухих официальных биографиях. Ведь по вашему лицу я вижу, что вам что-то известно" "О, да" - заулыбалась старушка, - "это была большая любовь"...
   Она замолчала, будто бы колебалась, не зная, как поступить, затем встала, вышла из комнаты и быстро вернулась, держа в руке небольшую тетрадь. "Вот" - сказала она, - "вы можете прочитать это сегодня ночью, а завтра утром верните мне, и уезжайте. Макс в своём завещании запретил публиковать этот текст. Я его понимаю. Всё это чересчур лично. Ну, идите же к себе, читайте!"
   Придя в свою комнату, я торопливо открыла тетрадь. Это было что-то вроде дневника, ведшегося с перерывами в течение пятнадцати лет. Дневник назывался - "Откровение Гантенбайна"...
  
  
  

СЦЕНА 2

   Средняя часть сцены начинает медленно разворачиваться, открывая скрытую с другой стороны кровать, на которой лежит австрийская писательница Ингеборг Бахман. На австрийской писательнице Ингеборг Бахман лежит швейцарский писатель Макс Фриш. На стене висит репродукция картины Пабло Пикассо "Герника". Макс Фриш издаёт громкий протяжный крик.
  
   Макс Фриш: А-ааааааааааааааааааааа!
   Ингеборг Бахман: Ты уже всё?
   Макс Фриш: Да.
   Ингеборг Бахман: Ох, как хочется курить! Будто бы сто лет не курила! (достаёт сигарету из пачки, валявшейся на кровати, и закуривает) Как хорошо! Я - снова я. Мне кажется, что в сексе я непостижимым образом теряю себя. Это какое-то истерическое отчаяние. Странно, я ведь не истеричка и не пессимистка. Не пойму, отчего это! (пауза)
   Макс Фриш: Ингеборг!
   Ингеборг Бахман: Что?
   Макс Фриш: Я хочу, чтобы у нас были дети.
   Ингеборг Бахман: Глупости, Макс! Ты пьян...
   Макс Фриш: Нет, я не пьян. Я серьёзно.
   Ингеборг Бахман: Макс, я не хочу детей!
   Макс Фриш: Ингеборг...
   Ингеборг Бахман: Что?
   Макс Фриш: Выходи за меня замуж!
   Ингеборг Бахман: Прекрати этот вздор! Мы же взрослые люди!
   Макс Фриш: Но, послушай! (берёт её за плечо)
   Ингеборг Бахман: Отстань! (стряхивает его руку)
   Макс Фриш: Я тебя люблю!
   Ингеборг Бахман: Ты рассуждаешь категориями буржуазного общества.
   Макс Фриш: Разве любовь относится к каким-либо категориям?
   Ингеборг Бахман: Ты сегодня невыносим!
   Макс Фриш: Прости, мне всего лишь хочется разобраться в наших с тобой отношениях.
   Ингеборг Бахман: Ты чем-нибудь недоволен?
   Макс Фриш: Возможно...
   Ингеборг Бахман: (гасит сигарету и закуривает новую) Я видела, как ты за мною следил... (вздыхает) Макс, это неинтересно. Запомни раз и навсегда - я буду делать, что захочу, встречаться с кем захочу и когда захочу! В независимости от того, следишь ты за мной или нет! Ясно?
   Макс Фриш: (тихо) Да...
   Ингеборг Бахман: Генри тебя тоже заметил. Ты смешон!
   Макс Фриш: Ну и пусть. Нужно уметь быть смешным, чтобы писать серьёзные вещи. Я задумал новый роман. И ты будешь его героиней. Только под другим именем, ты будешь там актрисой и моей женой. Я хочу подарить эту книгу тебе. Она будет о нас.
   Ингеборг Бахман: Актрисой? Ха... А кем тогда будешь ты?
   Макс Фриш: Я буду слепым. Вернее, я буду притворяться слепым, чтобы не замечать твоих измен и в то же самое время иметь возможность удобнее следить за тобой, за каждым твоим шагом. Я буду ходить с повязкой слепого на рукаве, с тростью в руке, натыкаясь на людей и предметы...
   Ингеборг Бахман: Слепой, который подглядывает...
   Макс Фриш: Да, именно подглядывает! Это будет новое слово в литературе. У нас в Швейцарии во французских кантонах извращенцев, подглядывающих в общественных уборных, на сленге называют "войерами" или "вуаристами". Моя книга будет первым вуаристическим произведением. Когда-нибудь через много лет это станет модным. Вуаризм сделается одним из множества "измов" наряду с футуризмом и сюрреализмом...
   Ингеборг Бахман: И тогда тебе дадут Нобелевскую премию посмертно...
   Макс Фриш: Нобелевские премии не дают посмертно.
   Ингеборг Бахман: Знаю... (закуривает следующую сигарету) А ты хотел бы её получить?
   Макс Фриш: Нет, не хотел бы.
   Ингеборг Бахман: Почему?
   Макс Фриш: Потому что я слишком консервативен. Мне её просто-напросто не дадут. Я в этом абсолютно уверен.
   Ингеборг Бахман: А я бы хотела её получить. Очень бы хотела. Это моя заветная мечта. Конечно, я пока ещё не написала ни одного крупного произведения, как ты, но я обязательно напишу, не зря ведь критика называет меня надеждой австрийской литературы.
   Я тоже когда-нибудь напишу роман, героиней которого буду я. Я придумаю себе какого-нибудь любовника-славянина. Русского. Когда я училась в университете в Вене, там стояли русские войска, и у меня было несколько русских. Поэтому мой герой будет русским. Хотя, нет...
   Русским ему никак быть нельзя, русских у нас в Австрии ненавидят, память о войне и оккупации всё ещё свежа. Скорей всего, он будет у меня венгром, словаком или югославом, но имя у него обязательно будет русским. Иван! Я назову его Иван.
   А, может быть, у меня в романе будет два главных героя - два моих любовника?! И, если первого я назову жёстким грубым именем Иван, то второму я дам имя какого-нибудь прекрасного цветка или сладкой лесной ягоды. Посмотрю в словаре все названия цветов и ягод по-русски или по-югославски и выберу самое красивое...
   Макс Фриш: Выходи за меня замуж!
   Ингеборг Бахман: Нет!
   Макс Фриш: Умоляю тебя - выходи!
   Ингеборг Бахман: Нет! Нет и ещё раз нет! Довольно! Давай лучше поговорим о твоём новом романе. Твой главный герой, то есть ты, ты уже выбрал себе подходящее имя?
   Макс Фриш: Да, я назову себя Гантенбайн.
   Ингеборг Бахман: Гантенбайн. Какое удачное имя! А как ты назовёшь свой роман?
   Макс Фриш: Свой роман я назову также.
   Ингеборг Бахман: Макс...
   Макс Фриш: Дорогая, ты выйдешь за меня замуж?
   Ингеборг Бахман: Макс, у меня закончились сигареты. Ты не мог бы спуститься вниз, мне самой лень одеваться...
  
   Макс Фриш молча встаёт, одевается и выходит.
  
  
  

СЦЕНА 3

  
   Декорация панорамы города. Церковь, дома, деревья, мосты...
   Немного в стороне вывеска - "Кафе" и несколько пустующих столиков. Рядом со столиками, отделённый невысокой оградой, лежит кусок зелёного искусственного газона.
   На сцене появляется Макс Фриш. На рукаве у него жёлтая повязка слепого с тремя чёрными окружностями, в руке трость-палка, на глазах большие тёмные очки. Он ступает нетвёрдой походкой, нащупывая себе палкой дорогу, время от времени приподнимая очки и оглядываясь по сторонам. Сразу видно, что это его первые шаги в роли слепого. Пока он тренируется, прохаживаясь по сцене туда-сюда, сбоку появляется девушка на велосипеде. Она одета в лёгкое платье, во время езды ноги её заманчиво обнажаются.
   Девушка делает по сцене несколько кругов, не замечая слепого. Макс Фриш, увлечённый тренировкой, тоже её не замечает. Вернее, он замечает её уже слишком поздно, бросается в сторону, падает. Девушка тоже падает, но тут же вскакивает со словами "О, майн гот!" и бросается поднимать слепого, который корчится от боли, схватившись за ушибленную ногу.
  
   Макс Фриш: О, моя нога! Моя нога... Ааа! Что это было? Неужели я попал под грузовик? О, проклятье! Кто здесь? Где я?
   Девушка: Это я. Меня зовут Анна. Я каталась на велосипеде, задумалась и вас не заметила. Простите, я не нарочно...
   Макс Фриш: Значит, я попал под велосипед! О, моя нога! Скажите, что с моей ногой, я её не чувствую!
   Девушка: Ваша нога на месте. Наверное, это просто ушиб. Но лучше, если я вызову "скорую помощь"... Здесь рядом кафе. Там должен быть телефон.
   Макс Фриш: Нет, не надо. Не уходите. Лучше помогите мне встать. Если я останусь лежать на дороге, на меня наедет кто-то ещё.
  
   Девушка помогает слепому подняться. Он хромает. Она осторожно отводит его на газон и аккуратно усаживает на землю. Фриш негромко постанывает. Девушка задирает ему штанину и осматривает ногу.
  
   Девушка: У вас синяк. Крови нет. Кости, кажется, тоже целы. Хотите, я сделаю вам лёгкий массаж. Вот так. Ложитесь на спину и расслабьтесь... (принимается медленно массировать его ногу)
  
   В это время на сцену выходит Ингеборг Бахман в сопровождении Генриха Бёлля. Бахман одета в брюки и яркую блузку. На Бёлле просторная летняя рубаха.
  
   Ингеборг Бахман: А вот и наше кафе! Как всегда, здесь никого нет. Мы единственные посетители. Какая прекрасная погода! Солнце - хочется петь и смеяться!
   Генрих Бёлль: Смотри, там кто-то лежит!
   Ингеборг Бахман: Какая-то девушка... А с ней, кажется, мужчина. Похоже, они занимаются любовью... Не будем обращать на них внимания.
   Генрих Бёлль: В последнее время мне всюду мерещится Макс. Зачем он за нами следит?
   Ингеборг Бахман: (закуривая) Он пишет новый роман.
   Генрих Бёлль: Ну и что? Я тоже пишу новый роман, но я при этом никого не преследую. У него что-то не в порядке с головой. Ему нужно лечиться. Это - шизофрения.
   Ингеборг Бахман: Нет, он в порядке. Мы вчера объяснились. Он пообещал больше не делать мне предложений. И не ревновать к другим мужчинам.
   Генрих Бёлль: Макс не сможет не ревновать. Он - типичный швейцарец - собственник, буржуа и немного "ку-ку". Ты не боишься, что он тебя когда-нибудь зарежет? В один прекрасный день, такой, как сегодня...
   Ингеборг Бахман: (резко) Нет, не боюсь.
   Генрих Бёлль: Ты уверенна?
   Ингеборг Бахман: Во-первых, я не боюсь мужчин. Во-вторых, моя смерть всегда представлялась мне в виде огня. Когда однажды в детстве я сильно заболела, и чуть было не умерла, я видела перед собою огонь и знала - это моя смерть.
   Генрих Бёлль: Страшно...
   Ингеборг Бахман: Мне тогда не было страшно. Огонь был тёплым и ярким. Потом я написала стихи. Могу прочитать, но всё сейчас, наверно, не вспомню (морщит лоб)... Стихотворение называлось "Истина" (читает):
  
   Не три глаза! Пусть истина незрима -
   Держи ответ, не бойся ничего.
   Она восстанет из огня и дыма
   И камень сдвинет с гроба твоего...
  
   (задумчиво умолкает)
  
   Макс Фриш неожиданно резко садится. Снимает очки, нервно протирает глаза.
  
   Девушка: Что с вами? Вам плохо?
   Макс Фриш: Мне показалось, что я на мгновенье прозрел.
   Девушка: Вы всегда были слепым?
   Макс Фриш: Не всегда. Я ослеп несколько лет назад.
   Девушка: Как это произошло?
   Макс Фриш: Я ослеп от любви.
   Девушка: От любви? Как романтично...
  
   Ингеборг Бахман выходит из минутного оцепенения, встряхнув головой.
  
   Ингеборг Бахман: Хочется выпить. Где же официант?
   Генрих Бёлль: Официант!
  
   Подходит официант.
  
   Генрих Бёлль: (обращаясь к Бахман) Дорогая, ты что будешь пить?
   Ингеборг Бахман: Шнапс. Двойной.
   Генрих Бёлль: Принесите нам два двойных шнапса.
  
   Официант приносит шнапс и удаляется.
  
   Генрих Бёлль: За что будем пить?
   Ингеборг Бахман: За огонь.
   Генрих Бёлль: Хорошо, пьём за огонь!
  
   Пьют. Бахман достаёт очередную сигарету. Закуривает.
  
   Генрих Бёлль: (закашлявшись) Мне кажется, ты чересчур много куришь.
   Ингеборг Бахман: Я курю с двенадцати лет.
   Генрих Бёлль: Это ужасно.
   Ингеборг Бахман: Меня уже не переделать. Курение - неотъемлемая часть моей жизни. Мои родители пытались мне запретить, но я всё равно курила.
   Генрих Бёлль: Мне не нравится, когда женщины курят.
   Ингеборг Бахман: Иногда мне кажется, что ты ничем не прогрессивнее Макса.
   Генрих Бёлль: Извини.
   Ингеборг Бахман: Я курю всегда и везде, даже в церкви.
   Генрих Бёлль: Ты ходишь в церковь? Я был уверен, что ты - атеистка!
   Ингеборг Бахман: Да, я - атеистка. Но последний раз, когда я была в церкви, я там курила.
   Генрих Бёлль: И тебе никто ничего не сказал?
   Ингеборг Бахман: Сказал.
   Генрих Бёлль: Кто?
   Ингеборг Бахман: Священник. Мне было восемнадцать лет. Это произошло в Клагенфурте. Я готовилась поступать в университет в Граце и перед отъездом зашла в католический храм. Мне всегда хотелось туда зайти, но я никогда не решалась. Только перед самым отъездом мне удалось найти в себе смелость. Был день, в храме никого не было...
   Генрих Бёлль: Погоди, в предисловии к сборнику твоих стихов я читал, что ты родилась в лютеранской семье...
   Ингеборг Бахман: И по праздникам я ходила с родителями в лютеранскую церковь. Однако меня всегда привлекал католический храм. У нас в Клагенфурте всегда были трения между католиками и лютеранами. Наш пресвитер в своих проповедях не упускал возможности пошельмовать католического настоятеля, рассказывая о нём всяческие пакости.
   Например, грязные сплетни о том, что тот живёт со своей экономкой фрау Кратц, хотя как все католические священники дал обет безбрачия и воздержания. Католического священника звали Йоханнес Штокер, до сих пор помню имя, это был приятный мужчина лет сорока пяти и он мне нравился. Мне всегда хотелось поговорить с ним о Боге, сознаться в том, что я не верую и спросить, как мне быть. Нашему пастырю я об этом боялась даже заикнуться.
   Генрих Бёлль: Ты была в него влюблена?
   Ингеборг Бахман: Ничуть. Просто мне почему-то казалось, что он должен сказать мне что-то значимое, такое, что повлияет на всю мою жизнь. Мне так казалось.
   Генрих Бёлль: Забавно.
   Ингеборг Бахман: Когда я вошла в церковь, там никого не было. Мне стало не по себе, и я закурила. Внезапно откуда-то сбоку появился он. Мне сразу же захотелось убежать, но я не в силах была сдвинуться с места. Я словно окаменела.
   "Ты кто такая?" - строго спросил он.
   "Я - Ингеборг Бахман" - ответила я.
   "Кто разрешил тебе здесь курить?"
   "Никто. Я ни у кого никогда не спрашиваю разрешения и курю когда и где захочу" "Что тебе здесь надо?"
   "Я хотела что-то спросить"
   "Это излишне. Что бы ты меня не спросила, я отвечу тебе только одно..."
  
   Бахман умолкает и делает глоток шнапса.
  
   Генрих Бёлль: Он сказал тебе что-то важное?
   Ингеборг Бахман: (закуривая новую сигарету) "Гореть тебе в адском огне" - презрительно проговорил он. Мне стало смешно. Я рассмеялась ему прямо в лицо и вышла.
   Генрих Бёлль: С тех пор ты никогда больше не была в церкви?
   Ингеборг Бахман: Никогда. Но я часто думаю об этих словах. Может быть, он видел моё будущее?
   Генрих Бёлль: Он считал, что ты попадёшь в ад.
   Ингеборг Бахман: Он прав. Я без сомнения туда попаду, я это вполне заслужила.
   Генрих Бёлль: Глупости! Не стоит об этом думать. Ты ведь ни во что это не веришь!
   Ингеборг Бахман: Верно, не верю.
   Генрих Бёлль: Вот.
   Ингеборг Бахман: Но, вдруг, я когда-нибудь поверю?
   Генрих Бёлль: (насмешливо) А заодно бросишь курить!
   Ингеборг Бахман: Нет, курить я никогда не брошу.
   Генрих Бёлль: Знаешь, я ненавижу курение, но я люблю тебя за твоё упрямство.
   Ингеборг Бахман: Может, пойдём в отель? Я соскучилась по твоему телу.
   Генрих Бёлль: Давай ещё по одной.
   Ингеборг Бахман: Не стоит. Лучше купим бутылку с собой. И напьёмся у тебя в номере. Ты когда уезжаешь?
   Генрих Бёлль: В субботу.
   Ингеборг Бахман: В субботу... Уже в субботу!
   Генрих Бёлль: Хочешь поехать со мной?
   Ингеборг Бахман: Нет, я не люблю Германию. Мне там душно и скучно. Сплошное однообразие и бетон. На второй день у меня начнётся депрессия. Нет, Германия не для меня. Мне нравится Рим. Это мой город. Мы с Максом решили снять там квартиру и туда переехать.
   Генрих Бёлль: Макс решил расстаться со своей любимой Швейцарией? Вот это новость! Интересно, как долго он выдержит в Италии! Невероятно!
   Ингеборг Бахман: Он это делает ради меня.
   Генрих Бёлль: Мне тоже хотелось бы что-нибудь для тебя сделать.
   Ингеборг Бахман: Ты будешь меня навещать?
   Генрих Бёлль: Буду (делает знак официанту и расплачивается)
  
   Взявшись за руки, Бёлль и Бахман медленно покидают сцену.
  
   Девушка: Как ваша нога?
   Макс Фриш: Ничего. У вас волшебные руки.
   Девушка: (смущённо) Спасибо.
   Макс Фриш: А ноги вообще великолепны (начинает поглаживать ей ноги, постепенно забираясь под юбку).
   Девушка: Ой, лучше не надо! Мне неудобно.
   Макс Фриш: Знаете, а я - не слепой.
   Девушка: (ошарашено) Как так - не слепой?
   Макс Фриш: А вот так! (снимает чёрные очки)
   Девушка: Не слепой?
   Макс Фриш: Не слепой! (подмигивает) У вас глаза голубые! Вот!
   Девушка: Значит, вы меня обманули?
   Макс Фриш: Значит - обманул.
   Девушка: Негодяй! (вскакивает и даёт Максу Фришу звонкую оплеуху)
   Макс Фриш: Погоди! (хватает её за ногу, но она вырывается и бросается к велосипеду) Постой же, я всё сейчас объясню!
  
   Девушка вскакивает на велосипед и уезжает. Фриш кидается за ней вдогонку, однако, поняв, что ему её не догнать, с хохотом швыряет ей вслед трость слепого.
  

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

СЦЕНА 1

   Квартира в Риме. Из распахнутых настежь окон видна панорама Вечного Города. Лето. Зной. Ингеборг Бахман сидит абсолютно голая за столом с зажжённой сигаретой в зубах, что-то печатая на пишущей машинке. Мебели мало - тахта, несколько стульев, проигрыватель на колченогом комоде. Сбоку душ. Хлопает дверь, появляется Макс Фриш. В руке у него пластинка. Волосы прилипли ко лбу, его футболка в мокрых разводах пота.
  
   Макс Фриш: Какая одуряющая жара! Невыносимо! Как ты можешь работать, когда невозможно даже дышать?
   Ингеборг Бахман: А мне нравится. Жарко - не холодно. Люблю тепло.
   Макс Фриш: Написала что-то хорошее?
   Ингеборг Бахман: Два стихотворения. Я сегодня в ударе.
   Макс Фриш: Почитаешь?
   Ингеборг Бахман: Потерпи пару минут. Сейчас перепишу начисто.
   Макс Фриш: Я пока стану под душ. Пропотел до нитки. Там на улице настоящее пекло.
   Ингеборг Бахман: (бросив на Фриша короткий взгляд через плечо) Ты купил новую музыку?
   Макс Фриш: Решил сделать тебе подарок.
   Ингеборг Бахман: Кто это?
   Макс Фриш: Восходящая звезда итальянской эстрады. Его открыл Федерико Феллини. Помнишь рок-музыканта из "Сладкой жизни"? Его зовут Адриано Челентано.
   Ингеборг Бахман: Может, поставишь?
  
   Макс Фриш ставит пластинку, раздевается и влезает под душ. Ингеборг Бахман продолжает стучать на машинке. Когда он закручивает кран, она уже заканчивает работу, вынимает лист из машинки и внимательно пробегает глазами, тихо шевеля губами. Макс Фриш подходит к ней голым, вытираясь на ходу полотенцем. Ингеборг Бахман оборачивается и трогает его за член.
  
   Ингеборг Бахман: Жара мне нравится тем, что можно ходить голыми.
   Макс Фриш: Но только дома. По городу голыми не походишь.
   Ингеборг Бахман: Макс, ты меня хочешь?
   Макс Фриш: Давай потом. Я сейчас немного устал.
   Ингеборг Бахман: Знаешь, я заметила, что ты стал мастурбировать в душе. Скажи честно - я тебе надоела? (закуривает очередную сигарету)
   Макс Фриш: С чего ты взяла?
   Ингеборг Бахман: Мы почти перестали заниматься сексом.
   Макс Фриш: Мне кажется, что у меня кризис. Затяжная депрессия. Творческий тупик. Что-то не так, но я не пойму - что.
   Ингеборг Бахман: Почему ты не пишешь роман?
   Макс Фриш: Мне здесь почему-то не пишется. Рим меня угнетает. Эта нечеловеческая духота, бесконечная суета на улицах, постоянные, мучительные запоры от спагетти и пиццы (громко пукает). Извини...
   Ингеборг Бахман: Ничего.
   Макс Фриш: Потом эти жалкие, суетливые, похожие на тараканов люди повсюду - карманники, попрошайки, сутенёры, шлюхи... вонь, грязь, шум...
   Ингеборг Бахман: Угу. Ты просто не можешь жить без своей любимой Швейцарии, без её чистого воздуха и горных озёр, без праздной медлительности и обильных мясных блюд в уютных маленьких ресторанчиках... Я угадала?
   Макс Фриш: Да.
   Ингеборг Бахман: Это было не трудно.
   Макс Фриш: Я здесь только ради тебя. Хочу, чтобы тебе было хорошо.
   Ингеборг Бахман: Знаешь, мне не нужна твоя жертва.
   Макс Фриш: Это жестоко. Твои слова...
   Ингеборг Бахман: Но это действительно так. Я никого не хочу делать несчастным из-за того, что счастлива сама. И я не люблю жертв, поскольку сама не способна на жертву. Поэтому я не хочу заводить детей, поэтому я не хочу иметь мужа. Я не хочу быть кому-либо чем-то обязанной. Я говорила тебе об этом уже тысячу раз, неужели тебе не понятно, Макс? Или ты просто не хочешь это принять из-за своего тупого швейцарского упрямства? Очнись, посмотри правде в глаза! Реальность не такова, какой ты её себе воображаешь!
   Макс Фриш: Я люблю тебя, Инга! Люблю!
   Ингеборг Бахман: И поэтому ты мастурбируешь в душе?
   Макс Фриш: При чём здесь это? Мастурбация в душе - всего лишь дурная привычка, приобретённая ещё в детстве. Это всё происходит у меня автоматически, подсознательно... Возможно, мне не помешало бы сходить к психоаналитику...
   Ингеборг Бахман: Вздор! Ты говоришь, что любишь меня, а вместе с тем, в последнее время ты всё чаще избегаешь интимной близости, а свою сперму, которую мне так нравится глотать, ты расточительно смываешь в канализацию!
   Макс Фриш: Инга, ты не права!
   Ингеборг Бахман: Если бы ты был импотентом, тогда другое дело, но ты просто не хочешь делать это со мной! Может быть, тебе нужно найти кого-то другого? Красивую юную поэтессу? К тому же, более талантливую!
   Макс Фриш: Зачем ты так? Перестань! Ты же знаешь, что самая талантливая поэтесса в мире - это ты!
   Ингеборг Бахман: Тебе действительно нравится моя поэзия?
   Макс Фриш: Да.
   Ингеборг Бахман: Хочешь, я тебе сейчас почитаю?
   Макс Фриш: Хочу. Почитай мне то, что ты там написала, а потом я тебя выебу.
  
   Ингеборг Бахман энергично встаёт со стула, принимает эффектную позу - в одной руке у неё листы бумаги с текстами, в другой - дымящаяся сигарета. С выражением она начинает читать.
   Макс Фриш тихонько присаживается на стул и слушает, благоговейно полуприкрыв глаза, с видом истинного ценителя. Время от времени он задумчиво потирает лоб или почёсывает затылок.
  
   Ингеборг Бахман: Тобою этот край навек покинут.
   Что впереди? Забвенье или страх?
   Твои следы растают и остынут,
   И образ твой развеет ветер в прах.
  
   Ты не один. Бывали и другие,
   Что испытали по земле по всей
   Страдания и горечь ностальгии,
   Заманчивость и беды одиссей.
  
   Волною колыбель твою качало.
   Куда теперь тебя несёт она?
   Вокруг темно. И не видать причала.
   Созвездия скрывает пелена.
  
   И ты поймёшь и осознаешь ясно,
   Что слаще, чем пасхальный перезвон,
   Любой из дней, потерянных напрасно,
   Которыми ты ныне обделён.
  
   Озёра, взбудораженные криком.
   Дороги смяты тяжестью колёс.
   Перед тобой предстало новым ликом
   Всё то, что ты познал и перенёс.
  
   Яснее стали очертанья неба.
   Ты за собой оставить не забудь
   Воды и семь ломтей ржаного хлеба
   Тем, кто решится на такой же путь.
  
   Так искупи ж просроченное время,
   Утерянные годы оправдай!
   Опомнись, наконец! Стряхни былого бремя
   И воротись скорей в родимый край!
  
   Макс Фриш: (выходя из минутного оцепенения) Потрясающе! Как метко! Прямое попадание. Это обращение ко мне?
   Ингеборг Бахман: Вообще-то, я обращалась к себе...
   Макс Фриш: Да? Хм! Тем не менее...
   Ингеборг Бахман: Но ты можешь так думать, если тебе хочется. Какая разница? Лирику каждый пропускает через себя, через свои личные чувства и переживания. На то она и лирика. Поэт - это лишь медиум, получающий откровение свыше.
   Макс Фриш: Пожалуй, ты права. Это действительно так.
   Ингеборг Бахман: О, Макс! Мне нужна публика! Стадионы рукоплещущих слушателей! Первые полосы газет и журналов! Мне нужна слава! (подбегает к распахнутому окну и вскакивает на подоконник)
   Макс Фриш: (испуганно) Только не вздумай прыгнуть!
   Ингеборг Бахман: Посмотри, какие великолепные сумерки! Вечный Город! Скольких великих он пережил! Неужели он переживёт и нас с тобой, Макс?
   Макс Фриш: Слезай с окна, ты же голая! Тебя могут увидеть соседи!
   Ингеборг Бахман: Ну и что? Пусть видят! Я слышала, что в Древней Греции поэты читали свои стихи голыми. Голыми дошли до нас и скульптурные изображения муз и бога искусств Аполлона! Будь на то моя воля, я бы снова ввела это в моду - читать стихи в обнажённом виде! Темнеет! Зажги свет, чтобы меня было лучше видно!
   Макс Фриш: Ты сошла с ума! Немедленно слезай с подоконника!
   Ингеборг Бахман: Нет! Я буду сейчас читать! Там внизу уже собирается толпа. Они думают, что я прыгну... Это моя публика! Пусть слушает моё новое стихотворение!
   Макс Фриш: Но они итальянцы, а твои стихи написаны по-немецки! Они ведь ничего не поймут!
   Ингеборг Бахман: Плевать!
   Макс Фриш: Умоляю тебя, не надо! (пытается стащить её с подоконника)
   Ингеборг Бахман: (вырываясь) Отстань, не мешай! Не то я действительно упаду. Смотри - сколько народу! У меня начинает кружиться голова! Да отстань же... (отталкивает Фриша, делает глубокий вдох и начинает читать):
  
   Искрятся в небе золотые струи.
   Пришла пора огромных летних дней.
   Бряцают весело начищенные сбруи
   Упругих и коричневых коней.
  
   Смерть в этот час немыслима, нелепа.
   Хоть в забытьи лежит старик больной:
   Сын со служанкой яростно и слепо
   Зачнут ребёнка рядом за стеной.
  
   Свет ярких сумерек. И словно стало в мире
   Уютнее и чуточку теплей.
   И окна в доме растворяют шире,
   И поползёт сквозь них дурман с полей.
  
   Слышнее смех и говор за забором.
   Всё резче запахи. Притих вечерний сад.
   Крадётся ветер осторожным вором.
   Он звёзды передвинет наугад.
  
   Устало косы упадут на плечи.
   Луна осветит жёлтое жнивьё.
   Руками сильными обхватит землю вечер
   И до утра не выпустит её.
  
  
   Ингеборг Бахман кланяется.
  
   Макс, они мне аплодируют!
  
   Раздаются настойчивые звонки в дверь и громкий стук.
  
   Что это?
  
   Макс Фриш: Соседи вызвали полицию. О, чёрт, завтра об этом напишут в газетах! Проклятье! Что же делать? (хватается за голову)
  
   Крики из-за двери: "Именем закона! Откройте, или мы будем ломать дверь!"
  
  
  
  

СЦЕНА 2

   Та же квартира в мягких сумерках утреннего рассвета. В открывшуюся дверь со смехом вваливаются Ингеборг Бахман и Макс Фриш. У Макса Фриша в руках ворох свежих газет.
  
   Ингеборг Бахман: Как хочется курить! (устремляется к столу, на котором лежит пачка сигарет, и жадно закуривает) Целая ночь в полиции, в железной клетке с проститутками и алкоголичками, и при этом без единой сигареты! Это было невыносимо, настоящая пытка! Почему они не разрешают курить?
   Макс Фриш: Мне потребовались недюжинные усилия, чтобы добиться твоего освобождения. Хорошо, что мы в Италии! Здесь даже полицейские благоговейно относятся к литературе. Я пустил в ход все свои познания в итальянском, настырно твердя им "Ингеборг Бахман - ля поэта аустрияка фамоза", пока это, наконец, не сработало...
   Ингеборг Бахман: Где газеты? Давай скорее сюда! (вырывает газеты у Макса)
   Макс Фриш: Как я рад, что всё уже позади!
   Ингеборг Бахман: (лихорадочно перелистывая одну из газет) Ничего нет... (разочарованно) Странно... (листает дальше) И здесь тоже... И здесь...
   А, вот небольшая заметка в городской хронике: "По сообщению римской полиции вчера вечером известная австрийская поэтесса Ингеборг Бахман была доставлена в полицейский участок. Основанием для этого послужил звонок соседей, утверждавших, что она мешает им спать, громко печатая по ночам на пишущей машинке при раскрытых настежь окнах. В ответ Ингеборг Бахман заявила, что ей слишком жарко в Риме, поэтому она использует для творчества исключительно ночные часы" (возмущённо) Что за вздор! Я ничего не пойму! Макс, что это? Почему здесь нет ни слова о том, что действительно произошло? О том, как я читала? О моём триумфе?
   Макс Фриш: (самодовольно) Дорогая, это исключительно моя заслуга! Я уговорил инспектора не давать эту информацию в прессу. Твоя честь спасена!
   Ингеборг Бахман: Что? Моя честь? Ах ты, подонок! Узколобый швейцарский бюргер! Гнусный отвратительный приспособленец! Перестраховщик! Дурак! (принимается лупть Фриша ворохом газет по голове; тот отчаянно заслоняется руками, пытается убежать; клочья бумаги разлетаются во все стороны).
   Макс Фриш: Пойми, я ведь хотел как лучше! Я старался для твоего же блага!
   Ингеборг Бахман: Как лучше? Для моего блага? "Благими намерениями устлана дорога в ад" - так, кажется, говорят? Подумать только, он, оказывается, старался ради меня! Да ты, гад, обокрал меня! Ты безжалостно вырвал самую яркую страницу моей биографии! Ты мне противен! Видеть тебя не могу!
   Макс Фриш: (в ужасе) Боже мой, что я наделал! Прости меня! Прости! (падает на колени перед Ингеборг Бахман, хватает её за ноги)
   Ингеборг Бахман: Встань! Унижающийся мужчина - это омерзительно!
   Макс Фриш: Скажи, чем я могу искупить свою вину?
   Ингеборг Бахман: Ничем.
   Макс Фриш: Может быть, нам надо расстаться?
   Ингеборг Бахман: Может быть.
   Макс Фриш: Знаешь, вчера ты упрекнула меня в том, что я разлюбил тебя, что я стал избегать интимной близости и мастурбировать в душе. Сегодня ночью в участке я обдумывал твои упрёки и, кажется, понял - в чём дело.
   Ингеборг Бахман: (с издёвкой) Наверное, во мне?
   Макс Фриш: Нет, не совсем. Я люблю тебя по-прежнему, как и любил. Просто я ненавижу курение. Мне противно целоваться с курящей женщиной. Я задыхаюсь, меня тошнит, просто выворачивает, особенно в духоте летнего Рима...
   Ингеборг Бахман: Макс, я всегда курила. Но раньше тебя от этого никогда не тошнило. Так почему же теперь тошнит?
   Макс Фриш: Не знаю.
   Ингеборг Бахман: Я думаю, тебе нужна другая женщина. Обычная, порядочная, некурящая, верная. Которая не будет тебе изменять, а будет за тобой ухаживать, варить тебе суп, рожать детей, сидеть вечерами дома...
   Макс Фриш: Пожалуй, я вернусь в Цюрих.
   Ингеборг Бахман: Что ж, возвращайся. Я тебя не держу.
   Макс Фриш: Прости меня, Инга! (плачет, истерически целуя ей ноги)
  
   Ингеборг Бахман молчит, уставившись неподвижным взором на панораму Вечного Города.
  
  
  

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

СЦЕНА 1

  
   Тот же дом, только снаружи. Лавка. Дерево. Фонарь. По сцене разбросаны сухие осенние листья. Ингеборг Бахман задумчиво прохаживается взад и вперёд с книгой в руке. Мимо неё проходит человек в чёрных очках, с тростью и повязкой слепого на рукаве. Ингеборг Бахман вздрагивает.
  
   Ингеборг Бахман: (оборачиваясь) Макс!
  
   Слепой ускоряет шаг и удаляется.
  
   Ингеборг Бахман: Нет, показалось. Это не он. А так похож! Мой милый Макс! Как давно это было! Лет десять назад? Больше? Ах, как он меня ревновал! Как выслеживал нас с Генри! Генри, ха! Генри даже терял эрекцию оттого, что ему казалось, будто Макс смотрит в замочную скважину его номера, когда мы занимались любовью.
   А, может быть, Макс действительно смотрел. Он любил подглядывать. Но не вмешиваться. Макс никогда не вмешивался. Он прятал свои чувства в себе, он подавлял их, чтобы потом трансформировать в виде рассказов и романов. Пожалуй, я не читала ничего лучше его "Гантенбайна". В этой книге весь Макс, такой, каким я его знала. Бедняга, как он меня любил! (оборачивается ещё раз)
   Нет, это был обычный римский слепой. Макс больше за мной не следит. Я давно уже не даю поводов для слежки. Мне сорок семь лет. У меня нет любовников. В Вене осталась Элизабет, с которой мы прожили вместе почти три года. О, эти метания между Веной и Римом, между Элизабет и одиночеством! Как я устала от них!
   Мне хочется обратиться к Богу... Отвергнутому, забытому Богу... Удивительно, если бы мне сказали об этом ещё несколько лет назад, я бы лишь посмеялась, но сейчас мысли мои всё чаще обращаются к церкви. Мне хочется покаяния и прощения, мне всё чаще вспоминается клагенфуртский священник Йоханнес Штокер и его слова - "гореть тебе в адском огне". Я никогда не чувствовала себя ни в чём виноватой, а вот теперь чувствую. Во всём...
  
   Садится на лавку. Вздыхает.
  
   Может быть, испросить аудиенции у Папы? И всё ему рассказать? А, может, мне стать монахиней? (улыбается, закуривает сигарету) Литературные критики и профессора-германисты мне этого не простят. Ну и пусть! Когда я буду у Папы Римского, я спрошу его, можно ли стать монахиней, не бросая курить. Если можно, тогда я стану монахиней...
  
   Докурив сигарету, Ингеборг Бахман идёт к дому и скрывается за дверью подъезда, забыв на скамейке книгу. Порыв ветра раскачивает фонарь. На улице становится совсем темно, в доме зажигаются окна. Тишина, слышны лишь завывания ветра и шорох опавших листьев.
   На сцене снова появляется слепой. Осторожно ступая, он снимает чёрные очки и озирается. Это - Макс Фриш. Он подходит к скамейке, берёт в руки оставленную Ингеборг Бахман книгу.
  
   Макс Фриш: "Новый Завет"! Неужели это настолько серьёзно? Неужели она, в самом деле, собирается отказаться от имиджа, наработанного годами? Изменить своему творчеству, самой себе? До какой же степени отчаяния нужно было дойти!
   Бедная девочка! Любимая моя! Я должен тебе помочь, исправить мою давнишнюю оплошность. Ты была права, тогда я лишил тебя самого значимого куска твоей биографии. Теперь, когда о тебе пишут, в предисловиях, биографиях, научных статьях почти всегда упоминают ту короткую заметку в римских газетах о том, как ты печатала по ночам на машинке, не давая соседям спать. Журналисты и литературоведы тщательно муссируют этот факт, всячески обсасывая его со всех сторон, при этом досуже рассуждая о творческом вдохновении...
   О, если бы они только знали, как это было на самом деле! Когда я вспоминаю об этом, мне хочется себя укусить! Вот так, так! (кусает себя за руку)
   С тех пор, как мы с тобою расстались, я неотрывно следил за тобою издалека, за каждой твоей поэтической строкой, за каждым рассказом. Я жадно читал твой роман, в надежде, что он будет гениальным. Однако он таковым не был. Он разочаровал меня, но, тем не менее, я собрал подписи двенадцати немецкоязычных писателей, чтобы номинировать тебя на Нобелевскую премию.
   К сожалению, роман "Малина" оказался слишком слаб, и здесь не помогло даже вмешательство виднейших литературных авторитетов. В последние годы я с ужасом стал замечать, что ты исписалась. Перечитывая Ницше, я наткнулся на фразу Заратустры о том, что некоторые умирают слишком рано, другие - слишком поздно. "Я же учу вас - умирай вовремя" - говорит Заратустра.
   Быть может, тебе стоило бы умереть вовремя, дабы избежать творческого падения и возможных ошибок? Да. Но поэты должны умирать красиво! Я хотел бы тебе в этом помочь. Сделать твою биографию по-настоящему яркой и трагической. Однажды в Цюрихе я подслушал ваш разговор с Бёллем. Ты рассказывала тогда о встрече с неким священником, предрекшим тебе адский огонь. Значит, ты будешь гореть!
   Вот ключ от квартиры. Я хранил его все эти годы. Остаётся только дождаться, когда ты уснёшь... (смотрит на окна) Ты уже погасила свет. Надеюсь, ты спишь так же крепко как раньше, когда мы жили вместе. Тогда ты ничего не слышала, когда засыпала.
  
   Макс Фриш делает несколько нервных кругов вокруг скамейки пружинистым шагом.
  
   Всё! Хватит! За дело, вперёд! (направляется к двери подъезда)
  
  
  

СЦЕНА 2

  
   Комната в римской квартире. Верхний свет выключен, горит только настольная лампа. Ингеборг Бахман лежит на кровати под одеялом. Судя по её громкому храпу - она крепко спит. Рядом с кроватью пепельница, в которой ещё дымится недокуренная сигарета. Макс Фриш опасливо приоткрывает дверь и, крадучись, стараясь бесшумно ступать на носки, осторожно приближается к спящему телу.
  
   Макс Фриш: Спит! Всё тот же храп! Когда-то от этого храпа я не мог уснуть, я затыкал уши ватой и специальными медицинскими тампонами, купленными в аптеке, я заставил тебя сходить к врачу, но врач сказал, что это от чрезмерного курения сигарет, что надо бросать курить, а бросать курить ты ни за что на это не соглашалась.
   Потом я привык, я засыпал под твой храп, как младенец засыпает под колыбельную матери, и потом, когда мы, в конце концов, расстались, несколько месяцев мучался бессонницей без него. Как наркоман, я попал от него в зависимость. Тогда я стал принимать перед сном коньяк - две-три рюмки, и постепенно вылечился.
  
   Подходит к самой кровати, заглядывает Ингеборг Бахман в лицо.
  
   Как ты постарела! (вздыхает) Да, все мы стареем, годы безжалостно берут своё. Эта седина в волосах, осунувшееся лицо, мешки под глазами, нездоровая желтизна кожи, эти морщины на лбу... Господи, а ведь мы были молоды! Ещё совсем недавно, будто вчера. И я хотел сделать тебе детей, но ты не хотела. Ты хотела быть свободной и независимой, любимой и знаменитой.
   Как ты ошибалась! А я был не в силах тебя переубедить, поскольку сам был не уверен в собственной правоте. Всю свою жизнь я всегда и во всём сомневался, однако сейчас мною словно движет какая-то странная неудержимая сила. Или, может быть, это рука провидения? При этом в душе моей нет ни следа колебаний, а на сердце радостно и светло.
   Странно, но мне не узнать себя. Я - это не я. Я - прозревший слепец, я - не швейцарский писатель Макс Фриш, а его литературный герой Гантенбайн. Кажется, он непостижимым образом материализовался в реальности и проник в моё тело, он овладел им, а заодно и моим духом.
   Тем не менее, при этом он слушается меня. Я, Макс Фриш, его направляю и отдаю ему приказы (обращаясь к самому себе). Ну, Гантенбайн, ты знаешь, что тебе делать! Давай, действуй!
  
   Фриш-Гантенбайн достаёт из пепельницы дымящуюся сигарету.
  
   Она ещё не погасла, горит. Я положу её к тебе на подушку. Поначалу ты ничего не заметишь - запах табака - твой любимый запах. Ты будешь вдыхать его аромат, смешанный с запахом воспламенившейся постели.
   Поначалу ты ничего не заметишь, а когда заметишь, будет уже поздно (кладёт сигарету на подушку).
   Всё, я ухожу. Я буду стоять на улице, и читать стихи. Твои стихи...
   Прощай! (наклоняется и осторожно целует спящую Ингеборг Бахман в лоб)
  
   Пятясь, медленно удаляется.

СЦЕНА 3

   Скамейка и улица перед домом. Никем не замеченный, Макс Фриш лёгкой тенью выскальзывает из подъезда. Останавливается. Смотрит на окна, из которых вскоре начинает валить густой дым, а затем вырываются языки пламени. Ночь окрашивается красным дрожащим светом. Дом горит.
  
   Макс Фриш: Свершилось! Словно император Нерон, я поджёг Рим! Но город не сгорит! Я уже слышу вой приближающихся пожарных машин (после этих слов издалека на какое-то время раздаются сирены пожарников и скорой помощи, тут же стихая). Да, город не сгорит. Сгорит только она. И эта гибель в огне принесёт ей бессмертие.
   Ингеборг, моя Ингеборг! Теперь тебе не придётся умирать где-нибудь в забытьи больной, уродливой, одинокой старухой! "Некоторые умирают слишком рано, другие слишком поздно" - говорил герой Ницше, огнепоклонник Заратустра, - "я же учу вас - умирай вовремя".
   Я исправил ошибку своей молодости - вырвав однажды наиболее яркую страницу из твоей биографии, я вклеил в неё другую - ещё более яркую, последнюю, завершающую страницу, озарённую пламенем подлинного огня! Я сделал это во имя тебя и во имя твоего творчества, которое теперь навсегда прочно войдёт в анналы мировой литературы!
   Гори, гори, моя Ингеборг, а я почитаю стихи, которые ты когда-то написала в гениальном предвидении сегодняшней ночи. В этих стихах истина. Поэтому ты и назвала их "Истина" (сделав глубокий вдох, читает с чувством и выражением):
  
   Не три глаза! Пусть истина незрима -
   Держи ответ, не бойся ничего.
   Она восстанет из огня и дыма
   И камень сдвинет с гроба твоего.
  
   Так постепенно прорастает семя,
   В палящий зной сухой асфальт пробив.
   Она придёт и оправдает время,
   Собой свои утраты искупив.
  
   Ей нипочём пустая позолота,
   Венки из лести, мишура хвальбы.
   Она пройдёт сквозь крепкие ворота,
   Переиначив ход твоей судьбы.
  
   И словно рана изведёт, изгложет,
   Иссушит, изольёт тебя до дна.
   И все твои сомненья уничтожит,
   Одним своим значением сильна.
  
   Неверный свет реклам. Холодный город.
   На площадях широких - ни души.
   В дыму и гари задохнулся голубь.
   Остановись, подумай! Не спеши!
  
   Не сосчитать багровых кровоточин,
   Они давно горят в твоей груди.
   Пусть этот мир обманчив и порочен,
   Постигни правду, истину найди!
  
   Закончив читать, Макс Фриш закрывает лицо руками и садится на лавку. Он плачет. По его щекам текут слёзы. Снова издалека доносится пронзительный вой сирен, становящийся всё ближе и ближе. Вскоре появляются пожарники, разматывающие какие-то шланги, а с ними санитары в белых халатах с носилками в руках. Санитары врываются в дом и что-то выносят на носилках. Когда огонь потушен и на улице никого не остаётся, Макс Фриш приподнимается со своего места.
  
   Макс Фриш: Ну, вот и всё. Скоро утро. Не буду возвращаться в гостиницу. Нет сил. Посплю здесь, на лавке (укладывается, подложив под голову книгу, и засыпает)
  
   Свет гаснет. Когда он зажигается снова, Макс Фриш вскакивает и протирает глаза.
  
   Макс Фриш: Что это - сон или не сон? Странное наваждение. Бред. Приснится же такое! Где я? Обгоревший дом. Осколки стёкол. Мокрые, раскиданные по тротуару книги, по всей видимости, выброшенные из окон (нагибается). На немецком языке... Макс Фриш... "Mein Name sei Gantenbein" А-а-а...
  
   В панике убегает.
   Спустя несколько минут он появляется вновь, с газетой в руке. Читает вслух:
  
   "Пожар в квартире австрийской писательницы..." "Ингеборг Бахман, автор романа "Малина" и нескольких поэтических сборников..." "трагедия произошла ночью..." "несчастный случай..." "курила в постели..." "доставлена в больницу с тяжёлыми ожогами..." "врачи делают всё возможное, что бы спасти жизнь..." (отбрасывает газету)
   Она жива! Она не сгорела! Скорей - в больницу!
  
   Опять убегает.
  
  
  

СЦЕНА 4

  
   В больнице. Перешёптываясь между собой, стоит группка врачей в халатах. Вбегает растрёпанный, вспотевший Макс Фриш. Останавливается в нерешительности. Оглядывается.
  
   Макс Фриш: Где она?
  
   Один из врачей оборачивается.
  
   Врач: Кто? (пауза) Кто вы и кто вас сюда пустил?
   Макс Фриш: Я хочу видеть Ингеборг Бахман! Скажите, она здесь?
   Врач: Она в операционной. Ей делают перевязку. Но вам нельзя её видеть.
   Макс Фриш: Я её друг. Я только что прилетел из Швейцарии. Первым же рейсом, как только узнал о произошедшем. Скажите, она будет жить?
   Врач: Мы делаем всё, что от нас зависит, но у неё 70 % ожогов. Ситуация критическая. Мне сложно что-либо вам обещать. Полчаса назад она пришла в сознание, однако говорить не может - сильно обгорела голова. По всей вероятности - она курила в постели, уснула и от сигареты воспламенилась подушка. Мне очень жаль, господин...
   Макс Фриш: Фриш.
   Врач: Мне очень жаль, господин Фриш, но вам нельзя её видеть.
   Макс Фриш: Доктор, умоляю вас! Хотя бы на одну минуту!
  
   Врач поворачивается к другим врачам и что-то с ними обсуждает.
  
   Врач: Ладно, но только недолго. Ждите здесь, сейчас её привезут.
  
   Продолжая переговариваться, врачи уходят.
  
   Но сцену выезжает каталка, толкаемая санитаром. На каталке - забинтованная с ног до головы фигура, напоминающая мумию.
  
   Макс Фриш: Это она?
  
   Ничего не ответив, санитар молча удаляется. Макс Фриш приближается к мумии, пытаясь заглянуть ей в глаза.
  
   Макс Фриш: Как страшно! Нет глаз! И нет лица, кругом одни бинты! Я здесь, я - Макс! Дай знак, что ты меня слышишь.
  
   В ответ мумия издаёт протяжный звук, похожий на вой таёжного волка.
  
   Макс Фриш: Да, это я. Пришёл с тобой проститься...
   Прости меня! Прошу!
  
   Мумия снова протяжно воет.
  
   Макс Фриш: Я вижу, что ты не можешь говорить, но я знаю, что ты сейчас хочешь! Я пришёл, чтобы исполнить твоё последнее желание (достаёт пачку сигарет, распечатывает, вынимает одну сигарету и вставляет мумии в рот, затем щёлкает зажигалкой).
  
   Мумия жадно затягивается и выпускает дым. Макс Фриш берётся за ручки каталки и медленно увозит её за кулисы. Мумия, словно паровоз, выпускает густые клубы табачного дыма. Занавес падает. На сцену выходит врач. Достаёт из кармана бумажку, надевает очки, читает.
  
   Врач: Через три дня Ингеборг Бахман не стало... (продолжает негромко что-то бубнить себе под нос по-латыни - то ли медицинское заключение, то ли католическую молитву, при этом на сцену начинает наползать дым, поглощая собой доктора)
  
   Свет медленно гаснет.
  

конец

"ПАРФЮМЕР"

или

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ МЕНСТРУАЛЬНОГО МАНЬЯКА

(пьеса)

  
  

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

  
  
   Иван Денисович, молодой журналист по прозвищу "Парфюмер".
   Виолетта, девушка из "Интернета".
   Бабушка со вставной челюстью.
   Николай Благодатов, коллекционер живописи.
   Вера Бибинова, редактор журнала "Новый мир искусств".
   Художник Семёнов, владелец галереи "Дупло" на Моховой улице.
   Светлана Джонсон, профессор славистики университета Северного Лондона.
   Миша Тимофеев, ученик Устюгова.
   Шейла, американская студентка.
   И др.
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

  

СЦЕНА 1.

   Сцена. Посреди сцены стоит голый мужчина. Декорации интерьера комнаты. На заднем плане стол со стоящим на нём компьютером, заваленный книгами и бумагами. Несколько вдалеке - стул. На стуле - телефон. В углу лежит сваленная в кучу одежда. Из окна комнаты открывается вид на крыши домов и купол собора. Ясный, солнечный день.
   Монолог главного героя иллюстрируют слайды и кинопроекции в стиле "slapstick".
   Иван Денисович: Здравствуйте, меня зовут Иван Денисович. Я сын Дениса Ивановича, сына Ивана Денисовича...
   Да-да, того самого Ивана Денисовича, бывшего героя Советского Союза, политзаключённого, впоследствии реабилитированного, которого так талантливо описал наш великий классик и современник - Нобелевский лауреат. Было это давным-давно, меня тогда ещё не было на свете.
   Я появился на свет в 1967-ом году на Урале в славном городе Первоуральске, где мой папа Денис Иванович трудился на шахте шахтёром. Шахта называлась "Заря Коммунизма". Однажды на шахте случился взрыв, несколько шахтёров погибло, а мой папа потерял правую ногу. С тех пор он ездил по двору нашего дома в коляске, ругался, курил и играл с дедом в шашки.
   Я был единственным ребёнком в семье, и поэтому вся тяжесть отцовского воспитания легла на меня, я бегал за сигаретами и за водкой в маленький магазин, в котором работала тётя Галя - мамина младшая сестра, угощавшая меня леденцами. Мама моя была вагоновожатой на четвёртой линии первоуральского трамвая. Вставала она рано - в половине пятого утра и отправлялась на стареньком велосипеде "Украина" в трамвайное депо. Мама обычно работала в первую смену, поэтому, когда я приходил со школы домой, мои родители всегда были дома. Мы вместе обедали, потом я делал уроки и уходил, чтобы не попадаться под руку домашним, которые норовили заставить меня помогать по хозяйству - давать корм кроликам, убирать в курятнике или пропалывать огородные грядки.
   Говорить с родителями и с дедом мне было не о чем, мне хватало разговоров за ужином, когда дед вспоминал одни и те же истории о войне и под конец пьяным сонно валился со стула, как правило, на словах - "когда я сидел во Владимирской тюрьме..."
   Что знаменательного случилось с дедом во Владимирской тюрьме, я так никогда и не узнал, потому что он фразу эту ни разу не договаривал, а спросить его об этом, когда он бывал трезвым, я так никогда и не догадался. Сейчас я об этом жалею, но тогда мне это было совершенно безразлично. Деда я боялся и с расспросами к нему не приставал.
   Одним словом, я уходил гулять. Особых друзей у меня не было. Я любил одиночество и избегал шумных развлечений. Мне нравилось убегать в поля и посадки, наслаждаясь там запахами цветов и трав. Запахами я действительно наслаждался, я чувствовал их все вместе и каждый в отдельности, мог по запаху запросто найти в густом разнотравье тот или иной цветущий цветок. Запахи сводили меня с ума. Порой они даже снились мне, я чувствовал их во сне так же отчётливо, как и наяву. Я даже мечтал запахами.
   Зимой запахов становилось меньше, они были другими, более грубыми и ощутимыми. Это были запахи снега, сигарет прохожих, древесного и угольного дыма топимых печей, выхлопов автомобилей, шуб, дублёнок, драповых пальто и резиновой обуви. Но были ещё и запахи людей, ощущавшиеся в это время года отчётливей. Люди потели и мёрзли под своими одеяниями, и источали различные ароматы. Все люди пахли по-разному. Запах пота у каждого свой. Сначала я научился распознавать по запаху своих домашних, затем одноклассников, затем учителей. Затем...
   Затем я стал ходить по улицам, охотясь за тем или иным запахом, как бы коллекционируя их. Обычно я увязывался за каким-либо прохожим и тщательно изучал его запах. От одних пахло сладковатым, от других - кислым, от третьих - горьким, от четвёртых несло плесенью, от пятых - гнилью, от шестых - табаком, от седьмых - водкой или вином, и так далее. Запахов было целое море, и я даже одно время подумывал над тем, чтобы составить таблицу запахов, упорядочив их на манер того, как упорядочил Менделеев свои химические элементы. Но от затеи этой я отказался, поняв, что двух одинаковых запахов просто не существует, что от двух разных людей даже одним и тем же мылом пахнет по-разному.
   Запахи чем-то подобны цветам, я имею ввиду - краскам, количество которых практически безгранично. Однажды я прочитал в какой-то научной брошюре, что у эскимосов Гренландии, живущих за полярным кругом, существует 132 слова, обозначающих белый цвет. В качестве эксперимента я собрал всё белое, что только было у нас в доме, и принялся сравнивать. Действительно, все белое, будь то листок бумаги, стена, постельное бельё, молоко, зубной порошок - всё это было по-разному белым.
   Так вот и запахи. При внимательном изучении диапазон запахов оказался невероятно огромным, подобным безбрежному океану, в который я отчаянно и с головой окунулся. С тех пор этот малоизученный человечеством мир стал моим миром. Я решил подчинить его себе и научиться им управлять. Но получилось наоборот - запахи стали управлять мной.
   Сейчас мне 34 года. Я - журналист. Мне нравится моя профессия. У меня много времени, и я могу его свободно распределять. Я пишу для нескольких изданий - журнала "Новый мир искусств", газеты "Невское время" и культурного раздела ежедневника "Коммерсантъ". Моя тема - искусство. Я хожу по выставкам, театрам и концертам, передавая на бумаге свои впечатления от увиденного.
   Родительский дом я покинул сразу же после окончания школы. Поступать я решил в университет, только поначалу не знал в какой - в Московский или в Ленинградский. Москва была столицей, поэтому мне больше хотелось жить там, но Ленинград привлекал меня своей архитектурой, музеями и историей. В конце концов, я решил ехать туда, так как подумал, что поступить в ленинградский университет будет легче. Мне повезло, я с первого раза прошёл на филфак и получил место в студенческом общежитии.
   На филфаке обучались почти одни только девушки, парней было мало. В общежитии и на факультете я оказался в окружении ароматов духов, пудры и помады. В этом была важная новизна моей жизни, поскольку в советской школе пользоваться косметикой девочкам строго запрещалось. Каждый день я открывал для себя новые и новые запахи, радостно кружившие мне голову. Я просто балдел.
   За мои выдающиеся способности безошибочно определять марки духов меня вскоре прозвали "парфюмером". Я не возражал, это прозвище мне даже льстило. Я сделался факультетской знаменитостью. Однако меня интересовали не только запахи женских духов, но и женского тела. Словно пёс, я стал чувствовать, когда они начинали испускать кровавые соки.
   Это был ни с чем не сравнимый запах, от которого я буквально терял голову. В нём были перемешаны ароматы свежей крови и молодых гормонов. Я был в состоянии неотступно ходить за менструирующей девушкой, ощущая, как во мне поднимается необузданное желание. Мои ноздри начинали дрожать, а мой хуй твердел и становился тяжёлым от томительного возбуждения. Но я робел, боясь себя выдать. Я забивался в туалет и самозабвенно мастурбировал до изнеможения.
   Однажды я подошёл к студентке третьего курса по имени Света, курившей вечером у окна в коридоре нашего общежития и сказал: - "Я знаю, чем от тебя пахнет". - "Чем же?" - насмешливо спросила она. - "От тебя пахнет похотью. У тебя месячные и ты хочешь, и я тебя хочу" - "Пойдём" - решительно сказала она, посмотрев на меня внимательно.
   Мы зашли в её комнату, и она заперла дверь, а затем распахнула халат, и я на неё набросился. Я зверел, а ей это нравилось. Она закусывала губы, чтобы не кричать, больно вцепившись мне в волосы, в то время как я вонзал ей в живот свой окровавленный хуй, словно нож. Наши тела и простыни были в крови и гормонах. Осуществлённая реальность казалась мне даже лучше мечты. Я задыхался от переполнявшего меня восторга. Этот мой первый опыт научил меня многому. Теперь я умел распознавать желание.
   С тех пор я начал охотиться, твёрдо уяснив для себя, что есть женщины, которые во время месячных безудержно и страстно хотят, излучая при этом неповторимый особенный запах, безошибочно улавливаемый моим извращённым нюхом. И я понял, что я - менструальный маньяк!
  
   Неожиданно раздаётся телефонный звонок. Он вздрагивает и направляется к телефону.
  
   Иван Денисович: Ах, это Вы! Я жду Вашего звонка! Уже даже думал, что Вы не позвоните. Ну, как, Вы готовы встретиться? Тогда выезжайте. Сколько вам нужно времени, чтобы доехать до станции "Чернышевская"? Хорошо, я подойду туда через двадцать минут. Значит так - встречаемся в "Колобке". Это от станции метро по проспекту Чернышевского направо. Вы ведь там бывали... Да... Я узнаю Вас по фотографии, а я буду одет в жёлтую куртку, у меня очки, борода и длинные волосы. На столе передо мной будет лежать журнал "Новый мир искусств", для которого я пишу. Ну, ладно, до встречи!
  
   Подходит к вещам и начинает одеваться.
  
   Так, что же мне одеть?
  
   Одевается, накидывает сверху жёлтую куртку, берёт в руку журнал. Поворачивается к компьютеру.
  
   Ну вот, знакомство по "Интернету". Встреча женщины из виртуальной реальности. Кажется, я немного волнуюсь. Это моё первое знакомство такого рода. Её фото я видел. Она мне понравилась. Когда несколько недель назад я залез на сайт знакомств, я стал просматривать только анкеты с фотографиями.
  
   Свет гаснет, начинаются проекции страниц "Интернета". Десятки девушек. На некоторых он задерживается, читает:
  
   "Ирина, 26 лет, шатенка, студентка, люблю фантастику, детективы, характер нормальный, но порой... симпатичного парня, с которым можно бы было бы поговорить и может быть чего-то большего..." - так...дальше... "Ольга, 19 лет, глаза серо-зелёные, волосы русые, честная, скромная, с чувством юмора, ранимая, романтичная, ответственная, в меру серьезная... ага... люблю бананы, финики, ананасы, груши, арахис, чипсы, шоколад... подробности письмом или при личной встрече..." - дальше... дальше...
  
   Через какое-то время останавливается.
  
   Да, вот эта! Это она! Я выбрал одну - самую лучшую и написал ей письмо. Она мне ответила. Потом я дал ей свой номер, она позвонила, и мы договорились встретиться. Теперь она уже едет, я увижу её через десять минут. Будет ли это разочарование или любовь с первого взгляда? По виду мне даже трудно представить, как она пахнет...
  

СЦЕНА 2

   Пирожковая "Колобок" на углу проспекта Чернышевского и улицы Чайковского. Посетителей много. Иван Денисович берёт чашку кофе и два пирожка, растерянно озирается по сторонам в поисках свободного столика. Из-за одного из столов у окна поднимаются люди, он направляется к нему и удобно располагается, положив перед собой журнал. К столу подходит бабушка со стаканом бульона в руке.
  
  
   Бабушка: Я Вам не помешаю? (И, не дожидаясь ответа, усаживается).
   Иван Денисович: Простите, у меня здесь свидание. Прямо сейчас - через несколько минут. Мне неудобно Вас прогонять, но ...
   Бабушка: Да я быстренько. Других свободных мест всё равно нету. Вот только бульончик по-быстрому проглочу и дальше пойду. Ой, какой он горячий! (начинает отчаянно дуть. Затем вынимает вставную челюсть и делает большой глоток. Снова вставляет челюсть и замечает): - Да разве это бульон! Это же вода! Вот раньше был бульон, так бульон! Я раньше каждый день здесь, в "Колобке" бульон пила, а теперь дорого... (бабушка не успевает договорить. Появляется она. Иван Денисович поднимается с места). Ухожу, ухожу, ухожу... (скороговоркой бормочет бабушка) Вот только бульон допью... (вынимает изо рта челюсть и делает большой глоток).
   Иван Денисович: Здравствуйте, Виолетта! Что вы будете пить - чай, кофе, сок? Я принесу. А пирожки будете? Я здесь уже все перепробовал. Могу Вам рекомендовать с яблоками или с картошкой, а ещё лучше с луком и с яйцом...
   Виолетта: Нет, спасибо, мне только сок. Если есть - ананасовый... (косо поглядывает на бабушку).
   Иван Денисович: Я сейчас. Можете пока журнал полистать. Там, на десятой странице моя статья о выставке немецких театральных художников в "Балтийском доме".
   Бабушка: (вставляет челюсть и говорит): - Фу, какая гадость! Вот раньше был бульон, так бульон! Пять копеек стоил! А теперь - семь рублей! И совсем даже не бульон, а вода голимая! Перестроили всё в "Колобке", переделали, чистоту навели, только окна как прежде остались, а бульон варить разучились, только деньги гребут лопатой! А я пенсионерка - откуда у меня деньги? (Виолетта молчит, уткнувшись в журнал).
   Иван Денисович: (вернувшись с соком) Ну, вот! Пожалуйста.
   Виолетта: Спасибо.
   Бабушка: Обдираловка! Семь рублей за бульон!
   Иван Денисович: Как Вас дома зовут? Постойте, я сам отгадаю... Виолетта... вообще-то необычное имя... Значит, так - Виола, Виля, Лета...

Виолетта: Вета.

   Бабушка: Фу, какая гадость этот бульон! Тьфу! (смачно плюёт в пустой стакан и уходит).
   Иван Денисович: Замечательно! Вета! Это же, как у Саши Соколова в "Школе для дураков"! Читали?
   Виолетта (обиженно): Нет!
   Иван Денисович: Простите, не хотел Вас обидеть. Очень хорошая повесть. Там главная героиня - девушка Вета. А Вы, значит, тоже Вета, но только из "Интернета". Вам, наверное, много пишут?
   Виолетта: Ну не такая уж я, как Вы думаете, интернетчица. Так, иногда балуюсь.
   Иван Денисович: А чем Вы вообще занимаетесь?
   Виолетта: Учусь. В финансово-экономическом.
   Иван Денисович: А я - журналист. Человек свободной профессии. Сегодня, кстати, на выставку иду. Здесь рядом - на Моховой. Хотите, вместе пойдём. Там фуршет будет и публика интересная - художники, коллекционеры, музыканты. Одним словом, питерская богема. Да и галерея богемная. Её один художник у себя в доме на чердаке держит. Я сам там ещё ни разу не был, но уже много слышал. Пойдёмте?
   Виолетта: Нет, спасибо. Как-нибудь в другой раз. У меня сейчас времени нету. Я сегодня вечером в Москву еду. Там круто. Дискотеки - не то, что в Питере. У меня там друзья. Может быть, когда вернусь - куда-нибудь сходим.
   Иван Денисович: А хотите - ко мне зайдём. Я здесь живу рядом.
   Виолетта: А что у Вас?
   Иван Денисович: Любовью заняться можем. Мы - взрослые люди. Что затягивать? Согласны?
   Виолетта: Вы меня не за ту принимаете! Я девушка порядочная, а не какая-нибудь там блядь, и вообще, у меня сейчас месячные!
   Иван Денисович: Вот как! Не обижайтесь. Я не думал, что Вы так отреагируете.
   Виолетта: А как я, по-вашему, должна была отреагировать?
   Иван Денисович: Не знаю... (раздражённо) И вообще Вы не в моём вкусе!
   Виолетта: Тогда спасибо за сок. А сок-то здесь отстойный! И дорогой, наверное? Фу, какая гадость! Тьфу! (смачно плюёт в пустой стакан и уходит).
   Иван Денисович (задумчиво дожёвывая пирожок): Да-а-а, вот Вам и Вета из "Интернета"! Да-а-а... И месячных у неё нет, и внешностью не блещет, прыщи на лбу толстым слоем запудрены, и закомплексована вся...
  
  
  
   СЦЕНА 3
  
   На улице. Иван Денисович идёт на выставку.
  
   Иван Денисович: Я как чувствовал, что не надо было встречаться. Все эти знакомства по "Интернету" - говно. Может, кому-то это и нравится, кто просто так знакомиться не умеет, а у меня другой стиль. Я - охотник. Мне нужен запах живой женщины, мне нужна игра. "Интернет" - это для закомплексованных. Пусть они там друг друга ищут и находят. Я лучше буду по-своему, по-волчьи. Вот недавно я за женщиной увязался, даже лица её не видя, только по запаху. Вечером дело было. Она меня за собой через весь город на 3-ю Советскую привела. Мы вместе с нею в лифт сели. Чувствуя, что она хочет, я бросился её целовать. И она меня к себе прижала. В квартиру вошли и только на следующее утро вышли. Она мне свой телефон записала, но я ей не позвонил. Слишком нам хорошо с ней было, больше так, наверное, не будет. Иногда мне внутренний голос подсказывает, нужно ли отношения завязать или нет. Тогда я точно знал, что не надо.
   А вот и Моховая! Это уже где-то близко - дом номер 41. Нет - это в другом конце улицы, я пока только у номера 7. Люблю гулять по питерским улицам. Думается хорошо, мечтается, особенно, если день такой как сегодня - солнечный, тёплый. Какое же сегодня число? Да, вспомнил, сегодня - 11 сентября. Отлично, может быть, на выставке я кого-нибудь встречу! Мне нужна женщина! Вот уже несколько недель у меня никого нет. Наивно было рассчитывать на "Интернет" - все эти электронные письма, а затем перезвоны по телефону - пустая трата времени и сил, неадекватная результату. Всё, точка, никогда больше не стану знакомиться таким образом!
  
  

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

  

СЦЕНА 1.

  
   Галерея "Дупло" располагается на чердаке многоэтажного дома. Картины развешены прямо многочисленных на балках чердачного перекрытия, между которыми, нагибаясь и иногда стукаясь головами, расхаживает публика. Слышны оживлённые голоса. Иван Денисович входит и озирается вокруг в поисках знакомых лиц. Его губы растягиваются в улыбке, и он устремляется вперёд.
  
   Иван Денисович: Вера Борисовна! Собственной персоной!
   Вера Бибинова: А, Ваня, здравствуй! Отлично, что ты тут. Нужно будет об этой выставке непременно написать. В следующий номер. Хорошо, что место ещё осталось. Здесь прелюбопытнейшая публика. Сделаешь мне страницы три-четыре. Ты Устюгова-то знаешь?
   Иван Денисович: Вроде бы слышал о таком, но лично встречаться не доводилось. Это его картины?
   Вера Бибинова: Да, говорят - он сумасшедший...
   Иван Денисович: А его что, самого-то здесь нет?
   Вера Бибинова: Нет.
   Иван Денисович: Почему?
   Вера Бибинова: Пригласить побоялись.
   Иван Денисович: Шутите?
   Вера Бибинова: Нет, Ванечка, не шучу. А вот почему не пригласили - самой любопытно. Об этом тебе разузнать и написать поручаю. Возьмёшь несколько блиц-интервью. В первую очередь - с галерейщиком Семёновым. Потом - с коллекционером Благодатовым. Кроме того, тётенька здесь есть интересная, я тебе её покажу - из Лондона, русского происхождения, профессор славистики. Она, как оказалось, работы этого самого Устюгова давно собирает. Он вообще-то котируется, а мы о нём за четыре года нашего журнального существования ни строчки не дали. Неловко как-то.
   Иван Денисович: Вера Борисовна, всё будет в ажуре, как всегда, можете во мне не сомневаться. Будут Вам три-четыре страницы.
   Вера Бибинова: Вань, а диктофончик у тебя с собой?
   Иван Денисович: И диктофон, и фотоаппарат - всё с собой.
   Вера Бибинова: Ну, идём, сейчас открытие будет. Сам Благодатов речь приготовил. Идём, идём - картинки потом посмотришь.
  
   Публика собирается вместе и образует полукруг, внутри которого стоят коллекционер Благодатов и галерейщик Семёнов. Слышны нетерпеливые покашливания. Наконц Семёнов торжественно поднимает руку вверх и громко произносит:
  
   Семёнов: Дамы и господа, прошу минутку внимания! (водворяется тишина). Сегодня знаменательный день! Я имею честь открыть выставку произведений Геннадия Устюгова - нашего живого гения, которого я смею называть своим другом и учителем. К сожалению, самого Гены здесь нет...
   Возгласы из толпы: Почему? Почему?
   Семёнов: Понимаете, как бы это понятнее объяснить... Мы не хотели, чтобы он волновался. Он старый и больной человек. Психически больной. Ну, сами понимаете...
   Коллекционер Благодатов: Давайте, лучше я всё расскажу, я речь приготовил.
   Семёнов: Да, вот Благодатов сейчас всё расскажет. Он речь приготовил - "Я слушаю и слушаю" называется. Это строчка из стихотворения Устюгова, он ещё и стихи пишет. Его книжка "Улитка на берегу" сегодня у нас продаётся, если кого интересует - ко мне подходите. Тогда, давайте, Николай, начинайте!
   Коллекционер Благодатов: Как сказал здесь Семёнов, картины Устюгова я предлагаю слушать. Слушать картины Устюгова - это очень глубокое чувство, это гораздо глубже, чем подвергать их искусствоведческому анализу. Сначала хочу дать несколько сухих биографических данных: - Устюгов Геннадий Афанасьевич. Родился в 1938 году в городе Токмак, Киргизия. Учился в СХШ им. Иогансона. Работы художника находятся в собраниях Государственного Русского Музея, ЦВЗ "Манеж", музея Зиммерли, коллекции Доджа, в частных собраниях и так далее... Но не хочется говорить об Устюгове сухо. Об Устюгове можно рассказать значительно больше этих скучных официальных строк.
   Взять пусть даже тот небезынтересный факт, что родился он в обрусевшей семье киргизов-кочевников, стал рано рисовать, главным образом - степи, верблюдов, лошадей и ослов. Линии его рисунков были сдержаны и минималистичны. Кроме ландшафтов он ещё полюбил срисовывать висевшие в юрте иконы, а также изображать портреты родственников в условной иконописной манере - плоскими и в обратной перспективе.
   Во время учёбы в СХШ Устюгов сблизился с Владимиром Шагиным, Олегом Григорьевым и Михаилом Шемякиным, учившимися с ним вместе. Часто бывая в Эрмитаже, он невольно попал под очарование произведений Анри Матисса, и, однажды, "наматиссив" за ночь целую серию новых работ, выставил их на очередном школьном обходе, за что и был со скандалом исключён из элитного учебного заведения и отправлен на принудительное лечение в так называемый "Фонтанный дом" - психиатрическую больницу N 5, расположенную на набережной реки Фонтанки 132...
   Семёнов: Простите, я Вас перебью. Хочу ещё раз вернуться к причине отсутствия здесь художника. Мне, право, неловко, поймите меня правильно - я боялся показать Устюгова почитателям его творчества. Просто знаю по опыту - когда на выставку приходит Устюгов, посетители думают, что это пришёл бомж...
   Выкрик из толпы: Ну, и что? Это всё предрассудки!
   Семёнов: Виноват, виноват - простите! (закрывает лицо руками).

Коллекционер Благодатов (заметив, что публика стала проявлять нетерпение): Я буду заканчивать. Нас ожидает фуршет. Мне самому не терпится. Напоследок расскажу одну поучительную историю: "Художник должен верить глазам и выбирать глазами" - сказал мне однажды Устюгов, когда мы зашли с ним в гастроном на Литейном, чтобы купить себе по бутылке Кока-колы. Причём он требовал, чтобы ему дали бутылку с витрины. "Но они ведь все одинаковы!" - возмутилась симпатичная продавщица, которой ради глупой причуды странного покупателя не хотелось лезть на самый верх полки. "Нет" - вежливо попросил её я. - "Пожалуйста, дайте ему именно эту, он - художник!"

  
   Все разбредаются по чердаку, кто-то ещё рассматривает картины, остальные устремляются за стаканами, в которые Семёнов щедро разливает водку. К Ивану Денисовичу подходит Вера Бибинова со стаканом в руке.
  
   Вера Бибинова: Смотри, вон она - беседует с рыжей девушкой по-английски. Её зовут - Светлана. Не знаю, как по отчеству, но фамилия - Джонсон. Вероятно, это по мужу. Ну, вперёд!
  
   Иван Денисович подходит к беседующим и деликатно останавливается в сторонке. Минуту-другую он неуверенно мнётся. Краем уха прислушиваясь к разговору, но не решаясь вмешаться. Наконец, он набирается мужества и подходит.
  
   Иван Денисович: Простите за вторжение. Я - журналист, пишу для журнала "Новый мир искусств". Если позволите, хотел бы задать Вам пару вопросов (показывает журналистскую карточку и достаёт диктофон).
   Светлана Джонсон: Кому из нас?
   Иван Денисович: Вам. Мне сказали, что вы собираете Устюгова. Это правда?
   Светлана Джонсон: В какой-то степени - да. У меня есть несколько его работ в Лондоне, и сейчас я хотела бы приобрести вот эту женщину без головы или вон ту женщину без ноги. Я пока ещё не решила. А, может быть, я возьму эти лодки.
   Иван Денисович: Скажите, как и когда Вы начали собирать Устюгова?
   Светлана Джонсон: К сожалению, с творчеством Устюгова я познакомилась уже на Западе, когда моим бывшим супругом примерно около десяти лет тому назад были приобретены четыре его картины у Юрия Гурова, вывезшего в Великобританию внушительное количество произведений петербургских художников. Три работы моему мужу сразу же удалось перепродать, а четвёртая, называвшаяся "Вечное лето", оставалась висеть у нас в спальне, став для меня своего рода символом нашего недолгого семейного счастья.
   Иван Денисович: Поговаривают, что Юрия Гурова убило КГБ. Что вы об этом думаете?
   Светлана Джонсон: Я знаю только одно - он погиб при загадочных обстоятельствах: в очередной раз поехал в Россию за картинами и попал под автомобиль. Конечно, он играл заметную роль на культурной сцене, был одним из основателей Товарищества Экспериментальных Искусств, собирался открыть в Лондоне музей современного русского искусства, неплохо зарабатывал на продаже русской живописи, которую скупал за бесценок в больших количествах у художников, иногда ему отдавали ту или иную работу просто за бутылку водки. Так что, всякое могло быть.
   Иван Денисович: А стихи Устюгова Вы уже читали?
   Светлана Джонсон: (улыбаясь) Более того, я даже знаю некоторые из них наизусть. Хотите услышать? Они все короткие.
   "Ворона закаркала где-то,
   Плеснулась рыба в воде..."
   Ещё?
   Иван Денисович: Читайте!
   Светлана Джонсон:
   "Колено у девушки сбито.
   Наверно, стремилась к наукам -
   К доске Пифагора..."
   Иван Денисович: А можно ещё?
   Светлана Джонсон: Пожалуй, вот это -
   "Друга письмо я, не дочитав,
   Скомкал и бросил в окно -
   Теперь я один, а он далеко..."
   Иван Денисович: Большое Вам спасибо за интервью! А теперь ещё один вопрос, если можно, но уже частный...
   Светлана Джонсон: Смотря какой! Если очень личный, ответить не обещаю. Ладно, задавайте!
   Иван Денисович: Эта рыжая девушка, с которой вы только что беседовали, она - кто?
   Светлана Джонсон: Ах, вот что Вас, оказывается, интересует! Она - студентка, американка, пишет диссертацию по политологии. Вас познакомить?
   Иван Денисович: (смущённо) Да.
   Светлана Джонсон: (делает знак рукой) Шейла!
  
   Рыжая девушка занята рассматриванием картин и не слышит оклика Светланы Джонсон. Слышны реплики публики, обсуждающей творения Устюгова и просто болтающей между собой:
  
   - Юра, это же какая-то херня, а не живопись!
   - Осталось там ещё что-то выпить?
   - Я люблю, чтобы всё было понятно, как у Шишкина, или у Айвазовского, а у этого Устюгова просто какие-то сплошные каляки-маляки! Он что, действительно сумасшедший? Правда?
   - Смотри, я сегодня часы купил новые - "SWATCH" - из последней коллекции!
   - Классно! Дай поносить!
   - А Светка уже нажралась. Кто её домой вести будет? Её от водки быстро развозит.
   - Да ну тебя в жопу, Антон, у меня у самого денег нету, так что стольник тебе не займу...
   - А полтинник?
   - Полтинник тоже...
   - Займи тогда рублей двадцать - завтра в институте отдам!
   - Ладно, но только до завтра...
  
   Светлана Джонсон: (повышая голос) Шейла! Шейла!
  
   Девушка вздрагивает и отрывается от созерцания полотен. Оглядывается. Замечает Светлану и подходит, с любопытством поглядывая на Ивана Денисовича. Иван Денисович смущён.
  
   Светлана Джонсон: Шейла, хочу вас познакомить! Это - молодой журналист.
   Иван Денисович: Иван.
   Шейла: (с акцентом) Очень приятно. А Вы - от какой газеты?
   Иван Денисович: Вообще-то я для нескольких изданий пишу.
   Шейла: Как интересно! Давно мечтала познакомиться с русским журналистом.
   Иван Денисович: Светлана сказала мне, что Вы пишите диссертацию по политологии.
   Шейла: Это не совсем так. Моя тема - манипуляция сознанием индивида средствами массовой информации.
   Иван Денисович: Думаю, нам было бы о чём поговорить. Вы ещё не уходите?
   Шейла: Пока нет.
   Иван Денисович: Тогда давайте продолжим нашу беседу позже - мне необходимо взять ещё несколько интервью. Это моя работа.
   Шейла: Я понимаю.
  
   Иван Денисович отходит в сторону, меняет в диктофоне кассету и направляется к Семёнову, развлекающему скабрезными анекдотами несколько девушек-искусствоведов.
  
   Иван Денисович: Прошу прощения...
   Семёнов: Чем могу служить?
   Иван Денисович: Не моги бы Вы ответить на несколько вопросов относительно выставки для "Нового Мира Искусств"?
   Семёнов: (польщёно) Могу! (девушки смотрят на него зачарованно и принимаются ловить каждое слово, бурно реагируя на шутки, которые тот отпускает).
   Иван Денисович: С чего мы начнём?
   Семёнов: Наверное, Вы хотите узнать что-нибудь о самом Устюгове?
   Иван Денисович: Скажите, а где он сейчас?
   Семёнов: Думаю, он собирает окурки... (девушки реагируют смехом).
   Иван Денисович: Собирает окурки?
   Семёнов: Совершенно верно... (делает многозначительную паузу и продолжает) но не для того, чтобы их докуривать.
   Иван Денисович: Тогда для чего же?
   Семёнов: Он собирает их на той стороне улицы, где их больше, и перекладывает на ту сторону улицы, где их меньше, чтобы сохранить равновесие. Он полагает, что этим он спасает мир, что, если бы он этого не делал, земля бы давно уже перевернулась.
   Иван Денисович: А у него остаётся время для творчества?
   Семёнов: Что за вопрос? Разумеется, нет! Он не рисует уже больше года. Свою палитру он разрубил на три части и выбросил на помойку, а краски и холсты раздарил.
   Иван Денисович: Пожалуйста, расскажите мне о том, как Вы с ним познакомились и как стали его учеником? Пожалуйста, умоляю Вас!
   Семёнов: С удовольствием, но только немного попозже, мы с девушками хотим ещё что-нибудь выпить. А Вы пока можете взять интервью у Миши Тимофеева. Он - второй ученик Устюгова. Нас всего двое. Смотрите - вон он там, в углу скучает, трубку покуривает... А Вы что - ничего не пьёте? Давайте, я Вам налью! Веселей будет! (Семёнов идёт за бутылкой водки и за стаканами, наливает девушкам, Ивану Денисовичу и себе) За Устюгова! (все выпивают).
  
   Иван Денисович отходит в сторону, проверяет запись на диктофоне. Слышны обрывки фраз - "Думаю, он собирает окурки..." "Собирает окурки?" "Совершенно верно, но не для того, чтобы их докуривать...". Иван Денисович довольно улыбается и идёт к Тимофееву.
  
   Миша Тимофеев: Вы журналист?
   Иван Денисович: Да.
   Миша Тимофеев: Я так и подумал. Не люблю журналистов.
   Иван Денисович: Почему?
   Миша Тимофеев: Сам не знаю, просто не люблю и всё.
   Иван Денисович: Тогда извините (собирается отойти).
   Миша Тимофеев: (снисходительно) Ну, ладно, если хотите об Устюгове что-то узнать, тогда расскажу. Только вы меня не перебивайте. Не выношу диалогов, поэтому скажу только то, что скажу. Устраивает?
   Иван Денисович: Вполне (включает диктофон).
   Миша Тимофеев: С Устюговым я познакомился в конце 80-ых через художника Семёнова, который тогда концептуалистствовал - снимал бесконечный видеофильм с рассказами о первой любви. Он зазывал к себе знакомых и полу знакомых, заставляя их вспоминать и рассказывать свой первый опыт. Я зашёл к нему, а у него сидел маленький усатый человек, похожий на таракана, и рассказывал о своей учительнице.
   Дело было в Киргизии сразу после войны. Он бегал подглядывать, как она ходила в старый дощатый туалет за школой и подтиралась там камешками. "Почему камешками?" - спросил я, разрываясь от смеха. "Потому что там, в Киргизии, все подтираются камешками" - спокойно ответил мне Таракан. - "Идёшь в уборную, по дороге камешков в карман набираешь. С бумагой тогда трудно было. Мы в школе на полях газетных писали, там, где текста нет. Так что подтираться бумагой никому даже и в голову не приходило".
   Мне сразу понравилось, как он всё это рассказывал. Потом мы пошли на Марсово Поле. Была весна, и Устюгов лежал там в траве. Кроме него, больше никто не лежал, а он - лежал. Один единственный. Затем мы ходили в Гостиный Двор, выбирать ему молнию на брюки. Его молния сломалась несколько дней назад. Он выбрал себе самую яркую - жёлтую и сам потом её в свои любимые вельветовые штаны собственноручно вшил. Всё.
   Иван Денисович: Спасибо.
   Миша Тимофеев: Пожалуйста.
  
   Иван Денисович возвращается к Семёнову. Тот уже изрядно выпил, продолжая развлекать девушек.
  
   Семёнов: Ну, как? Он что-то сказал?
   Иван Денисович: Выдал великолепный монолог. Просил не перебивать.
   Семёнов: О чём рассказывал?
   Иван Денисович: О том, как он с Устюговым познакомился.
   Семёнов: У меня?
   Иван Денисович: У Вас.
   Семёнов: (самодовольно) То-то. О Гене много историй рассказывают. Пожалуй, и я Вам сейчас расскажу, как я с ним познакомился. Как я его для себя открыл. Только Вы меня тоже не перебивайте, а не то собьюсь.
   Иван Денисович: Прошу Вас, расскажите. Уверен, что это какая-нибудь из ряда вон выходящая история!
   Семёнов: Ещё бы! Значит, так - с Геной я познакомился в 1984-ом году, когда приехал из Нижнего Новгорода. Я был тогда начинающим живописцем и очень хотел познакомиться с хорошими питерскими художниками. Тогда как раз было создано Товарищество Экспериментальных Искусств, и я пошёл на одну из их первых выставок. Было это на Петроградской, во Дворце Молодёжи. Я ходил по экспозиции, внимательно рассматривая работы десятков отличных художников, решив для себя, что мне нужно выбрать одного самого лучшего из всех. Им оказался Устюгов.
   На выходе из Дворца Молодёжи стоял информационный столик. Сидевшая за ним девушка охотно дала мне требуемый телефон. Я позвонил, но оказалось, что Гена в больнице, в очередной раз. Я поговорил с его мамой и выяснил адрес. Поехал на Фонтанку, купив по дороге три килограмма больших марроканских апельсин. Я ужасно волновался и думал о том, что я скажу при знакомстве. Заготовил целую речь.
   В приёмной стояло несколько битых эмалированных тазиков. Мне сказали, чтобы я высыпал свои апельсины в один из них и уходил. Я возмутился, стал настаивать на встрече, сказав, что приехал издалека всего на один день, что я его родственник - двоюродный брат. Дошёл до самого главврача, и надо мной сжалились - стали звать Гену. "Устюгов Геннадий Афанасьевич!" - закричали санитары. Оказывается, Гена в больнице требовал к себе уважения и обращения исключительно по ФИО. Он меня не знал, но авоську с апельсинами опасливо схватил и удалился.
   Первое знакомство он не запомнил, пришлось мне потом с ним знакомиться ещё раз. Со временем он ко мне привязался, стал заходить пить чай, приносил с собой сосиски, я их ему варил, и он их сам все пожирал. Я тогда вовсю занимался концептуализмом, считал это актуальным и современным, живопись почти совсем забросил, а Устюгов мне сказал - "Ты, Семёнов, больше рисуй! Бери кисть, холст, краски, и рисуй!"
   Устюгова не зря называют "русским Матиссом". В его картинах отчётливо прослеживается доминанта линии и чистого цвета. Его стиль - это фигуративный реализм. В живописи питерских художников много грязи, в Академии и в Мухе их учат смешивать краски и делать живопись тусклой и мрачной, после пяти лет обучения их уже не переучить. А сейчас время требует ярких простых образов, грязь никому не нужна, люди устали от чернухи и гнусного беспредела и тянутся к красоте.
   Людям нужна красота, романтика, наивность, искренность! И всё это есть у Устюгова. Именно поэтому он остаётся наиболее покупаемым художником этого города. Быть учеником Устюгова вовсе не просто - человек он тяжёлый, психически нездоровый, капризный. Но к причудам его я давно привык. Под его влиянием я начал писать чистыми открытыми красками - желтой, белой, красной. Устюгов - это большой художник и я не жалею, что я его тогда из кучи всех остальных одного выбрал.
  
   Закончив свой монолог, Семёнов патетически кланяется, а собравшаяся вокруг него толпа начинает неистово аплодировать. Иван Денисович пожимает ему руку и прячет диктофон в сумку. Отходит на край сцены и громким шёпотом произносит в зал:
  
   Иван Денисович: Ну, а где же Шёйла? Похоже, с работой покончено. Матерьялец обещает выйти удачным. Я хорошо потрудился. Теперь нужно хорошо отдохнуть. Мой нюх подсказывает мне, что Шейла - именно та женщина, которая мне необходима. Я учуял это с первого же мгновения, когда я стал приближаться к Светлане Джонсон. Это был запах крови, желания и гормонов. Какое-то мгновение я был в ужасе, подумав вначале ошибочно, что всё это исходит от немолодой профессорши, но оказалось, что, слава Богу, нет. Это была Шейла. Удачно вышло, что нас друг другу представили. Теперь мне остаётся лишь разыскать её и разыграть удачную пьесу.
  
   Иван Денисович отправляется на поиски Шейлы и находит её в обществе коллекционера Благодатова. Шёйла и Багодатов появляются из-за кулис и буквально сталкиваются с Иваном Денисовичем.
  
   Иван Денисович: Я вас ищу!
   Шейла: А мы с Николаем об искусстве спорим.
   Иван Денисович: Здравствуйте, Николай Георгиевич! Поздравляю, Вы замечательную речь толкнули. Я на диктофон её записал и своей статье процитирую.
   Благодатов: (смущаясь) Ну, что Вы, что Вы! Речь как речь. Выставки открывать - для меня дело привычное. Здесь важно, что художник талантливый, можно даже сказать - гениальный. У меня в коллекции целых четырнадцать работ! Я его с 1977-года собираю. Он мне тогда рисунок один подарил - набросок к картине "Девушка и плоды". Мне так этот рисунок понравился, что я у него и саму картину купил. Так всё и началось.
   Шейла: А я вот сегодня впервые об Устюгове услышала.
   Иван Денисович: И я, честно говоря, тоже...
   Благодатов: Ну, вам-то, Ваня, такие имена знать бы следовало! Стыдно, стыдно, молодой человек! Устюгов - это явление уникальное. Его можно в один ряд с Шагалом и Малевичем ставить!
   Иван Денисович: Да ну Вас, Николай Георгиевич! Вы всё шутите!
   Благодатов: Нет, не шучу, Ваня! Как Вам Устюгов, Шейла?
   Шейла: Очень хороший художник. Думаю, что в Нью-Йорке, он мог бы пользоваться определённым успехом.
   Благодатов: Вот!
   Иван Денисович: Но это ещё не повод, чтобы сравнивать его с Малевичем!
   Благодатов: Циник Вы, Ваня, циник!
   Иван Денисович: Кстати, Шейла, а Вы бывали в кафе "Циник"?
   Шейла: Это рядом с Московским вокзалом?
   Иван Денисович: Да, на Гончарной улице.
   Шейла: Бывала, но мне там не понравилось. Слишком накурено, тесно и публика немного не в моём вкусе. Сплошные подростки... (в слове "подростки" делает ударение на первом слоге)
   Иван Денисович: А Вам бы хотелось...
   Благодатов: Я Вас оставлю. Мне тут надо ещё кое с кем словцом перемолвиться (отходит).
   Иван Денисович: Все уже расходятся. Наверное, нам тоже пора, как Вы считаете?
   Шейла: Неплохо было бы что-нибудь съесть. После водки я у меня обычно просыпается волчий аппетит. Вы знаете какое-нибудь хорошее заведение здесь поблизости?
   Иван Денисович: Я знаю несколько. Есть ресторан "Шуры-Муры" на Белинского, там хорошо готовят, но публика там не всегда приятная - бандиты и проститутки, но при деньгах. Почти напротив есть простенький грузинский ресторанчик "Воды Лагидзе" - там всё дёшево и душевно. А в этом же доме на Моховой есть рыбное заведение "Рыба-джаз", по вечерам там бывают концерты. Публика там нормальная - главным образом - студенты Театральной академии. Цены умеренные.
   Шейла: Я бы предпочла рыбу и джаз.
   Иван Денисович: Тогда пойдёмте (уходят).
  
  
  

СЦЕНА 2.

  
   Шейла с Иваном Денисовичем сидят за столиком в кафе "Рыба-джаз". Остальные столики не заняты. Перед ними стоят тарелки с едой и кружки с пивом. Тихо играет магнитофон.
  
  
   Иван Денисович: Жаль, что сегодня живой музыки не будет. Поэтому-то и народа нет, а бывает иногда так, что все места заняты.
   Шейла: Значит, Вам меня развлекать придётся.
   Иван Денисович: Для начала предлагаю перейти на "ты".
   Шейла: Согласна. Давай, расскажи мне, какие сегодня новости, ты ведь - журналист - это твоя профессия!
   Иван Денисович: Я не интересуюсь политикой. Моя специализация - культура. На всё остальное мне наплевать.
   Шейла: Я заметила, что сейчас в России люди стали меньше интересоваться политикой. Когда я приезжала к вам четыре года назад - всё было по-другому.
   Иван Денисович: Мы просто устали. Мне кажется, за политикой должны следить те, кто её делают, а не те, которые ни коим образом не могут на неё повлиять.
   Шейла: Оригинальное суждение! Знаешь, мы - американцы, так не думаем.
   Иван Денисович: Может, не будем говорить о политике? Скучно.
   Шейла: Хорошо, тогда давай говорить о культуре.
   Иван Денисович: О'кей! Но, лучше сначала ты о себе расскажи. Мне интересно.
   Шейла: Я - типичная американка. Интересуюсь политикой (улыбаясь). Пишу диссертацию о манипуляции общественным мнением и индивидуальным сознанием в современной России.
   Иван Денисович: Занятно. И что же ты там пишешь?
   Шейла: Делаю анализы прессы, высказываю собственные замечания и наблюдения. Провожу выборочные опросы представителей различных социальных групп российского общества, изучаю литературу по теме.
   Иван Денисович: Какой же напрашивается вывод?
   Шейла: О, не очень оптимистичный. Если сравнивать современное положение дел с тем, что было при коммунистах, то всё выглядит следующим образом - раньше официальная пропаганда внушала советским людям, будто бы им очень хорошо живётся, что они самые счастливые в мире, а теперь все средства массовой информации внушают обратное. Газеты, телевиденье и радиовещание перегружены негативной информацией - убийствами, коррупцией, нищетой, ростом цен, падением курса рубля по отношению к западным валютам, локальными этническими конфликтами и так далее. Настоящее и будущее представляется мрачным и безысходным, повергая людей в депрессию.
   Иван Денисович: С этим трудно не согласиться, но здесь нельзя замолчать и пагубное влияние американской кино-продукции. По всем каналам телевизора у нас теперь идут однообразные голливудские боевики, пропагандирующие насилие. На экране показывают сплошные взрывы, убийства и катастрофы. Люди даже не могут отвлечься, расслабиться и отдохнуть. Это ужасно!
   Шейла: Мне кажется - ты не прав. Я считаю, что это необходимо - показывать все эти ненастоящие кошмары. Если человек это видит в кино и переживает на подсознательном уровне, тогда он избавляется от агрессивных эмоций.
   Иван Денисович: По-моему, наоборот - он от них не избавляется, а накапливает в душе всю эту чернуху, которая потом реализуется в жизни.
   Шейла: Нет, в жизни это никогда не реализуется!
   Иван Денисович: Нет - реализуется! Почему в Америке такая высокая преступность? Уровень жизни у вас гораздо выше, чем у нас, а преступность почти на таком же уровне. Почему? Ты об этом никогда не задумывалась?
   Шейла: Задумывалась. Но, думаю, это не поэтому.
   Иван Денисович: Тогда почему?
   Шейла: Перестань! Голливудские фильмы такие красивые! Мне нравится, как они сделаны...
  
  

СЦЕНА 3.

   На улице. Темно. Горят фонари. Слышен шум проезжающих мимо машин. Шейла и Иван Денисович выходят из кафе и останавливаются в нерешительности, глядя друг на друга. Затянувшееся молчание.
  
   Иван Денисович: Может быть, нам заглянуть куда-нибудь ещё. Как-то не хочется расходиться по домам в такой чудный вечер. Я знаю неплохой бар на Чайковского.
   Шейла: Извини, я немного устала. Но, если ты не против, мы могли бы зайти ко мне - я бы хотела тебя протестировать для моего исследования.
   Иван Денисович: Меня протестировать? Ну, нет! Я не хочу.
   Шейла: Не бойся, это совсем не страшно. Это такая большая анкета, которую нужно заполнить. Вопросов много, но отвечать нужно только "да" или "нет", не задумываясь, всё очень просто... А я в свою очередь сделаю тебе кофе, идёт?
   Иван Денисович: Ладно, уговорила. А где ты живёшь?
   Шейла: Я живу на Гороховой. Думаю, мы сможем дойти пешком.
   Иван Денисович: На Гороховой жил Гришка Распутин.
   Шейла: Я знаю, в соседнем доме со мной. Там теперь мемориальную доску установили. Совсем недавно.
   Иван Денисович: Правда? А я и не знал...
   Шейла: Мне нравится гулять по ночному городу. Странное состояние. Наверное, так гулял когда-то Достоевский, продумывая свои романы. И Распутин гулял, и многие другие гуляли. И мы гуляем... (берёт Ивана Денисовича под руку, и они уходят).
  
  
  

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

  

СЦЕНА 1.

  
   Квартира Шейлы. Идеальный порядок. Книги аккуратно расставлены на полках. Посредине комнаты стоит диван, перед ним коврик и большой телевизор. На столе - музыкальный центр и стопки компакт-дисков. На стене висит красочный плакат с панорамой Нью-Йорка. Тихо играет музыка. Песня Леонарда Коэна "In my secret Life" и дальше из альбома "Ten new Songs" 2001.
  
   Иван Денисович: У тебя хорошо. Спокойно. Музыка приятная. Я этот диск не слышал. Что-нибудь совсем новое? Леонард Коэн?
   Шейла: Да, это его самый последний диск. Я привезла его из Нью-Йорка. Подарок сестры. Она - актриса, танцует в одном из бродвейских театров. Я хочу, чтобы она навестила меня в России. Ей здесь понравится. Но у неё так мало времени, приходится много репетировать и выступать. Там, в Нью-Йорке, такая сумасшедшая жизнь. А здесь всё плывёт по течению. Мне иногда кажется, что время остановилось.
   Иван Денисович: Ты ездила этим летом домой?
   Шейла: Да, вернулась две недели назад. Продолжать работу. Это мой третий год в России. Моя стипендия, к сожалению, заканчивается, и я должна много успеть сделать. Ну, что, заполнишь анкету?
   Иван Денисович: У тебя есть что-нибудь выпить?
   Шейла: Я обещала только кофе.
   Иван Денисович: После пива кофе как-то совсем не хочется.
   Шейла: Будешь пить водку?
   Иван Денисович: Только если с тобой.
   Шейла: Хорошо. Тогда мы сегодня напьёмся.
  
   Шейла приносит бутылку водки и два стакана. Наливает. Затем подходит к столу и берёт увесистую пачку листов. Протягивает их Ивану Денисовичу, слегка улыбаясь. Иван Денисович застывает в изумлении.
  
   Иван Денисович: Так много?
   Шейла: 400 вопросов. Классический американский тест.
   Иван Денисович: Так здесь же до утра работы! Ничего себе!
   Шейла: Давай выпьем!
   Иван Денисович: За знакомство! (чокаются стаканами и пьют).
   Шейла: А теперь - за дело! Отвечай на вопросы, а я пока переоденусь.
  
   Иван Денисович берёт карандаш и начинает что-то отмечать в бумагах. Шейла достаёт из-за шкафа ширму, расставляет её на сцене так, чтобы Иван Денисович её не видел, а зритель - видел, и начинает переодеваться. Сначала она раздевается до трусов и разглядывает себя в висящее на стене зеркало. Пшикает на себя духами. Трогает грудь, живот, поворачивается задом, выдавливает на носу прыщ и набрасывает на себя халат.
  
   Иван Денисович: Слишком много вопросов... (откладывая бумаги). Надо выпить ещё.
   Шейла: А ты сможешь потом заполнять тест дальше?
   Иван Денисович: Я уже и сейчас не могу. Мне как-то сложно сосредоточиться на всех этих банальных вопросах. Лучше будет, если я возьму их с собой и отвечу на них дома, а сейчас мы просто расслабимся.
   Шейла: Вы, русские, любите всё откладывать на потом.
   Иван Денисович: Что - верно, то - верно. Оставлять на потом и не доделывать до конца. Это есть. Но я пытаюсь с этим бороться. Стараюсь все начатые дела доводить до конца.
   Шейла: И что - удаётся?
   Иван Денисович: Иногда - да, иногда - нет. Но тебе я обещаю.
   Шейла: (наливая) Так и быть. Поверю на слово.
   Иван Денисович: От тебя пахнет духами.
   Шейла: (польщёно). Да.
   Иван Денисович: Я могу даже сказать - какими!
   Шейла: Спорим, что ты не угадаешь. Я привезла их из Америки. У вас в России таких, возможно, нет.
   Иван Денисович: Ты ошибаешься - этот запах мне уже попадался.
   Шейла: Тогда назови марку!
   Иван Денисович: Это - Betty Barclay N 2.
   Шейла: (изумлённо) Да, ты угадал.
   Иван Денисович: Вот видишь. Я могу различать запахи. Я могу определить любые духи...
   Шейла: Сейчас мы это проверим! (убегает за ширму и хватает с туалетного столика под зеркалом несколько флаконов).
   Иван Денисович: Я предлагаю заключить пари!
   Шейла: О'кей! Давай поспорим!
   Иван Денисович: Если я выиграю - ты исполнишь одно из моих желаний.
   Шейла: Если я выиграю - ты заполнишь анкету сегодня.
   Иван Денисович: Принимаю пари! (протягивает руку).
   Шейла: (осторожно) А твои желания не опасны?
   Иван Денисович: Трудно сказать. Но ты можешь не спорить. Реши для себя сразу.
   Шейла: Хорошо, я согласна (протягивает руку).
  
   Иван Денисович и Шейла скрепляют пари рукопожатием. Затем Шейла спускается со сцены и проходит между рядами зрительного зала, распыляя во все стороны духи. Иван Денисович принюхивается.
  
   Иван Денисович: Bella Firenze di Tosca.
   Шейла: Правильно! (берёт следующий флакон).
   Иван Денисович: Burberry.
   Шейла: Угадал! (распыляет ещё одни духи).
   Иван Денисович: Escada Sentiment.
   Шейла: Точно! (снова проходит по зрительному залу).
   Иван Денисович: Donna Trussardi.
   Шейла: Невероятно! Угадал все четыре раза! Остался только один - последний флакон! Если угадает - придётся исполнять его желание! Чего же он хочет? Неужели, того же, что хотят все мужчины? Нет, наверное, нет! Это было бы слишком откровенно. Ладно, посмотрим! (брызгает духами).
   Иван Денисович: (победоносно) Bolero.
   Шейла: (вернувшись на сцену) Ты победил! Теперь можешь объявить своё желание. Я сделаю, что ты захочешь.
   Иван Денисович: Я хочу тебя.
   Шейла: Что? Как это ты хочешь меня?
   Иван Денисович: Я хочу тебя... (судорожно сглатывая) ебать.
   Шейла: (непроизвольно переходя на английский) What?
   Иван Денисович: I wanna fuck you!
   Шейла: You wanna fuck me?
   Иван Денисович: Yes, I wanna fuck you!
   Шейла: (истерически хихикая) But how do you want to fuck me?
   Иван Денисович: (порывисто) Вот так просто хочу...
   Шейла: (выставляя перед собой ладони, как бы отстраняясь и сдерживая Ивана Денисовича) Слушай, это невозможно! По крайней мере - сейчас! Понимаешь, у меня месячные - кровь, менструация. Это нельзя. Нужно будет несколько дней подождать.
   Иван Денисович: Я знаю, что у тебя менструация.
   Шейла: Откуда?
   Иван Денисович: По запаху. Я - как собака. Я чувствую, когда у женщины течка. И именно тогда я её и хочу.
   Шейла: Значит, ты - перверт! Извращенец! О, Господи!
   Иван Денисович: Да, я - извращенец! Я люблю женскую менструальную кровь. Мне нравится делать любовь в кровавые дни, это меня возбуждает и приводит в сексуальное исступление. Я желаю тебя! Я знаю, что и ты хочешь меня.
   Шейла: (хватается за голову) Какой кошмар! Неужели всё это происходит со мной! Этого просто не может быть! Ужас! Ужас!
   Иван Денисович: Мне нечего сказать в моё оправдание. Ложись!
  
  
  

СЦЕНА 2.

   Та же комната, только в полутьме. На полу происходит любовная баталия - с криками и стонами Иван Денисович и Шейла занимаются любовью. Вещи разбросаны.
  
   Шейла: О, это так хорошо! Ещё! Ещё! Ещё! Ты такой дикий! Как настоящий собака! Как волк! Oh, fuck me like a dog! So it's good! It's good! Fuck me! Fuck me! Just deeper, faster... Ohhhh.... Ohhh... (бэк-граундом звучит песня Леонарда Коэна "A Thousand Kisses Deep").
   Иван Денисович: (рычит, пытается лаять, имитируя собаку) Гав! Гав! Гав!
  
   Оба смеются, меняют позы, гоняются голыми друг за другом, кидаются одеждой, дурачатся. Наконец, утомившись, располагаются на диване. Наливают в стаканы водку. Пьют. Шейла тянется к дистанционному пульту от телевизора, и экран ярко вспыхивает в полутьме. Панорама Нью-Йорка. Безоблачное синее небо. На переднем плане два величественных небоскрёба. Неожиданно в один из них врезается самолёт, затем ещё один. В следующем кадре показаны бегущие в панике люди. Падающие небоскрёбы. Шейла смеётся. Иван Денисович напрягается, пристально вглядываясь в изображение.
  
   Шейла: Вот он - Голливуд! Это Америка, которую я люблю! Смотри, как красиво снято, как будто бы на самом деле! Компьютерная анимация...
   Иван Денисович: Включи звук! Это - не анимация...
   Шейла: Ты такой глупый! (выключает телевизор). Это то, о чём мы с тобой спорили. Все сцены насилия, катастроф и войн, которые ты видишь в американских фильмах, никогда не воплотятся в реальность! Это всё фикция, игра, развлечение.
   Иван Денисович: Включи телевизор!
   Шейла: Вот видишь, тебе понравилось! Тебе понравилось, да? (вскакивает и отбегает от тянущегося к пульту Ивана Денисовича) Ну, давай, догони! (дразнится, высовывая язык) Ну, ну!
   Иван Денисович: (бросает в Шейлу подушкой и ловко хватает за руку, тянет на себя) Поймал! (Шейла обхватывает его руками, шепчет - "хочу, хочу...", и они снова начинают заниматься любовью). Р-р-ррр...
  
   В какой-то момент Иван Денисович оказывается внизу, а Шейла забирается наверх и скачет на нём со страстными криками. Оба уже довольно пьяны, постоянно подливая себе водки в стаканы. Иван Денисович забывает о пульте, который падает с дивана и отлетает в сторону.
  
   Шейла: Как хорошо! Какая безумная ночь! Иван, ты мой первый русский любовник!
   Иван Денисович: Неужели - правда?
   Шейла: Правда...
   Иван Денисович: Ты что, жила всё это время без мужчин?
   Шейла: Нет, два раза приезжал из Америки мой бой-френд, а каждое лето я ездила к нему. Мы перезванивались и делали секс по телефону. Знаешь, что это такое - секс по телефону? (не дожидаясь ответа) Это когда мы пытались возбудить друг друга словами, довести до оргазма...
   Иван Денисович: Мастурбировали?
   Шейла: Да. Например, он говорил мне - "а теперь я начинаю тебя раздевать, снимаю с тебя блузку, освобождаю из бюстгальтера грудь, твои соски затвердели, ты часто дышишь, я впиваюсь губами в твою шею, ты вся дрожишь..."
   Иван Денисович: И ты дрожала?
   Шейла: Да. Это было неплохо. Жаль, мы давно уже этим не занимались. Трудно поддерживать отношения на расстоянии. Я думаю, что у него кто-то есть. Мне так показалось, когда я приехала в этот раз. Что-то будто сломалось, возникло внутреннее напряжение. Не могу объяснить словами, но я отчётливо это почувствовала.
   Иван Денисович: Ты совсем пьяная...
   Шейла: Ага, я уже напилась... (встаёт, делает несколько нетвёрдых шагов по комнате и, шатаясь, падает на спинку дивана, повиснув вниз головой) я та-акая пьяная, а-а...
   Иван Денисович: Ляг удобно и спи! Эй! (трогает её за плечо) Ты что, уже спишь? (Шейла не отвечает) Уснула. Вырубилась. А что делать мне? Уйти домой или остаться здесь до утра? (задумчиво прохаживается перед диваном, поглядывая на спящую Шейлу) Спит, как убитая. Может быть, пристроиться к ней сзади? Наверное, она даже ничего не почувствует во сне... Ладно... (стоя пристраивается к Шейле, совершая ритмические движения. Шейла постанывает во сне, не просыпаясь).
  
   Через несколько минут дыхание Ивана Денисовича становится более порывистым, он издаёт несколько протяжных вскриков - "а-аа! о-оо!" и оседает на пол. Лежит, откинувшись на спину и блаженно раскинув руки в стороны.
  
   Иван Денисович: О, какой невыносимый кайф! Как хорошо. Ну, я и потрудился. Три раза кончил. Настоящий герой. Очень хочется спать. Я устал... (засыпает).
  
  

СЦЕНА 3.

   Тишина. Неожиданно Шейла вскидывает голову. Оторопело оглядывается по сторонам, сползает на пол и на четвереньках удаляется за сцену. Слышна журчащая струя, и затем шум сливного бачка. Через какое-то время раздаются звуки выдвигаемых в кухне ящиков стола и звон посуды. Наконец, Шейла возникает на сцене с длинным кухонным ножом в руке. Делает несколько шагов. Останавливается.
  
   Шейла: Он хотел моей крови! А теперь я хочу его! Вот он спит на полу! Извращенец! Гнусный перверт! Различитель женских запахов! Сейчас я с тобой разделаюсь! Ты получишь сполна! Негодяй! Насильник! Подонок! (замахивается ножом и наносит несколько эффектных ударов. По сцене растекается кровь. В исступлении Шейла бьёт ещё и ещё. Истерически хохочет. Бросает нож и замечает на полу пульт от телевизора. Поднимает и нажимает на кнопку. Экран озаряется. Снова видна панорама Нью-Йорка. Те же кадры - самолёты, врезающиеся в небоскрёбы. Шейла пристально всматривается и добавляет звук. Голос диктора взволнованно вещает о страшной трагедии). Oh, no! No! It's impossible! No! No! I can't believe it! Oh, my God! No! (оборачивается и видит истекающего кровью Ивана Денисовича. Кидается к нему) Вставай! (в ужасе) He is dead! Oh, no! (смотрит попеременно, то на убитого, то на экран) It's real! (она впивается себе в волосы и её голос срывается на крик) It's real!!!
  
   Занавес падает.
  
  
  

ЭПИЛОГ

   Занавес опущен. На сцене появляется рабочий, катящий перед собой плоскую грузовую тележку, на которой стоит столик и два стула. На стульях сидят ученики Устюгова - художник Семёнов и Миша Тимофеев. Перед ними стоят две чашки на блюдечках. Художник Семёнов читает газету. Миша Тимофеев курит трубку, поглядывая по сторонам. Появляется Вера Бибинова под руку с коллекционером Благодатовым. Поравнявшись со столиком, замечают Семёнова и Тимофеева.
  
   Вера Бибинова: Доброе утро, мальчики!
   Семёнов и Тимофеев: А, Вера Борисовна! Доброе утро! Доброе утро! Здравствуйте, Николай! Какая встреча!
   Вера Бибинова: Наслаждаетесь последними тёплыми деньками?
   Семёнов: Да, что-что, а погода нас этой осенью радует. Просто не верится. Один день теплее другого. Не помню, чтобы в октябре так тепло было, что на улице сидеть можно. Петербург - город северный...
   Коллекционер Благодатов: А как Устюгов себя чувствует?
   Семёнов: Опять в больнице. Его сестра снова в психушку сдала. Говорит, что он дурить начал - все книги из дому повыбрасывал и за мебель принялся. Хотя я думаю, что причина в другом... (нерешительно умолкает).
   Вера Бибинова: В чём же?
   Семёнов: Причина в том, что Гена деньги за проданные картины получил. Теперь она его в психушку сдала, а деньги себе заберёт. Так уже часто бывало. Я ему говорил - "Гена, оставь часть денег у меня". Это лучше было бы, а то выйдет из больницы и, в который раз, занимать будет. Но разве он послушается? "Нет!" - говорит - "Гони всё до последней копейки. И баста!"
   Коллекционер Благодатов: Несчастный он человек! Но какой талантище!
   Вера Бибинова: Ну, ладно, мальчики, мы спешим. Бежать надо. В двенадцать пресс-конференция в Эрмитаже. Сегодня выставка Луизы Буржуаз открывается. Вы подойдёте?
   Семёнов: А когда открытие?
   Вера Бибинова: В два.
   Семёнов: Наверное, подойдём.
  
   Вера Бибинова и коллекционер Благодатов уходят. Семёнов снова углубляется в газету. Миша Тимофеев по-прежнему философски молчит, неторопливо покуривая трубку.
  
   Семёнов: (откладывая газету) Да, вот как в жизни бывает! Американка всё ещё в Крестах сидит. Суд на ноябрь назначен. Зарезала русского журналиста. Занимались любовью, а потом вот так взяла и зарезала. Насмотрятся своих фильмов американских и экшэн устраивают. Вот теперь в Афганистане войну развязали.
   Миша Тимофеев: А Усаму Бен-Ладана поймали?
   Семёнов: Конечно же - нет!
   Миша Тимофеев: Почему - "конечно же"?
   Семёнов: А потому, что его никто не ловит и ловить не собирается! Им предлог нужен. Тем более, что не он это сделал. Ведь и коню ясно, что не он! Скорее всего - это какие-нибудь палестинцы или марокканцы, а не Усама Бен-Ладан.
   Миша Тимофеев: Жаль, что она его убила! Я ему такое хорошее интервью дал. В виде исключения. Так он об этой выставке и не написал, бедняга...
   Семёнов: Оказывается, они с ней у меня в галерее в тот вечер и познакомились. Кто бы мог подумать, что такое произойдёт. Я её хорошо запомнил - такая с виду спокойная, уравновешенная. Что на неё нашло? Дура!
  
   Миша Тимофеев саркастически улыбается, ничего не отвечая. Семёнов отхлёбывает из чашки кофе и снова углубляется в чтение газеты. Слышен шорох переворачиваемых страниц.
  
   Семёнов: (поверх газеты) Представляешь, оказывается, эти небоскрёбы уже во многих голливудских фильмах подвергались разрушениям и атакам террористов! Получается, американцы сами на себя беду накликали. Создали астральные образы, которые не преминули воплотиться в реальные. Вот и правильно! По делом им! Получили, наконец-то, своё сполна за безудержную пропаганду насилия и войн средствами массовой культуры! Эх, запретить бы всю их кино-продукцию со сценами убийств и насилия, катастроф и войн хотя бы у нас в России! Мир бы сразу стал хоть на чуточку добрее и лучше! А фильмы о любви и комедии разные - пусть идут, чтобы люди от серой повседневности отвлекались...
   Миша Тимофеев: Ты, Семёнов, идеалист!
   Семёнов: Эх, жизнь - это сложная штука. Да-а... (продолжает молча читать).
  
   На сцене появляется бабушка. На её появление никто не реагирует. Семёнов читает, Миша Тимофеев, отвернувшись в сторону, выбивает на пол трубку, чистит её, продувает. Бабушка медленно подходит к столику.
  
   Бабушка: Расселись тут! Душегубы! Кофе пьют! (заглядывает в чашку) Со сливками... А здесь пенсии даже на хлеб не хватает! Кровопивцы! Навориши проклятые! Паразиты! Тьфу! (воспользовавшись тем, что её не замечают, смачно плюёт в чашку Семёнова. Отходит в сторону торопливыми мелкими шагами).
   Семёнов: (сворачивая газету) Эх, жизнь! Эх... (протягивает руку к чашке, задумчиво перемешивает содержимое ложечкой и одним глотком выпивает).
  
   На сцену выходит рабочий и неторопливо увозит тележку со столиком и стульями за кулисы.
  

к о н е ц

  

КУРОЁБ

(пьеса в одном действии)

Действующие лица:

Александр и Александра

   Александр: (читает газету вслух) "Пенсионер Юрий Юрьевич Топоров проснулся от крика своего любимого индийского петуха посреди ночи. Петух кричал не вовремя и как-то странно. Юрий Юрьевич насторожился. Петух продолжал кричать. Выйдя во двор, Юрий Юрьевич увидел в темноте силуэт убегающего в сторону леса человека. Сердце пенсионера ёкнуло от недоброго предчувствия, и он быстрым шагом двинулся в курятник. В курятнике царил хаос, куры забились в углы, индийский петух продолжал кричать, но уже не так пронзительно. На земляном полу в неестественной позе валялась квочка Анюта. Перья на ней были растрёпаны, она тяжело дышала широко раскрытым клювом. "Куроёб" - выругался пенсионер Топоров и побежал звонить участковому".
   Александра: (раздражённо) Глупости! Досужие вымыслы бульварной прессы! Никакого куроёба не существует!
   Александр: Ты не права. Это уже восьмой случай за последние несколько недель. Кстати, здесь написано, что квочка Анюта после этого сдохла. Разве тебе её не жалко?
   Александра: Мне не представить, как можно трахать кур! У них ведь даже нет гениталий! Полный абсурд!
   Александр: Почему? Ты когда-нибудь видела куриную жопку? Она такая круглая, аппетитная и мускулистая. Думаю, что трахать её может быть даже очень приятно...
   Александра: Фу! Как ты способен говорить подобные мерзости!
   Александр: Ладно, прости! Дай, я тебя поцелую!
   Александра: Пошёл вон! Ты мне противен!
   Александр: Не злись! Я пошутил (пытается обнять её за плечи).
   Александра: (уворачиваясь) Отстань...
   Александр: Может, займёмся любовью?
   Александра: Ни за что! После твоих слов...
   Александр: А что я такого сказал?
   Александра: Ничего! Только я буду теперь представлять себя в роли курицы.
   Александр: Какая ерунда! И вообще, куроёб - это выдумки прессы. Я с тобою согласен. Замнём...
   Александра: Нет! Куроёб существует! Ты сам меня только что в этом убедил.
   Александр: Да чёрт с ним, с этим куроёбом! И так все на нём помешались! Нам-то с тобой какое до этого дело? Он ведь даже не в городе, а где-то в Тосненском районе на юге области.
   Александра: Знаешь, мне вчера позвонила Катя и сказала, что боится ходить ночью по улице.
   Александр: А Кате-то чего бояться?
   Александра: Не чего, а кого - куроёба!
   Александр: Она такая страшная, что на неё даже куроёб не полезет!
   Александра: Сам ты - куроёб!
   Александр: (возмущённо) Я - куроёб?
   Александра: Да - куроёб!
   Александр: (задыхаясь) Это я - куроёб???
   Александра: Да - ты!
   Александр: А ты, ты... Знаешь кто ты?
   Александра: Кто?
   Александр: ... курица!
   Александра: Ты хорошо подумал?
   Александр: Да!
   Александра: Куроёб!
   Александр: Курица!
   Александра: Куроёб!
   Александр: Курица!
   Александра: Куроёб!
   Александр: Заткнись!
   Александра: Сам заткнись!
   Александр: Давай лучше обедать.
   Александра: Давай.
   Александр: (раскрывает газету) "Население встревожено. Каждый день в редакции раздаются бесчисленные звонки. Люди возмущены бесчинствами куроёба, требуя его поимки и открытого судебного разбирательства. На ответы читателей отвечает прокурор Ленинградской области".
   Александра: Интересно...
   Александр: (продолжая читать) "Действия куроёба не подпадают ни под одну статью Уголовного кодекса Российской Федерации. В случае его поимки, куроёбу нельзя будет даже предъявить имущественный иск, поскольку он ничего ни у кого не украл. Расценивать же его действия в качестве хулиганских невозможно из-за отсутствия свидетелей".
   Александра: Неужели его не поймают?
   Александр: Да даже если поймают, то что?
   Александра: После такого заявления прокурора он может обнаглеть и заниматься всем этим открыто...
   Александр: Будучи уверенным в своей безнаказанности...
   Александра: Точно!
   Александр: Мне страшно!
   Александра: Не бойся!
   Александр: Подумать только, в каком жутком мире мы живём! Раньше такого не было. Может быть, нам уехать в Германию?
   Александра: Наивный! Немецкое консульство в Санкт-Петербурге давно приостановило выдачу эмиграционных виз. Они боятся пустить в страну куроёба. В Германии и без него хватает проблем.
   Александр: Значит, мы опоздали! Что же нам делать, как быть? Неужели нет никакого выхода? Мне страшно!
   Александра: И мне!
   Александр: Может, зажечь свет? Поздно, темнеет...
   Александра: А кто пойдёт к выключателю?
   Александр: Ты!
   Александра: Почему я?
   Александр: Ты ближе...
   Александра: Или лучше займёмся любовью?
   Александр: Я не могу!
   Александра: Почему? Ты ведь недавно хотел?
   Александр: Нет, не могу! Пока куроёб на свободе - не могу! Мне будет казаться, что я трахаю курицу...
   Александра: Это я-то курица?
   Александр: Прости, но мне так будет казаться!
   Александра: Хорошо, тогда представь себе, что у меня маленькая мускулистая жопка...
   Александр: Ты что предлагаешь?
   Александра: Дурак!
   Александр: Я в задницу ещё никого не трахал!
   Александра: Нет, ты - куроёб!
   Александр: Я - куроёб?
   Александра: Да-да, ты - куроёб! Самый настоящий куроёб!
   Александр: Ах, так? Тогда я ухожу!
   Александра: Куда?
   Александр: На улицу.
   Александра: (взволнованно) А если там - куроёб?
   Александр: (обречёно) Ну, и пусть!
   Александра: Хорошо, иди! Но больше не возвращайся! И газету свою с собой забери!
  

Александр забирает газету и уходит. Занавес.

Конец


Оценка: 3.77*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  К.Фарди "Моя судьба с последней парты" (Женский роман) | | N.Zzika "Лишняя дочь" (Любовное фэнтези) | | К.Дэй "Я тебя (не) люблю" (Женский роман) | | М.Эльденберт "Танцующая для дракона. Книга 2" (Любовное фэнтези) | | Натали "Бракованная невеста" (Любовные романы) | | А.Платунова "Твое имя" (Приключенческое фэнтези) | | Р.Навьер "Плохой, жестокий, самый лучший" (Современный любовный роман) | | К.Корр "Императорский отбор. Поцелованная Тьмой" (Приключенческое фэнтези) | | Р.Навьер "Искупление" (Молодежная проза) | | У.Гринь "Няня для дракоши" (Юмористическое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"