Ясюкевич Роман: другие произведения.

Информация о владельце раздела

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  - 1 -
  
  Приятным весенним вечером я сидел на скамейке примерно посередине бульвара имени Тараса Шевченко и тихонько бормотал стихи. Любые, пришедшие на ум. Некоторое томление духа требовало выхода. Да, забыл сказать: дело происходило в Киеве, в те далекие времена, когда сей славный город являлся столицей Украинской ССР, а по Крещатику еще не бегали жовто-блакитные патриоты, вылавливая инородцев. ( 'Як по украиньской мови 'лопата'?' - и тырц клятого москаля по сопелке.) Вот-вот должны были зацвести каштаны, а перед этим чудесным событием киевский воздух приобретает удивительную, почти осязаемую душистую плотность. 'Благорастворение воздухов!' - говаривали наши предки. Увы, мне бы их красноречие! Все, на что я оказался способен - это состряпать убогую, отдающую химией метафору: 'Цветение каштанов подобно образованию центров кристаллизации в перенасыщенном растворе.' Ну не поэт я, не поэт! Чего-то лирического барахталось в одурманенной весной башке, но и только. К тому же в сердце сквозь пиджак стучал билет на скорый поезд.
  Вообще-то, я люблю это преддорожное состояние: ветер дальних странствий уже наполнил паруса, и, тренькая, рвутся стальные жилки причального троса. Есть нечто магическое в сухой бюрократической формуле 'день приезда, день отъезда - один день'. В чьей гениальной квадратной голове она родилась, история умалчивает. Цель, разумеется, ясна и понятна: сэкономить на командировочных расходах. Но в итоге ты на целые сутки как бы таешь в мировом эфире. Официально тебя нет. Ты уже не здесь, но еще и не там. Сам по себе. Категорический императив с чемоданом. Впрочем, для багажа есть привокзальные камеры хранения. Так что, в тот приятный весенний вечер на скамейке примерно посередине города-героя Киева сидел категорический императив без чемодана и бормотал чужие стихи.
  Через полчаса такого времяпрепровождения лицо мое приобрело одухотворенное, возвышенно-отрешенное выражение, только молодая мягкая бородка слабо шевелилась от легких дуновений ветерка. Неожиданно некая изысканная дама, сопровождающая мелкую породистую собачку, уже было продефилировав мимо, возвращается и задает странный вопрос:
  - Простите, молодой человек, вы славянин?
  - Ну, в принципе, да...
  Оказалось, мадам - художница, и ее привлекла моя крупногабаритная фактура. Это позже, узнав, что я прежде всего ожидающий поезда командировочный, а лишь потом славянин и возможный натурщик, она утратила ко мне всяческий интерес. Пока же я усиленно верчу распушенным хвостом и как бы невзначай сообщаю, что мой дед по отцовской линии поляк. Мадам сразу начинает пшекать по-польски, и я внутренне краснею.
  - Пше прашем, пани, не вем ни бельмеса.
  
  Так у меня и осталось от этого вечера: непонятные и даже несколько обидные сомнения в моем славянском происхождении; лестное подтверждение того, что моя скромная персона потенциально живописна; и легкое чувство вины за незнание языка предков.
  Хотя, насчет последнего я, пожалуй, перегнул. С такими же основаниями я мог выучить украинский, литовский и, может быть, татаро-монгольский. Или русский. Что я и сделал.
  Вот фамилия у меня польская, тут ничего не попишешь, но за свою жизнь я встречал не так уж много людей, которым этого не надо было объяснять. Чаще всего, как у нас водится, искали семитские корни.
  Когда моя мама делала в Новосибирском паспортном столе запись о браке с моим папой, бдительный милиционер поинтересовался:
  - А что это за фамилия такая: Ясюкевич?
  - Польская, - ответила мама, почему-то смутившись.
  - Эх, девушка! - сочувственно вздохнул страж порядка, - Сами не знаете, за кого замуж выходите!
  Признаться, увидев однажды фотографию деда Яна, сделанную на военной службе после окончания омского сельхозинститута: в буденовке с матерчатой звездой, в суровой шинели, с круглыми очками на крупном интеллигентном носу - я и сам усомнился. Ну, просто комиссар времен гражданской войны. Популярной среди тогдашних комиссаров национальности.
  Было время, когда вопрос нацпринадлежности изрядно меня помучил. Попутно я решал проблемы счастья, любви, смерти и смысла бытия. С тем же успехом. Я до сих пор не могу понять, почему признание (или непризнание) твоей национальности может звучать и как высшая похвала и как жесточайшее оскорбление. При этом неважно: русский ты, еврей, чукча, казах или ирландец. Главное, никуда от этого не деться. Была попытка подменить национальное самосознание классовым, где теперь та страна?
  Мои мучения окончились весьма просто. Я узнал, что одна моя прабабушка литовка, то есть, я даже в 'славяне' прохожу со скрипом. А если бы удалось копнуть поглубже, например, до времен татаро-монгольского ига, то, боюсь, оказалось бы, что и рамки расы тесны для моей крови. Но это из области фантазий. Моральный кодекс строителя коммунизма не учитывал генетическую память. Выращивание и пестование генеалогических дерев не то, чтобы запрещалось, а, скорее, вызывало косые взгляды и подозрения в идеологическом шатании. 'Чего это вдруг? Нашему человеку надобно смотреть в будущее, а не в прошлое. И вообще, право на подобные изыскания еще требуется заслужить.' Да и где искать? Архивы закрыты, а церковные книги записи рождений и смертей давно и весело сгорели в костре революции.
  Каюсь, я не знаю имен и фамилий своих пра-пра... Они не попали в учебники по истории, не оставили 'неизгладимого следа' и тому подобное. Но они были. И благодаря им, есть я. Честно говоря, у меня никогда не возникало особого желания развернуть широкомасштабные работы по раскопке корней. Да, конечно, иногда хочется выяснить 'откуда я', чьи гены и хромосомы крутятся в моей ДНК, но... так ли это важно? Неужели мой далекий предок, о котором я не имею ни малейшего понятия, оказал большее влияние на формирование моей личности, чем детсадовский приятель Петька? А с другой стороны, почему я с неизменным трепетом перелистываю семейный альбом?
  
  - 2 -
  
  Первый такой альбом появился у нас, когда я уже учился в институте, а до этого фотографии хранились навалом в старом портфеле. Любил я, бывало, зарыться в их груду!.. Надписи на самых давних рождали в душе сладкое зыбкое чувство прикосновения к недосягаемому, а потому таинственному и прекрасному миру. Как при первом чтении повестей Александра Грина. Даже имена звучали похоже: Франц и Мери, Станислав и Эрнеста, Бернард... Странные, напряженные позы. Гордые, исполненные мудрой печали лица. Люди запечатлевали себя на фотографиях, а не 'щелкались на память'.
  Раньше всех на мой интерес к 'дагерротипам' отреагировал старший брат. Какой только 'лапши' он не навешал на мои торчащие лопухами уши! Его пятнадцатилетнее романтическое сердце жаждало легенд. И он их выдавал...
  Это были потрясающие истории о разбойнике с Карпатских гор, за голову которого власти разных сопредельных стран объявляли награду; о могучем сибиряке-старовере, сбежавшим из раскольничьего скита с любимой прапрабабушкой; об итальянке Мери, которая отдыхала с родителями на Черном море в недолгие годы НЭПа и безумно влюбилась в двоюродного деда Франца, приняла от любви и безумия советское гражданство, но до последних дней тосковала по покинутой родине. Брат показывал, мелькавшую в мосфильмовских титрах, фамилию художника-постановщика:
  - Это Феликс. Сын Франца и Мери.
  - А почему мы с ним не переписываемся?
  - Так получилось. Когда нашего деда Яна репрессировали...
  - Репре..?
  - Ну, объявили врагом народа...
  - Дедушка - враг народа?!
  - А ты не знал? Только не вздумай пристать к родителям с расспросами! Они тебе все равно ничего не скажут, я сам случайно подслушал...
  Брат был опытным фантазером. Он связывал меня незаконностью добытой информации, а в своих историях всегда опирался на реальные факты. Но реальность он использовал, как самолет использует взлетную полосу. Повзрослев, я узнал правду. Однако, почти не испытал разочарования. Правда так уютно легла на пушистое ложе детских фантазий, что у меня до сих пор вздрагивает сердце, когда в титрах фильма 'Они сражались за Родину' я читаю: ' Художник-постановщик Феликс Ясюкевич'. А вдруг?
  Жаль, конечно, что не было, наверное, ни разбойника, ни старовера.
  Зато итальянка была. И было многое другое.
  
  - 3 -
  
   У меня отвратительная память на имена и даты. Но, если забыв чье-то имя, я переживаю, то к датам отношусь с полным пренебрежением. Событие, лишенное точной привязки ко времени, не становится для меня менее значительным. Из чего следует, что я никогда не стану историком, астрологом или следователем прокуратуры. Ну и ладно!
  Когда-то в детстве мне рассказывали об одном китайском блюде с гениально простым рецептом: в большой казан сваливаются все имеющиеся в наличии съестные припасы, заливаются водой и долго тушатся на медленном огне. Я как-то пробовал: получается вкусно, но на любителя. Или вконец оголодавшего. Название этого блюда я, разумеется, забыл.
  В Пензе на центральной площади до сих пор стоит здание, в котором при царе-батюшке помещалась фотография Вальдмана, победителя многих выставок и даже удостоенного Высочайшей Похвалы. В конце января 1915-го года его посетил бравый сорокалетний поручик; поправил серую каракулевую папаху, подкрутил светлые усы, пригладил аккуратный клинышек бороды и замер, позволяя Б.Вальдману совершить необходимые манипуляции с фотографическим аппаратом.
  Воинская судьба моего прадеда Василия Михайловича Журавлева причудлива и типична. Владелец большой квартиры в центре Казани; казначей Корзухинской артели, разъезжавший по губернии в сопровождении охраны; отец семерых детей и вполне штатский человек - он провел на фронтах почти пятнадцать лет. Начинал в русско-японскую, продолжил в русско-германскую и закончил в русско-русскую, причем, в последней сражался и за тех, и за других. Прадеда мобилизовали в Белую Гвардию, когда красные подошли к Казани. С боями отступал до Бийска. Там, после недолгой передышки, опять взял в руки винтовку Мосина и шагал с нею до Новосибирска, где свалился в тифе. Выздоровев, обнаружил, что на улицах развеваются уже совсем другие знамена, под кои и был немедленно призван.
  Надо сказать, что начавшаяся в Новосибирске красноармейская биография Василия Михайловича, для меня странным образом перекликается с биографией двоюродного деда по материнской линии.
  Жил себе поживал в деревушке Кирза, что под Новосибирском, парень по фамилии Костылев и с победоносным именем Георгий, крестьянствовал помаленьку. И тут грянул 17-ый год со всеми вытекающими последствиями. Революцию двоюродный дед принял сразу и безоговорочно ( никаких 'повоюю сперва за этих, а потом за тех'). Отряхнул с валенок прах 'старого мира', обзавелся сомнительным революционным псевдонимом Бархатов, и принялся самозабвенно 'душить контру'. И так этим увлекся, что по окончании гражданской войны не загнал свой бронепоезд на запасный путь, а продолжил службу в органах. Во время карело-финской войны товарищ Бархатов был уже 'красным директором' одного из новосибирских трудзаводов и больше всего на свете гордился лично ему адресованной запиской всесильного наркома Л.П.Берия.
  Кстати, если бы судьбе было угодно, то одним из 'строителей коммунизма' на этом 'заводе' мог стать и мой родной дед Ян Ясюкевич, ветеринар-вредитель, член международной террористической банды, вознамерившейся, ни много, ни мало, как лишить пролетариат в тяжелый для социалистического отечества 38-ой год свинного мяса.
  Партог Армавирского биокомбината очень хотел пересесть в кресло секретаря райкома. Но для этого ему надо было выполнить партминимум по бдительности и разоблачению врагов народа. Тут, словно подарок судьбы, ему на глаза попадается акт об уничтожении свиной туши.
  Создание вакцины всегда сопровождается измерением температуры подопытного животного. В данном случае - свиньи. Градусник подмышку ей не поставишь, ввиду отсутствия оной. Куда? Мировой ветеринарный опыт называет подходящим анальное отверстие. А градусники и в 38-ом году были предметами хрупкими. Глупая хрюшка заворочается в клетке, и все - актируй, отравленную ртутью, тушу. При благоприятном же исходе свинскую кровь с образовавшимися антителами откачивали на сыворотку, а мясо сдавали на переработку.
  В мозгу у парторга щелкнул взводимый курок: факт вредительства налицо, а кто за ним? А за ним интернациональная бригада из поволжского немца, натурализовавшегося чеха и поляка, родившегося в Барановичах, да к тому же от матери-литовки с чуждым русскому уху именем Марта.
  Бабушка, к счастью работавшая ветеринаром в другом цехе, с шестилетним тогда моим отцом уехала из Армавира. Ее отпустили, страшная аббревиатура ЧСИР (Член Семьи Изменника Родины) появилась позже. Однажды, подобрав ключи от бабушкиного шкафа в тайных поисках конфет, я наткнулся на ветхий тетрадный листок с карандашным черновиком заявления о разводе с 'врагом народа'. Заявление это так никогда и не было переписано набело, но почему-то бабушка хранила его почти сорок лет в коробке вместе с пожелтевшими облигациями госзайма, орденом Трудового Красного Знамени, медалями и сталинскими грамотами за ударный труд.
  Попытки подать апелляции о пересмотре дела, и граничащая с безрассудством помощь старшего брата москвича-профессора Станислава Ясюкевича ни к чему не привели. Узнали только, что Яну дали 15 лет дальневосточного филиала Гулага. После 53-го года дополнительно сообщили, что, отработав восемь лет на лесоповале, Ян Ясюкевич умер 'по болезни'. Вот и все. Где его могила неизвестно. Да, реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления.
  
  - 4 -
  
  В какой-то лихой книжке вычитал, что в СССР в любой семье есть и незаконно репрессированные, и незаконно репрессировавшие. Славная традиция гражданской войны. Но довольно. Опасно играть со спичками. Причудлив узор ветвей генеалогического древа, не счесть на нем плодов.
  Пожалуй, кроме всего прочего, мне и летописцем тоже стать не суждено. Память сохраняет только случайные фразы, фамилии и названия населенных пунктов.
  Новокузнецк. Франц и Мэри. Пятеро детей. Мэри оказалась не итальянкой, а полькой с Поволжья.
  Там же. Бернард и Мария. Трое детей. Бернард - кузнец. Был арестован и осужден по 58-ой статье. Кузнец, арестованный в Новокузнецке, как 'враг народа' - кровавый каламбур пролетарского государства.
  Москва. Станислав и Эренста. Эрнеста - итальянка, дочь инженера-нефтяника, познакомилась со Станиславом Ясюкевичем не на Черном море, а в итальянской колонии в Баку (была такая). Станислав - доктор по цветной металлургии, его учебник 'Обогащение руд', изданный в 47-ом году на тонкой желтоватой бумаге до сих пор стоит у меня на полке и радует глаз.
  Одесса. Мамин брат Александр. Его дочь Лена родилась в тот же день, что и я. Александр был кадровым военным. Даже в отпуске составлял распорядок дня: 7.00 - подъем;...; 10.00-13.00 - посещение пляжа... Люблю его присказку: 'Из-за стола надо выходить так, чтобы немного хотелось спать.'
  Саратов. Другой мамин брат Сергей. Тоже военный... Новосибирск... Томск... Красноярск... Курган... Варна... Бишкек... Ленинград... Краснодар... Белгород... Алма-Ата...
  Многих из своих родственников, далеких и не очень, я не видел даже на фотографиях, не знаю где, как и чем они сегодня живут; не знаю найдем ли мы общий язык при встрече. Да, повторюсь: наверное, это не так уж и важно. В этом я полностью согласен с Экзюпери.
  
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Н.Щерба "Ведьмин крест" Д.Аксенов "Реформатор" В.Абоян "Древо войны" И.Сударева "Двойная честь" В.Михальчук "Клыки на погонах" Т.Устименко "Принц для Сумасшедшей принцессы" Ю.Зонис "Дети Богов" О.Демченко "Семь легенд мира" М.Палев "Серебряный ятаган пирата" В.Филоненко "Сто рентген за удачу" А.Каменистый "Время одиночек" Е.Малиновская "Кодекс дракона" В.Вегашин "Почерк Зверя" О.Баумгертнер "Коготь Дракона" Т.Григорьев "Все не просто" Д.Казаков "Кровавый рассвет" С.Шкенев "Архангелы Сталина" Я.Алексеева "Сестра Рока" Л.Астахова "Ничего невозможного" Д.Морозов, И.Эльтеррус "Фиолетовый меч" А.Астахов "Щит Найнавы"

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"