Общий вид библейской истории / Аврам-Еврей, путь Авраама, как ось библейской истории / Вавилонская Башня / Завет обрезания / Общий принцип бинарности в библейском мышлении и раздвоение дома Иакова, Иуда и Иосиф / Сакрализация 'обратного пути' / Моисей и 'потерянное поколение'.
Сказано у пророка: 'В тот день из Египта в Ассирию будет большая дорога...'.
'Тот день' есть день Господень, 'дорога' - путь белого осла библейской истории.
У дороги 'из Ассирии в Египет' есть, как и у всякой дороги, два направления: одним прошел Патриарх, вышедши из Месопотамии и дошедши до Египта, другим - из египетского рабства в вавилонское изгнание - шли его дети, возвращаясь 'на родину отца своего'. И был посреди того пути из рабства в изгнание тысячелетний промежуток - глоток свободы, называемый землей Израиля; как сказано там же: 'В тот день Израиль будет третьим с Египтом и Ассириею; благословение будет посреди земли'. (Ис 19, 23-24). Вот и весь трехстворчатый библейский роман. И мы читаем, читаем, и никак не прочесть до конца.
'Тьмы низких истин нам дороже
нас возвышающий обман'
Библейская история это автобиография одного народа, написанная с целью 'сделать себе имя, а то, как бы не рассеяться по всей земле'. Эти слова были написаны в Вавилоне, за пятьсот лет до начала самого того рассеяния! (Народы не терпят рассеяния, но именно это испытание уготовила евреям судьба, чтобы показать миру, что и это можно перенести).
Имя спасет от гибели в рассеянии, оно позволит тленья убежать, и даст душе пережить прах. С этой целью душа помещена в 'заветную лиру' - лиру Завета! - ибо лира есть тот паром, что души в вечность перевозит. Пройдет земная реальность описанных в Библии событий, пройдет социальная и всякая другая актуальность ее установлений и наставлений, но никогда не утратит силу тот поэтический закон, по которому она создана, и которому одному подвластна. Это закон любви, записанный в главном библейском откровении - спрятанной в самой ее сердцевине, истекающей божественным эросом 'Песне песней', тот фундаментальный закон, по которому живет библейский язык, и движется библейская история.
Общий поэтический смысл библейской истории содержится в словах Творца, сказанных человеку при изгнании его из сада: '... вернешься в землю, из которой ты взят'. Это тот замкнутый круг, которым выглядит в прямой проекции каждый изолированный виток исторической спирали. Это как бы Основной закон человеческой жизни - 'О Возвращении' - предопределенный размножением рыб, которые для вымета икры (после чего они умирают) подымаются по реке к ее - и своим - истокам. То есть туда, где в начале цикла сами они вылупились из икринок. Поэтому библейское человечество 'двинулись с востока', и потом вернулось обратно на восток. Как Авраам, магеллан библейской истории, вышел из Ура, что на востоке (как бы снова 'двинувшись с востока', но с географического, а не номинального, как Арарат, и потому в обратном направлении), вверх по реке на родину своих предков, которые когда-то по той же реке, тоже 'движась с востока', спустились в Ур, и следующим витком вернулся потом, в потомках своих через тысячу лет, обратно в Ур, в Вавилонское изгнание - круг замкнулся.
Теперь народ Израиля, после двух тысяч лет государственной жизни, проблуждав еще два тысячелетия в европейском рассеянии, завершает этот виток и снова собирается на земле, 'из которой был взят' (для смерти или для возрождения?) - и снова круг замкнулся. ( Тут надо, однако, внести уточнение: народ Израиля, дом Израиля, это отнюдь не только население отделившегося после Соломона северного царства, называемого 'Израилем', но все двенадцать колен, включая и Иудеев, населявших южное царство со столицей в Иерусалиме. )
По жанровому определению Библия - Моисеево Пятикнижие - в целом есть трагедия. В постановлении о неизбежности смерти всего живого ('смертию умрешь) есть ее определяющий признак - неотменимая предрешенность конца (если по воле Творца, запустившего этот ход событий, он может быть отменен, то это не отменяет общего правила, но только подтверждает его). Трагедия она и по определению Аристотеля, ибо там действуют 'хорошие' люди (при том, что человек изначально дурен).
Основной атрибут природной среды библейской трагедии, ее начало, это вода, так же как и жизненная среда всего природного мира. Она начинается с ничто, которое над водой, и в котором носился буревестник Божия Духа. Кульминация - вода, расступающаяся перед народом, ведомым этим Духом. Окончание - смерть носителя этого Духа, Моисея, перед непреодолимой водной (!) преградой - рекой Иордан, окаймляющей божью землю; как защитные рвы с водой окаймляли рыцарские замки, и как окаймляла божий сад большая река. Как бы дети изгнанного из того сада на восток Адама в двадцатом поколении вернулись и подошли с востока к его границе, охраняемой невидимыми пограничниками. (Или Иаков - к Моханаиму и переправе через реку Йабок). Формальный принцип аристотелевской драматургии, 'Единство действия', - дежа вю - соблюден в полной мере.
Библейская трагедия предваряется геофизической драмой, разыгранной в пространстве первичной жизни, замкнутом по вертикали, как створками раковины, небесным сводом и плоскостью земли, и по горизнтали ограниченным с четырех сторон водной оградой - четырьмя реками Эдена, и внутри наполненным 'паром, орошающим лицо земли'. То есть тоже водой, неорганической средой в которой зарождается жизнь, чтобы в последствии уйти в землю - тоже, как и уходит в неё вода (то, что в последствии представление о земле как плоскости искривилось до постижения ее сферической формы, не отменило этой первичной концепции замкнутого пространства жизненной среды). Но пока она туда не еще уходит, и поэтому эденский сюжет еще есть не трагедия, но только ее преамбула. (Как и история Каина, которому смерть не дана, не имеет поэтому катарсиса, очистительного разрешения.)
Библейская история начинается увертюрой из шести мощных аккордов, и этим началом задается ритм всего ее последующего хода. Эти шесть аккордов суть шесть дней Творения, когда была заложена вся ее материальная основа - от простого вещества до разумной биофизической субстанции, называемой человеком, который, пережив катастрофу изгнания, завершает трагедию смертью за пределами сада. Она вся висит на патриархах, которые в свою очередь стоят на широком основании вышедших из них народов, как быки моста, переброшенного в вечность, подпирая эту историю.
Патриархов - от Адама до Авраама - двадцать. Это два миньяна поколений: десять всеобщих - до Ноя, и десять после Ноя - 'избранных', его потомков по линии Шема. Но это еще не сама библейская история - это ее пролог, библейская 'предыстория'. История как таковая начинается только с Авраама, от которого идет третья, последняя очередь патриархов. Их тоже шесть, как и дней Творения: 1) Авраам, 2) Ицхак, 3) Иаков, 4) Иуда/Иосиф, 5) Египетский род Исхода и Моисей (6), его вождь.
Объединение в библейском тексте трех последних египетских поколений в одно не случайно: они обезличены, и границы смазаны смутным временем египетского рабства. Персоналии значения не имеют: не Амрам взял Йохведу, но 'некто из племени Леви пошел и взял жену из того же племени'; имена указаны лишь после, в родословном перечислении, для счета. И как они назвали своего красивого младенца, рожденного на затопление, тоже не сообщается, имя его египетское - 'вынутый из воды' (где теряется всякий след) - дано ему уже во дворце, то есть на египетской территории. Младенец тот был Моисей, единое лицо этого тройного поколения, представлявшее его перед Богом, как Адам представлял всю, родственную ему (по 'материнской' линии, т. е. сотворенную, как и он, из земли) тварь, отданную Творцом под его управление.
Итак, Первый день: явление света. Его никто не создавал и не сотворял, он сам пришел. Не известно откуда - может быть из воды вызвал его летавший над нею Дух? - абсолютная материя - и абсолютная нематериальность! Свет это Авраам, из которого, как семь цветов спектра - из пучка белого света, вышло семь народов; не считая Божия, восьмого, то есть сверхмерного, который не в счет (8 - фигура бесконечности). И он тоже, как свет, пришел сам откуда-то из за реки по Божию призыву.
Второй день: создание неба как физического тела. Это Патриарх Ицхак, которому завещано было потомство в образе небесных звезд.
Третий день: создание земли и семени. Это Иаков, человек семени: песок земли стал символом его завета и образом его потомства, семя его утвердилось на земле.
Четвертый день: изготовление светил. Это сыновья Иакова, Иосиф и его братья. 'Солнце и луна и одиннадцать звезд поклоняются мне' - так сказало это поколение само о себе устами своего выразителя Иосифа.
Пятый день: создания из воды - рыбы и прочая водная тварь. В пятый день прозвучал впервые, призыв: 'Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю!', и поколение этого дня явило египетское чудо размножения: 'сыны Израилевы расплодились и размножились ... и наполнилась ими земля та' - наказ Творца исполнен тут буквально. И это поколение вышло из Египта, как созданные в пятый день птицы вышли из воды, чтобы вить гнезда и откладывать яйца на суше. Икроносные рыбы символизируют плодовитость и размножаемость - плодитесь и размножайтесь!
Шестой день: - создание человека как Божия образа и подобия. Это Моисей, которому Богоподобие было дано в прямом смысле - прямо из рук Всевышнего: 'Я поставил тебя богом фараону'. Призыв: 'Плодитесь, размножайтесь!', повторно прозвучавший в Шестой день стал призывом к размножению духовному - продолжению Торы в учениках: 'Идите, и научите все народы' (Мтф. 28, 19).
(Седьмой день выведен за скобки Творения - это святая Суббота с ее 'господином' (Мтф. 12, 8)).
Таким образом, две последние ступени патриаршества, пятая и шестая, родственны, как и схожи между собой пятый и шестой дни Творения - создание зоологического мира, объединенные одинаковым напутствием: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю.
Живой скрепкой пятого и шестого дней были птицы, взлетевшие из вод пятого дня, перелетевшие ночь, и приземлившиеся размножаться на сушу дня шестого - 'птицы да размножаются на земле'.
Это шесть этапов библейской истории, они перманентны как шесть дней Творения: каждый требует следующего. Если в первый день явился свет, то назавтра понадобилось небо, где ему гулять, и если птицам пятого дня велено размножаться на созданной позавчера земле, то назавтра же создан человек, который будут питаться их яйцами.
Так же и патриархи. Совершенный, изобильный в вере Авраам сконцентрировался весь в семени по имени Ицхак, сдержанный, сосредоточенный Ицхак вызвал к жизни решительного, размашистого Иакова, Иаков раскрыл веер своих 12 сыновей, выделенный из них, псевдо-египтянин Иосиф пробудил к жизни следующего, настоящего уже египтянина Моисея, а Моисей 'развернул сионистскую пропаганду по всему нижнему Египту'.
Аврам жил восемьдесят пять лет и родил Ишмаэля. По рождении Ишмаэля жил еще пятнадцать лет и родил Ицхака, своего наследника. После этого он жил еще семьдесят пять лет и родил шестерых сыновей. Тогда развернулась в его доме борьба за наследство, которая послужила сюжетной пружиной для всей библейской истории.
В доме Аврама впервые на сцену стали выходить женщины. Первой была египтянка Агарь, вторая жена Аврама; первая его жена, Сарра, пока еще только подслушивала, да подсказывала из-за кулис. От Агари пошли племена агаритов, которые получили её имя (Матриархат).
Иудейская традиция, отожествляет Агарь с Кторой, следующей после Сарры женой Авраама. Эта версия объясняет присутствие на библейской арене этноса агаритов - шести племен, от шести сыновей этой женщины (Кторы/Агари), рожденных ею во втором браке Авраама. Они были расселены за Иорданом, по Аравийскому полуострову и вместе с 'двенадцатью принцами' Ишмаэля составили замкнутое морем прото-арабское кольцо вокруг земли Израиля. (Приняв в свой состав и семя Исава - эдомиты - они завершили окончательное выделение дома Иакова в центре библейской территории)
Особенно значителен был среди них чернокожий Мадиан, вероятный топоним, в последующем, города Мадины (Медины) в западной Аравии, где в раннем Средневековье была большая еврейская колония, и куда бежал с родины (Меки) пророк Мухамад. Мадианиты , вместе с ишмаэлитами, спасли Иосифа от ямы, а в последствие воевали с евреями во время их исхода из Египта, находясь в то же время с ними в породненном состоянии через брак Моисея.
Главный сын Авраама, Ицхак, повторявший и развивавший все направления деятельности своего отца, окончательно передал инициативу в борьбе за первенство и наследство жене, которая имела на то 'утробное' пророчество: 'больший будет служить меньшему' (Быт 25: 23). В результате в доме утвердился избранный матерью младший Иаков, и формальное старшинство потеряло абсолютное значение. Это была не последняя матриархическая интрига в этом доме - дальше вступила в борьбу пассионарная жена Иакова Лея, подавившая свою, нерасторопную в размножении, сестру. Это она по существу положила начало тому нескончаемому расколу в доме, который продолжался затем по мужской линии - между ее детьми, возглавляемыми Иудой, и родом Рахели, представленным Иосифом. (Даже усыновленные Рахелью сыновья ее рабыни Бильги, и те были охвачены мощным лагерем Иуды). Потом побочно - пассивно, но эффективно - в домашнюю интригу была включена и дочь Леи, двенадцатилетняя Дина. Это через ее провиденциальную нерадивость двое ее братьев - второй и третий из сыновей Иакова - были прокляты и лишены земельного наследства. Постулированный ранее принцип о служении большего меньшему получил поэтическое выражение в снах 'меньшего', Иосифа, о звездах и о снопах.
Внук Авраама Иаков родил двенадцать сыновей, которые стали фундаментом народа, как бы 'групповым' его патриархом - двенадцатью камнями, по которым народ, возвращаясь через четыреста лет из Египта, перешел Иордан и вошел в землю своего наследства (Чис 4: 3).
В доме Иакова борьба за наследство Авраама усложнилась. Сперва первенец, Реувен, был по 'хамову' типу отстранен от своих наследных прав - за 'открытие наготы отца'; это были внутренние дела. Потом, после исключения второго и третьего номеров, проклятых отцом за неправильное внешнее поведение, настала очередь, четвертого. Это был Иуда, эпоним немыслимого религиозно-этнического чудища, протянувшегося до наших дней, называемого иудейством.
Иуда весь противопоставлен Израилю, это вытекает уже из значений имен - Иуда = благодарение (Богу) против богоборчества - Исра-эль. Это две архетипические линии еврейства: 'израильство' и 'жидовство'. Два его географических полюса - Север и Юг - и два царства: израильское царство Тельца и иудейское царство Храма; хоть и пустого. Такое разделение царств было гео-политическим проявлением знаменитого транс-исторического раздвоения этого народа на евреев и жидов; прежде - иудеев. Оно шло по следующей схеме.
Аврам, еще до того как стать Авраамом, патриархом многих народов и этих двух в том числе, получил, как было сказано выше, в Ханаане прозвище Еврей (иври) - по имени своего предка Эвера и по заречному своему происхождению. Его внук Иаков, ставший более локальным патриархом получил при известных обстоятельствах новое имя: Израиль, которое стало общим именем его дома. Главный юридический наследник Иакова, Иуда, отделился от дома отца и устроил на юге свой собственный дом - Иудею. Потом слово 'еврей' снова вынырнуло в Египте как кличка пленного раба Иосифа, духовного наследника Патриарха Иакова, и по нему весь дом его в Египте стали звать евреями. Когда вернулись обратно в Ханаан и одиннадцать племен разделили землю, дом Иуды с его приживалой Шимъоном взял удел на юге, Иудею, а остальные - евреи - расселились севернее.
После смерти Саломона они отделились от объединенной его отцом Давидом империи, образовав Северное царство - Израиль. После завоевания Израиля халдеями и отправки его населения в Ассирию, те кто этого не хотел, нашли убежище на юге, в Иудееи cтали таким образом эпонимом нового суб-этноса, иудеев, отшнурованного от дома Иакова. Остальные племена этого дома расселились севернее. Там все двенадцать колен жили в перемешку, и басня о 10 'потерянных коленах' - не более чем басня.
В таком виде народ был угнан в Рим, и в таком же разбрелся в последствии по Европе и сев. Африке. Поскольку вера их сохранилась как иудейская, то европейцы так их и называли; польское 'жиды'. Это различие зафиксировалось и в названиях языков - материнский иврит (еврейский) и дочерний идишь (жидовский). Бытует в непосвященных кругах мнение, что иудейством обозначается то, что относится к религии, а еврейство - вся этническая сторона национальной культуры. И здесь есть неожиданное попадание: во-первых сохраняется соотношение первичного и вторичного, во- вторых, что важнее, религиозное, храмовое начало ассоциируется с Иудейским Иерусалимом, тогда как народное, языческое отходит к еврейству с его паганым храмом Тельца. (Восточные евреи происходят от тех Вавилонских пленников - подавляющего большинства - которые после Кира и его указа о возвращении из плена остались в Персии).
Как у иудейства младшей сестрой, исторически преодолевшей старшую, было впоследствии христианство, в младенчестве проданное языческому Риму, так и младший брат Иуды Иосиф был продан - за двадцать монет - в языческий Египет, прообраз Рима. И там, и там 'младший стал больше старшего', как это заведено было в парадоксальном доме Иакова - тоже младшего сына. (Кровью Авеля было проплачено все дальнейшее первородство младших сыновей.) Дом Иуды и дом Иосифа - вышедшие один из Леи другой из Рахели, прообразующих евангельских сестер Марфу и Марию - превратили в последующем дом Израиля в 'царство, разделившееся само в себе' (Мт 12, 25). Эти два противопоставленных дочерних образования легли в основу двух враждующих государств в среде одного, обреченного на вечную раздвоенность, народа. В патриархальном доме женщины представляют разъединительное начало. Разъединенный дом, преобразованный раздираемой надвое двумя народами утробой их праматери Ривки (Быт 25: 23,24), был полутора тысячелетним историческим соединительным ходом от материнской пары эпохи Патриархов - Лея/Рахель, замкнутой на Патриарха-отца Иакова, к сестринской паре - Марфа/Мария, замкнутой на новозаветного Филиарха - Сына.
В Египетской смуте ветхое патриаршество родового типа растеряло всю энергию, и на авансцену вышли, как бывает в таких ситуациях, изгои. Отверженное племя Леви заложило внутри себя две новых институции - это двуглавый орел библейской истории: пророчество (сестра Моисея) и священство (брат Моисея), народные основы профетического патриаршество духа, явленного Моисеем.
Моисей заменяет родовой стержень патриаршества на духовный, и место дома занимает школа. Понятие 'отец' переносится на учителя и духовного авторитета. Это хорошо показала дальнейшая история. Как благословлял умирающий Патриарх одного из своих двенадцати кровных сыновей, так стал выборный Папа благословлять на царство одного из своих двенадцати выборных кардиналов - Божий путь это путь отбора.
Переходным звеном от ветхого, традиционно родового общества к новому, зачаточно гражданскому, был блок трех поколений сопровождавших жизнь Моисея - от поколения потопленных младенцев до поколения Синайского завета, устлавшего своими костями путь исхода из Египта.
Классическая схема комментирования библейского текста называется 'пардес'. Согласно книгам Песни Песней (4: 13), Экклезиаста (2: 5) и Нехамии (2: 8), где это слово встречается, 'пардес' это сад, роща, лес. Это - огород, огороженный с четырех сторон, и это Божий сад (Парадиз) - крестообразно орошаемый четырьмя реками, вытекающими из одного источника (Быт 2: 10).
Пардес, как аббревиатура - п-р-д-с (гласных строчных букв в языке Библии нет),- это шкала четырехступенчатого осмысления текста: п - 'пшат', р -'ремез', д - 'драш', с - 'сод'. В общем виде это естественный ход осмысления всякого факта - 'от простого к сложному' (приблизительно параллельно четырем 'мирам' Кабалы, но без претензий на глобальность).
Например: мать услала Иакова из Беер Шевы, потому что боялась, что его убьет его старший брат Исав: 'Беги, к Лавану, брату моему, и поживи у него несколько времени, пока утолится ярость брата твоего на тебя, и он позабудет, что ты сделал ему' (Быт 28, 43-45).
2. Ремез = намек - что это значит, и о чем это говорит? - расширительное осмысление, открывающееся ниже по тексту. 'Смотри в корень'! (50% правды).
В рамках того же сюжета, размышление по типу 'ремез' может идти так: в том, что она послала его в Сирию, есть намек на то что ему было пора жениться, и она хотела бы, чтобы он взял жену в доме ее старшего брата Лавана; как и сама она взята была в том же доме когда-то. Ибо сразу же за словами Ривки о ее опасениях, говорится о том, как ей надоели туземные жены Исава: 'я жизни не вижу от дочерей хеттских; если Иаков возьмет жену из дочерей ... этой земли, то к чему мне и жизнь?' (Там же, 46). А в следующем же стихе уже идет прямое повеление отца, независимое от первоначальной опасности: 'Встань, пойди в Месопотамию... и возьми себе жену из дочерей Лавана, брата матери твоей.' (Там же, 28:1).
Очень интересный пример 'ремеза' дает новозаветная история о проклятии смоковницы (Мрк 11, 12-19): стрела, пущенная из третьего дня Творения летит, нанизывая оба завета, сквозь все библейское повествование прямо в третий от конца день земного странствия Христа. Восклицание Нового Адама 'да не вкушает никто от тебя вовек!' перекликается с данным ветхому Адаму запретом есть от дерева, что посреди сада - намек на историю грехопадения. Заодно раскрывается то, о чем древний сюжет умалчивает - порода дерева Познания, и тот не названный 'фрукт', который принято почему-то считать яблоком. То была смоква, что согласуется и с последующим рассказом о смоковных листьях (между этими двумя сюжетами идет тонкая поэтическая игра плодов и листьев: 'ничего не нашел кроме листьев, ибо смоквам было еще не время'). Плодами своими, возбудительно сладкими, смоковница соблазнила человека, листьями же разлапистыми покрывала потом их грех. Человек принял из-за нее проклятие и смерть, а теперь она засохнет, а потом, если Бог ее не простит, ее сожгут (Лк 13, 6-9) и будет пепел. Наказание, коснувшееся тогда только того, 'что движется' - человека и зверя - настигло теперь и Дерево. Сказано же было: 'проклята земля за тебя', значит и вместе со всеми находящимися в ней корнями.
3. Драш = требование, взыскание Это требование ответа на все возникающие при чтении, вопросы: и как это увязывается с 'пшатом'?, и где подтверждения, доказательства?, и к чему все это?, и правда ли? - как 'четыре вопроса' из Пасхальной легенды. Драш объединяет в себе пшат и ремез - 'не пытайся объять не оюъятное, но смотри в корень'! 25% правды, остальное может быть вымыслом. Такая пропорция очень удобна для литературного произведения на заданную тему - свободное творческое осмысление факта. На этом построена большая парабиблейская литература поздней античности и раннего средневековья - 'мидраш'.
Вторичное, талмудическое значение слова 'драш' - комментирование.
Драш, в отличие от ремеза, прямо не раскрывается, но домысливается в контексте. Например:
Иаков отсылается на материнскую землю, чтобы оттуда вышел народ, который через тысячу лет будет возвращен обратно в ту же землю (Вавилонское пленение), и исполнит тем самым в точности Божье пророчество Адаму: 'вернешься в землю, из которой ты взят'. Поэтически тут очень важен акцент на материнстве - земля матерей, материнская сущность самого понятия 'земля', статическая 'пассивность' женского начала и подвижная активность мужского (хорошо видно на половых клетках) и 'земля' как удел Иакова в Авраамовом наследстве ('потомство как песок земной).
4. Сод = тайна. Это - все то, что не присутствует в тексте, ни прямо, ни косвенно. Кабала, в общем. 100% домысла. Та часть сада, где дерево Познания добра и зла, и где живет змей, и без специальной подготовки лучше не входить.
(Есть кроме того и одна большая метафора, накрывающая собой все четыре вышеприведенных пункта. Это известное благословение Патриархов, данное каждому из них в своем варианте: наследство твое неисчислимо, как как звезды на небе и как песок на земле - Аврааму - с дешифровкой: сыну его Ицхаку - только как звезды, и сыну того, Иакову - только как песок.
Тут есть и пшат - звезды и песок действительно адекватно символизируют неисчислимость, и ремез - намек на дальнейшие судьбы благословляемых: опрокинутый на спину на алтаре лицом к звездам, Ицхак, истоптавший всю библейскую територию и отпечатавший ее на своих подошвах, Иаков, и универсальный Авраам, из семени которого вышли оба, и драш - главный принцип библейского мировозрения, это баланс небесного и земного без перекосов в ту или иную сторону (Библейский Бог в первом же стихе открывается как Создатель неба и земли в равной мере). Есть, вероятно и сод, но это уже дело кабалистов.)
Эти четыре уровня понимания суть четыре печати, которыми запечатан текст. Вместе это сад совокупного эзотерического знания о Боге - что Он существует, что Он один, что Он един, что Он требует любви - ПаРДеС.
Распечатывание обычно идет в обратном порядке. Сначала открывается четвертая печать, наиболее туманная и безответственная, которую можно условно назвать "религиозной" (на этом вырастают громоздкие мистические системы, легко соблазняющее девственные умы - И. Сир. 3:21-22: "Чрез меру трудного для тебя не ищи, и что выше сил твоих, того не испытывай. Что заповедано тебе, о том размышляй; ибо не нужно тебе, что скрыто"). Затем третья и вторая печати, где больше простора воображению, за что их можно назвать "литературными". Материал, однако, требует начинать с распечатывания первой, самой жесткой и неудобной - печати под названием "пшат". Неудобна она, разумеется, своим высоким содержанием правды, и жесткостью по отношении к разным "концепциям", в которые не лезет.
Пшат как метод комментирования библейских текстов, это искусство отсечений. Он имеет дело со стабильными жанровыми и стилевыми характеристиками текста, и для поэтического текста, он ищет адекватного, поэтического же, ключа - все, что вне поэзии от комментария отсекается. Он не допускает сопоставления явлений из разных сфер человеческого бытия, как, например, романтического стихотворения поэта с его же скабрезным письмом на ту же тему к собутыльнику, ибо считается с тем, что 'всему свое время, и время - всякой вещи под небом' и котлеты - отдельно от мух. Стихи - отдельно, сор, из которого они росли - отдельно, а стыд, которого они при этом не изведали - отдельно. Мерой исторической правды и достоверности для поэтического текста пшат видит верность поэтической логике, и ей одной.
Установка на простоту понимания и запрет на выход за словесные рамки текста вовсе не означает, однако, что пшат обязан быть примитивным и односторонним. Вот простой пример. Талмудическое выражение, 'расскажи мне всю Тору на одной ноге', почему-то воспринимается так: я подыму ногу, и ты будешь стоять на одной ноге и рассказывать пока нога не устанет - гротеск и нелепость. Особенно, с учетом того, что речь идет о почитаемом старце, и ни в какую больную голову не придет просить его, читая лекцию, стоять на одной ноге. Но если вглядеться в смысл фразы, не отходя, конечно, при этом от текста и не уходя в драш и большие обобщения, то на простой вопрос: зачем такая скорость, приходит столь же простой ответ - просто все происходит на ходу. У старца нет времени, ему надо куда-то идти, и ученик предлагает ему рассказывать на ходу, не останавливаясь; а на ходу это и значит 'на одной ноге', только меняя ее шаг за шагом.
Вот в этом пшат. Ниже делается попытка прочтения Пятикнижия методом такого пшата, и через это постижения 'драша' библейской географии.
День Первый. Патриарх
Никто до сих пор не знает точно, что такое еврей, но все знают, что звали его Аврам. Еврей - это прозвище, которое Аврам получил в Ханаане, живя там пришельцем. Еврей это, в переводе с еврейского, человек 'со стороны', посторонний, как в частном смысле - чужой - так и в общем - потусторонний, дистанцированный от мира (иври). Эти два смысла в значительной мере взаимозависимы. Он пришлый, чужой, он не член местного клуба, и поэтому он обособлен - от коллектива, от общества, от мира, и поэтому же он открыт для общения с Всевышним. (Отсюда, кстати происходят те фундаментальные 'еврейские' свойства, которые делают еврея чужим среди любого коллектива и израильская среда не исключение - там тоже есть свои 'евреи').
Аврам был первым реалистическим, библейским героем. Начиная с Аврама, книга Бытия становится нормальным семейным романом; в буколическом жанре. До него были только имена, символы, общие планы: кто кого родил и сколько прожил. Его предшественник Ной хоть и бушует с похмелья, но в сцене его бушевания нет пока ни кислого запаха винной бочки, ни глумливой гримасы, ни стыда, ни 'саврасовского' слякотного утра с тяжелой головой. Все это был еще пролог, и контуры были тогда размыты в тумане.
В образе Аврама впервые появляется аромат быта, появляется точная атрибуция, раскрывается драма духа, а не только его высота. Он дает жене точные указания, сколько и какой муки замесить на пирог для незваных гостей. Нож, приготовленный им для заклания своего сына, это не просто какой-то нож, но конкретно кухонный, а когда он приносит жертву, то пахнет паленым бараном, и запах восходит к небесам, и слетаются стервятники. Реализм образа проявляется и в его человеческих слабостях, его впервые, кажется, появившихся в эпической литературе 'анти-геройских' поступках. Он торгует женой, выгоняет из дома наложницу с ребенком, не находит в себе мужества защитить от казни любимого сына. Во внутренний надрыв в его доме, вызванный конфликтом между женами, прямо вовлечены небеса: это - жизнь, протекающая перед лицом Божьим в самом прямом смысле этого понятия, как течет пред луною река.
Бог сказал Авраму: "Иди себе из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего" - и от бабушки и от дедушки, то есть. И он пошел, и это было вменено ему в праведность. Вера - это еще и легкие ноги, а не только 'осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом'.
(Позже теми же словами - лех леха ('иди себе') - Авраам был отправлен приносить в жертву своего сына, пророк Иона послан в миссию по спасению вражеского города, а пророк Илия призывал Елисея. 'Иди себе из земли твоей', сказанное Авраму есть благословение, контрапункт проклятию Адама: 'вернешься в землю, из которой взят'. Так же и вторая часть обращения к Авраму - уравновешивает вторую часть проклятия Адама - 'благословение' супротив 'возврата в прах', то же и его обрезание; подробнее об этом ниже. В целом, призвание Аврама как бы возвращает изгнание Адама. Полная зеркальная симметрия Аврама как нового Адама по отношению к ветхому: старое проклятие снимается новым благословением - и человек прощен! Через этот контрапункт проходит поэтическая ось Адам -Авраам.)
'Земля', из которой повелевается уйти, это то, что потом стали называть кровопролитным словом 'родина'. Есть номинальная родина - 'родина-мать', где человек родился, то есть земля, в которую к моменту его рождения судьба занесла его мать, но бывает еще и родина предков - историческая родина, родина-бабушка - и уйти надо от обеих по-очереди.
Но этого мало: уйти надо и от дедушки - отчего дома, где хранится традиция рода. Это - отечество, и географически оно не обязательно совпадает с исторической родиной. По старым правилам востока невесту забирал дом жениха, и таким образом родина и отечество их детей совмещались. (Вероятно, этого совмещения добивался и Авраам, когда просил, чтобы жена для его сына была взята из земли его отечества.) Так что троекратность призыва, это не просто поэтический прием, но и уточнение места исхода, и порядка исхода. Тут эхом прослушивается дальняя, будущая ново-заветная рифма: 'Оставь отца и мать свою и иди за мною' - отца и мать, т. е. и родину, и отечество - сквозная транс-библейская ось.
В общем, вся эта 'земельно-домашняя' триада укладывается в понятие земной родины, чем намекает на наличие у человека и другой родины, небесной - 'Отечества', где обитает небесный Отец. В противоположность той земле, где он родился телесно, это - место, где родится его дух. Бог указывает ему это место, и там ему открывается вечность - 'Отечество нам - Царское Село!' - а весь остальной мир становится ему чужбиной.
Земля назначения пока не известна, она будет открыта в пути. Потом появилась пародия: "иди туда, не знаю куда", и там этой неопределенностью, "не знаю, куда", оттенена определенность, которая в оригинале, где Посылающему точно известно, "куда" - "в землю, которую Я тебе укажу". Название той земли не то чтобы скрыто принципиально, но в данном случае не существенно, так как покрывается целью - "произведу от тебя народ". И народ тот истребит опостылевшие Творцу народы, ныне ту землю занимающие, и заполнит ее собой. Так же было, вероятно, повелено некогда и тем народам - "плодитесь, и размножайтесь, и заполняйте землю" - и вот теперь прошла тысяча лет и история вызодит на новый виток.
Уходил он в два этапа. Первым этапом, в составе дома отца своего, он ушел 'из земли своей' - Ура, где он родился - в Харан, где рождался его род - землю родства своего, отечество. Потом, своим уже домом, ушел из Харана - 'от родства своего, из дома отца своего', где в его душу было заброшено Божье семя - слово - в Ханаан, где душа его даст от этого семени духовный плод. От этого плода души его тело даст, в качестве своего, телесного плода, новое семя, и это семя примет и понесет бесплодная утроба его жены.
Харан был базой библейской истории. Он лежал в предгорьях Арарата, где причалил после потопа Ной, и создал первое вино. Тогда же был заключен завет о животной пище, но при этом из нее изымалась кровь. Вино пришло на замену - это была новая, после-потопная культура питания.
Итак, библейская история начиналась с вина в горах Кавказа, и Арарат - её источник. Это была вершина некоего географического треугольника, его северная оконечность. Западным и восточным углами его основания были Египет и нижняя Месопотамия, и там пили тогда пиво. Вино стекло туда с Араратских гор из Сирии.
Чередование пива и вина важно в смысле сезонности культурных ритмов, т. к. пиво, продукт ранних злаков - весенний напиток, а вино, соответственно поре созревания винограда - осенний (вино тогда не выдерживали, а пили сразу, как сбродит). Отсюда и распределение винных и пивных ритуалов, и Новогодия - весеннее (Пасха) и осеннее (Судный день), и многое еще, с этим связанное, часто не впрямую, часто неожиданное и отдаленное.
Треугольник - нижняя Месопотамия, верхняя Месопотамия (Ассирия), Египет - вписан в дугу, называемую Полумесяцем Плодородия. Так проходил дугообразно караванный путь из Месопотамии в Египет в обход пустыни, и когда они шли из материнской земли Ура в Божью землю Ханаан, то дорога завела их прежде в отеческую землю Харан, которая лежит на полпути. То, что это действительно была отеческая земля, видно из того, что многие предки Аврама - от его отца, Тераха, и на пять колен назад, до самого Пелега (Фалек), 'при котором земля разделилась' (пелег = разделение), были той земли топонимами.
То обстоятельство, что место рождения бывает случайным (так же, как и сам его факт) поправляется возможностью второго рождения - на той земле, где человека усыновляет Бог. Аврам пришел умирать из родного Ура на родину предков - 'отечество' - в Харан, и оттуда Бог призвал его к Себе, в Ханаан. Ему исполнилось тогда 75 лет, у него не было детей, и его перспектива уходила во тьму забвения. Из этой тьмы Бог извлек Аврама, пообещав ему великое продолжение его семени. Это было Вторым Рождением Аврама - от Бога и для Бога.
'Дом отца' - Терах - идет из Ура в Харан, т. е. вверх по течению Евфрата. Это сквозная концептуальная метафора: Аврам поднимается по реке, из которой пил: устье стало грязным от стоков ноевой ветхой цивилизации, и он идет к истоку.
Десять поколений, это сакрализованный период, шаг патриаршей истории - они шли десятками: от Адама до Ноя, от Ноя до Аврама, от Авраама до эпохи Судей. Десять поколений назад с предгорий Арарата потекло великими реками молодое вино послепотопной культуры. И вот, оно застоялось, заболотило пивные долины нижнего Междуречья, забродило, и стало 'некошерно' для дома отца Аврама. Старые мехи аккадской цивилизации не выдерживают молодого вина новой культуры. Дом Тэраха как бы возвращает путь, по которому некогда, 'двинувшись с востока, они нашли в земле Шинъар (Синеар) равнину и поселились там'. Теперь они идут обратно, вверх по течению, в 'землю родства'. С 'родины' возвращаются в 'отечество'.
Между этими двумя походами человеческой семьи - туда, 'двинувшись с востока', и обратно, 'из Ура Халдейского, чтобы идти в землю Ханаанскую' - лежит одиннадцатая глава, а в ней - загадка Вавилонской башни: 'построим себе город и башню высотою до небес и сделаем себе имя, чтобы не рассеяться по лицу всей земли'. Однако, масштаб этого эпизода требует остановки и крупного плана.
Вавилонская башня это басня из девяти стихов, которая доныне остается самым емким произведением эпической литературы, прологом, фоном и зеркалом всей библейской истории Она до сих пор актуальна и так же возбудительно действует на нерв общественной мысли, как и четыре тысячелетия тому назад.
Это вечная утопия об оборонительном урбанизме против Бога и судьбы под сенью некоего общего имени (бога) - урбанистическая цивилизация, идущая от Каина: 'И пошел Каин от лица Господня ... и построил он город, и назвал город по имени сына своего' ( Быт 4 : 16, 17). Концепция Вавилонской башни: 'сделаем себе имя' (Быт 11: 4), может читаться, как 'сделаем себя сами' - научный атеизм.
Прежде было рассказано, как человек, дав имена всему, данному под его власть в мире, от зверей до своих собственных детей, осмыслил мир, т. е. словесно его воссоздал. Это было литература, и это было 'работа в саду и уход за садом'. Это путь, которым человек отправляет свою, данную ему Богом, власть над миром.
Сам же человек не входит в подвластную ему часть мира, ибо никто в мире себе самому не подвластен, поэтому 'делать себе имя' человек не компетентен. Это - компетенция Творца, и посягая на нее, человек претендует 'быть как боги', т. е. возвращается к первичному греху, за который был изгнан из рая, и наказан смертью.
Человечество осознало себя, как одну семью, и хочет, спасаясь от непогоды, заключить эту семью в башню, по примеру Ноя, поместившего свою семью в крытый плот (ковчег) от дождя и наводнения. Но то было спасение, пришедшее от Бога, и потому оно было успешно. Это же было - наоборот, попыткой спастись от Бога Самого, 'чтобы не рассеял по лицу всей земли'. Поэтому обречено, и поэтому Он таки рассеял. Поэтическим выражением этой обреченности было то, что карающий удар пришелся как раз по их коммуникативной функции - язык - которая лежала в основе всего предприятия: они 'сказали друг другу', и тогда Он сделал так, чтобы 'один не понимал речи другого'.
Очень важна, концептуально и метафорологически, упомянутая тут техническая революция - обжиг кирпича ('обожжем огнем'). Этот строй-материал хоть сам по себе и хрупок, но легок и прочен в кладке, что дает ему коллективистское преимущество перед индивидуалистическим, нерукотворным камнем. Кирпич на кирпич - и в партию сгрудились малые.
Вавилонская башня, как кирпичная постройка - зигурат в Вавилоне - и 'Вавилонская Башня', как историческая легенда, имеет соответственно и две формы: архитектурную и литературную. Сам ход описания строительства Башни, если представить это графически, похож на ее архитектурную форму, и так же, как и последняя, соответствует ее ритуальному назначению и ее социальной идее.
Описание идет по двум встречным направлениям: подъем (со стороны людей) - 'построим башню, высотою до небес', и спуск (со стороны небесных сил) - 'и сошел Господь, и рассеял'. Каждая из этих двух частей построена в общем ключе библейской поэтики, в три ступени (трехступенчатыми были и первые зигураты (Ур)). Восходящая, земная часть - конструктивная: сделаем кирпичи, построим башню, сделаем имя. Нисходящая часть, небесная - деструктивная: сошел, смешал, рассеял.
Такое двустороннее движение - восхождение человека, и встречное нисхождение Бога - внешне похоже на ритуал 'башенного' культа: боги сходили туда, совокуплялись там с дочерьми города, которые для той же цели туда поднимались. Как на лестнице Иакова, где в виде движения ангелов тоже показаны взаимоотношения между Богом и человеком, находящимися на двух ее противоположных концах. (Любовь (= агапа, евр: агава), рассматриваемая как двусторонний динамический процесс, тоже есть результат двух взаимоуравновешивающихся движений: восходящего, эроса, и нисходящего, каритаса).
Архитектурная форма Вавилонской башни - зигурат, ступенчатый храм. Храмовая архитектура всегда концептуальна, и здесь концепт идет, кроме прочего, от идеи постепенного восхождения и ступенчатости познания.
'Построим себе город и башню головою в небесах'. Основание было 'городом', и там было множество помещений, где жили культы. А наверху стоял собственно храм, его святилище - 'башня головою в небесах'.
Зигурат в Вавилоне назывался 'Домом соединения оснований неба и земли', Интересно, что не просто - 'неба' и 'земли', но их оснований, которые противопоставлены вершинам, точкам их соединения (песочные часы).
Рассказ о строительстве Вавилонской башни не случайно предшествует непосредственно повести об Аврааме - они родственны в некотором смысле, эти два гигантских явления эпохи Средней Бронзы. Как и Аврам, башня тоже произошла из Ура, где в конце третьего тысячелетия был построен один из первых зигуратов (после Урука). Параллельно Авраамову пути, только предваряя его по времени на три-четыре поколения, Башня из Ура пошла распространяться вверх по течению Великих Рек. По мере этого подъема наращивалась ее этажность - от трех в исходном Уруке до четырех Уре и семи в подмявшем Ур Вавилоне, где она появилась при царе Хаммурапи, и по которому получила свое историческое название; как при Птолемее Библия - тоже по Вавилону, откуда пришла на раменах Эзры-Писателя (Вавилон (Бабель) - один из возможных источников её названия). А через тысячу лет, в конце эпохи Первого Храма, зигкураты уже были весьма распространены по всей Месопотамии, их стояло там более тридцати - как буровые вышки на нефтепромыслах.
Выйдя вместе с домом отца Аврама из Ура, и дойдя, как и он, до Харана, Башня дальше не пошла. Там она остановилась, и дождалась детей Авраама в Месопотамии, куда их через тысячу лет, после Египта, пустыни, Израиля падения Царств, вернули обратно. 'Движение с востока', приведшее к созданию 'города и башни', как образ, есть географическая метафора вхождения в храм. Храм в Иерусалиме, так же, как и его походный прототип - мишкан (скиния) в пустыне - был ориентирован входом на восток, его святое святых было в западной части здания. Это значит, что входили туда, 'двигаясь с востока', и молились там, тоже оборотившись с востока на запад, по ходу солнца.
В этой ориентации есть ключевой момент всей библейской географии: в обетованную землю заходил Божий народ тоже, как и в Храм, с востока, хотя и отправился туда с запада, из Египта. Как будто специально для того только и огибали Мертвое море, чтобы с востока зайти - с 'Царского Пути' (есть еще 'Морской', по берегу и есть 'Путь Земли', по оси - так же как идут теперь в нынешнем Израиле его основные авто-трассы). И как будто специально для того для обозначения этого входа и штурма территории, проходит восточная граница по р. Иордан - чтобы при входе эту реку обязательно перейти. Как литературна история, как служит она сюжету!
Библейская цивилизация, это цивилизация Аккада и Шумера, населявших Месопотамию в третьем тысячелетии и позже, до ариев и зороастризма (потоп библейская хронология относит к 2135 г до н.э.). И те и другие пришли 'с востока', и в то же время, судя по полному несходству их языков (при одинаковой письменности, которая создана уже там, в Шумере) - с разных сторон. Этот парадокс вполне согласуется с бинарностью как общим принципом библейского мышления *: если все - надвое, то и 'востоков' тоже может быть два. А как же иначе, если на одном из них находится Араратская область, где причалил Ной, что по отношении к долине Шинъар и Вавилону, куда двинулись в начале одним народом, расположено как раз на западе.
Однако, это уже мета-география, а начинать-то надо как принято, с географического пшата. Таким географическим 'востоком', могла быть любая горная земля на востоке до самых Гималаев. Сошедшие оттуда, 'кудрявые' шумерцы (шумер = кудрявый), осевши в низине Шинъар, стали там строить Башню, и тогда Бог, чтобы разрушить их утопию, пригнал к ним с Арарата аккадцев, и смешал им языки (т. е. разделил, фактически).
'Языковая' проекция Вавилонской башни очень интересно препарирована в Новом завете (Деян 2: 1-13). Здесь - все были вместе, 'один народ, и у всех один язык', там тоже - все (апостолы) вместе, и тоже все - один народ и один язык ('сии говорящие, не все ли Галилеяне?'). Здесь - язык был смешан, чтобы один не понимал речи другого, там - 'языки' пламени легли на каждого, чтобы его речь, наоборот, да понимали иноязычные. Здесь - проклятие разложением языка, ведущим к непониманию, там - благословение размножением языков: многими 'языками' (пламени) свыше, спонтанное, глубинное всепонимание. И опять, как и в случае Адам/Аврам, ось - проклятие/благословение. Здесь, в исходном Вавилоне было простое физическое 'все', а там, в новозаветном Иерусалиме, - метафизическое, химическое 'единодушно вместе'. Изумительно виртуозное развитие темы - преображение понятия 'язык' показывает действие Божия Духа. Это пшат рассказа о Вавилонской Башне.
Теперь драш, мета-география. Первичное значение корня 'к-д-м', переведенного здесь, как 'восток' (кедем) - это 'прежде'(кодем); все дело в огласовках, появившихся только через тысячу с лишним лет после того, как был составлен этот текст (предположительно через полторы тысячи лет после описываемых им событий). При таком значении слова 'кедем' можно понимать это выражение как 'двинувшись из прошлого'. Кстати, когда Лот, расставшись с Аврамом у Бэйт Эля, пошел 'в область Заиорданскую', т. е. строго на восток, то направление его пути выражено точно тем же словом: 'ми-кедем' = с востока. (Может это еще и потому, что в глазах его стоял тогда обожаемый Египет, который на западе, и, стремясь туда душою, он и шел как бы 'с востока?')
Город, построенный в долине Шинъар под Башню, назывался Вавилон, и в конце библейской истории, через полторы тысячи лет после того, как вышел оттуда Авраам, туда вернулось в Иакове его семя - евреи. И вернулись тем же путем, каким пришли те, что 'двинулись с востока', строители Башни - великими реками (с того 'востока' другого пути и нет). А для чего приходят в это место? Да еще с 'востока'? Чтобы снова и снова строить там город и башню 'головою в небесах'. Какую башню построили евреи, вернувшись на родину своего семени? Библию. А еще через тысячу лет построили вторую - Вавилонский Талмуд, который размерам сильно превзошел породившую его Библию. Так же, как Второй храм в Иерусалиме перерос Первый; и тоже только по размерам, не по святости.
Итак, когда понадобилась Библия, то евреи отправились в Вавилонию, писать ее. Бог сослал их туда, в родные, семейные места, как потом русский царь сослал своего поэта в Михайловское, писать 'Годунова' - в родовых гнездах хорошо идет исторический эпос.
А когда написали, то понесли ее - Эзра - обратно в Ханаан, воскрешать там на ней храм. Храм тот, простояв столько же сколько и Первый, даже чуть больше, но так и не приблизившись к нему по святости, тоже развалился. Освободившаяся Библия выпорхнула из под его обломков в мир, как душа из распавшегося тела, во исполнение пророчества: 'из Сиона выйдет Тора, и слово Божее - из Иерусалима'. Вышла и телесно в виде Вознесшегося в теле.
Выйдя (и в прямом смысле - Апостолы) из Сиона - Иерусалима - Библия стала распространяться на север, в Сирию, затем по Европе, как за тысячу лет до того, из Ура на север рассеивалась по Месопотамии Вавилонская башня. Параллельно Библии шли по Европе ее свидетелями и очевидцами гонимые дети Авраама, как за два тысячелетия до того, параллельно распространению зигуратов поднимался вверх по течению Вавилонских рек дом отца Авраама. Как много связей и параллелей, как все тут литературно!
Интересно, как играет в истории библейского народа строительная тема. Судя по распространенности кирпичных зигуратов, основным занятием населения Месопотамии третьего-второго тысячелетия было строительство, включавшее производство обожженного кирпича ('сделаем кирпичи, построим город'). Когда Патриарх уходит от той цивилизации, то он уносит свое семя от этого нечестивого строительства. Потом он дальнобойным пророчеством засылает своих потомков в Египет, где они попадают на каторгу по строительству городов - что-то вроде Комсомольска-на-Ниле. И доконало их там - для полноты иронии - именно производство кирпича, только кирпича, менее совершенного технологически - сырого, необожженного (последний иудейский царь
Ирод Великий имел прозвище 'Строитель'). Там - и только там - в условиях каторги евреи смогли размножится до размеров народа и затем выделиться - избраться - из Египта.
А выделение народов из толпы - многих языков из одного про-языка - было историческим смыслом Вавилонского рассеяния, с которого все началось (то, что Константин Леонтьев называл выделением сложных форм жизни из первичной смеси, во всех подробностях описанным первой главой книги Бытия). Все это если еще и не сод, то отдаленный, очень свободный драш.
Для того, чтобы от призвания Авраама в путь, как вступления в тему, перейти к ее развитию - собственно пути, надо вглядеться в конечную цель этого пути, как она была обозначена в призвании: 'произведу от тебя великий народ...' (12,2). Очень сомнительная перспектива. Не было же сказано ему, что дни его будут продлены, и он поживет среди этого народа! А ведь ясно, что нарождение народа это многовековая история, и в рамки одной человеческой жизни, тем более, второй ее половины, никак не укладывается. Так что же привлекательного Аврааму в этом народе, которого глаза его и не увидят никогда?
Лично ему ровным счетом ничего. Но вступив в прямое общение с Богом, он вышел за пределы своей личности, и у него появилось новое зрение и другие горизонты. Ради этих горизонтов он покинул свой дом и пошел на полное одиночество в степях Ханана. И вера в благословение будущего делает его способным преодолевать это проклятое настоящее - а одиночество это форма проклятия, так же, как и бесплодие, так же как изгнание, и если 'нехорошо человеку быть одному', то и дому это тоже нехорошо. В этом преодолении сущность открытой им сверхчувственной религии, определяемой как 'монотеизм'.
Но тут открывается еще один, еще более высокий религиозно поэтический уровень этого призвания - в Аврааме раскрывается богоподобие человека и его двух-природное бытие. Как Бог являет Собой абсолютное единство во множестве - тоже абсолютном - сил, так и единичный, одинокий человек, в перспективе вышедшего из него народа, раскрывается как некое неисчислимое множество. Ведь сказано же: как звезды небесные, которые принципиально нельзя сосчитать (поэтому в дальнейшем за перепись 'святого стада' их постигает жестокое наказание).
И даже более того - тут сохранен известный принцип 'двух воронок', во взаимоположении Бога и человека. Бог, являвший Собой множество сил в начале процесса, как Творец, по завершении его представлен абсолютным единством воли как Вседержитель. Человек же, наоборот, из печальной единицы развивается в неисчислимое множество. 'Воронки' повернуты горлышками друг к другу!
(Потом, на новозаветном витке метаистории, это народное множество снова сконцентрируется в единицу, но уже в свойственной народу женской природе - латентный матриархат -, и она уже на новом уровне вступит в свои отношения мужской силой Творца. И Плод этих отношений даст, умирая, новые множества в духе. Единство будет умирать во множестве как зерно в плодовом дереве с множеством новых зерен, и вся эта пульсация единства и множества будет идти все по тому же механизму, запущенному раз и навсегда в рассказе о Призвании старца-Авраама).
Итак - путь Авраама (12,4): 'И пошел Авраам, как сказал ему Господь'.
Есть что-то от альпинизма в этом переходе Авраама из Месопотамии в Ханаан: базовый лагерь в Харане, и оттуда дальше, вверх уходит штурмовая группа к вершине. На первом этапе вышел из Ура дом Тераха, не забывший еще дорогу в землю Арарата. Они остановились лагерем в Харане. На втором этапе - из Харана - вышли только те, кто способен дойти до конца, дом Авраама - Аврам, Сара и Лот. Но и Лот не выдержал - перед первой же вершиной, Хевроном, он отпал - не устоял перед соблазном долины, орошаемой 'как сад Господень, как земля Египетская' и сошел вниз. Это был Сдом, и это обернулось ему катастрофой, и только Авраам с высоты Хеврона смог спасти его от физической гибели. По меркам их потомков нынешнего века Египет был для них тогда как бы вожделенной, не испытанной еще 'америкой', а исходный Вавилон - старой, отработанной 'Европой'.
Авраам смог укорениться в Ханаане, однако не полностью: Иерусалима он, на своем этапе освоения земли, еще не взял и обосновался пока в Хевроне. Иерусалим был высшим пунктом программы завоевания Ханаана, и это было оставлено потомкам - еще почти на тысячу лет ('14 родов'), до Давида. Родство же Авраамово - 'иди... от родства твоего' - обречено было остаться в прошлом (Месопотамия), потому и приказано ему было уйти от них. Роду его предков не дано выйти из Бронзового Века, как потом не было дано выйти из пустыни поколению его потомков, рожденному в Египте. Евреями они не стали, остались навсегда арамеями ('отец наш был странствующим арамеем' - Втор 26: 5), и им была потом положена Иаковом граница за рекой.
Третья - после 'родины', после 'отечества' - ступень Божия зова, самая близкая, самая болезненная - это 'дом отца', и она в отличие от первых двух подвижна. Дом отца существует не только для того, чтобы быть в какой-то момент оставленным, но он и сам может сняться с места, и последовать за ушедшим сыном. Так случилось с домом отца (Израиля), когда из него был изъят один из сыновей (Иосиф): 'Братья мои и дом отца моего, что в земле Ханаанской, пришли ко мне'.
В акте оставления дома отца просвечивает женское начало, которое представляет собой человеческая душа по отношении к Богу. Невеста - душа человека - уводится, похищается, восхищается из отчего дома женихом - Богом. Тут перед нами архетип универсального сюжета похищения невесты, который в том или ином виде это присутствует в разных народных мифологиях; например - сюжет о похищении Европы, тоже, кстати, разыгранный в Ханаане (Финикия).
Этот момент 'похищения невесты', или точнее ее восхищения, есть образ трансцендирования человеческой души в запредельный, Божий мир. И тогда 'дом отца' становится земной проекцией дома Небесного Отца, в который забирается душа, и ради которого она покидает отечество. И между этими домами существует бесконечное многообразие живых связей, и такая же сложность отношений, как и в земной жизни между домом отца и домом жениха. Поэтому и душа Авраама, призванная Женихом и ушедшая к нему не теряет своих земных связей, и продолжает свой земной род через дом своего земного отца. Все это более подробно разбирается в Новом завете, но основы заложены здесь, в рассказе о призвании Авраама, и последующей жизни Патриархов.
Отцом Авраама был Тэрах (Фара), один из основных - наряду с Нахором и Шеругом, его отцом и дедом - топонимов городов в верхнем течении Евфрата. Греческое звучание этого имени Терах - Фара, соответствует значению семитского слова Ур = свет (аккад.: ору), город, от которого дом Тераха получил свое имя. (Это фамилия, и она и в последующем чаще всего давалась по названию места, откуда данный род происходил.)
Для Авраамова дома оставленный им базовый дом Нахора остался в значении питомника матерей для его потомства. Там, где говорится о рождении одной из них, Ривки, дается принятая в доме Нахора схема деторождения: 12 сыновей - восемь от жены и четыре от наложниц. Арамейские жены Иакова вместе в точности повторили потом эту схему, родив восьмерых (6+2) сыновей самостоятельно и четверых (2+2) через своих рабынь. Двенадцать сыновей было и в доме Ишмаэля - двенадцать аравийских князей - который тоже является ответвлением Авраамова дома. Встречается эта цифра и в других библейских домах.
Вообще, это известие из дома отца, вставленное между эпизодом 'жертвоприношения' и овдовением Авраама (Быт 22 : 20 - 24) являет яркий образец бытовой культуры, и очень напоминает письма из деревни доинтернетной эпохи. Кто на ком женился, что и сколько у кого родилось - и в хлеву, и на полях.
В числе двенадцати сыновей Нахора два имени останавливают внимание: Кесед и Уц. Кесед = халдей - родоначальник известного народа, который через тысячу лет вернулся в родной Вавилоном (Ур Халдейский = Ур Касдим) и овладел им. Тогда встал там из халдеев царь Навухудоноссор, и пошел, и разрушил евреям храм, и привел их обратно, на родину их Патриарха в Месопотамию, в Вавилонский плен. Так по истечении библейской истории одна ветка дома Тераха - Нахор-Бетуэль-Кесед (халдеи) - вернула другую - Авраам-Ицхак-Иаков (евреев) - на их общую родину Вавилон.
Вторым именем среди сыновей Нахора было Уц, эпоним земли Иова. Географическое положение этой земли устанавливается при помощи другого имени - Элифаз - первого из оппонентов Иова. Это имя тоже вышло из дома Авраама, из рода Исава, размещенного на юге от земель Иакова, на гористости Сеир. Значит Уц тоже, как Авраам, отделился от 'дома отца своего', и тоже ушел на юг, где впоследствии принял дом своего племянника Исава (Эдом), отделившегося, в свою очередь, от дома Авраама\Ицхака. Потому книга Иова, хоть и каноническая, хоть и написана на иврите, но по материалу, этно-географически, считается не израильской. Ее относят к земле Эдом, лежащей на гористости Сеир южнее пустыни Паран ('дочь Едома, обитательница земли Уц - Плач Иеремии 4,21). Так дома Авраама и Нахора, давно разошедшиеся землями и богами, вновь сошлись на вне исторической территории Богочеловеческой драмы.
Быт 15, 17: 'Потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, Евфрата'
Авраам прошел за свою жизнь путь от дельты Евфрата до дельты Нила - 'большую дорогу из Ассирии в Египет', по определению Исайи. Этот старый караванный путь - путь торговли и культурного обмена - благодаря ему стал географической осью всей библейской истории, она потом накрутилась на него в обратном направлении: от Египетской каторги евреев до их Вавилонского плена (ак раз та тысяча лет, которая в историософии К. Леонтьева отпущена каждому народу для его реализации в истории). Землей же Авраамова завета была часть этой территории между 'великой рекой Евфрат', ее Сирийским верховьем, и 'рекой Египетской'; которая, кстати, вовсе не Нил, но протекала через полосу Газы, пересекая ее с юго-востока. В этих границах уместилась в начале первого тысячелетия империя Давида/Соломона.
'Путь Авраама', это большая географическая метафора, за которой стоит вполне конкретный народный обычай, он описан в конце книги Рут (Рут 4: 7). При покупке земли покупатель получал башмак ее прежнего владельца, где вся эта земля отпечатана на подошве. Законно продавать можно только свое, а своя земля - это только та, которая истоптана собственными ногами. Иначе, как бы не была она ощупана собственными глазами - как Моисей осматривал с горы перед смертью - в собственность она не дана. Поэтому завет сформулирован так: "Дам тебе и потомкам твоим всю землю, по которой ты странствуешь", а слова: "всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и потомству твоему навеки" (Быт 13: 14, 15) - это еще не завет, но только намерение. Завет будет подписан только после того, как получатель всю ее всю истопчет ('Встань и пройди по земле сей в долготу и в широту ее, ибо(!) Я тебе дам ее - там же 17'), и подтвержден потом во Второзаконии, данном его потомкам, тем самым о которых завет. 'Всякое место, на которое ступит ного ваша, будет вашим' (Вт. 11, 24). Так что башмак Авраама был в руках его потомков их наследственным документом. А поскольку Авраам был не только отцом восьми народов, а еще и постановщиком всего библейского спектакля, то пришлось ему и в Египет сходить - как бы опробовать площадку первого акта.
Духовный путь Авраама, прошел по трем топографическим вехам: Харан - Хеврон - Иерусалим. В Харане Бог позвал Авраама к себе, и это была завязка романа. В Хевроне, на четырнадцатом году первого сына, Ишмаэля, Бог вошел в его дом. Ел там, прикоснулся к святому святых дома - жене - заложил второго сына, Ицхака. Это был кульминационный узел романа: дом Авраама превратился тогда в храм. Иерусалим (земля Мория) был местом его мистических пребываний - первый раз, это когда он поклонился там Всевышнему Богу ну службе священника Малкицедека, второй раз, это когда служил там свою собственную службу - приносил этому Богу в жертву своего сына Ицхака.
Итак, Авраам пошел на запад (юго-) - в Ханаан с петлей в Египет; там он поставил стартовые колодки будущего Исхода. Вернувшись из Египта, он уравновесил эту петлю военным походом на север, и там пометил северную границу его владений, которая потом зафиксирована его внуком Иаковом в Мицпе-Гальад (Быт 31, 49). На обратном он зашел пути в Иерусалим, сделал там жертвоприношение на алтаре всевышнего Бога, который потом легенда сделала алтарем для несовершенного им жертвоприношения его сына.
Интересно, что когда через тысячу лет Давид, патриарх мессианской династии, построил на этом месте храм, то и тут ключевой фигурой строительства храма тоже был сын, сын Давида Соломон. Сын есть центральный пункт религии евреев, перешедшей впоследствии, так же как алтарь, в религию Сына. (В этом смысле проклятие: '... на первенце своем поставит он основание его (города), и на младшем своем поставит врата его - Ис Нав 6: 25 - не случайно, но имеет корневое значение).
Истинный сын Авраама, его первенец, любимый Ицхак, не первым появляется на библейской сцене, его царский выход предварен его старшим братом. Цари первыми не выходят, и Ишмаэль как бы протаптывает ему путь. Также было и в доме самого Ицхака, так же - и в доме Иакова, где Иуда, эпоним всей земли, ждал, прежде чем войти в 'первородство', пока будут выбракованы отцом трое его старших братьев. Так же было у них и на женской половине, когда возлюбленная жена Рахель, подлинная праматерь народа, не родила первой, а пережидала семь лет, пока отрожается ее старшая сестра, которую опережать в этом было нельзя никак - обычай не позволял.
Быт 18 : 'И явился ему Господь у дубравы Мамре'
Когда Авраам прошел все свои дороги и отдал все свои долги, он осел в Хевроне. Почему в Хевроне, а не в Иерусалиме, центре библейской земли? Чтобы было куда пойти 'на три дня пути принести жертву Господу' (Исх 5, 3) - своего сына. С этого начинается сакрализация сына у евреев, постепенно подводящая к Откровению Сына и дочерней филиоцентрической религии.
В Хевроне посетил его Бог: 'Он возвел очи свои и взглянул, и вот три мужа стоят против него'. Это посещение стало ключевым моментом всей еврейской религии. Тогда были завязаны узлы трех ее основных измерений: культового, т. е. обращенного в прошлое, профетического - в будущее, и морально-учительного, сосредоточенного на настоящем. Однако сцена эта, разыгранная в бытовых декорациях, но по значению своему ставшая центром всего библейского космоса, была бы невозможна без небесного, с Божьим голосом, пролога в предыдущей главе (Быт 17, 10): 'Сей есть завет мой: да будет обрезан у вас весь мужской пол'.
Завет Обрезания, коллективный по формулировке - 'у вас', 'весь' - и самый что ни на есть личный, интимный, по сути, анекдотичен и в то же время эзотеричен и страшен, как кровавая порука. Евреи в силу своего исторического рассеяния между народами теперь трудно идентифицируются, и обрезание объединяет их и конституирует как народ. Поэтому они, несмотря ни на что, продолжают держаться за него, и это необъяснимым образом в тысячелетиях сохраняет им национальную жизнеспособность. При этом все известные объяснения не полны и не дают ответа на простой вопрос: как это народу за три тысячи лет не надоело? В чем тут источник постоянной свежести и новизны?
Большинство объяснений относятся, естественно, к гигиенической стороне вопроса, и из гигиены телесной выводятся, как принято, духовные эффекты. Считается, например, что таким образом снимается исходящий из этой области зуд, замутняющий сознание и мешающий правильному отношению к миру, и что обрезавшись, человек получает управление над идущими оттуда темными страстями. Но с другой стороны, оружие полагается чехлить и держать в масле, чтобы не ржавело. А главное, никакая земная треба не может лежать в основании религиозной идеи, но только сопутствовать.
Василий Розанов относил обрезание к роду искупительной (заместительной) жертвы. "Жених крови" восклицает жена Моисея, обрезая сына, и обрезанием спасая его от погубительной Божией руки. Это хорошо укладывается в общую идею об искуплении кровью. Как пролитая кровь одного праведника, капля в масштабе национального океана, отмывает родовой грех всего народа, так символическая капля крови обрезания освобождает от необходимости искупительной жертвы новорожденного младенца - "искупление искупления".
Обрезание свалилось с неба на Авраама, как гром, как Петровский указ бороды стричь. Но, как русский боярин знал, что это принято на западе и видал уже бритых немцев и ляхов, так и Авраам: по Египту, что тоже, кстати, на западе, он мог знать об обрезании. Там это было чем-то вроде посвящения в рыцари - жрецы - с клятвой на крови. Сохранились две Египетские стелы последней трети третьего тысячелетия с изображением массовых церемоний: там, на храмовых дворах обрезаются на одной 120, на другой 150 недорослей из благородных домов; изображен весь ход операции. На дворе у Авраама был обрезан, как предписано, весь мужской пол - все вместе, и без анестезии. Судя по численности гвардии, где только бойцов, рожденных в доме, было 318 душ, это была сильная картина, достойная храмового двора.
Ишмаэлю, 'египетскому' сыну Авраама было тогда тринадцать лет, и вероятно мать его потребовала для него этого обряда. А поскольку Авраам не мог делать сыну, чего-то, чего не имел сам, то и начал с себя. А себя - значит и весь свой дом. Во всяком случае, в обрезании Ишмаэля был уважен обычай земли его матери, и этим актом он был как бы символически отослан обратно, в материнский Египет.
Религиозный смысл 'египетского' обрезания, сделанного тогда в доме Авраама, неясен, вероятно, утрачен. Его иудейское духовное преображение произошло тогда, когда родившийся в этом доме принц был обрезан на восьмой день. Откуда эта цифра, не объясняется, но семь дней - это срок ритуального послеродового очищения матери после рождения ею младенца мужского пола (Лев 12 : 6), первая неделя из сорокадневного срока ее полного очищения перед Сретением.
Закон об обрезании являет собой существенную поправку к запрету всевозможных надрезов, насечек и татуировок, к числу которых оно и само, вероятно, относилось у египтян. Поправку более раннюю, однако, чем сам поправляемый запрет - последний был дан при исходе из Египта, в порядке разрыва с языческим прошлым, тогда как обрезание практиковалось евреями еще до их прихода туда. Однако, зачем было требовать от человека, чтобы отрезал себе то, что он получил при его сотворении? Но - при сотворении ли?
Адам, когда устыдился наготы, то прикрыл cвой стыд листьями фиги, похожими на растопыренную пятерню (отсюда выражение 'нет ни фига' -- т, е. нет даже фигового листика, прикрыться, и отсюда же известное усиление этого выражения: что прикрывать). Эти фиговые 'опоясания', которые они тогда себе сплели была одежда, и она была растительная. Изгоняя, Бог прибавил к ней еще и какую-то 'кожаную одежду' - животную то есть. Сам сделал и Сам одел к тому же, значит снять просто так, без высшего соизволения нельзя (Быт 3 : 21). Что такое - эта одежда, не сказано, и комментариев удовлетворительных в литературе нет, а вопрос навязчивый.
Даны были, кстати, те кожаные, точнее кожные, одежды обоим, и Адаму и жене, но их женский вариант в завет Обрезания почему-то не вошел. Почему? Ведь технически легкая кожная насечка в определенном месте у женщины, гораздо проще и бескровнее большой кожной ампутации в соответствующем месте у мужчины? Потому что в патриархальном доме женское тело это и душа дома, и одновременно его кость (ребро), созданная непосредственно рукой Творца (а не только по Его слову). Оно - абсолютная святыня, принадлежит лишь Богу одному, 'лично', и прикасаться к нему - хоть глазом, хоть чем, 'открывать наготу' - благословен один лишь муж, земной представитель Бога перед своей женой (отсюда страшный запрет женщине на внебрачную связь). В мужчине же видится носитель духовного начала, он мыслится как медиатор, как путь доведения до женщины высшей воли - это после неудачной попытки женщины в саду Эден сыграть роль медиатора низшей воли - а проводник информации должен иметь оголенный контакт, все лишнее должно быть с него срезано. Поэтому когда после рождения сына Ева говорит: 'приобрела я человека от Господа' (Быт 4,1), то она знает, что она говорит: хотя инструментом ее оплодотворения был Адам, но Сам Бог стоял за этим. Он всегда за этим стоит, в каждом отдельном случае оплодотворения человека, и этим реализуется в мире как Творец; подателем же семени назначен человеческий самец (человек без Бога). После эпизода изгнания из рая, о кожаной одежде - одежде первородного греха - в тексте больше нигде не упоминается.
Мечников в 'Этюдах о природе человека' отмечает, что кожная манжетка на пенисе есть, как веко на глазу, анатомический эксклюзив homo sapiens, и ни у какой другой твари ее нет (и гистологически это самые близкие ткани в организме человека). Веко это тоже 'кожаная одежда', и вероятно, что обе даны были вместе, и с аналогичной целью - защищать, прикрывать наиболее важные и уязвимые места. Только на глазу эта функция имеет физиологическое значение, определяющееся морганием, а там не моргает, и весь смысл данного анатомического образования состоит только в том, чтобы прикрыть наготу, которая под ним, от постороннего глаза! И еще, чтобы при случае было, что обрезать.
Скорее всего, сложное отношение библейского сознания к наготе связано с игрой открытия и закрытия этих двух мест - глаза и пениса. Сопоставив эти два факта - религиозный и научный, что всегда плодотворно - можно выстроить следующую версию философии обрезания:
Авраам - это новый Адам, и обрезание - символ его возвращения в Божий сад к дереву Жизни, от которого ветхий Адам был удален. Когда он изгонялся оттуда во внешний мир, то была ему пожалована некая защитная кожаная одежда, и теперь, по возвращении, он (в лице Авраама) скидывает этот старый плащ у входа ('вход' - это там, где тогда был выход, и где он был оборудован этой 'кожной одеждой'). Обрезание есть символ обновления, скидывания ветхого покрова, и не случайно тридцатая глава пророка Иеремии, где говорится о грядущем новом завете, использует этот символ, вводя такую сильную метафору, как 'обрезанное сердце' - такое состояние души, когда с нее как бы снята "кожа", и она открыта для богообщения по всей поверхности.
Но как, однако, можно обрезать столетнего старца, не сделав его при этом посмешищем на всю округу? На весь мир! И старуху его девяностолетнюю заставить родить и кормить грудью? Есть только один путь - изъять их из этого мира. В семидесятипятилетнем (Аврам) и шестидесятипятилетнем (Сара) возрасте (время умирать) они пережили второе рождение - в Духе - так что на момент рождения у них сына им по этому счету двадцать пять лет и пятнадцать - самый что ни на есть репродуктивный возраст на востоке. (Между делом происходит величайшее из библейских чудес - Второе рождение.)
Теперь Бог союз Свой с этой парой записывает на их именах, для чего метит их Своей буквой - ; ('эй'): Авра-а-м вместо Аврам и Сар-а вместо Сари. Цифровое значение этой буквы тоже 5, что соответствует пятому дню Творения, когда впервые прозвучал призыв: 'плодитесь, размножайтесь!' Тогда открывается главная цель визита - 'расположение' как первое повеление Божье и Божья буква как инструмент достижения этой цели.
Тут надо обязательно следить, как это все смонтировано в тексте. Буква 'эй' - пятая, и вставляется внутрь четырехбуквенного имени А-в-р-м, как джокер в колоду. Также и завет об обрезании - врезан в текст точно, то есть между этими благословениями имен буквой Божия имени - Быт 18, 8 -15. (По забавной случайности эта буква введена в имя 'Авраам' как раз в пятом стихе, а потом, в дочернем Исламе, пятерка стала сакральной цифрой).
Итак, первое из трех измерений хевронской встречи - ритуальное: Аврааму было повелено обрезаться накануне высочайшего визита. Зачем, какая тут связь? Это становится понятным, если учесть, что обрезан должен был быть весь дом. Вероятно, это есть условие, при котором Всевышний мог в полной славе - Втроем - этот дом посетить. 'Необрезанный' дом не кошерен, т. е. не пригоден к употреблению, уж есть-то там по крайней мере нельзя никак. (Поэтому о Божией трапезе, которая есть по существу вид Литургии, говорится: если хочешь, чтобы чужой, который в твоем доме, ел за твоим пасхальным столом, обрежь его, и пусть ест.) Во всяком случае, в дом необрезанного Лота ангелы явились только вдвоем - сокращенным, рабочим составом.
Кстати, о кошерности, одном из базисных столпов иудейства, определяющих их обособленность от других народов. Это понятие исходит из каламбура 'человек есть то, что он ест', поэтому применяется в основном к продуктам питания и сводится к разного рода пищевым запретам. Можно есть все, что не запрещено. Для этого нужно точно знать, что запрещено, а так как всю пищу, с которой может прийтись встретиться в жизни, предусмотреть невозможно, то желательно понимать сами принципы этих запретов.
В общем виде кашрут как разборчивость в еде был дан еще в Адамовом завете: "от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева Познания добра и зла не ешь от него, чтобы вам не умереть". Почему - 'умереть'? Это что - несъедобно? отравлено? Нет, это не отравлено, ибо сказал лукавый: 'не умрете', и не соврал: когда съели, не умерли. Не соврал, но слукавил - лукавство это ложь, составленная из правильных слов - не умерли сразу, но заразились, и заболели смертельной болезнью, получившей потом известность под названием жизни в мире (прототип СпИДа). Об этой перспективе лукавый тогда умолчал, и чтобы теперь оградить от этого Божий народ вводятся эти законы 'О вкусной и кошерной пище'.
'Все движущееся, что живет, будет вам в пищу - как зелень травную даю вам все', это было сказано сразу после того, как Ной, впервые после Авеля - через десять поколений - принес животных в жертву, и она опять была принята. Очень напоминает эпизод изгнания Адама. Тогда вместо растительной одежды из фиговых листьев была дана человеку животная, 'кожная'. Теперь, в дополнение к подтвержденному Ною допотопному растительному рациону прибавлена животная пища 'все, что движется'. К травам и овощам - мясо.
То есть Всевышний, верный Себе, опять попробовал, и разрешил в пищу. Однако, жертва та была взята только из 'чистого скота и птиц', санкционированы же в питание были все. Почему? Очевидно, что запрет на нечистых животных, отложен до появления Божия народа - для полноты богоподобия им положено питаться с Господнего (алтарного) стола, а там могут быть только чистые животные. А когда диета была 'обрезана' до чистых животных, принцип кошерности перешел и на одежду: 'не одевайся в одежду из разнородных нитей' (шерсти и льна) - Лев 19, 19.
Дальше идет в Ноевом завете первое пищевое ограничение: "плоти с кровью ее не ешьте". Расшифровка дана в книге Левит (17: 11): 'Душа тела - в крови'. Кровь животного сливается на землю, уходит в нее - 'в землю, из которой взято'. Так же, как и у человека: душа его, не из земли взятая, но имеющая небесное происхождение, освободившись от тела, идет своим путем, а тело, - кровь как его 'душа' - уходит 'путем земли'. Поэтому главное положение кашрута есть обескровление мяса, чтобы отпустить 'душу тела' в этот путь. А так как обескровленное мясо теряет вкус, то отсутствующую кровь Ной заменил вином: лучше, чтобы опьянел человек от вина, нежели озвереть ему от крови. (На этом фоне тезис о ритуальном употреблении евреями крови в мацу звучит довольно странно: кровь - Господу, это основное требование сакральной еврейской кулинарии. О крови христианских младенцов речь тогда не шла, так как никто еще не знал, что они "христианские").
Итак: ешьте все плоды, кроме несъедобных, ешьте любое мясо, кроме кровавого, ешьте всех животных, кроме нечистых, ешьте рыбу, только не голую, но одетую в чешую, и птицу только имеющую зоб (клюющую зерно) и не хищную - есть хищников вообще нельзя, как 'кровоядных'. А плоды ешьте только с тех полей, которые каждый седьмой год отдыхают и только от того урожая, с которого снята десятина на храм. И свинью ни в коем случае не ешьте, ибо не рыгает, а только хрюкает. Так, схематически, развивалось учение о кашруте.
Помимо неядения крови и мяса нечистых животных, очень важным пунктом этой еврейской религиозной диеты является недопущение в пищу сочетания мяса и молока. Этот запрет имеет каноническое происхождение, в Торе об этом нет, и откуда это идет, неясно. Обычные ссылки на туманное заклинание: 'не вари козленка в молоке его матери' не убедительны. Кроме того, тут говорится, возможно, хоть ортодоксия это и отрицает, не о молоке, а о туке - внутреннем жире, запретном для кулинарии материале жертвоприношений. 'Никакого тука не ешьте', повторяется дважды: Лев 3, 17; 7, 23. Слова 'молоко' и 'тук' записываются одинаковыми буквами: х-л-в, отличаются только их огласовки, но система огласовок была введена в язык только через тысячу лет после составления этого текста, и через сто лет после завершения обоих Талмудов.
(Тут видится параллель с известными евангельскими рассуждениями о потребности человека в жидкой и твердой пище, как метафоре состояния его личности - 'духовного' или 'телесного' (1 Кор 3: 2; Евр 5: 12). Если духовное в человеке еще не развито, и он 'телесен', то организм нуждается в молоке, а если развито и преобладает - то в мясе. Так Богу, который есть Дух, несмотря на большую распространенность молока в человеческом рационе, не приносят молочных жертв, но только из твердой пищи. И отсюда и последовательность: в иудейской диете запрещено только молоко после мяса, наоборот же разрешено после короткого перерыва. Это вполне соответствует предшествию 'телесного' человека - младенца, 'духовному' - зрелому, и исключает обратный путь).
Объяснение приходит из Хевронского застолья, и тоже, как, вероятно, и заклинание о козленке и его матери, имеет культовую природу. Авраам ставит перед гостями одновременно телятину, масло и молоко. И они едят. Невероятно! Ортодоксальные комментаторы - 'наши блаженной памяти мудрецы' ('хазаль', официальный академический титул конца античной эпохи) - как всегда пытались тут что-нибудь придумать, как-то вызволить Патриарха из этого конфуза, но ничего не получилось. Гости, такие чуткие, эфемерные, всегда готовые улетучиться, все это безобразие едят и носом не крутят. Почему же тогда запрет? Вот потому-то, как раз, и запрет, что ели.
Быть может, это есть самое глубокое и самое страшное из библейских таинств - открытие небес за кулисами жертвоприношения. На земле такому явлению полагается херем - физическое выделение его из текущей жизни (храм).
Это и произошло само собою в традиции, которая не спрашивает разрешений. Так же, как в некоторых, особо набожных, хасидских общинах иврит, как язык молитв, выводится из быта - говорят только на идиш, а на иврите только молятся. Нельзя изъять из питания Богом данные мясо и молоко, но можно не допускать их сочетания, и в сознании народа оно - это сочетание - сакрализовалось.
А почему, кстати, они ели? А потому, что это была Божественная Литургия по полному чину, т. е. со всем тем, что происходит в скрытой от глаз, алтарной части, куда вхож только священник. А там идет трапеза. И потому, что в акте еды происходит воплощение Божией субстанции. И в святой комнате Иерусалимского храма - двире - стоял стол и на нем был хлеб (предложения). И нет в мире ничего святее еды. Поэтому и самая большая нечистота в мире есть конечный результат еды, как и смерть - такая же нечистота, 'мерзость' - есть конечный результат бытия; которое в русском языке обозначается тем же словом, что и глагол 'есть'.
Еда, это очень интимный акт, традиционно предшествующий половому. (Об этой связи говорит глубинная сезонная сопряженность урожаев и свадеб; а в русском языке - неслучайная близость глаголов 'есть' и 'еть'?) Началось в глазах Авраама, когда возник образ трех мужей, и закончилось в ушах Сарры - ее облаговещением (поговорка: 'мужчина живет глазами, а женщина - ушами'). Не даром упоминание о сыне возникает в тексте сразу же за словами: "они ели".
Хевронская обедня с самого начала проходила как бы под знаком '3'. Графически это встреча двух треугольников: Гавриэль-Михаэль-Рафаэль и Абраам-Сарра-отрок (при их дальнейшем встречном движении происходит их противопоставленное взаимоналожение в виде шестиконечной звезды - эмблема Бого-человечества).
Роли расписаны, как в литургическом спектакле. Сверху: один солист - Говорящий, и два статиста - присутствующие. Снизу: две сольных партии - Авраама и Сарры отрок - аккомпанемент. Субъекты действия - Сам Триединый, и человек (Авраам) поочередно.
Авраам, как священник - инструмент и медиатор, он служит и предстоит. Отрок, как и положено отрокам, прислуживает и подпевает. Сарра, как душа богомольца - объект: раскрываясь, как цветок, она впускает в себя животворящую пыльцу Божия слова.
Внешне это выглядит как соната в трех темпах: 1. аллегро Авраамова гостеприимства - Авраам бегом бегает между кухней и столом, 2. адажио застолья и беседы - Авраам стоит и чинно служит у стола, 3. анданте послеобеденной прогулки - Авраам шагом провожает гостей до дороги. Из этих трех частей средняя - беседа - имеет богословское значение, две же крайние - только ритуальное. Из трапезы следует положение кашрута о мясе и молоке, из послеобеденной прогулки - 'миньян': 'не истреблю и ради десяти'. А вот в беседе за десертом закладывается новозаветный догмат о непорочном зачатии: 'где жена твоя Сарра?'. На этом узловом моменте Бого-человеческих отношений, следует остановиться.
'Есть ли что невозможное для Бога' говорит один из Гостей, в ответ на Саррину усмешку, что яко бы иметь детей она давно опоздала. 'Через год приду, и у Сарры - сын'. Этот говорящий, судя по всему - благовестник Гавриэль, главный из ангелов, представляющий Божью силу в универсальном виде, и благовещение Сарры есть явление этой силы.
Когда в параллельном месте нового завета (Лк 1: 31) он же приходит к девственнице, то разговор идет уже напрямую: не в третьем лице, через посредство 'священника' (мужа), но во втором: 'зачнешь во чреве и родишь Сына'. А когда он говорит, что 'Елизавета, называемая неплодною, зачала сына в старости своей', то это уже прямое напоминание о Сарре.
То, что переведено как 'через год', дословно звучит так: 'живое время'. Т. е. некий отрезок времени не астрономического, но биологического. Выражение 'живое время' встречается еще в одном месте, там, где пророк Елисей (Элиша) благовествует сунамитянке о том, что будет ей сын. Два упоминания о живом времени, и оба - по одному поводу. И в обоих случаях отсчет этого времени ведется от момента благовещения. Значит этот момент (благовещения), есть и момент зачатия. Семенем служит тут Божье слово, которое в этот момент звучит - или непосредственно (от ангела), или через пророка.
Саррино состояние безнадежно: она и в молодости-то была бесплодна, а теперь и высохла давно к тому же - одно на другое, Библия такое любит. (Так пророк Илия, чтобы Бога прославить, не просто воспламенил поленья от небесного огня, но для большей убедительности предварительно облил их водой.) К тому же и Авраам со всем мужским составом своего дома были обрезаны накануне - это, чтобы не было потом на кого свалить. Старуха остается перед Богом одна, и вера одна преображает ее. И не душу одну, но весь организм! Так расцвела в последствие пустыне по Божию слову сухая палка Ааронова жезла.
Складывается такой сюжет. Бог зовет к себе Авраама, чтобы из его дважды бесплодной жены - и биологически, и геронтологически - извлечь ему наследника. Для этого Он Сам приходит в его дом в лице архангела Гавриэля; двое других - Михаэль и Рафаэль - пока статисты, их работа будет в Сдоме. Он принимает из рук Авраама земную пищу, что сообщает Божию слову биологическую активность. Словом вызывается после обеда Сарра, и произносится: 'будет у Сарры сын'. И слова этого достаточно, как достаточно было при Сотворении мира слова 'да будет...', чтобы 'стало так'.
Намек, содержащийся в этой странной истории с Сарриным зачатием, ее 'ремез' - Божественное происхождение Ицхака. Отсюда выходит следующий этаж комментирования, 'драш': через Божественное происхождение Ицхака открывается Божественное происхождение всего народа, вышедшего из его семени. Евангельская ось Ицхак-Христос хорошо укладывается в логику такого мышления. 'Вы сыны Господа вашего', сказано было этому народу в пустыне (Вт 14: 1). Здесь коренится идея о Богосыновстве евреев, смоделированная в новом завете на Одном из них, предназначенном судить мир.
Этот Один был конечным продуктом длительного отбора, начатого здесь, в Хевроне. 'От Авраама точно пойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли, ибо Я избрал его для того, чтобы он заповедал сынам своим и дому своему после себя ходить путем Господним, творя правду и суд'. Такое может быть сказано только о Божиих детях. Значит Авраам избран Богом на то, чтобы быть земным отцом Его детей - как Иосиф-обручник. Из Божиих детей составится Божий народ, который произведет, через одну из своих дочерей, Божия Сына.
Есть еще один драш в пользу 'непорочного зачатия', формальный, но очень серьезный. Корень х-в-р (Хеврон) означает 'соединение', причем в интимной форме. Иудаизм комментирует это, как произошедшее тогда в Хевроне Боговоплощение - когда ангелы там материализовались, то соединились через них два несоединимых мира, произошел трансцензус. Отсюда самый короткий путь до высказанного тут предположения о механизме дарования сына Сарре и Аврааму - воплощение Божия слова: 'Слово стало плотию' через Саррину душу и плоть. В память об этом событии место, где оно произошло, город Кирьят-Арба, получил название Хеврон.
Третьим установлением хевронской обедни был миньян - кворум общественной молитвы, 10 человек. На этой цифре был остановлен отсчет того количества праведников, которое способно уравновесить греховность остального населения. Для Авраама, мыслящего в категориях двенадцатикратной Месопотамской астрологии, это был выход в десятичную, систему счета, еще один, вслед за обрезанием, крен в сторону Египта, которому более свойственна десятичная система (поэтому, когда Иосиф считал там годы седьмицами, то экзотичность этого счета должна была придавать ему особую значимость).
Следующей за десяткой цифрой должна была бы быть единица, ибо знает Авраам, что в городе, о котором идет речь, живет только один человек, достойный спасения - его племянник Лот. Однако, если других честных людей там нет, то стоит ли из-за одного терпеть весь этот прогнивший город - не проще ли Лота с семьей вывести?
Показательно, что отделение Лота случается непосредственно перед Хевроном и всеми святыми событиями, имевшими там произойти. В том, что там произошло, можно видеть прообраз ритуальной пары: Пасха - Пятидесятница. Обрезание дома Авраама определенно соответствует Пасхе - это начало нового года ('живого времени'), и тогда в явлении, через некоторое время, ангелов видится 'Пятидесятница'. Тогда отделение Лота воспринимается как очистка дома перед Пасхой от 'египтянина'. Иначе в Хевроне пришлось бы и Лота обрезать, а это в планы библейской истории не входило.
Ритуальная необходимость такой очистки очевидна уже из того, что одним из основных условий успеха евреев в их самостоятельной послеегипетской жизни было не оглядываться на Египет. Эти оглядки были и во время исхода большим недостатком их поведения, и мерой их неверия, за что все они понесли наказание. Имя Лота ассоциируется и с оглядкой на Египет; и с 'оглядкой' вообще, как таковой (жена его при выходе из Сдома).
Касательно расхождения путей Аврама и Лота интересно отметить, что первый направился в самую высокую точку региона - Хевронское нагорье, (1 км над ур. м.) - получать в имя Божую букву, и через нее делать Божий народ, а последний пошел в самое низкое место на земле, Сдомскую впадину (-0,5 км), чтобы там спародировать Ноя - в пьяном беспамятстве быть изнасилованным собственными дочерьми, и через них запустить два новых паганых народа.
(3 Цар 13, 9 : 'заповедано мне словом Господним: ... не возвращайся тою дорогою, которую шел'.)
На переходе от застольной темы о сыне к прогулочной теме суда прозвучал один из ключевых библейских мотивов - мотив пути. Божии ангелы, собеседники Авраама - путники, люди пути. Сцена в Хевроне начинается с того, что в дом пришли с дороги путники. Она состоит в том, что путники обедают, оплодотворяют жену хозяина, и открывают хозяину правду о Божием суде. Она заканчивается тем, что путники уходят, чтобы продолжить путь свой. Это путь Господень, и его прямой смысл - 'пшат' - нисхождение из горнего Хеврона в дольний Сдом, где Божья правда будет творить суд.
Божий путь это всегда нисхождение - каритас (встречный человеческий путь это восхождение, эрос, и вместе - агапа (евр: агава) - два вложенных встречных треугольника. Другой вектор этого пути - восток, навстречу солнцу. Так расположен Сдом относительно Хеврона: пятьдесят км на восток и полтора километра вниз; этим путем шли ангелы от Авраама.
(Поэтому кардинальное направление, человеческого пути может быть только западным - 'двинувшись с востока' - ибо высший смысл истории состоит во встрече двух этих путей - Божия и человеческого. Из Сада человек был изгнан на восток, и вся его история есть возвращение обратно, т. е. с востока. Отсюда же - и западная ориентация храма: чтобы входили с востока.)
Человеческий образ, в котором Бог появляется на земле, как уже отмечалось - путник. Он никогда не является в образе пастыря, хотя это есть Его земное определение, ни пахаря, ни пекаря - только странника. Божий избранник это тот, кто ходит Божиим путем, значит Божее подобие - это образ путника. Тогда избранный народ должен быть народом-путником, а сам акт избрания есть посылание в путь - 'Иди себе ...' (Авраам, Авраам с сыном, пророки Елисей и Йона).
Избрание евреев из Египта состояло в том, что они отправились в путь - на восток, в пустыню. В пути выясняется его конечная цель. Эта цель - вечная проблема евреев и главный библейский интерес: земля. Бог не случайно, призывая Авраама покинуть родину его ради некоей земли, не называет имени той земли: оно выяснится в пути. Главное - это путь, а земля, она вся - Божья.
Евреи - люди исхода из человеческого рабства в Божье, которое по человеческому понятию есть свобода. Собственно библейская история, это путь к земле обетования: 'Ищите прежде всего царства Божия'. Только путь к ней, но не жизнь на ней: то - уже другая история. Когда земля, наконец, достигнута, тянуть больше нельзя, и надо входить, то на этом заканчивается классический период библейской истории - 'Пятикнижие' Моисея. Начинается ее романтическое продолжение: 'Пророки' и 'Цари'.
В теме пути есть отдельная, самостоятельная под-тема обратного пути. Она впервые появляется в рассказе об изгнании из рая, когда Бог определяет смерть, как обратный путь ('вернешься обратно в землю, из которой ты был взят'). Тайно или явно эта тема всплывает в различных сюжетах, и всегда - в судьбоносном смысле. И всегда в наказание: 'За твою дерзость против Меня и за надмение твое, дошедшее до ушей моих, Я вложу кольцо Мое в ноздри твои и удила Мои в рот твой, и возвращу тебя назад тою же дорогою, которою шел ты' (4 Цар 19: 28). Так пророчит Исайя царю Хизкиягу о Вавилонском изгнании: под уздцы!
Тема 'обратного пути' метафоризируется тем путем, которым человек рождается из материнской утробы - он всегда 'обратный' по отношении к пути, которым семя в утробу входит; что, вероятно, и есть причина сакрализации. В каком-то последнем смысле этот путь можно рассматривать как путь смерти (через жизнь) - 'возвратишься в землю, из которой взят' и как возвратный путь, Воскресения (через смерть) - 'придет к вам таким же образом, как вы видели его уходящим...'.
Как на путь смерти на обратный путь ритуально наложен запрет, и нарушитель платит. Так было с неким иудейским пророком, который из Иерусалима ходил с миссией в Израиль, и нарушил эту заповедь - на обратном пути разорвал его лев. Мессианские пророки из Евангелия от Матфея были осмотрительнее: 'иным путем отошли страну свою' и тем спаслись, и спасли Младенца (это было достигнуто ценой избиения всех других младенцев, что выглядит формальным поводом для последующей жертвы Одного за всех).
На материале двух отдельных рассказов - из книги Царей, и из Евангелия - тема обратного пути сама выстраивает свой сюжет. За анонимным пророком из первого рассказа, скорее всего, стоит, вероятно, раннемессианский пророк Миха. В завязке второго рассказа лежит изречение этого пророка о том, что выйдет 'слово Господне из Иерусалима', что на мессианском языке есть пророчество о рождении Христа в этом городе.
Пророки - люди пути, и тема обратного пути в основном сосредоточена вокруг них. Библейскую историю тоже можно видеть как книгу пути, и вторая половина этого пути - возврат. Это путь, пройденный Божьим народом из Египта, куда было заброшено семя Патриарха, обратно в Месопотамию, землю предков, из которой они были взяты когда-то по Божию зову. Если сказано: 'иди из земли своей', значит: 'живи', потому что смерть, это наоборот, возвращение 'в землю (свою), из которой взят'. История возвращается в землю, из которой она вышла, чтобы там умереть.
(Интересно, как они возвращались. Возвращались евреи симметрично, точно в след дома Тераха-Аврама. Как уходили, в том же порядке и возвращались. Первым этапом был возвращен народ северного царства, Израиля - Рафшахом в Ассирию - и расселен в верховьях Евфрата, в земле, где когда-то Иаков закладывал фундамент своего дома - делал сыновей. Тут Израиль как-бы возвратил путь Иакова, вместе с именем, которое тот на этом пути получил - новый народ, которым была заселена территория Северного Царства, получил, вместе с землей и новое имя: Самаритяне. Затем пришла очередь Южного Царства - дома Иуды.
При падении Израиля, часть его населения нашла убежище в южном царстве, у иудеев, своих братьев и врагов. Поэтому когда через полтораста лет Навуходоносор погнал и иудеев, то вместе с ними уже был и остальной дом Израилев - полное народное представительство. И те уже не осели по пути на 'промежуточной' родине в Ассирии, где ранее был расселен Израиль, но были доведены до самое исходной земли - Вавилона, Ура - исторической родины Авраама. Удивительная географическая завершенность! 'И покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полон')
Пространством и временем наполнен Библейский текст, записанный в Вавилоне по прохождении обратного пути. Маятник библейской истории качается между востоком и западом. Божья земля лежит посредине, но там сносит инерция. Она посредине самая сильная, и даже если и удается зацепиться там за землю, то, как только сцепление ослабевает, она снова оживает и снова несет дальше - то в Египет, то в Месопотамию - по ходу. Из земли, 'которую указал ему Бог', одряхлевший Авраам в лице потомков своих потомков, детей Израиля, 'идет себе' обратно в дом отца своего, к родству своему в Ассирию, и дальше, в землю рождения своего, Вавилонию.
Быт 22, 2: 'Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе'.
В еврейской классической традиции этот сюжет называется связыванием (акида) - только то, что было, а в общекультурной, склонной к романтизации - жертвоприношением (хоть и несостоявшимся).
Третьей вершиной в пути Авраама - после призвания в Харане, и обрезания в Хевроне - была гора в земле Мория, где был принесен в жертву его сын. То, что на алтаре он был заменен бараном, не меняет сути, 'ибо слово Божее...судит помышления' (Евр 4: 12). Праведник был к этой жертве готов, и никакое комментаторское лукавство тут уже не поможет. Нож был занесен над связанным Ицхаком, а то, что случилось дальше, от Авраама уже не зависело.
Для того, чтобы понять прямой смысл, пшат этого рассказа, надо вернуться в Харан, к началу Авраамова пути. Все началось с того, что Авраму (тогда еще не Авра-аму) 75 лет, а детей у него не было. Это значит, что старость его не обеспечена, и некому будет позаботиться о нем в его немощи. Дети это как пенсионный фонд: дочерям пятнадцать-двадцать лет собирают приданое, а потом, уходя замуж, они приносят соразмерный выкуп, а сыновья это те, кто поддерживает и защищает твою старость. Им, правда тоже надо покупать жен, но жизнь есть жизнь, и разумные покупки себя оправдывают. 'Что стрелы в руке сильного, то молодые сыновья. Блажен, кто наполняет ими колчан свой', говорит псалом. Аврам этого блаженства лишен. Бесплодие есть самое страшное из библейских проклятий, и дом Аврама под него подпадает.
Среди всего этого мрака Бог, тоже пребывавший до этого в одиночестве, предлагает Аврааму союз, который принесет ему сына. Оставь своих, иди ко Мне, и Я сделаю тебе сына - это очень похоже на брачное предложение, а посколько душа человека женственна по отношении к Богу, то такое понимание тут вполне уместно. По недетородному возрасту Аврама помноженному на бесплодие его давно увядшей жены такое предложение выглядит на первый взгляд издевательски. Может быть оно было отработано по известной модели, когда всевышний играет с Сатаной судьбами людей на земле - нам этого знать не дано. Но Авраам простодушен и открыт перед Богом, он неожиданно соглашается, и вознагражден - весьма распространенный в любовной новеллистике психологический сюжетный ход. Это простодушие вменено ему в праведность, т. е. в верность Всевышнему (супружеская верность ведь является добродетелью жены).
Бог верен своему слову и дает ему Ишмаэля. Аврам счастлив и благодарен, но Богу синица в руках не нужна. Для Его дальних планов нужен журавль в небе - не просто сын, но сын от Сары, свободной жены Аврама. Сын, из которого выйдет Ему Его собственный Сын. Такой сын должен быть рожден в свободе и быть свободным от египетской примеси (Египет - образ рабства).
Эта аристократическая подробность важна для напророченного Авраму на шестьсот лет вперед выхода его потомков из Египта. Для этого в их генотип уже сейчас должен быть введен ген свободы, и в каждом поколении надо последовательно отсеивать все лишнее, мешающее сохранению этого гена. 'Ибо сын рабы не будет наследником вместе с сыном свободной' -- Гал 4, 30.
Журавль, который в небе (Ицхак) не может расти в одном гнезде с синицой (Ишмаэль), и синицу удаляют. Но оказывается, что и этого мало - журавль-то, чтобы оказаться в небе должен взлететь. Но и это еще не все: Авраам - а с момента благовестия об Ицхаке он уже Авра-ам - должен сам же туда его и отправить! Снова старику оставаться одному со своею старухой у разбитого корыта. Впрочем, и без старухи: судя по тому, что хоронить ее Авраам пришел за пятьдесят километров, из Бъэр-Шевы в Кирьят-Арбу, конец жизни Сарра прожила отдельно. Масштаб этого эпизода требует крупного мазка, а все сентиментальные подробности можно доверить мидрашам и воображению читателя. Поэтому трагедия, пережитая Авраамом на его трехдневном пути в землю Мориа, дана в трех тезисах: сына, которого любишь, своей рукой заколи и сожги.
Итак, снова Бог позвал Авраама в путь, без точного места назначения -- "на горе, которую укажу" (там было: "в землю, которую укажу"). И тем же характерным библейским зовом: лех леха = 'иди себе'. И тот же поэтический прием употреблен - тройное уточнение предмета. Там - от чего уходить: 'от земли своей, от родины своей, от дома отца своего', здесь - кого, уходя, взять с собой: 'сына своего, единственного, которого любишь'. И, наконец, зеркальная симметрия объектов: там - отец, и он оставляется, здесь - сын, и он уводится. И с тем, и с другим надо расстаться ради Бога.
Здесь опять надо обратиться к прошедшим событиям, только уже не в первоначальном Харане, но - во втором акте духовной драмы Авраама, в Хевроне. Телец, поставленный там на стол, тут обернулся бараном, искупившим сына - ружье таки-выстрелило в третьем акте.
То, что телец тот был съеден ангелом-благовестником, было образом жертвоприношения, а то, что после этой трапезы в доме родился сын - подтверждением того, что жертва была принята. Теперь сын сам взошел вместо того тельца на алтарь как провидение будущей великой жертвы, но был на этот раз заменен бараном.
Рассказ о жертвоприношении, так же, как и хевронская трапеза, тоже разыгран между двумя треугольниками, только на этот раз - расходящимися: Авраам, Ицхак, ангел - на горе, и два отрока и осел - под горой. Авраам представляет тут восемь народов, которые выйдут из его семени, чтобы обновить мир, Ицхак - один народ, избранный из этих восьми в искупительную жертву, ангел провозглашает Божью волю об этой жертве (баран не имеет самостоятельной роли, он - дублер Ицхака).
Потом эта жертва была перенесена со всего избранного народа на его избранного Сына, как высылаются вперед единоборцы - 'лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели, чтобы весь народ погиб'. На арене нового завета это сцена уже была разыграна натурально, до 'полной гибели, всерьез'. В реальной истории эта сцена открывается, как пророчество Катастрофы, когда рука с ножом, простертая надо всем народом потомков Ицхака была остановлена в последнюю минуту. Но это все - потом, а сейчас и народ, и его избранный сын - все сосредоточено в Ицхаке, предназначенном для жертвоприношения.
Искупление бараном не есть конечное искупление, ибо 'невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов очищала грехи'. По библейскому же принципу адекватности возмездия - 'око за око' - грехи людей отмываются только человеческой кровью, а кровь тельца или козла дает лишь отсрочку. Но кто тогда может дать такую чистую кровь, что смоет все грехи, до самого Адама? Только Божий сын. А кто может произвести Божия сына? Только Божий народ в ответ на повеление: да будет Сын! А каким образом народ может произвести Сына? Только через определенную избранную из этого народа утробу, способную к биологическому преображению Слова в семя.
День Второй: '... но завет Мой поставлю с Ицхаком.'
Бурные судьбы Авраама и Иакова - первого и третьего - перекликаются через голову второго, тихого Ицхака. Те двое обошли всю территорию расположения их будущего потомства, тогда как Ицхак странствовал в радиусе 50 км, и никогда не выходил за пределы Иудеи; тоже тогда будущей. Отсюда экстравертность Иакова, воина и путешественника, тогда как тихий земледелец Ицхак интровертен и эзотеричен, как крот. А из Авраамова завета о потомстве - неисчислимом, как звезды на небе и как песок на пляже-песок оставлен для орла Иакова, а подслеповатый к старости Ицхак получил звезды.
В наследстве Ицхака эти звезды были таким же полным и точным выражением эзотеризма его натуры, как в душе его - глубокая приверженность земле. И не только в сакральном смысле, но и в топографическом. Из трех патриархов Ицхак был единственный, который умер на той же земле, где родился - будущей Иудее. Он весь есть как бы фокус, средоточие жизней его отца и его сына, скрещенье их больших путей. Как и его земля, 'лежащая географически посреди большой дороги между Ассирией и Египтом', он тоже есть та истина, что лежит посредине. В гиматрии его имени (ниже) это выражено концентрической симметрией 'нуля'.
У Авраама и Иакова в этой саге одинаковые роли - отца, тогда как Ицхаку дана роль сына. В роли отца Ицхак выглядит бледно и неуклюже: предпочел не того сына, которого надо, перепутал благословения и вообще был зависим от своих сыновей, которыми управляла его жена.
Кстати, эти 'перепутанные' благословения были предопределены наследственно, и это предопределение связано с пророчеством, полученным его беременной женой: 'старший будет служить младшему'. Так же и сын его, Иаков - благословляя своих внуков от Иосифа, он кладет правую руку на темя младшего: 'младший будет больше старшего'.
Но в роли сына Ицхак великолепен. В этой роли принят он и в иудейском и тем более в христианском традиционных представлениях; во многом благодаря сцене, на которой она была разыграна - большому алтарному камню на храмовой горе в Иерусалиме. Как вулкан, эта скала временами напоминает о себе человечеству. В Средневековье она катапультировала коня с Пророком на седьмое небо, откуда принес он ислам кровожадный, изгоняющий теперь от нее детей Ицхака (в просторечии это называется арабо-израильским спором о Иерусалиме).
Однако сыновнее амплуа принадлежит к частной жизни Ицхака, из поэтического образа превратившейся в религиозный символ. Исторической же ролью Ицхака остается роль отца; на то он - великий Патриарх.
'Именно Сарра, жена твоя, родит тебе сына, и ты наречешь ему имя Ицхак; и поставлю завет мой с ним заветом вечным потомству его после него'. Здесь звучит еще один интересный мотив: прежде роли сына отца, привычной для библейской драматургии, Патриархи разыгрывали роль сына матери (как и патриархату предшествовал матриархат;, следы которого заметны в образе Сарры - ее имя, в частности - и особенно, в параллельном ему образе Агари.) Эта роль свойственна в равной мере и тихому Ицхаку, и активному Иакову.
У Ицхака главный акцент этой роли метафорически прозвучал в его особой, интимной связи с землей. Все началось у него с имени, которым он обязан своей матери: 'ицхак' = 'рассмеется'. Так сказала его мать: рассмеется первый же, кто услышит, что старуха родила и выкармливает младенца. Первым рассмеявшимся стал его старший брат, который не только услышал, но и увидел. Сын молодой Агари насмехался над сосунком, сосущим старуху - а это и вправду смешно (тут было бы даже точнее перевести: 'надругался', так как глагол этот применен в особой форме - в той же, как и в рассказе об оргии вокруг золотого тельца, когда народ 'встал играть' - Исх 32: 6) - и тогда мать прогнала 'насмешника' от сына. Это ли все не образ 'маменькиного сынка'? А последним аккордом этой роли было совпадение окончания траура по матери и женитьбы (в год траура женитьба невозможна) - присутствие женщины в жизни должно быть непрерывно.
Роль 'сына матери' унаследовал и развил сын Ицхака Иаков - 'отец', по основному своему амплуа - любимец матери и ее единомышленник. Вслед за ним эту роль получил Иосиф Прекрасный, сын прекрасной Рахели. Как Ицхак терпел насмешки и издевательства со стороны старшего брата за свою эпатажную мать-старуху, так Иосиф за красоту матери получил ревнивую ненависть старших братьев. Преувеличенной любви отца Иосиф тоже во многом был обязан этой своей роли у матери.
'Сын' - это пожизненная роль. Это тот, кто платит по счетам отцов: сын за отца да отвечает! (В этом смысле еврей, помнящий отцов и платящий по их счетам, это всегда - сын и это во-первых - сын, и свою сверх-роль - человека - он тоже воспринимает как роль 'сына Адама'). Ицхак был гений терпения и смирения, как показано в эпизоде на Божией горе в земле Мориа. Там его сыновнее амплуа нашло абсолютное выражение, и вся его последующая жизнь дала развитие этому тезису.
Активность его отца Авраама на земле имела два направления: в глубину - это его колодцы, и в ширину - это его пути и территории его кочевий. Ицхак разрабатывал только глубину, ширина осталась Иакову. Он отрывал заново засыпанные колодцы Авраама, называл их данными им отцом именами; в этом сказывается его глубокое смирение - преодоление естественной сыновней строптивости. В награду за смирение он получил 'колодец воды живой'- образ истины.
(Но не только о смирении одном тут речь. Метафорически тут открывается тезис Экклезиаста о том, что 'нет ничего нового под солнцем', и всякое новое это не более, чем зарытое (в применении к колодцу) старое. И что истинные источники не иссякают.)
Ицхак не искал истину за горизонтом - он знал, что она в глубине земли, и брал ее оттуда. Он был наследником в полном и буквальном смысле слова: во всем шел, ступая точно на след отца. Его колодцы, его стоянки. Даже дежурную водевильную мистификацию Авраама с обращением жены в сестру он тоже, оказавшись в том месте (на дворе филистимского царя Авимелаха), повторил. В повторении Ицхака это кажется легким, куртуазным эпизодом, но его художественное значение - особенно, в контексте 26 главы - требует остановки и крупного плана.
В эпизоде повторена не только ситуация - игра: жена/сестра из страха быть убитым за жену - но и место. Это место - Грар, южная земля между Газой и Беэр-Шевой (Вирсавия) на западном египетском пути, называемом Филистимской (Морской) дорогой. Тут важно, что на пути в Египет. Может, потому и у Авраама эта египетская история была дублирована именно в Граре, что близки были правила жизни в этих двух соседствующих землях - египетской и филистимской. (Это еще и место, которое во избежание столкновения с филистимлянами обходил Моисей, и от которого свернул на юг, к горе Синай.)
Итак, Ицхак, повторяя путь отца, шел из Беэр-Шевы в Египет - спасаться от засухи и голода, к жирным черноземам нильских берегов. Это было нормально для кочевника. И вдруг в Граре Бог его остановил. Зачем? Затем же, зачем и требовал от его матери, чтобы родила его на десятом десятке - соседям на смех. Только если тогда соседи над ними смеялись, то теперь - ненавидели. Отчего ненавидели? От ревности к успеху. Как прежде Каин возненавидел своего младшего брата, из ревности к Творцу, и как после возненавидели Иосифа его старшие братья из ревности к отцу. Братья ведь ненавидят не потому, что они - братья, а потому, что живут рядом. Они - ближайшие, те самые 'ближние', которым заповедано любить друг друга. А когда они, как в этом случае, далеко, то ненавидят за них соседи.
В этой имманентной братской (соседской) ненависти, кстати, есть объяснение трудновыполнимости заповеди о любви к ближнему (Лев 19: 19), главной среди заповедей Торы (раби Гилель: 'Вся тора в этой заповеди, остальное - комментарии'). Ради этой ненависти - чтобы на тысячелетия вперед закалить в ней Ицхака - Бог, удержав его от ухода в Египет, дал ему на глазах у голодных аборигенов богатый урожай. Как бы посрамил его перед ними Своим предпочтением; как Авеля перед Каином, и как потом Иаков дразнил старших сыновей полосатой рубашкой своего любимчика Иосифа.
Тут, при упоминании о каино-авелевом конфликте в связи с Ицхаком проступает еще одна красивая литературная параллель. Бог создал человека вегитарианцем (Быт. 1:29), а поскольку создал его в подобии Своем, то значит и Сам был таковым. Набожность Каина была в том, что он неукоснительно это соблюдал. Авель же дерзновенно преодолел этот Божий закон, но вместо смертельного наказания снискал неожиданное расположение самого Законодателя, услажденного запахом жареного. Каин тогда по своему понятию восстановил справедливость, за что был изгнан. Тот же сюжет был разыгран в доме Ицхака с чечевичной похлебкой Иакова, дичью Исава, но с поправкой: Иаков учел урок Каина, подал отцу мясное и вырвал таки себе искомое благословение. Но это было 'каиново' благословение и изгнания ему избежать не удалось.