Аннотация: 19 сентября 1919 года территория ограниченная 64 меридианом и 142 меридианом (вост полушарие) и 50 широтой и их зеркальным отражением в зап полушарии (территории севера канады и немного аляски) проды чуть чуть)))
Роман 'Материк Сибирь'
эпиграф
Мне от мыслей-видений не уснуть до утра:
Снова цепи-мишени, громовое "ура".
Умирали, как жили - кто во рву, кто в бою,
Мы - за нашу Россию, а они - за свою...
Пролог.
Адмирал Колчак в это утро проснулся как обычно с головной болью - боль была не настоящая, излечимая аптекарским порошком - это было иная тяжесть. Тяжесть поражения, давящая на него уже полгода с началом отступления с Урала. Уже привычно задавив ее, он поднялся и стал одеваться. Вокруг была какая-то удивительная тишина, можно было даже подумать, что во всем доме никого нет. Странно и... хорошо.
Как будто мир не сходил с ума. Адмирал все чаще ловил себя на том, что ему очень не хватает тишины и одиночества, внутренне сознавая свою несовместимость с тем делом, которым он вынужден заниматься. Тяжело переживая все неудачи Белого Движения, во многом винил в них, в этих самых неудачах, именно себя.
Часто он задавал себе вопрос - что же он должен сделать, чтобы изменить ситуацию и не находил ответа. В этот момент взгляд его скользнул по стене и остановился на иконе, стоявшей на поставце, - 'наверное, только чудо способно спасти Россию', - подумал Колчак и даже мотнул головой, отгоняя от себя эту мысль, уж слишком обреченно она звучала. Неожиданно все нарастающий грохот заставил верховного правителя отвлечься от своих горестных мыслей. Подошел к большому окну, выходящему на Иртыш. Посмотрел на реку и, поразившись увиденным, перекрестился, беззвучно, одними губами прошептав, - 'Господи, Спаси и Сохрани'.
Глава 1.
19 сентября 1919 года машинист Степан Семашко вел свой эшелон на перегоне Камышловск-Тюмень. Пышма уже позади, несколько часов хода и будет Тугулым. Степан, а с ним заодно и его кочегар, Сёма Черный, сейчас спокойно отдыхавший (он только что накидал угля в топку), очень хорошо понимали сколь ценный груз им доверено везти. Вообще за последние два года они умудрились не раз возить очень важные грузы как для красных (как и сейчас), так и для белых, что настраивало их на философский лад. Но даже вдвоем в будке своего паровоза они предпочитали на такие темы не говорить. Так вот, везли они очень важный груз, именно так им сказал комиссар Рабинович, специально приехавший проводить состав. В двадцати вагонах, следовавших за их героическим паровозом, ехали так нужные для красного восточного фронта боеприпасы: патроны, снаряды, гранаты, а также две роты красноармейцев, которые заодно и охраняли ценный состав, и шли на подкрепление потрепанным частям 3 Армии.
Машинист очень не плохо ориентировался в происходящих событиях и видел, что на данный момент продвижение красных сильно замедлилось, если не сказать полностью прекратилось, начавшееся второго сентября контрнаступление колчаковцев развивалось достаточно успешно, хотя им пока и не удалось разгромить 5 Армию, но такая перспектива становилась день ото дня все реальней.
Все эти размышления не мешали Семашко внимательно наблюдать как за путями, так и за машиной, он только начал поворачивать голову, чтобы скомандовать Сёме подкинуть еще уголька, как заметил какое-то странное свечение впереди. Оно появилось совершенно неожиданно и невероятно глобально (как коммунистическая всемирная революция), заполнив небо от горизонта до горизонта и, переливаясь всеми цветами радуги, уходило ввысь, теряясь в вышине. Больше всего Степану это явление напоминало мыльный пузырь, только очень большой. Что это явление могло собой представлять, он не знал, но в те секунды, что были в его распоряжении, Степан решил, что видит перед собой что-то вроде северного сияния и появившаяся на мгновенье мысль остановить состав так и не облеклась в действие. Момент входа в пелену запомнился Степану навсегда, он уже начал понимать, что перед ним совсем не северное сияние, но ничего поделать уже не мог, да и не хотел, только задержал дыхание, как будто ныряя и...
Ему показалось, что прямо перед ним взорвался фугас огромной силы, решив, что умирает, он только и успел мысленно пробормотать 'Господи помилуй', как сознание отключилось. Пробуждение было стремительным, судя по всему, не прошло и секунды. Сёма, начавший вставать, да так и застрявший между положением сидя и стоя, в тот же момент продолжил подъем своего худого и пропитанного угольной пылью тела, почему-то выглянул за борт паровоза и посмотрел назад.
- Степан, гляди.
Семашко, толком ничего не понимая, тоже посмотрел назад и обнаружил, что за их паровозом ничего нет, ни состава, ни самой железной дороги, нет и пелены, а есть густой и какой-то непривычный лес. Это было уже слишком. Степан выжал сцепление машины и дернул рычаг тормоза. Паровоз, протяжно-лязгающе заскрипев всеми колесами, остановился. Оба они соскочили на насыпь и пошли по путям назад. Первая остановка произошла у ровно срубленной задней стенки тендера, вся стена вместе с прицепным устройством отсутствовали, металл на срезе был чуть теплый и ярко блестел на солнце.
- И как это все понимать? Что ж за силища нужна, чтоб вот так рубануть? Как думаешь? - спросил Сема, подняв какие-то ошалевшие и одновременно растерянные глаза, уцепился взглядом за Степана и, с каким-то почти религиозным трепетом ожидая ответа, замер.
Сема всегда очень гордился своим паровозом, считал его едва ли не сверх существом, навредить которому не под силу никому. Он знал, что это не так, но одновременно он ЗНАЛ, что есть в этой для постороннего странноватой идее своя правда и ему этой правды было вполне достаточно, теперь же увидев, что произошло с тендером, он испытал, выражаясь современным языком, культурный шок.
Степан ничего не ответил, только молча прикоснулся рукой к поверхности среза, постоял еще, будто пытаясь получить неведомый ему ответ от высших сил, затем резко развернулся и снова зашагал по шпалам в сторону, откуда несколько минут назад они так бодро прикатили.
Примерно в двухстах метрах (а кто бы мерил?) позади их паровоза насыпь кончалась - рельсы были будто отрублены, и сразу за линией среза шел отвесный спуск, на котором можно было увидеть всю структуру насыпи (слои гравия, песка и так далее).
Чем может быть объяснено подобное явление ни Степан, ни Сёма сказать не могли.
- Ну, и чё думаешь? - нетерпеливо выдал кочегар.
- А что тут скажешь? Не знаю, - задумчиво и несколько растягивая слова, ответил машинист, - давай пройдем подальше назад, посмотрим чего, может, найдется путь и наш состав.
- Ну, давай сходим, чё б и не сходить, только вот мыслю, зряшнее это дело, ты глянь - тайга кругом, нету никаких путей, только впереди, а назади - ничего.
Степан молча посмотрел на Сему.
- Да ладно, че смотришь, если не жалко ноги по бурелому ломать, давай пойдем, посмотрим.
Черный, чуть исподлобья зыркнув по сторонам, раздраженно сплюнул и спрыгнул с края насыпи. Во второй раз за этот день Сёма застыл, так и не закончив движения, где-то совсем неподалеку раздался могучий и какой-то злобный рёв, ревел явно хищник и крупный, а главное, сильно не в духе. Опомнились наши герои, только оказавшись в будке паровоза. Теперь им стали заметны те безусловные отличия окружающей природы от их родной - уральской, знакомой с детства. Расширенными от страха глазами они внимательно всматривались в лесной окоем, стискивая один рукоять пистолета, другой лопату для угля.
Лес вокруг был так же дик и первозданен, как и тот прежний, но каким же богатым и роскошным он стал, повсюду виднелись могучие стволы, уходящие своими кронами далеко ввысь, никак не меньше шестидесяти-семидесяти метров и с очень мощными массивными стволами (диаметром в три-пять метров), росли они достаточно свободно, не слишком теснясь друг к другу, по низу шел густой подлесок из папоротников и разных кустарников. В целом, картина была не знакома и величественна. И вместе с тем, в рельефе угадывались знакомые очертания, эту дорогу Степан знал, наверное, наизусть, уже в течение пятнадцати лет он водил паровозы на этом участке. Прикрыв глаза, он представил себе очертания окрестностей и самые приметные точки, затем посмотрел вокруг и сумел разглядеть тот памятный холм, на котором неким безвестным человеком был издавна поставлен крест, теперь креста видно не было, но сам холм проглядывал сквозь бурно поднявшуюся растительность.
Несколько нервно переведя дыхание, Степан обнаружил, что и запахи, насколько это вообще возможно определить, стоя в будке работающего и дымящего как следствие паровоза, иные, более пряные и нежные, манящие и лишенные такой привычной и только теперь на диссонансе осознанной полынной горчинки.
Сёма повернулся к Семашко и сказал.
- Вроде ничего.
- Да, никого не видно, - с немалым облегчением подтвердил машинист, ему было стыдно за только что пережитый страх и панику, которую он допустил. Но, положа себе руку на сердце, он не мог не признать, что не убежать и остановиться было выше человеческих сил.
- Наши бы уже как-то подали знак, если бы были поблизости, как думаешь? - с затаенной надеждой спросил Сема.
- Возможно... тут товарищ кочегар, мы имеем дело с чем-то крайне необычным, мистическим, и надо бы разобраться и не пороть горячку, - назидательные нотки в речи Степана кому-то могли показаться смешными, он и сам бы мог в другой ситуации посмеяться, а вот сейчас они почему-то помогали вернуть самоуважение и уверенность. Пожевав губами, он добавил:
- Да ... Хорошо, хоть тендер не отрезало, а то далеко бы мы с тобой, Сема, уехали.
Черный скептически хмыкнул, страх постепенно отступал, и к кочегару возвращалась его всегдашняя привычка хмыкать неопределенно и задавать вопросы на подобие - 'а чё?'.
Вот и сейчас он не отказал себе в удовольствии и сказал.
- И чё теперь, где наши-то?
- А то, что где теперь наши, и кто теперь наши, надо еще выяснить, и тут спешки не нужно, ты посмотри вокруг - это не наш Урал. Если даже забыть про пелену, про ... что это было? Взрыв или еще чего, про рельсы, словно отрезанные ножом, да и про исчезнувшие вагоны, а только осмотреться кругом, то можно сказать, что все не так, это не наш Урал, хотя и похоже чуток по рельефу, да и дорога впереди есть, думаю, если ехать вперед, то должны выйти к людям.
Семашко махнул рукой в сторону леса и оба, как по команде, повернули головы в тщетной попытке что-то высмотреть в гуще леса, быть может, ожидая разглядеть там ответы на все свои высказанные и еще не оформившиеся вопросы.
Представить, что людей они больше не встретят, ни тот, ни другой были не в состоянии, мир людей, окружавший их с момента появления на свет, был для них самоочевидным и обязательным. Так что их фантазия была основательно ограничена их представлениями.
Поэтому, когда из-за высоких стволов появился человек, они одновременно вздрогнули и обрадовались. Мужик в линялой солдатской форме, с огромным и на вид тяжелым чемоданом, укрепленным на ремнях за спиной, подойдя к паровозу, спокойно осмотрел его, а заодно и всю картину обрывающихся в никуда рельсов. Затем, не торопясь, снял с плеч чемодан, распрямился, сдвинул на затылок мятую фуражку без кокарды, отер вспотевший лоб большим, кстати, довольно чистым носовым платком, и сказал.
- Здорово, мужики. Что происходит - то, вы, случаем, не знаете? Шел по дороге, и вдруг какая-то пелена появилась, прямо передо мной. Шагнул в нее, чуть не упал, потом смотрю, дороги нет, ни впереди, ни сзади, да и лес другой, слава Богу, - он широко перекрестился двумя перстами, - вот вышел к вам на пути, вижу, и у вас не все ладно, а то уж думал леший водит.
Степану понравился это основательный и спокойный человек, он оценил могучий разворот плеч, тяжелые, широкие ладони и твердый взгляд небольших светлых глаз солдата.
- Ты откуда?
- С войны иду, все хватит, навоевался, решил домой.
- Я - Степан Семашко, машинист этого паровоза, это кочегар - Семен Черный, прозвище у него такое, а ты кто, мил человек?
- А я - Перунов Антон, из села тут неподалеку - Катарач называется, может, слышали?
- Как не слыхать, слыхали, - влез в разговор до того молчавший Семен.
- Так вот я туда и иду, - коротко и по существу ответил солдат.
В это момент Степан боковым зрением уловил, что стрелка давления пара стоит на красном секторе и, быстро повернувшись, дал гудок, заодно стравливая избыток пара в котле. Мощный сигнал паровоза широко разнесся по лесу, порождая многократное эхо, и тут же на него ответили - сначала один, а затем еще и еще, со всех сторон ревели, выли и рычали неведомые и страшные одной своей кровожадностью и решимостью звериные голоса.
Степан как-то сразу пожалел про данный им гудок, на душе стало противно и пусто, его будто ударила вся это чуждость, незнаемость всего вокруг, на мгновенье мир сжался до тесной будки паровоза, но вот голоса стихли, и тяжесть стала уходить.
- Ну, так что, подбросите до поворота? - повторил свой вопрос Антон.
- Отчего не подбросить, давай забирайся, - ответил кочегар, решивший проявить инициативу (слова такого он не знал, но проявил именно ее).
Такие обычные, будто из прошлого мира слова, вернули Степану способность действовать, сняли его с тормоза. Решено - едем вперед. По-крайней мере, до развилки.
Солдат протянул свой чемодан тут же ухватившемуся за ручку Семену, который невольно крякнул, поразившись весу ящика.
- Ты там чего, гири пудовые таскаешь, Антон?
- Не гири, инструмент, я столяр-плотник, раздобыл инструмента разного для работы, домой несу. А они все железные, так что весу в чемодане под два пуда.
Разместившись у задней стенки будки, чтобы не мешать машинисту и кочегару работать, солдат присел на свой чемодан и примолк. Поезд, пыхнув паром, медленно тронулся, постепенно набирая скорость.
Под мерный перестук колес Степану думалось о многом, мысли двигались в такт с составом, пробуждая привычное чувство силы и уверенности, правда, в последние два года оно - это чувство стало как-то теряться, отступая под тяжестью происходящих на глазах Степана трагедий, и только в такие моменты как сейчас вновь прорезалось в сознании. Все годы революции Степан чувствовал, что занят важным и нужным делом - не для государства и партий - для людей, он помогает им (таким же русским людям, как и он) добираться домой или к близким, такое понимание выстраивало между Степаном и окружающим миром некую стену, сквозь которую практически не проникал страх.
Но сейчас и это толком не помогало. Мысли тяжело метались в голове, лицо комиссара вставало перед ним со всей революционной беспощадностью и ожесточенностью: приеду в Тюмень - расстреляют к чертям собачьим, тук-тук-тук, а если не приеду? Что делать тогда? тук-тук-тук. А как семья? Дети, Софья? Как они? тук-тук-тук. Но если вернуться точно расстреляют, состав то был важнейший, тук-тук-тук, свидетелей кроме Сёмы, а он не счет, нету, тук-тук-тук. Может спрятаться? Бросить паровоз и сбежать, а потом... тук-тук-тук... потом вывезти семью и уехать куда подальше.
Внезапно что-то отвлекло Степана от размышлений, он повернулся, пытаясь понять, в чем дело и увидел лицо солдата, который говорил ему...
Заметив, что машинист переключил таки внимание на него, Антон кивнул сам себе и спокойно сказал:
- Ты сам то куда теперь? Может в Катарач ко мне заглянешь? Думаю, не с руки вам сейчас в Тюмень то ехать.
Степан поразился сходству мыслей, казалось, совершенно постороннего ему человека своим собственным, он чуть не поперхнулся, слова застряли в горле, и в образовавшуюся паузу вклинился Сёма:
- А чего такого, расскажем чего да как, ну, зарестуют, потом же сами и отпустят...
Не видя поддержки своим словам, Семен замолчал и уже гораздо менее уверенным тоном добавил:
- Иль чё, не отпустят?
Лицо его как-то вытянулось и побледнело, хотя из-за толстого слоя угольной пыли это и казалось невозможным.
Все помолчали.
- Так что решаете? - нарушил молчание Антон. - В Тюмень или в Катарач? Вы смотрите, а то уже пора тормозить ежли чего, тут вот сверток наш будет вскоре.
Степан кивнул, подтверждая и одновременно соглашаясь с предложением.
- Хорошо. Пойдем в Катарач. Там сориентируемся чего дальше делать.
Он даже не спрашивал Сёму насчет согласия - внутри была уверенность, что тот в одиночку никуда не пойдет - не поедет.
- Ну, тогда лады. Тормози машину, будем сгружаться.
Степан плавно остановил паровоз и, с немалым сожалением оглядев такую родную и надежную стальную махину, не торопясь, спустился по ступенькам. Комок в горле не дал ему ничего сказать. А ведь хотелось как-то попрощаться с могучим железным другом. Сема, прихвативший ломик из тендера, и солдат со своим чемоданом уже шагали по узкоколейке, Семашко же, сделав движение им вслед, замер на месте, пораженный какой-то догадкой, быстро поднялся обратно в будку и, спустя пару минут, буквально скатившись вниз по лесенке, резво припустил за изрядно ушедшими вперед спутниками.
Глава 2.
- Я так понимаю, - полушепотом, чтобы не потревожить тишину леса, произнес солдат, - что все тропки, протоптанные или даже колеи, проторенные, начисто пропали. Повезло нам, что Резкунов, хозяин стекольного завода в Ертарском, эту узкоколейку проложил перед войной, а то нынче бы по лесу шли вовсе без примет. Те леса, прежние, я как свои пять пальцев знал, а эти, нынешние, никак признать не могу. То чудится,- знакомая горушка, а за ней распадочек должен быть, такой долгий, ан нет. Обычная поляна, и вот как тут быть, не пойму. Ну, дайте срок, разберусь, что к чему.
Тяжеленный чемодан на спине Антона, казалось, нисколько не мешал ему. Шаг его бодрый и широкий не сбивался вот уже полчаса, да и речь не сказать, что была надрывна и прерывиста. Так можно сидя в кресле разговаривать, подумалось Семашко, которому пройденные километры отдавались уже во всем теле. Ноги, ощутимо сбитые, наливались тяжестью и мозолями, дыхания не хватало, подумал было закурить, но тут же отказался от идеи. Причин же было целых три. Первая - Перунов то - двойдан, а у них с куревом строго. Вторая - мало ли что, пока зверя на пути не попадалось, так зачем лишний раз резким запахом трубочного табака приманивать? И третья причина была самая банальная, как сам же Степан себе с горечью и признался, дыхания и так не хватает, а если еще и закурить, то все, пиши - пропало.
А как было хорошо прежде, на прямом перегоне раскурить трубочку и, попыхивая в такт с паровозом дымком, стремительно мчаться вперед, заглатывая стальные нитки рельсов. Да, а ведь может быть и так, что он больше никогда машинистом не будет и не увидит летящий навстречу горизонт. И что-то внутри будто толкнуло, нашептывая и придавая ничем не обоснованную уверенность - обязательно проедет еще, и не пассажиром, машинистом. Может еще только раз, но обязательно.
Размеренная ходьба, пускай и в неудобной обуви, все же настраивает на задумчивый лад, созерцательный, так сказать. Сожаления об оставленном локомотиве медленно уходили, освобождая пространство в голове для размышлений и наблюдений.
Вдоль узкоколейки вздымались в невероятную высоту огромные, неохватные стволы. Удивительно свежий, чуть хвойный, пахнущий смолой и каким-то почти благовонным ароматом воздух был весь пронизан зеленоватым, рассеянным светом. Утренний туман отступил, обнажая мощный, густой подлесок, полный неизвестных Семашко растений. Часть из них походила на кустарники, часть на папоротники, часть же и вовсе ни с чем у Степана не ассоциировалась. С другой стороны, он никогда и не был натуралистом. В лесу толком и не бывал. Охоту не любил и на зверя не ходил. По молодости лет увлекался некоторое время стрельбой, но и то не по животным, а по мишеням. В те времена у него не плохо получалось. Но и в юности Степан не был спортсменом, все больше занимаясь механикой и математикой, он основное время проводил в мастерских у отца, в то время служившего на Ижевском заводе инженером. Так что первыми и любимыми игрушками Степы были револьверы и винтовки.
Те времена давно канули в лету. Отец, рано умерший, оставил жену и пятерых малолетних детей практически без средств, так что мечты старшего из них - Степана о Горном институте развеялись, как дым. Но гимназию он все же смог закончить. Сразу после этого поступил в учебу на машиниста. Так что к своим тридцати трем годам Семашко успел отработать на железной дороге четырнадцать лет. Он нисколько не жалел о своем выборе, как мы уже и говорили, он всем сердцем полюбил локомотивы и дорогу. Теперь же он с неким сожалением и досадой думал о том, что его аккуратные сапоги не слишком подходящая обувь для пеших походов.
Глядя на разношенные солдатские ботинки Антона или на грубые, тяжелые бутсы Семы, он ясно осознал все преимущества такой обуви над его узконосыми, дорогими сапожками. 'То, что ноги я собью в кровь, сомнений не вызывает. Так что пару дней только на заживление сорванных мозолей уйдет, это точно. А потом раздобудем другую одежду и двинем в Тюмень'. Приняв такое решение, Степан почувствовал облегчение, ведь каждый шаг уводил его все дальше от близких, которые еще спят, наверняка. Но теперь, когда решение о возвращении принято, стало чуть легче на душе. 'Софья, малыши, что с вами будет теперь? Лишь бы красные по своей извечной привычке не додумались взять семью в заложники. Нет, не должно так быть, не должно' как заклинание повторял Семашко про себя, стараясь вернуть потерянное самообладание.
- Передых. Отдохнем чуток и дальше двинем. Я так думаю, уже не долго осталось, полпути, почитай, пройдено, - все тем же полушепотом произнес Антон, аккуратно снимая чемодан со спины.
- Так че, нам еще час топать? - таким же полушепотом, только несколько менее спокойным, задал свой вопрос Сема.
- Да, с часок. Точно сказать не могу, не понятно все. Кабы не рельсы, заплутал бы, как есть заплутал. Но тут другой дороги нет, так что иди - не сворачивай, а там и Ертарский. А уж оттуда до Катарача рукой подать.
- Знаю я твои, Антон, рукой подать, поди еще часа два пилить?
- Не жмись, Сема, дойдем в целости. Главное, чтобы никакой серьезный зверь к нам на дорогу не вышел, оружия-то при мне нет, кроме ножа, не твоим же ломиком отмахиваться будем.
Сема, быстро глянув на Семашко, хотел что-то ответить, но Степан и сам решил вступить в разговор.
- У меня есть оружие.
И он достал из прихваченного с собой саквояжа тяжелый американский кольт М1911.
- Семь патронов сорок пятого калибра. Думаю, вблизи и крупному зверю мало не покажется. Надежный, точный, сам его пристреливал. Есть еще две запасные обоймы с собой. Тебе, Антон, не отдам, думаю, сам я с ним получше справлюсь, ты-то, наверняка, больше из винтовки привычен?
- Так и есть. Из винтовок да из ружья, с пулеметом тоже могу, было дело, пришлось пострелять. А вот из пистолетов как-то не случалось. Ну, и хорошо. Ты, Степан, этот кольт далеко не убирай, держи лучше при себе, не ровен час, пригодится. Больно много всякого странного вокруг слышится.
Степан удивленно посмотрел на солдата. Ему вовсе не казалось, что вокруг много странного, обычные голоса птиц, где-то вдали послышался трубный, похожий чем-то на бычий, рев. Но ставить под сомнение, высказанное Антоном, Степан не счел разумным. Не ему - горожанину до мозга костей, подвергать скепсису знание о природе опытного лесовика-охотника.
- Хорошо. У меня кобура есть. Я ее на пояс сейчас же прикреплю и пистолет заряжу.
Перунов согласно кивнул головой, выражая полное согласие с решением машиниста. Сам же он достал свой нож (изрядных размеров тесачок) и, проверив ногтем заточку, удовлетворенно крякнул и убрал клинок назад в ножны. Степан не торопясь, снарядил все три обоймы тяжелыми, латунными патронами и, вставив одну из них в рукоять пистолета, спрятал две запасные в карман куртки. Достав кожаную открытую кобуру, расстегнул пояс, и продел ремень сквозь петли. Поправив все так, чтобы было поудобнее выхватывать, если что, застегнул пояс и вложил кольт в кобуру.
- Все, я готов.
Идти дальше совершенно не хотелось, но не идти еще хуже. В конце концов, утешил себя Семашко, все когда-нибудь кончается, кончится и эта дорога. И вдруг, спохватившись, сам себе добавил, 'Только пускай все закончится хорошо'. Даже самые несуеверные люди, попав в сложные обстоятельства, подчас склонны проявлять несвойственное им обычно внимание к деталям и словам. Кто знает, может быть, в этом проявляется глубоко запрятанный в нас мифологический, древний охотник, связывавший рисунок на стене и произнесенное слово с успехом на охоте. Ведь дух зверя может подслушать, верно?
- Я вот что подумал. Давайте-ка я вас в село не поведу. Тут по моим прикидкам поблизости должна быть охотничья избушка, во-о-о-н за той горкой, и банька, и печь, все есть. Вы там схоронитесь, мало ли какая власть сейчас в Ертарке? Может большевицкая? А если так, то вас могут и арестовать для проверки, у меня-то документы в порядке, а вот у вас, я так думаю, наоборот. Дойдем туда, оставлю вас, а к завтрему принесу еды, одежки, в общем, обеспечу всем нужным. Что скажете?
- Я и сам хотел тебе что-то наподобие предложить, так что полностью поддерживаю, - согласился Степан.
Сема выглядел несколько расстроенным, ему-то уже виделся запотевший жбан кваса и бутыль первача с разварной, свеженькой, только собранной картошкой, горячий, прямо из печи каравай, пироги, эх, он махнул рукой, мол, чего с вами делать, ироды, ведите в свою избушку, и первым поднялся.
Путь по лесу сильно отличался от недавней ходьбы по шпалам. Здесь в зеленоватом сумраке, за каждым стволом таилось неизвестное и опасное. Жара, все более ощутимая с каждой минутой на дороге, ушла, сменившись приятной прохладой. И заблудиться среди деревьев-великанов явно проще простого, если бы не солдат, машинист с кочегаром наверняка бы потерялись очень быстро. Но Антон четко и уверенно шагал вперед, так что бывшим железнодорожникам оставалось лишь следовать за ним все дальше в гущу первозданного леса.
Здесь ничего не напоминало о присутствии человека. Ровным счетом. Ни единого следа вырубки, тропки, если и попадались, то исключительно звериные. На первой из них Перунов на секунду склонился и зачем-то приложил ладонь к земле. Смысл действия совершенно ускользнул от Семашко, тоже читалось и в ответном взгляде Семена. Спрашивать о чем-то в эту минуту ни тот, ни другой не проявили никакого желания, слишком подавлял лес. Говорить не хотелось совершенно.
Несколько раз Степан замечал ярких и довольно крупных птиц, незнакомого ему облика, заметил он вдалеке и какого-то зверя, который на мгновенье мелькнул в чаще и скрылся, оставив впечатление исполинской силы, плавно перетекающей под бурой шерстью. Зверь, как показалось Семашко, был похож на зубра, только очень большого. Размером с першерона или больше, видел он его совсем не долго. Но впечатление осталось очень сильное.
Поднявшись по склону холма, все трое увидели обещанную избушку, такую маленькую и невзрачную на фоне исполинов, окруживших небольшую полянку, напитанную солнечным светом. Вся эта картина была полна такой гармонии и идиллии, что будь Семашко художником, он просто не смог бы отказаться от мгновенно возникшей потребности запечатлеть чудесный пейзаж. К счастью, пейзажистом наш герой не был, потому, что стоило им шагнуть вперед, как они увидели крупную, здорово смахивающую на кабана скотину, размером с годовалого бычка.
Зверь секунду молча подслеповато рассматривал непрошенных гостей (он и так был не в духе, обнаружив на привычной полянке, где он любил полакомиться грибами, какое-то странное сооружение), а теперь еще и новые претенденты на этот замечательный лужок. Кабан, назовем его так, всхрапнув, склонил морду вниз и, резко набирая скорость, рванул вперед. Намерения его сомнений вызвать не могли бы даже у самого злостного защитника дикой природы. А что делать, природа она ведь на самом деле дикая и ей все равно, любитель ты кабанятины или напротив, последовательный пацифист и вегетарианец.
Все трое дружно рванули назад, под защиту деревьев. Прекрасно понимая, что сейчас все зависит от него, Степан, бросив саквояж, на бегу выхватил пистолет и, привычно-бездумно сняв его с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон и мельком подосадовав на себя, что не додумался сделать это заранее. Оказавшись под, пускай и не слишком надежной, но все же защитой древесного ствола, он мгновенно изготовился к стрельбе и, сжав обеими руками кольт, выровнял мушку и, наведя оружие на стремительно приближающуюся морду, с торчащими едва ли не на полметра клыками, открыл частый огонь. Пистолет при каждом выстреле ощутимо толкал в ладони, ствол подбрасывало, но стрелок привычно и очень быстро выравнивал оружие, взгляд его, прикованный к цели, не отрывался от кабаньей головы ни на долю секунды. Кабан продолжал лететь на Степана, последнюю пулю он всадил уже с расстояния в пару метров и уже был готов попрощаться с жизнью, как внезапно в бок зверя врезался Антон, держа свой тяжеленный чемодан в высоко поднятых руках.
Удар оказался столь силен, что сбил кабана с копыт и отбросил на пару метров в сторону. Антон, ни на мгновенье не останавливаясь, отбросил свою импровизированную колотушку и, выхватив тесак, вогнал его в основание кабаньего черепа, затем выдернул клинок из раны и снова всадил его, теперь уже стараясь достать сердце зверя. Удары наносились с такой частотой и точностью, что если бы в этот самый момент Степан не был бы полностью занят перезарядкой кольта, он мог бы узнать много нового о технике и мастерстве своего случайного спутника в работе с ножом. Справившись, наконец, с пистолетом, Семашко подскочил к кабану и, нацелив ствол точно в его лоб, выстрелил. Зверь, итак бывший при последнем издыхании (все пули из кольта попали ему в голову, правда, так и не убив) теперь затих окончательно.
Ноги Степана подкосились, и он без сил опустился на землю. Только сейчас он осознал, что был на грани смерти, ужасной смерти, которая летела к нему на кабаньих клыках. Если бы не Антон и сорок пятый калибр, он уже был бы растерзан и порван в клочья. Видение собственного тела, с вывалившимися из распоротого ударом клыков живота внутренностями, настолько явственно предстало перед ним (обычно такой впечатлительностью Степан не отличался, предпочитая здоровый прагматизм в оценках и суждениях), что его затрясло и вырвало. Спустя минуту, немного прейдя в себя, он обнаружил, что медленно идет к хижине, следом за мужиками, с натугой тащившими прямо по свежей зеленой траве тушу убитого общими усилиями зверя.
Оказавшись внутри избушки, он на одних рефлексах перекрестился на красный угол (просто повторив действия солдата), а ведь не делал так уже давно, почитая себя едва ли не атеистом. И сразу уселся на лавку, стоящую у стены. Во рту была горечь. Как сквозь вату до него доносились голоса Антона и Семы.
- Сема, сбегай за саквояжем, а я пока воды Степану принесу.
Вода - это хорошо, встрепенулось сознание героического кабаноубийцы, вода мне бы не помешала. Небольшой берестяной туесок, полный холодной чистой воды, оказался прямо у его рта, и он сразу же приник к его краю, жадно глотая жидкость. С каждым глотком возвращаясь в себя. Допив, Степан даже смог сказать, крепко ухватив жилистое запястье солдата.
- Антон, я тебе жизнью обязан, ты меня спас. Я твой должник, перед Богом говорю. Спаси тя Христос.
И медленно поднявшись, склонился перед Антоном в низком, земном поклоне.
Перунов лишь молча усадил его назад на лавку и, ничего не сказав, вышел в сенцы. В тот же миг в дом заскочил Сема. В руках его был саквояж и пустая обойма, второпях брошенная Семашко при перезарядке пистолета.
- Вот, наше, принес. Ты Степан истинный герой, всех нас спас, грудью, - и не в силах сдержаться, обнял своего старого товарища и заплакал. Слишком велико оказалось потрясение. Слезы в этот момент несли с собой очищение и освобождение. И оба не стыдились их.
Вот на это мы на время оставим наших героев. У них впереди и баня, которую вскоре истопит Антон, и свежая, ароматная кабанятина, зажаренная на углях, и долгий разговор за бутылкой беленькой, обнаружившейся в запасах Семы, и расставание с солдатом, который всей душой стремился в родное село, к молодой жене, Катеньке. Но перед расставанием они четко условились о завтрашней встрече. Проводив Перунова, оба не сговариваясь завалились спать, как следует подперев дверь батожком, так, на всякий случай. И уснули, несмотря на самый разгар жаркого осеннего дня, мгновенно, проспав до самого утра. Сны, если были, им наутро совершенно не вспомнились.
Глава 3.
Первым очнулся, как ни странно, Степан. Сначала он долго лежал в полудреме, ни о чем не думая, открывать глаза и подниматься не хотелось, поднял же его заливистый пересвист какой-то птицы. Вот пожелание подавиться собственным чириканьем и стало для Семашко первой внятной мыслю этого солнечного утра. Уснул он на широкой лавке и теперь лихо сел, опустив ноги на пол. Ступни тут же дернуло болью, Степан совсем забыл про лопнувшие и растертые в кровь мозоли. Скривившись, он, как воспитанный на классической литературе человек, не стал ругаться, а что-то невнятно пробормотав сквозь зубы, принялся осматривать свои конечности, оценивая урон, понесенный ими за вчерашний день.
Все оказалось не так и страшно. 'Жить будете', - вынес себе диагноз машинист, использовав одну из любимых фраз своего старого знакомого, да, пожалуй, и единственного друга, Алексея Колокольцева, вот уже восемь лет успешно практиковавшего в Тюмени доктора. Воспоминания об Алексее всколыхнули и мысли о семье. Что не удивительно, ведь последние пять лет двое старых друзей жили в одном доме, деля его на две равные части. Дом стоял на высоком берегу Туры и вид из его окон открывался изумительный.
'Что-то мысли скачут, не могу толком думать, вроде и выпили вчера не много...', - пронеслось в полусонном сознании Семашко. Он снова подтвердил себе, что как только ноги чуть подживут, сразу отправится в Тюмень и обязательно вывезет семью, вот только куда ехать потом еще не решил, маловато пока знаний о ситуации.
'Ну, ничего, скоро придет Перунов, у него наверняка будут новости, расспрошу его как следует, может, что и узнаю'. Мучить себя мыслями о близких он себе запретил. Строго - настрого. Настало время осмотреться. Избушка была весьма обычного облика, стояла она на высоком основании и потому пол был деревянный, из толстых плотно пригнанных полубревен. Низкая дверь, ведущая из небольших сенцев с высокими порожками, справа от нее печка, за ней простенок с маленьким оконцем, глядящим на восток, сейчас в мутноватые стекла ярко бил солнечный свет. В красном углу темная иконка с лампадой, сейчас не зажженной. А вот у противоположной от входа стены и стояла лавка, на которой этой ночью спал Степан. 'Под образами лежал, однако', - с какой-то непонятной самому себе интонацией подумал машинист. 'Видно солнышко меня и разбудило, до чего же яркое, горячее, похоже, осень откладывается на неопределенный срок'. Оставалось повернуть голову к последней еще не осмотренной стене. Там на точно такой же лавке лежал и сонно похрапывал Сема. Секунду подумав, Степан решил, что время общего подъема можно и отложить.
Последним из увиденных по списку, но не по важности объектов убранства избушки оказался стол. Небольшой, квадратный, с массивными вырубленными из цельных сосновых чурбачков ножками, он возвышался как раз слева от печки, под самым оконцем. И поначалу был проигнорирован Степаном, как раз из-за яркого света, бьющего сквозь стекло.
Теперь же, когда он встал и прошелся до центра комнаты, и сам стол, и остатки вчерашнего пиршества (пустая бутылка и три зеленоватых стеклянных стакана (все же рядом стекольный завод, как вчера пояснил Антон), большая миска с недоеденными кусками кабанятины, туесок с водой) оказались на виду, мгновенно произведя оригинальный эффект - в горле Семашко буйным цветом вспыхнул сушняк, который он, не медля, решил погасить водой. Жадно выпив всю жидкость в туеске до дна, он не удовлетворился этим и, ухватив берестяную емкость, резво шагнул к стоящей у порога колоде с запасом питьевой воды. Щедро зачерпнув из нее, снова начал пить, вода потекла по усам и груди, но большая часть все же угодила в желудок, утихомирив все последствия вчерашней попойки. Про себя Степан подивился такому радикальному эффекту от всего-то грамм трехсот первача, но потом припомнил, что качество напитка и вчера показалось ему низким, так что вместо чистой смеси спирта и воды они употребили невнятную композицию с изрядной добавкой сивухи. Семашко такой продукт не употреблял в принципе, но после недавних событий, апогеем которых стал расстрел монструозного зверюги, потребность выпить оказалась сильней привычек и норм, принятых в прежней жизни.
Только машинист успел спокойно передохнуть и блаженно расслабиться, привалившись к углу печи, как новая потребность властно заговорила в нем. Мочевой пузырь, четко и определенно посылая один сигнал за другим, недвусмысленно предупреждал - хозяин, тебе стоит поторопиться. И Степан не стал сопротивляться зову природы. Забыв обо всем, он крупной рысью кинулся к сенцам, буквально сметя на своем пути батожок, исправно подпиравший внешнюю дверь, широко распахнул ее и вырвался на оперативный простор. Тут, казалось бы, весь мир для тебя, но инстинкт горожанина требовал уединения и кабинки. Которая и обнаружилась на некотором удалении. Резво проковыляв на израненных ногах к цели, он приступил к делу.
Спустя минуту блаженно улыбающийся Степан покинул тесную будку и, уже не торопясь, пошел назад к избушке. Обратная дорога оказалась для него куда более трудной. Стебли травы щекотали и кололи босые ступни, утренняя роса, попадая на свежие раны от мозолей, производила эффект наподобие йода или зеленки.
Только представьте себе, читатель, что ноги ваши покрыты многочисленными ссадинами и вы идете по самую щиколотку в растворе спирта. Представили? Вот. А наш герой не представил, а пережил несколько крайне неприятных секунд, заодно твердо пообещав себе, что из дому босиком он больше не выйдет до тех пор, пока все не заживет.
Быстро шагая, Степан краем глаза заметил пару пасущихся животных, обычное дело в деревне, не правда ли? И только уже в сенцах, блаженно выдохнув и почувствовав немалое облегчение (кто знает, может, роса тоже помогла?) Семашко понял - виденные им животные никакого отношения к домашним не имеют. Мысль эта заставила его застыть на месте, забыв про ноги, да и вообще про все на свете. Он тут же снова приоткрыл дверь и высунул голову во двор.
Зрелище ему представилось и знакомое, и удивительное. Поляна за ночь нисколько не изменилась, все та же ярко зеленая трава, все те же раскидистые гиганты по краям ее. И это было привычно. Точнее, совсем не привычно, тут же поправил Семашко сам себя. Но знакомо, со вчерашнего дня. А вот то, что увидел он на самой полянке, его удивило до невозможности, так что Степан даже дышать забыл на время. Только обнаружив, что уже задыхается, открыл рот и беззвучно, как рыба, глотнул воздуха. Посреди поляны, будто паря в легком стелющемся по траве тумане, блестя золотистыми, атласно-пятнистыми боками, спокойно паслись, совершенно игнорируя человека, три больших и очень красивых оленя. Точнее, целая оленья семья: глава семейства с роскошными, ветвистыми рогами, мама олениха и маленький олененок, держащийся поближе к матери, на вид ему было пара месяцев от роду. В животных было столько красоты, достоинства и грации, а малыш был так трогателен, что Степан долго не мог прийти в себя и только созерцал красоту. Внезапно раздался громкий голос Семы, который, видимо, проснувшись и не обнаружив Степана, принялся во весь голос кричать, призывая своего товарища, совершенно забыв вчерашние наставления солдата о том, что кричать в лесу строго настрого запрещается. Олень, подняв увенчанную рогами голову, посмотрел в сторону избушки и, секунду подумав, спокойно и уверенно покинул полянку, следом за ним ушли и самка с детенышем. Волшебство закончилось.
Чуток поморщившись, Степан откликнулся на очередной вопль Черного.
- Не кричи, тут я.
И крепко затворив дверь, вернулся в комнату.
- Чего вопишь, режут тебя? Антон что вчера говорил или ты не слышал? В лесу не то, что кричать в голос, - говорить нельзя, только шепотом. А ты?
Сема, пристыжено и одновременно обрадовано поглядывая на Степана из-под черных бровей, ответил.
- А че? Я проснулся - тебя нет, ну, я и испугался, спросонья-то чего не помстится.
- Ладно. Ты не представляешь себе, что я сейчас видел, - машинисту не терпелось поделиться впечатлениями, - семейство оленей, огромные, красивые. Людей совершенно не боятся, паслись чуть не десяти метрах от избушки, можешь себе вообразить? Шкура золотистая, не знал я, что такие красавцы в наших краях живут...
Он задумчиво примолк, заново переживая только что виденное. Но Семен не дал ему и в этот раз, теперь уже в памяти, созерцать величественную картину. Черный, подойдя к колоде с водой, сухим, слегка надтреснутым голосом, в перерывах между питьем воды сообщил.
- Дык, Степан Ильич, и кабанов таких на Урале отродясь не бывало. И не только на Урале. Антон вчерась сказывал, а он-то охотник, что таких зверюг нигде не видывал и не слыхивал, мол, чудом уцелели, тебя вот хвалил, говорил, меткий ты стрелок. Так-то вот.
Хотя Семашко вчера также как и Сема слышал эти слова Перунова, они совершенно не отложились в его памяти, зато теперь, после напоминания Семы, фразы, как по команде, всплыли в сознании.
- Да, Семен, трудно принять, что мир здесь какой-то другой. И что за реальность вокруг нас? Как думаешь?
- А че тут думать? Живы пока и то - хлеб. Разберемся потихоньку. Вот счас на двор выйдем, оглядимся, потом солдат придет, новости принесет,- у него дернулся кадык в предчувствие новой порции самогона. Переглотнув, он продолжил, - а там поглядим.
- Может, ты и прав. Вот только и сейчас есть о чем подумать.
С этими словами Степан вернулся на свою лавку и крепко уселся на ней. 'Раз уж никакой позитивной программы не удалось пока выработать, займемся делом', - решил он про себя. И протянув руку, ухватил свою дорожную сумку.
Открыв саквояж, он достал пистолет и, подставив его под луч бившего из окна солнца, внимательно осмотрел внешний вид оружия, выщелкнул обойму и проверил патроны. Увиденное не радовало. Вчера, к своему стыду, он даже не почистил оружие. Теперь это упущение следовало исправить.
'А вот без заряженного пистолета из дому ни ногой. И просто - осторожность, и еще раз осторожность, сожрут - не подавятся'. Вот с такими мыслями он и чистил ствол от нагара. Расстелив на лавке чистую тряпицу, полностью разобрал и тщательно протер все части пистолета, затем снова собрал, доснарядил обоймы, загнал одну в рукоять, передернул затвор и вложил в кобуру, которую снова нацепил на пояс. Запасные обоймы в карман куртки, это уже привычно.
А вот теперь можно и прогуляться. В полутемных сенцах увидел свои сапоги и буквально содрогнулся, - 'Надо поискать себе что-то на ноги'. Аккуратно приоткрыв, в который раз, входную дверь, высунул голову в утреннюю свежесть и прохладу. В пределах видимости ничего крупнее стрекоз видно не было. Выходить из дома он не решился, сначала какая-то обувь нужна. Повернувшись к Семе, спросил.
- Семен, как думаешь, что-нибудь с моими сапогами можешь сделать, чтобы я в них ходил без вреда?
- А че бы и не сделать? Можно сделать. Счас покумекаю, че и как.
Черный ухватил сапоги и принялся крутить их в руках, что-то бормоча себе под нос. Степан, вернувшись на лавку, откинулся к стене и, закрыв глаза, задумался обо всем происходящем. Как он сам часто любил повторять, - 'Думать полезно практически всегда'. Мысли же в его голове крутились вокруг далеко не привычной для Урала флоры и фауны, теплой, не по сезону, погоды, невероятному происшествию с составом и всех прочих событий последних суток.
- А давай-ка мы, Сема, на свежий воздух выберемся. Чего в избушке-то сидеть? - сказал несколько преувеличенно-бодрым тоном Семашко, обращаясь к погрузившемуся в рассматривание сапог Черному.
В ответ Семен ничего не сказал, а просто поднялся и потопал к выходу. Спустя минуту, весьма удобно устроившись, оба сидели на завалинке. Солнышко все жарче припекало, от утреннего тумана и росы не осталось и следа, земля слегка парила и в ее восходящих воздушных потоках радостно порхали разноцветные бабочки и прозрачнокрылые перламутровые стрекозы. Вся эта картина ощутимо напоминала рай, внезапно воцарившийся на земле. И только воспоминание о вчерашнем нападении, едва не стоившем Степану жизни, возвращало его из радужных фантазий на грешную землю. И все же на душе его разливалось все шире удивительное ощущение спокойной созерцательности и гармонии. Семашко припомнил, что последний раз он вот так наблюдал за бабочками лет в пять. Эта мысль и обрадовала, и позабавила его, но не нарушила душевного покоя.
- Сема, узнаешь какие-нибудь растения, деревья? Я вот, как мне кажется, признаю секвойю, их тут очень много. Красное дерево, они ж только в Северной Америке растут. Я их живьем не видал, но на картинках в атласе, у старшего сына, совсем недавно смотрел. Все в точности. А ты что думаешь?
Пока Степан говорил, Сема оторвался от сапог и принялся внимательно рассматривать окрестности полянки.
- Узнаю кое-чего, - он поднял руку, указывая на мощное лиственное дерево с сероватой корой и обширнейшей кроной, стоящее чуть наособь от остальных, - вот это похоже на орех. Можно подойти и посмотреть, орехи, если тут тоже сентябрь, а не весна там или еще чего, уже должны поспевать.
Кочегар, будучи натурой прямой, совершенно не был склонен разделять мысли и действия, что немало мешало ему по жизни, но все же было простительно по молодости лет (ему только месяц как исполнилось двадцать четыре года). Поэтому Сема тут же поднялся и пошел к предполагаемому ореху.
Степану совершенно не хотелось подниматься, он так удобно устроился, поэтому, просто махнув рукой, он принялся дожидаться результатов исследования, предпринятого Семой. Но, будучи человеком осторожным, аккуратно вынул кольт и пристроил на коленях, готовый к разнообразным неожиданностям.
За время пока Степан не торопясь доставал пистолет, Семен успел добраться до намеченного дерева и, подпрыгнув, ухватился за нижний сук. Подтянувшись, взобрался на него и полез выше, совершенно скрывшись в листве. Спустя несколько минут, он вновь появился в пределах видимости, в одной руке у него был картуз, чем-то наполненный. Аккуратно спрыгнув, он резво двинул к Семашко. На лице Черного расплывалась все более широкая улыбка.
- Ну что, нашел орехи?
- Нашел, точно грецкие орехи, эх, счас полакомимся. Давненько я ими не баловался. Орех-то спелый совсем. Кожуру снять, скорлупу расколем и будем пробовать.
Следующий час оказался полностью занят очисткой и поглощением орехов, затем, немного осмелев, наши лесовики принялись исследовать полянку, обнаружив несколько видов грибов, один из которых здорово напомнил им белые. Тут на них напал собирательский азарт, в котором они совершенно забыли об осторожности. Планомерно прочесав всю поляну, набрали изрядную кучку роскошных боровиков. Вспотевшие от жары (куртки были давно сброшены и валялись на завалинке) и оживленные, они снова устроились на завалинке и принялись рассматривать грибы, пытаясь прийти к однозначному выводу - съедобны ли они. И рассматривали, и нюхали, Сема даже попробовал на зуб, тут же сплюнул и сказал, что, по его мнению, гриб самый настоящий белый и, мол, сомнений быть никаких не может.
Но все же решили пока не готовить, а дождаться солдата. Тем более, что он уже должен был появиться с минуты на минуту. Пока искали грибы, захваченный собирательскими эмоциями Степан начисто забыл про свои больные ноги, и только теперь, даже с некоторым удивлением, припомнил, что еще совсем недавно он не мог спокойно ходить. Открытие это поразило Семашко никак не меньше, чем все предыдущие великие события. 'Если так пойдет, я уже завтра смогу ходить в нормальной обуви',- сформулировал он для себя программу-максимум.
Вдруг он краем глаза заметил какое-то движение на краю полянки и сразу же вскинул пистолет, тут же опустив. Из-за ветвей показался Антон. Как и вчера, он был основательно нагружен, только теперь не чемоданом, а обычным солдатским заплечным мешком, в руках у него поблескивала на солнце охотничья двустволка, массивный патронташ опоясывал талию солдата.
- Здорово, мужики, я смотрю, вы бдительности не теряете, чуть меня не подстрелили, а я еще думал вас окликнуть, да не решился лес тревожить, - он пожал, с готовностью протянутые обоими знакомцами руки, - Как вы тут? Как спалось? Никакого больше зверя не встречали?
Заметив горку грибов, довольно крякнул, скинув мешок с плеч, поставил 'тулку' рядышком и принялся рассматривать урожай, довольно приговаривая, - добрый гриб, добрый.
Степан, которому не терпелось уточнить судьбу собранного ими продукта, не выдержал и спросил.
- Ну, что, Антон, как думаешь, хорошие ли грибы или нельзя их есть?
Перунов не замедлил с ответом.
- А чего им не добрыми быть, самые натуральные белые да боровики. Молодцы железнодорожники, да еще какие грибочки, один к одному, ни одного червивого, красота.
- Мы тут с Семеном пытались угадать знакомые деревья и растения, вот я секвойю признал вроде, а он - орех, мы и орехов уже наелись до отвала. А ты, что скажешь?
На этот раз солдат с ответом не торопился. Тщательно рассмотрел грибы, поднялся с корточек и отряхнул от невидимой пыли штаны. Медленно обвел полянку пристальным взглядом и только потом с коротким вздохом сказал.
- Мало тут знакомого. Мало. Совсем другой мир. Куда как более щедрый и богатый. Хорошо наши успели хлебы собрать, теперь не знаю, и остались бы те поля, нынче-то на их месте бор стоит вековечный. Я же плотник, столяр, в древесине положено разбираться. Деревья добрые, старые, и нигде ни одной порубки не видел. Ни я, никто из села за весь прошлый день. Зверья повсюду много, людей совсем не боится, - Степан подтверждающе кивнул. Антон, заметив, откликнулся, - что, и тебе какой-то зверь показался вблизи?
- Да, сегодня утром олени тут паслась, совсем близко.
- Ага, вот и я о том же. Так что, хоть знакомое и есть, но куда как больше неизвестного. Ты говоришь эти дерева - секойя? - с некоторой запинкой произнес двойдан.
- Секвойя, красное дерево, живет несколько тысяч лет, и растет только в Америке, в Калифорнии. Назвали его так в честь индейского вождя, который алфавит придумал для своего племени, - охотно уточнил Степан. Появление солдата обрадовало его и приободрило. Вообще, в присутствии Перунова жизнь не казалась особо сложной и трудной, такой от него веяло силой и физической, и духовной.
- Секвойя, значит. Ну, добро, - помолчал некоторое время. Степан с Семой не стали торопить солдата, не рискнули, - тогда так. Кое-какие новости я вам принес, но пока что мало их - новостей. Зато одежду притащил и еды, а для тебя, Семен, и первача, как обещал. Надо бы еще и ружье для вас найти, и патронов. С пистолетом вы долго по этим лесам не проходите. Это я вам точно говорю. Пойдемте в избу, там все посмотрите, там и поговорим, да и воды попить охота.
Поднявшись, троица проследовала в дом. Разместившись по лавкам вокруг стола, начали разбирать принесенные Перуновым вещи и продукты. Увидев пироги, Сема тут же впился в один крепкими белыми зубами и так смачно принялся жевать, что и Степан не удержался. Антон пирогов брать не стал, объяснив тем, что недавно поел. Поедание пирогов не помешало рассмотреть и даже примерить обновки.
Больше всего Семашко порадовали ботинки, точнее, мягкие кожаные опорки. 'Почти мокасины', - подумал он, примеряя их себе на ноги. Поменял и штаны, и рубаху, и куртку, на простой крестьянский холстяной армяк. Да, в таком виде меня мало кто узнает. Ощущая себя ряженым из какой-то дешевой оперетты или любительского спектакля, в которых он по юности лет не раз учувствовал. 'Теперь главное это научиться в этой одежде, выглядеть естественно', - сформулировал он сам себе новую задачу.
- Я смотрю, пироги вы съели. Хорошо ли моя хозяйка готовит? - заговорил Антон.
- Добрая у тебя жена стряпуха, поклон ей от нас и благодарность, - ответил Сема, Степан поддержал своего кочегара и присовокупил свою благодарность к Семеновой.
- Тогда слушайте, что удалось узнать, - кержак с довольным и хитроватым, совершенно неожиданным на его лице выражением, подмигнул своим слушателям и продолжил, - первое. То, что места наши - родные - это точно, только немного поменялись, а вот природа совсем другая. Старой и не осталось вовсе. И поля, и огороды, и сады - все исчезло, а на их месте леса да поляны, на вроде этой. Слава Богу, - кержак широко перекрестила двумя перстами, - урожай собрать успели. (Речь спокойно и размеренно лилась, нагружая новой информацией головы слушателей). Так что придется заново все корчевать и распахивать. Не только лес, сама земля другая, прежде у нас глина была, да песок, а нынче похоже на чернозем, да жирный суглинок. Второе, в лесах полно зверя. И мы с вами вчера того кабана повстречали, таких в наших краях никогда не водилось, еще разных зверей видел народ.
Степан не в силах больше молчать, порывисто прервав рассказ, сообщил о своем наблюдении этого утра.
- Я же говорил, утром таких оленей видел, здоровенные, золотистые, у самца рога очень большие, красивые. Совсем людей не боятся. Следы их на земле потом смотрел, вон там они сильно натоптали, - он махнул рукой в сторону точки, где паслись олени.
- Ага, Ефим тоже оленей видел. Третье, ни тропок, ни дорог торных нет. Пропали. Остались только железные пути и если где щебнем или еще чем таким выкладывали. Ертарка и Катарач на месте стоят, а вот к западу только лес, ни одного села, ни деревни, а их тут много было. Ничего нет. Как отрезало. Я сам прошелся по тем местам, спутать никак не мог. Знакомо все, только дерева да зверье другие. Так что надо думать.
Он с интересом посмотрел на Степана, видимо, ожидая от Семашко, как от самого образованного, каких-то объяснений по поводу рассказанного. Машинист же пока не мог толком ничего объяснить. Была у него в голове одна мысль, которая хоть как-то объясняла все безумие происходящего. Подумав, он все же решил рассказать о ней. В горле запершило от внезапно нахлынувшего волнения, - 'как на экзамене, и чего я так волнуюсь?' оформилась в голове мысль. Откашлявшись, он заговорил.
- Я много думал, - и будто оправдываясь, торопливо добавил, - информации-то пока мало, но я пытался, - секундная заминка, - пытался понять, что такое вокруг нас.
Слова давались с трудом, Степан буквально выдавливал их из себя. Иногда так бывает, что глаза видят, руки ощущают, а сознание отказывается принять реальность. И пока молчишь, вроде бы этого и нет. Но стоит лишь заговорить, как игнорируемое прежде обретает плоть. Вот и теперь Степан ощущал натуральные муки рождения, выражаясь ученым языком - генезиса. В его сознание все более властно стучалось новое. Новый мир.
- Новый мир. Иной. Не знаю как, но в нем очутились. Такое впечатление, что перенесло нас, все, что создано людьми основательного. Но строго в неких границах и мы, наш поезд, оказались на самой границе. Стали свидетелями перехода. Вот.
Он обессилено замолчал, привалившись к стене избушки. Очень хотелось, чтобы его слова были приняты, не обсмеяны. Пока говорил, смотрел себе под ноги, теперь поднял глаза на собеседников. Во взгляде Антона светилось понимание, ему - двойдану - не привыкать к иным мирам, ведь именно туда они, как все старообрядцы, и искали дорогу. Сема же выглядел взволнованным и растерянным. В голове его все смешалось. Вообразить, как такое возможно, кочегар был не в состоянии.
Разговор затих. Перед огромностью высказанного Семашко любые слова казались пустым сотрясением воздуха. Все трое долго молчали. Первым, как ни странно, встрепенулся Сема. Он, будучи натурой холерической, попросту не мог долго высидеть спокойно.
- Антон, а давайте выпьем, что ли. Не знаю, куда попали, но вот выпить-то нам ни че не мешает, ведь верно?
Он достал бутылку и вытащил пробку. Бодро набулькал всем по стаканам, сунул в руки двум своим товарищам и, подняв свою порцию со словами, - 'ну, чтобы хорошо пошла', одним махом опрокинул самогон в себя. И тут же потянулся разлить по новой.
- Ты так не гони. Успеем еще, - спокойно и дружелюбно тормознул Сему Антон, - давайте-ка я вам еще новостей подкину.
Он с легкой улыбкой посмотрел на Степана и Сему, всем видом показывая, что ему есть чем заинтересовать железнодорожников.
- Значит так, у нас в Катараче власти советской нету. Неподалеку большой поселок, Ертарский, мы его Ертаркой зовем, ага, - он помолчал, огладив бороду,- так там советская власть есть. Пока, - многозначительно добавил он, - так вот. Засуетились большевики наши. Забегали. С наганами все ходят со вчерашнего дня, да еще и винтовки носить стали. На чердаке сельсовета пулемет поставили, говорят, могут быть нападения колчаковцев, партизанские, - солдат скептически хмыкнул, выражая тем самым свое отношение к происходящему.
- Думаю, что им с Тюмени приказ пришел, а вот какой - не знаю, наши местные начальники молчат, как воды в рот набрали. А чего молчать, когда любой может выйти за околицу и пройтись чуток на запад, а там ничего, кроме лесу, нет. Тут большого ума не надо. Так что думается мне, скоро начнется дезертирство из армии. И из красной, и из белой. Зачем мужикам себя гробить? Такая красота вокруг, считай, рай земной, какая уж тут война? - он помолчал, задумавшись, будто спохватившись, с привычной крестьянской вежливостью спросил, - а вы то, что надумали делать?
- Буду в Тюмень пробираться, к семье. Как Сема решил, не знаю, еще толком не разговаривали, - твердо, как о чем-то окончательно решенном, сказал Степан.
Взгляды и Степана, и Антона разом повернулись к Черному, который с изрядным возмущением уставился на Семашко черными, горящими глазами.
- Че значит, не знаю? Это как ты, Степан, мог подумать, что я тебя брошу? И не стыдно тебе такое говорить? Совести у тебя нету. Само собой, я пойду с тобой.
- Ну, и добро. Ты меня, Семен, прости, но за тебя решать не хотел, - ответил Степан, чуть склонив, винясь, голову.
- Это хорошо. Вот ноги у Степана подживут и пойдем до Тугулыма. А там уже на поезд и в Тюмень. Я вас до станции доведу.
Глава 4.
Дорога до Тугулыма запомнилась плохо. Во-первых, шли очень быстро, Антон все время подгонял и держал высокий темп, а во-вторых, мысли о предстоящей и вполне вероятной проверке документов на станции заняли все пространство думания в сознании Степана. Последние два дня, перед началом похода на Тюмень, были заняты мыслями о двух вещах: что за мир отныне вокруг них, и что они собирается делать дальше. И если ответ на первый вопрос постепенно обретал объем и плотность, то второй пока что представлялся жутковатым белым пятном с изрядной примесью кроваво-красного. Солдат сам вызвался довести железнодорожников до самых околиц села-станции.
Отговаривать его они и не подумали. Тем более, что приходить в село с оружием, было не самой удачной идеей, по крайней мере, с ружьями, и, наоборот, идти сорок километров по лесу без серьезного оружия представлялось всем троим настоящим самоубийством. Так что вариант с помощью Перунова оказался единственно приемлемым.
И вот теперь, спустя сутки пути, в непосредственной видимости станции, они прощались. Никто не мог сказать, свидятся ли они еще раз. И от того на душе у всех стояла полынная горечь.
- Спаси вас Господь, мужики. Не поминайте лихом, - сказал на прощание Антон.
- И ты, Антон Антонович, не поминай лихом. Много заботы мы тебе принесли. Доберись до своей Катерины цел и невредим. Господь с тобой, - ответил ему с поклоном Степан. Семен же только молча поклонился, что совершенно не походило на привычную для него манеру поведения.
Все трое обнялись и, развернувшись, зашагали каждый своей дорогой. С каждым шагом беспокойство Семашко росло. Ему начинало казаться, что все вокруг немедленно распознают в нем беглого машиниста, что обязательно обнаружат пистолет, спрятанный в мешке (свой саквояж он оставил в избушке, крестьянин с саквояжем не совсем нормальный образ, даже в безумии Гражданской войны). Прекрасно сознавая всю абсурдность такого рода страхов, Степан никак не мог пересилить страх, проникающий отовсюду в него и наливающий ноги неподъемным свинцом.
- Степан, ты заметил, сколько мы уже вдоль путей идем, так ни одного поезда не прошло. Слыханное ли дело, чтобы в прежние времена такое случалось, как думаешь?
А вот Семен, похоже, никаких страхов не ощущал. Напротив, его влекло к людям. За прошедшие четыре дня он находился по лесам так, как не успел за все свои двадцать четыре года. И он уже сильно заскучал по слабому полу, кочегар, надо сказать, был большой дамский угодник, вот только не всегда его заходы давали ожидаемый эффект. Но Семен не отчаивался, он в принципе был законченный оптимист, и унывать было совершенно не в его привычках. Слова напарника приободрили Степана. До крайних домов села оставались считанные метры и это, по какой-то странной прихоти судьбы, вселило в Семашко так требуемые ему уверенность и спокойствие. 'Будь что будет, а умереть всегда успеем', - возникла в сознании мысль, фиксируя только что возникшую решимость идти до конца.
Никаких постов с красноармейцами и пулеметами на улице не было. Все, как и говорил Антон. 'Отлично, теперь надо как-то пробраться на поезд'. Перунов рассказал им, что сообщение с территориями западнее Юшалы (поселка в двадцати километрах западнее Тугулыма) полностью прервано. Единственный поезд теперь один раз в день ходит до станции и обратно в Тюмень, приезжал он не слишком точно по времени, но никак не раньше двенадцати часов дня. Именно он был нужен Семашко и Черному. Как они без труда могли заметить, поезд на станцию пока не прибыл. Поэтому времени подобраться поближе к перрону и занять подходящие места, у них было предостаточно. Особых признаков власти в селе заметно не было. Разве что над зданием станции развевался красный флаг, да у дверей станционного дежурного стояли два красноармейца с винтовками, но выглядели они совсем не браво.
Опять же, еще позавчера, как раз накануне их выхода, Антон рассказал им, что в красных начали постреливать, а какой-то особо шустрый борец с 'красной заразой' даже забросил в окно казармы гранату, только чудом не разорвавшуюся. Так что бойцы Красной армии в селе ощущали себя весьма шатко и не уверенно. Проверки документов давно прекратились, посты поснимали, опасаясь нападений, и по факту, перешли на осадное положение. Комиссар Овербух первым, как он выразился, для прояснения ситуации, уехал в Тюмень и пока не вернулся.
В самом селе, почти не скрываясь, ходили дезертиры при оружии, смелости им придавало одно простое обстоятельство. Стоило им шагнуть за околицу села и они оказывались в 'ничьих землях', где не было ровно никакой власти, ни красной, ни белой. И сообразили все выгоды нового положения мужики моментально, куда там властям. Глядя на все это, Семашко даже пожалел, что не прихватил более серьезного оружия, в этой ситуации оно ни у кого не вызвало бы возмущения.
Добравшись до перрона, они, как и еще несколько десятков ожидающих, устроились прямо на земле. Распаковали корзинку с припасами, выданными женой Антона им в дорогу, саму Катерину они так и не увидели, зато с приготовленной ею едой познакомились очень качественно. Кусок соленого сала, вареные яйца, пара луковиц и целая горка замечательных пирожков с капустой, луком-яйцами, картошкой, испеченных в печи, образовали замечательный обед. Прямо на перроне какая-то старушка продавала молоко. Сема быстренько сбегал и прикупил изрядных размеров бутыль. Кружками их снабдил Антон, так что трапеза удалась на славу.
Заметив тетку, торгующую жареными семечками, прикупили и их. Степан даже пошутил.
- Семечки полузгаем вместо десерта, - на что получил от Семы довольную, молчаливую ухмылку.
К их трапезе как-то сами собой подтянулись люди, так что быстро образовался некий импровизированный общий стол, а заодно и общий разговор. Вот из разговоров Степан и почерпнул последние известия о событиях в Тугулыме и Сибири. При этом нашим героям даже не понадобилось задавать наводящие вопросы, народ и так рвался обсудить именно интересующие Семашко темы.
При этом качество информации радикально отличалось, в зависимости от пространственной локализации. Все, рассказанное о самой станции, обладало высокой степенью достоверности и немедленно подтверждалось из дополнительных источников. То есть люди вокруг либо соглашались, либо опровергали рассказчика, внося необходимые, с их точки зрения, исправления. Особенно старались бабы, сплетничали и обменивались сведениями они просто самозабвенно.
И наоборот, рассказы о большой Сибири выглядели противоречиво и скомкано, и главное, звучали крайне надуманно и фантастично. Как выяснилось, газеты уже третий день не выходят и люди обеспечиваются новостями только в виде слухов. Чему в них можно верить, понять было совершенно невозможно. Версии же упоминались самые невероятные. Наиболее популярной у обитателей перрона была идея происков Антанты, правда, каким образом Антанта могла быть ко всему происходящему причастна, рассказчики объяснить не могли и просто разводили руками, многозначительно поглядывая на своих собеседников, мол, мы - то знаем, а говорить пока не можем.
Второй по популярности была история о Беловодье. По-крайней мере, в ней присутствовала логика. Вот только ответов на вопросы, 'где же мы оказались', сторонники и этой теории сказать не могли. Одной из важнейших тем были рассказы о море-океане, о вздувшихся руслах рек, об осеннем наводнении, небывалом для Сибири.
Очень активно обсуждалась и политика. И чаще всего слышалась одна фамилия, страшная и одновременно весеннее-звенящая - Каппель. Генерал Каппель назначен главнокомандующим колчаковских войск. Генерал Каппель во главе конной дивизии, совершенно неожиданно и головокружительно-смело, в своих лучших традициях, напал и захватил Курган. Генерал Каппель издал воззвание, в котором обещал всем дезертирам из красных войск полное прощение, а тем, кто перейдет с оружием в руках в войска Сибирской республики, не просто амнистию, а всевозможные блага в будущем. В том же воззвании Каппель гарантировал всем красным командирам, даже из числа бывших царских офицеров полное прощение, даже не требуя перехода на сторону колчаковцев, а лишь требуя сложить оружие и уйти из красных войск, которые объявлялись незаконными бандами.
В руки к Степану каким-то невероятным путем угодила затертая уже почти до полной нечитабельности листовка, в которой все, только что услышанное, было напечатано черным по белому. Семашко пронзила мысль, - 'ведь и ко мне обращается генерал, и я тоже служу красным, и мне тоже предстоит выбор, за кого быть в этом новом мире'.
Не успел он толком обдумать эту, прямо таки поразившую его мысль, как Степана отвлек все нарастающий и такой знакомый звук. Подняв голову, он увидел стремительно растущую черную точку с густым черным шлейфом дыма над ней. Все разговоры и сплетничанье были мгновенно прерваны появлением грохочущего и шипящего поезда. При виде паровоза сердца наших героев кольнуло. Но они проявили стойкость и не показали никакой эмоции, кроме ожидаемого и очевидного в данной ситуации нетерпения.
Вслед за всеми будущими пассажирами Степан и Сема вскочили на ноги и придвинулись поближе к краю перрона. Выгрузка продолжалась не долго. Людей в трех вагонах набралось едва ли на все сидячие места. По оценке Семашко, и желающих добраться до Тюмени у поезда собралось не больше, - 'так что поедем с комфортом', - сделал он приятный вывод. Судя по короткой улыбке, мелькнувшей на лице Семена, он подумал о том же.
Дождались выгрузки пассажиров, среди которых регулярно мелькали личности, до боли смахивающие на дезертиров. У одного из таких, в длинной кавалерийской шинели, которая по причине тепла была полностью расстегнута, оказался в руках даже уродливый французский ружье-пулемет 'Шоша' (Степану, как сыну оружейника, это произведение военной техники было крайне не приятно даже просто видеть, так что обладатель агрегата автоматически приобрел негативные черты в сознании Семашко).
Если одна часть дезертиров действовала не организованно, и просто стремилась оказаться подальше от всякого начальства, то другая часть, возглавляемая как раз пулеметчиком, смотрелась как настоящий 'зеленый' отряд. Они смело и даже нагло прошлись по перрону, громко разговаривая и ругая 'советы'. При этом встали совсем рядом с двумя охранниками-красноармейцами, и, судя по задумчивому выражению лица их предводителя, он крепко обдумывал возможность нападения на дежурного. Но потом, что-то заметив, он зло сплюнул и, махнув рукой, отдал своей банде команду на выдвижение. Десяток разномастно одетых бойцов потянулось за ним следом.
Последним к ним присоединился еще один дезертир из числа прибывших на станцию. Подхватив свои пожитки и мосинку-драгунку, он бегом бросился за ними следом, даже закричал что-то вслед. Пулеметчик остановился, за ним встали и остальные. За дальностью расстояния вопросы, заданные главарем новобранцу, остались не известны, но решение принято было положительное. Предводитель хлопнул новичка по плечу и, развернувшись, вновь махнул рукой, давая команду к возобновлению движения.
Вел он себя крайне вольготно, с показной уверенностью, даже по-хозяйски. Вообразить такую манеру у дезертира еще неделю назад, на территории красных, Степан просто был не в силах. 'Мир точно меняется, и происходит это стремительно', - сделал он для себя вывод.
Всю эту сцену Степан наблюдал через открытое окно вагона, у которого он с удобством устроился. Паровоз быстро перецепили и он, отдав последний гудок, медленно тронулся. В первый момент, как это и бывает, Семашко показалось, что это перрон решил сдвинуться и поехать, честное слово, он бы этому уже не удивился. Но нет, ехали они. И с каждой минутой дом и долгожданная встреча с семьей приближались.
В целом впечатление от так хорошо знакомой станции у него остались двойственные. С одной стороны, власть вроде бы у красных. С другой стороны, вот это самое 'вроде бы' очень смущало, подобных раскладов можно было ждать в году эдак восемнадцатом, в самом начале большевизма, но никак не сейчас, в конце девятнадцатого. Так что итоговый вердикт складывался явно не в пользу большевиков.
'Посмотрим, что будет дальше, 'красные' умеют справляться с бардаком и пусть сегодня они несколько ослабили вожжи, никто не мог гарантировать, что завтра они не закрутят гайки по полной'. Под мягкое покачивание вагона он задремал. Все же долгий марш по лесу дался ему не легко.
Сема все время не сомкнул глаз, зорко охраняя сон старшего товарища. За все те часы, что они провели в Тугулыме и потом, в поезде, оба не сказали ни слова. После потаенной и сдержанной тишины лесов, люди показались им слишком громкими и суетливыми, кроме того, они обнаружили, что очень часто именно молчание способно дать тебе все, что нужно, а разговоры - увести в сторону от поставленной цели. Вот такой интересный, даже философский вывод сделал для себя и бывший кочегар, наблюдая из вагонного окна, проплывающие мимо первобытные чащобы.
Сема ошибался, думая, что Степан спит. Задремал - то не надолго и проснулся от резкого толчка поезда на повороте, уже спустя минут десять. Он просто не стал открывать глаза, думать так было давней его привычкой. Мысли его вновь вернулись к событиям в Сибири. 'По словам одного дезертира, ловко подставившего кружку под молочную струю, Тухачевский с большей частью войск двинулся к Кургану, что ж, вполне логичный ход. А что еще мог сделать красный командарм? Просто отдать город белым? Так что выходит, сейчас в Тюмени войск не много, да и те в основном на внешнем периметре - держат оборону от неожиданного налета. А вот количество дезертиров говорило само за себя. Значит, порядку в городе мало, а то и вовсе нет'.
'И все же, что там, дальше на запад? Может, просто провал какой, а потом снова нормальные земли? Россия, весь остальной мир? Ну не может же быть, что этого ничего больше нет. Не умещается такое в голове, но вот властям известно куда больше, у них и телеграф, и поезда, и аэропланы. В конце - концов, могут и разобраться, что к чему. Тем более уже четыре дня прошло с ..., а что это было? Как назвать? И, как назло, в голову ничего путного не идет. Ладно, не так и важно, как это называть. Главное, времени прошло порядочно. Если рассказанное про нападение Каппеля правда, то это значит, ему и другим белым генералам известно что-то важное, иначе они не стали бы так рисковать. Хотя, какой из меня стратег? Что я понимаю в военных делах? И все же...'. Мысли просто - таки осаждали голову бедного Семашко.
В отличие от него Черный был весел и доволен. Почему бы и нет? Мысли Семы можно было бы выразить следующим образом, - 'Наелся, напился, жив и здоров, ноги не бью, еду с комфортом, да еще у окна, в общем, красота'. Мысли о политических коллизиях Сибири его совершенно не задевали, зато перспективы встретиться с одной легкомысленной девицей в Тюмени заряжали энергией по самые ноздри, которые от одной только мысли о кареглазой Анюте раздувались и трепетали, как у боевого скакуна.
Уже подъезжая к городу, Степан подумал, что на вокзале их может - таки ждать проверка документов, что было бы крайне не желательно. Обдумав эту мысль со всех сторон, он решил выскочить из вагона на ходу. Здесь начинались уже маневровые пути, и поезд должен был притормозить. Мгновенно приняв решение, Семашко дернул Сему за рукав и рванул в тамбур. Огляделся через дверное окошко и убедился, точка торможения будет буквально через несколько секунд. Дернув за ручку двери, он открыл ее и, не опуская лесенки, приготовился прыгать. Только теперь он обратил внимание на ничего не понимающего кочегара. И прокричал в самое ухо Семе.