В тот вечер у меня были гости. Шумная компания галдела, разглядывая предметы социума, среди которых я обычно находился в полном одиночестве. И все это было им знакомо и как-то по-домашнему родно и привычно. Многим казалось, что они по-прежнему находятся дома, и это приятное чувство заставляло их с легкостью открывать бутылки, вызывая бессмертный дух "Хадигира Грюна".
По квартире разносился голос Дэвида Боуи с альбома "Человек, который продал мир". Я стоял на кухне с ножом в руке в надежде накормить всю эту ораву гостей и радовался что играет Боуи, временами гениальный, а иногда безвкусный и посредственный. Все же это было лучше, чем слушать уверенных в себе середнячков, получая запрограммированное удовольствие. "Истинно, истинно тебе говорю" - послышались отрывки фраз из комнаты. Я понял, что если не поспешить с закуской вскоре у нас родится еще один миссия. Вход пошли заранее припасенные яйца. Шипучей горкой взгромоздились они над плоским дном сковородки и образовались горы и лощины. Мир зашипел, усердно прогреваемый адским огнем конфорки. Через пять минут все было готово, и обильные дожди сока умиротворили раздираемые от горячей еды желудки.
Боуи заменили веселые видеоролики группы "Мэднесс" и вечер успешно продолжался. Стаканы не успевали опустошать, как новые потоки влаги наполняли их красным как кровь портвешком. Беседа вертелась вокруг одной и той же палки закручиваясь вокруг нее по спирали. Я тут же вспомнил строчки Джалаледдина Руми "Продай свой ум, купи себе смущенье; Рождает ум одни лишь только мненья, Смущенье же чутью тебя научит" Картошка на кухне уже практически была готова. Посолив и добавив приправу, я тщательно размешал полученную глину и представил, что же из нее вылепят так возбужденно рычащие человеческие желудки. Тут кто-то неосторожно обмолвился о психоанализе и горько пожалел об этом. Самая продвинутая часть гостей с яростью набросилась на приспешника недонауки. Тихо помешивая очередной харч, я вспомнил великолепного Уильяма Герберта Шелдона систематизировавшего людей на три вида по особенностям их конституции, а в большей мере даже по запросам их желудка. Я понял, что в моей комнате в данный момент находятся исключительно одни эндоморфы, отличающиеся объемистым кишечником, с явными признаками сверхчувствительного эктоморфа. Но что подобные знания могли мне дать, было совершенно непонятно. Из всеобщего гула я вычленил слова Уильяма Блейка "Христос был плотником, мой добрый сэр, А не трактирщиком, забыли вы об этом?" - и я тут же схватив сковородку с картошкой, выставил ее перед выступавшим.
Мэднесс был выключен и в ход пошла гитара. Играли как всегда Неумоева, надрывно вычеканивая каждую фразу. Потом вспомнили Гребенщикова и Летова. Тут стали, доносится рассуждения, о добродетелях конкретных людей основываясь только на их творчестве, и я понял, что пора готовить борщ. Я поставил чистую как слеза воду на огонь, и в это время стал кусочками нарезать самомнение моих гостей. Нож уже затупился, а оно продолжало расти, постоянно сливаясь в единое целое как терминатор из жидкого металла.
Наконец Ааону удалось заслонил свет солнца, и пришла пора прощаться. Гости ушли, забрав все, что могли забрать. И лишь на кухне яростно кипя, красными лучами, сказочно переливаясь, светился борщ.