Аннотация: "Когда я проснулась, то поняла, что у меня выросли крылья..."
Я долго считала, что мне надо было родиться в другом месте и в другое время.
Мы были настолько разными, насколько это возможно.
Я , выросшая в самой что ни на есть обычной реальности, как и все мои сородичи-люди, воспитанная на рациональной логике, с жизнью, распланированной далеко вперед, представляющейся мне прямой дорогой. И с тщательно запрятанной от мира мечтой, с которой я сама была почти незнакома.
Он, чужой и загадочный, и из-за этого столь притягательный - один из вымирающего народа гламов. Летающих людей.
Мы встретились у моря.
Он говорит, что в тот день ко мне его привела парящая над моею головой мечта.
Я часто уставала от запрограммированных будней и искала утешения у волн и у бескрайнего простора, являющего мне границы куда более широкие, чем те, в которых я жила. Моя мечта-незнакомка, которая обычно таилась на дне сознания, при близости раскованной стихии волшебным образом освобождалась и парила над моею головой. Я ощущала ее, но так и не могла рассмотреть - она избегала моего взгляда, устремляясь в такую высь, которая мне была неведома.
Безлюдные дюны и далекий горизонт утешали и угнетали меня.
Утешали потому, что стоя у самой кромки воды, я как никогда отчетливо понимала, что мир безграничен, а свобода - вот она, рядом, совсем не такая, какой она представляется в привычном быту.
Угнетали потому, что соленый воздух, наполнявший легкие этим пьянящим воздухом свободы, не мог меня освободить. Суровый и бескомпромиссный реализм удерживал меня на берегу сильнее всяких пут.
Успокоение и смятение, умиротворение и тревога встечали и провожали меня всегда вдвоем. Когда море становилось свинцовым от низко нависших туч, к ним присоединялось одиночество.
Он появился в день, когда волны стелились по берегу широкими белыми кружевами и выбрасывали на белесый песок подводные сокровища. Высокая сутулая фигура, появившаяся будто бы из ниоткуда и молча застывшая неподалеку, абсолютно недвижимая, не считая плаща, полы которого увлеченно трепал ветер.
Обычно любое посторонее присутсвие меня сердило - оно спугивало мечту , а неразлучные близнецы умиротворение и смятение не встречали меня.
Но его они не боялись. И из-за этого в конце концов я украдкой глянула на него. Спокойный взгляд темных глубоких глаз, крыльями чайки разлетающиеся брови, и - горб на спине, разбудивший во мне робкое сочуствие.
Будто почуяв это, горбун повернулся и весело сказал:
- Не стоит, не жалей меня!
Откинул плащ. Под ним оказались сложенные крылья.
- Полетаешь со мной?
Ошеломленная, я только покачала головой. "Летать? Нелепица!" - услужливо шепнул мне голос разума, взращенного на здравом смысле и холодной логике.
Он посмотрел на меня, слегка склонив голову - печально и сочуственно, словно знал что-то такое, чего мне не дано, расправил огромные крылья и взмыл ввысь.
Я возвращалась опустошенной - одиночество вознамерилось сопровождать меня до самого дома.
Той ночью мне не было покоя. Я долго не могла сообразить в чем дело, пока не поняла, что моя пугливая, не кажущаяся даже мне мечта, улетела с ним, крылатым горбуном.
Он оказался настойчив и терпелив.
Подолгу стоял молча рядом. Ждал, когда заговорю сама, а потом увлекал меня удивительными рассказами, слушая которые, я забывала обо всем на свете.
Он рассказывал о высоких прозрачных далях, о голубых небесных просторах, о нескончаемых нежных рассветах. Он рассказывал о себе и о гламах - летающих людях. О печальной истории их народа, почти исчезнувшего в нашем мире.
- Почему вы вымираете? - спрашивала я.
- Потому что мир меняется, и нам нет в нем места, - отвечал он, но грусть в его голосе была совсем не похожа на ту мрачную тяжелую горечь, с которой была знакома я.
- Разве у вас не рождаются дети?
- Нет, - отвечал он. - Дети гламов рождаются обычными людьми, и у них далеко не всегда вырастают крылья.
- Почему? - со страхом спрашивала я, и сердце замирало в предвкушении ужасной тайны.
- В один прекрасный день ты об этом узнаешь, - легко отвечал он и добавлял, чуя мои сомненья, - Сейчас еще рано.
А потом был тот самый незабываемый первый раз. Когда я наконец решилась, и он, крепко прижав меня к себе, резким взмахом крыльев поднялся в высоту.
О, это ощущение полета, в котором напрочь забываешь о земле! В тот вечер я до слез не хотела возвращаться.
С тех пор я каждый день спешила к берегу моря, и мы летали над бескрайней гладью. Он усаживал меня на легкие облака, катал по рельсам вертяных потоков. Иногда вдалеке я видела парящих в выси гламов. И радовалась, что они все-таки еще есть.
Затем настал день, когда мы, сидя на кромке горизонта, глядели на закат, и он вдруг сказал:
- Переселяйся ко мне!
- Как? - спросила я. - Куда?
- Сюда, - легко и просто ответил он.
- Я не могу, - ответила я с грустью.
- Это невозможно, - добавил разбуженный логикой мой практичный разум.
- Почему? - недоуменно спросил он.
- Ну как же, - растерялась я, - Это как жить в песчаном замке. Они разрушатся при первом же прикосновеньи. Я - человек, ты - глам. У нас ничего не выйдет.
Он посмотрел на меня, как тогда, в первый день - печально и сочуственно, как-будто знал что-то такое, чего мне не дано.
- В песчаном замке? ...Полетели, - сказал он вдруг и протянул мне руку.
- Куда? - спросила я, с готовностью вставая.
- Я покажу тебе твою мечту.
- Она от меня прячется, - беспомощно пожаловалась я. - Она всегда рядом, но ее невозможно увидеть.
- Можно, - уверенно ответил он. - Просто надо взлететь повыше.
Тем вечером он поднял меня высоко - как никогда. Оттуда мир казался крошечным, далеким и смешным. Я, наконец, увидела свою мечту.
Той ночью я осталась с ним, задремав на легкой дымке над водою. А когда проснулась, то поняла, что у меня выросли крылья. Я стала гламом.
Люди, встречаясь со мною, не видят моих крыльев. Я кажусь им горбатой - так же, как и он показался мне горбуном в день нашей встречи.
... В то утро, когда я проснулась гламом, он подарил мне песчаный замок. С тех пор прошло немало лет. У нас появился на свет малыш, и мы приложим все усилия к тому, чтобы у него выросли крылья.
Что же до замка... Вылепленный неведомым мастером из песка и клея, он и по сей день красуется на полке, завораживая нас своей сказочной хрупкостью.