Ф. Х. Фармер. Мир реки - 1
Перевод с англ. - О. Колесников, 1990

1

Жена обнимала его, словно могла этим уберечь от смерти.

- О Боже! - воскликнул он. - Я умираю!

Дверь в комнату отворилась, и он увидал стоящего снаружи чёрного одногорбого верблюда и услышал, как в его сбруе забренчали бубенцы от дуновения горячего ветра пустыни. Затем в двери появилось чёрное лицо, увенчанное пышным чёрным тюрбаном. Чернокожий евнух, подобный чёрной туче, вошёл внутрь, в его руке был огромный ятаган. Наконец-то к нему пришла Смерть, Всемогущая Разлучница и Прерывательница Наслаждений.

Затем наступила тьма. Пустота. Он так и не почувствовал, когда его сердце остановилось навеки.

Осталось только небытие.

Затем его глаза снова открылись. Забилось сердце. Он вновь ощутил в себе силы. Огромные силы! Мучительная боль в суставах, острые колики в печени, нестерпимая пытка от болей в сердце - всё исчезло.

Было так тихо, что можно было услышать, как пульсирует кровь в висках. Он был один в мире безмолвия.

Всё вокруг было равномерно залито ярким светом, но он всё никак не мог понять, что же он видит. Что это за предметы перед ним, над ним и под ним? Где он находится?

Он сделал попытку сесть и тут же оцепенел от ужаса. Садиться было не на что, потому что он висел в пустоте. Попытка сесть привела к тому, что положение его чуть сместилось, словно он находился в бассейне, наполненном не очень густой патокой. В полуметре от кончиков его пальцев был расположен стержень из какого-то ярко-красного металла. Он шёл откуда-то сверху, как будто из бесконечности, и уходил куда-то далеко вниз, в бесконечность. Он попытался ухватиться за него, поскольку это был ближайший твёрдый предмет, но что-то невидимое помешало ему это сделать. Как будто какое-то силовое поле отталкивало его, препятствуя его намерениям.

Он развернулся в сторону стержня, но всё равно не достал его - пальцы находились от стержня в пятнадцати сантиметрах. Он выпрямил тело и выиграл этим ещё несколько сантиметров, но при этом его тело начало вращаться вокруг своей продольной оси. Он стал всасывать в себя воздух и, хотя и знал, что ничто не сможет удержать его, в панике стал молотить руками, пытаясь за что-нибудь зацепиться.

Теперь его лицо было повёрнуто "вниз". С таким же успехом это направление могло быть и "верхом". Просто это было направление, противоположное тому, куда он смотрел, когда пробудился. Разницы, однако, никакой не было - вид что "под" ним, что "над" ним был абсолютно одинаков. Он был подвешен в пространстве и какой-то невидимый и неощутимый кокон не давал ему упасть. Двумя метрами "ниже" от него располагалось тело женщины с очень бледной кожей. Тело было обнажённым и совершенно лишённым волос. Казалось, женщина спит. Её глаза были закрыты, грудь то поднималась, то опускалась. Ноги были сведены вместе и вытянуты, руки висели вдоль туловища. При этом она медленно вращалась, как цыплёнок на вертеле.

Та же сила, что вращала её, поворачивала и его. Он медленно отвёл от неё взор и увидел такие же обнажённые и без малейших следов растительности тела мужчин, женщин и детей, простиравшиеся во все стороны от него бесконечными вращающимися рядами. Как раз над ним вращалось голое тело негра.

Он наклонил голову, чтобы взглянуть на своё собственное тело. Он также был обнажён и лишён волос. Его кожа была гладкой, мышцы живота упругими, на бёдрах буграми вздувались молодые сильные мышцы. Исчезли вздувшиеся тёмно-синие вены. Его тело не было больше телом изнеможённого и больного шестидесятилетнего старика, умершего всего лишь несколько мгновений назад. Исчезла также более чем сотня шрамов, покрывавших его кожу.

В этот момент он осознал, что среди окружавших его тел не было тел стариков или старух. Всем, казалось, было лет по двадцать пять - точнее определить возраст было затруднительно, так как лишённые волос головы и гениталии делали их вид, соответственно, старше и моложе.

Когда-то он хвалился, что не ведает страха. Теперь же этот страх подкатился к его горлу, надавил на него и, казалось, выдавливал из него эту вновь обретённую жизнь.

Первые мгновения после пробуждения он был ошеломлён тем, что всё ещё жив. Затем его положение в пространстве и необычное окружение заставили застыть все чувства. Ему казалось, что он смотрит и ощущает сквозь толстое полупрозрачное стекло. Ещё через некоторое время внутри него что-то как бы щёлкнуло. Он почти услышал отчётливо этот звук, как будто стекло внезапно убрали. Мир принял очертания, которые он мог познать, но был не в состоянии постичь. Над ним, под ним, со всех сторон, во всём пространстве - на сколько он мог видеть - плавали тела. Они располагались вертикальными и горизонтальными рядами. Ряды разделялись тонкими, как прутики, красными стержнями, один из которых проходил в четверти метра от ног спящих, а другой - на таком же удалении от головы. Каждое тело располагалось на расстоянии двух метров от других, как вверх и вниз, так и во все стороны. Стержни как бы поднимались из бездны, простиравшейся внизу, и исчезали в бездне, не имевшей предела вверху. Серая мгла, в которую уходили стержни и ряды тел, не была ни небом, ни землёй. Вдали не было ничего, кроме тусклой серой бесконечности.

С одной стороны от него плавал смуглый мужчина, вероятно итальянец. С другой - жительница Индии, а за нею - крупный мужчина с явно нордическими чертами. Только на третьем обороте он понял, что ему показалось в том мужчине странным. Его правая рука от локтя до кончиков пальцев была красной - похоже, на ней не было наружного слоя кожи.

Ещё через несколько мгновений он увидел в нескольких рядах от себя тело взрослого мужчины, у которого на лице не было не только кожи, но и мышц. Были и другие тела, у которых чего-то недоставало. Где-то вдали смутно виднелся скелет с клубком внутренностей.

Вращаясь, он продолжал озираться, и сердце в ужасе трепетало у него в груди. Он понял, что находится внутри какой-то колоссальной камеры, и что металлические стержни создают какую-то силу, которая каким-то образом поддерживает миллионы - если не миллиарды - человеческих существ.

Где же всё это располагается?

Конечно же не в городе Триесте 1890 года, находящемся на территории Австро-Венгрии.

Это место нисколько не походило ни на ад, ни на небеса, о которых ему довелось читать или слышать, хотя он всегда считал себя знатоком всех версий загробной жизни.

Он умер. А теперь ожил вновь. В течение всей жизни упоминания о загробной жизни вызывали у него лишь усмешку. Теперь же он не мог отрицать очевидного. И очень кстати, что рядом не оказалось никого, кто мог бы с усмешкой сказать: "Ну, что я тебе говорил, проклятый нечестивец!"

Из всех этих миллионов только он один бодрствовал.

Когда он определил, что один оборот совершается за девять секунд, он увидел такое, что чуть не задохнулся от изумления. В пяти метрах от него плавало тело, которое на первый взгляд казалось человеческим. Но ни один представитель вида "Гомо сапиенс" не имеет по четыре пальца на руках и ногах! А также кожистого собачьего носа и тонких чёрных губ. И к тому же мошонки со многими мелкими яичками и причудливой формы ушных раковин.

Понемногу страх отступил. Сердце стало биться ровнее, но пока ещё не вернулось к своему обычному ритму. Начал функционировать мозг.

Ему необходимо выбраться из этого положения, в котором он беспомощен, как кабан на вертеле. Он должен найти кого-нибудь, кто скажет ему, что он здесь делает, как сюда попал и почему. С решимостью к нему вернулась и жажда действий.

Он подтянул под себя колени и затем резко выпрямил ноги. Обнаружив, что это движение продвинуло его вперёд на сантиметр-полтора, он повторил его, и ещё раз ощутил, что преодолевает сопротивление каких-то сил. Но как только он остановился, что-то медленно отодвинуло его назад, в первоначальное положение.

Неистово работая наподобие пловца руками и ногами, ему удалось немного приблизиться к стержню. Но чем ближе он был к нему, тем жёстче становилась силовая паутина, в которой он барахтался. Но сдаваться он не собирался, если уступишь, то снова окажешься в исходном положении, а сил начинать всё сначала уже не было. И не в его характере было отступать, пока не израсходованы все силы.

Он тяжело дышал, тело его покрылось потом, ноги и руки его продирались через густой студень, но всё же он двигался! Наконец, кончиками пальцев левой руки он прикоснулся к стержню. На ощупь тот был твёрдым и тёплым.

Внезапно он ощутил свой вес, понял, где находится низ и ... стал падать.

Прикосновение к стержню как бы развеяло колдовские чары. Силовая паутина вокруг него беззвучно опала и он начал медленно погружаться куда-то вниз.

Теперь он был уже достаточно близок к стержню, чтобы схватиться за него одной рукой. От внезапного ускорения при падении он всем весом инстинктивно навалился на стержень. Его рука скользила по стержню, и он чувствовал в ней всё возрастающий жар, вызванный трением. Наконец, не вытерпев боли, он ухватился за стержень другой рукой, пытаясь остановить своё падение. Перед ним, с другой стороны от стержня, начали падать тела. Они двигались со скоростью падающих тел на Земле, и при этом каждое сохраняло своё вытянутое положение и первоначальное расстояние до соседних тел. Они даже не прекратили своё вращение.

Его вспотевшая голая спина ощутила, да он и сам вскоре увидел, что спящие тела сзади него тоже начали падать. Один за другим, продолжая вращаться, они проносились мимо него. Их головы проходили всего лишь в нескольких сантиметрах от него. Ему просто повезло, что его не сшибло со стержня, и он не был ими увлечён в зиявшую внизу бездну.

Сначала он просто смотрел на эту процессию пролетавших мимо него тел, затем начал считать их. Он всегда любил точные цифры. Но на числе 5001 его терпение лопнуло. Он уже просто тупо взирал на этот водопад плоти. Где же, в какой невообразимой глубине, начинается укладка этих тел? Сколько их ещё будет падать? Но это он сам бессознательно обрёк их на это падение - в тот момент, когда его прикосновение к стержню прервало излучаемую им силу.

Подниматься вверх по стержню он был не в состоянии, но вполне мог спускаться. Он начал понемногу сползать вниз, но через некоторое время поднял голову и посмотрел вверх, начисто забыв о телах, со свистом проносившихся мимо него. Где-то вверху какое-то гудение перекрыло свист падающих тел.

Какой-то узкий ярко-зелёный предмет, формой напоминавший каноэ, погружался между колонной падающих тел и вереницей продолжавших находиться в подвешенном состоянии. Он заметил, что это каноэ с виду не имело ничего, что могло бы держать её в воздухе. Совсем ничего. Подобно волшебному ковру-самолёту из сказок 1001 ночи.

Из-за края этого воздушного корабля появилось лицо. Лодка остановилась, и гудение прекратилось. Затем появилось ещё одно лицо. У обоих были длинные прямые волосы. Лица исчезли, гудение возобновилось, а вместе с ним возобновилось и опускание каноэ. Медленно и неотвратимо лодка приближалась к нему. Когда до него оставалось примерно полтора метра, лодка снова остановилась. На её зелёном носу был виден маленький символ: белая спираль, закручивающаяся вправо. Один из пассажиров этой диковинной лодки заговорил на незнакомом языке со множеством гласных и отчётливыми часто повторяющимися гортанными звуками, немного напоминавшем полинезийский.

Внезапно он снова оказался внутри невидимого силового кокона. Скорость падения тел стала уменьшаться, и вскоре они совсем застыли на месте. Вцепившись обеими руками в стержень, он ощутил, что какая-то невидимая сила схватила его и стала поднимать от стержня. Его ноги уже поднялись вверх, но он с отчаянием утопающего держался за стержень. Тело его уже выпрямилось. Наконец, его руки всё же отпустили стержень. Ему показалось, что вместе с этим он теряет контакт с жизнью, с сознанием, с окружающим миром. Медленно он поплыл вверх и начал вращаться. Он подплыл к каноэ и завис над ним. Люди, сидевшие в лодке, были обнажены, у них была тёмная кожа, как у Йеменских арабов, и они были красивы. Черты лиц были нордическими, как у знакомых ему жителей Исландии.

Один из них поднял руку и направил на него небольшой металлический предмет размером с карандаш. Судя по намерениям сидящего в лодке, это было какое-то оружие.

Плывущий в воздухе взвыл от нахлынувшей ярости и ненависти к незнакомцу. Понимая своё полное бессилие, он всё же бешено замахал руками, пытаясь приблизиться к летательному аппарату.

- Убью! - захлёбываясь от ярости, завопил он. - Убью! Убью!.. И снова наступило забвение.

2

Он лежал на траве под сенью плакучих ив. Над ним возвышался Бог.

Глаза у человека были раскрыты, но он был беспомощен, как новорожденный младенец. Бог тыкал ему под рёбра концом металлического прута. Был он высоким человеком среднего возраста с длинной чёрной раздвоённой бородой и был одет как джентльмен в годы правления королевы Виктории.

- Ты опоздал... - произнёс Бог. - Опоздал с уплатой долга. Понял?

- Какой долг? - недоумённо спросил человек. Затем провёл пальцами по рёбрам удостовериться, что они все целы.

- Что? Ты не знаешь о долге? - Бог рассмеялся. - Ты должен мне за плоть, Ричард Френсис Бартон. - Он снова начал тыкать металлическим прутом под рёбра. - Не говоря уже о душе. Ты задолжал мне за тело и душу, что, в общем-то, одно и то же.

Бартон изо всех сил попытался подняться на ноги. Никто на свете, даже Бог, не имеет права тыкать ему в рёбра и после этого безнаказанно уйти.

Не обращая внимания на эти тщетные попытки, Бог вытащил из кармашка жилета большие золотые часы, отщёлкнул массивную резную крышку, взглянул на них и произнёс:

- Срок уже давно истёк.

Затем протянул к нему свою свободную руку, держа её открытой ладонью вверх.

- Платите, сэр. В противном случае я буду вынужден лишить вас права пользования.

- Пользования чем?

Моментально стало темно. Бог начал растворяться во мгле. И в этот момент Бартон заметил, что Бог похож на него самого. Такие же тёмные прямые волосы, такое же смуглое лицо и такие же колючие чёрные глаза, полные губы и глубоко расщеплённый, выдвинутый вперёд подбородок. Такие же глубокие длинные шрамы-следы от сомалийского дротика, вонзившегося в его челюсть во время памятной схватки возле Берберы - были и на щеках Бога. Руки и ноги были короткими, резко контрастируя с широкими плечами и мощной грудью. А за такие усы, отметил про себя Бартон, бедуины прозвали его "Отцом Усатых".

- Вы скорее Дьявол, а не Бог, - крикнул Бартон, обращаясь к растворяющемуся во мгле Богу, но тот уже стал всего лишь одной из теней, образующих мрак.

3

Бартон ещё спал, но был уже настолько близок к бодрствованию, что сознавал, что пока ещё спит.

Затем его глаза открылись. И он не понял, где же находится. Над ним было голубое небо. Лёгкий ветерок овевал его обнажённое тело. Его лишённая волос голова, спина, ноги и ладони рук опирались на траву. Он повернул направо голову и увидел покрытую очень низкой ярко-зелёной травой равнину, плавно поднимавшуюся вверх на протяжении примерно полутора километра. За ней располагалась гряда холмов, сначала пологих, затем всё круче и круче, их форма становилась беспорядочной и они постепенно превращались в горы. Холмы простирались примерно километра на четыре. Все они были покрыты деревьями, сверкавшими алой, лазурной и ярко-зелёной листвой, но попадались желтые и тёмно-красные пятна. Горы за холмами возвышались очень круто, почти перпендикулярно, и были невообразимо высоки. По цвету они были чёрные и тёмно-зелёные, напоминая остекленевшие породы вулканического происхождения, и не менее четверти их поверхности занимал лишайник.

На равнине между ним и холмами лежало множество человеческих тел. Самым ближним, всего лишь в метре от него, было тело белой женщины, находившейся прежде в нижнем вертикальном ряду.

Он попытался подняться, но это ему не удалось - настолько он был вялым и окоченевшим. Всё, что ему удалось сделать - это повернуть голову налево, но и для этого потребовалось серьёзное усилие. На равнине, полого спускавшейся к расположенной в ста метрах реке, лежало ещё множество голых тел. Река была шириной километра в полтора, и на её другом берегу была видна другая равнина, которая так же поднималась вверх к подножию холмов, сплошь покрытых деревьями, вслед за которыми громоздились высокие отвесные горы. С той стороны находился восток, понял с трудом Бартон. Солнце только что вышло из-за вершин гор по другую сторону от реки.

Почти у кромки воды находилось необычное строение из серого с красными крапинками гранита, напоминающее по форме гриб. Высотой он был метра в полтора, а шляпка гриба - диаметром метров в пятнадцать.

Ему удалось всё же приподняться, опираясь на локоть.

Вдоль обоих берегов реки было немало таких же гранитных грибов.

Вся равнина была усыпана лежащими обнажёнными телами, расположенными друг от друга не более чем в двух метрах. Большинство из них лежало на спине, устремив взор в небо. Некоторые уже начали шевелиться, озираться по сторонам или даже привставать.

Он принял сидячее положение и ощупал руками своё лицо и голову. Они оказались без морщин и шрамов. Тело его больше не было телом сморщенного и скрюченного шестидесятилетнего старца, возлежащего на смертном ложе. Теперь у него было гладкая кожа и крепкое мускулистое тело, какое было у него в двадцатипятилетнем возрасте. Такое же тело он видел у себя во сне, когда плавал в воздухе между двумя стержнями. Сне ли??? Кажется, он был слишком отчётливым и ясным, чтобы быть сном. Нет, то был не сон.

Его запястье было охвачено узким кольцом из прозрачного материала, к которому был прикреплён ремешок из того же материала длинной сантиметров пятнадцать. Другой конец ремешка был зажат в металлический дужке на ручке стоящего возле него цилиндра из сероватого материала. Сверху цилиндр был плотно закрыт крышкой.

Лениво, не напрягаясь, поскольку мозг работал ещё слишком вяло, он поднял цилиндр. Тот весил не более полкилограмма. Значит, материал, из которого он был изготовлен - не металл, даже если принять в расчёт, что он сейчас пуст. Диаметр цилиндра был около четверти метра, а высота - сантиметров тридцать.

Точно такой же предмет был прикреплён к запястью каждого человека на равнине.

Неуверенно, пошатываясь, он поднялся на ноги. Сердце постепенно стало биться чаще, чувства начали возвращаться к нему.

Все остальные тоже начали подниматься. Было много недоуменных лиц. На многих ясно читался испуг. Глаза были широко открыты, зрачки бегали из стороны в сторону. Вздохи становились всё более глубокими. Некоторые тряслись так, будто стояли на ледяном ветру, хотя вокруг была приятная теплота.

Действительно непостижимым, странным и страшным было то, что вокруг по-прежнему сохранялась абсолютная тишина. Никто не произнёс ни слова. Они топтались на месте своими босыми ногами, поворачивали то в одну, то в другую сторону, осматривая холмы, деревья, усыпанные яркими цветками, покрытые лишайником устремившиеся ввысь горы, искрящуюся зелёную реку, грибовидные сооружения, ремешки и прикреплённые к ним серые контейнеры.

Многие из них уже поняли, что полностью лишены волос.

Все они бессмысленно вертелись из стороны в сторону, и происходило это в полной тишине.

Одна из женщин вдруг начала стонать. Затем опустилась на колени, запрокинула назад голову и завыла. В тот же момент кто-то ещё завыл возле самого берега реки.

Эти два крика послужили как бы сигналом. Или, точнее, двойным ключом, отпирающим человеческие уста.

Мужчины, женщины и дети принялись кричать, плакать, царапать ногтями лица, бить себя в грудь; падать на колени и простирать в молитве вверх руки; подобно страусу, бросаться навзничь и зарываться лицом в траву; кататься по земле; лаять, как собаки; завывать, как волки.

Истерия и ужас захватили и Бартона. Ему хотелось пасть на колени и молиться о спасении от страшного суда. Ему хотелось милосердия. Ему не хотелось видеть блистающее лицо Бога, которое могло бы появиться над горными вершинами и которое было бы ярче тысячи солнц. Страшный суд должен будет быть столь ужасным, столь всецело окончательным, что он не мог вынести даже мысли о нём.

Когда-то давно ему привиделось, что после того, как умрёт, он предстанет перед Богом. В том кошмаре он был маленьким и голым, стоявшим среди огромной равнины, чем-то напоминавшей эту, но тогда он был совершенно один. И Бог, огромный, как гора, двинулся к нему, но он, Бартон, не сдвинулся с места. Он бросил вызов самому Богу!

На этот раз Бога не было, но он, тем не менее, позорно бежал. Он бежал по равнине, натыкаясь на одних, оббегая других, перепрыгивая через третьих, катавшихся по земле, и на бегу вопил:

- Нет!.. Нет!.. Нет!..

Его руки вертелись, как крылья ветряной мельницы, пытаясь отогнать невидимые ужасы. Цилиндр, прикреплённый к его запястью, со свистом рассекал воздух.

Когда он запыхался настолько, что не мог больше вопить, руки и ноги налились свинцом, воздух обжигал лёгкие, а сердце стучало, как барабан, он свалился на землю под первым попавшемся деревом.

Спустя некоторое время он сел и посмотрел на равнину. Толпа испускала уже не крики и стоны, а один сплошной гул. Многие люди пытались сказать что-то своим соседям, но казалось, что никто никого не слышал. Бартону не удалось разобрать ни одного отдельного слова. Некоторые из мужчин и женщин радостно обнимались и целовались, как будто они знали друг друга в предшествующей жизни и теперь держались друг за друга, чтобы убедиться в реальности и подлинности того, что произошло.

В этой огромной толпе было много детей, но не было ни одного младше пяти лет. Как и у взрослых, головы их были абсолютно безволосыми. Многие из них плакали, не в силах покинуть своё место. Другие тоже плакали, но бегали по толпе, заглядывая взрослым в лица - очевидно, в поисках родителей.

Дыхание Бартона выровнялось. Он встал на ноги и обернулся. Дерево, под которым он стоял, было красной сосной высотой метров в шестьдесят и относилось к виду, ошибочно называемому сосной норвежской. Рядом росло дерево, какое прежде ему никогда не доводилось видеть. Оно имело толстый, покрытый наростами чёрный ствол и крону из массивных ветвей с полутораметровыми зелёными с алыми прожилками листьями. Высота его была метров сто. Рядом росли деревья, более или менее напоминающие дубы, ели, тисы и кедры. Часто попадались группы похожих на бамбук растений, а там, где не было ни деревьев, ни бамбука, росла трава высотой около метра. Не было никаких животных, даже птиц или насекомых.

Он начал озираться в поисках палки или дубинки. Трудно было представить, что станет с человечеством в этих условиях, но если его оставить без надзора и контроля, оно обязательно скоро вернётся к первобытному состоянию. Как только потрясение пройдёт, люди начнут заботиться о себе, а значит, конфликтовать с окружающими.

Но он не нашёл ничего, что могло бы послужить оружием. Затем ему пришло в голову, что в качестве оружия можно использовать свой цилиндр. Со всей силы он ударил им по дереву, и корпус, хотя и был очень лёгким, на удивление выдержал удар.

Бартон открыл крышку цилиндра, державшуюся с одной стороны на петлях. Внутри него было шесть металлических круглых полочек, на которых сейчас были прикреплены высокая чашка, миска и прямоугольный контейнер из серого материала. Вся эта посуда была пустой. Он закрыл крышку и задумался, но, не придумав ничего путного, отбросил все мысли о цилиндре в сторону, решив, что со временем выяснится, для чего он предназначен.

Как бы то ни было, но воскрешение из небытия не повлияло на хрупкое равновесие человеческого тела. Всё было на том же самом месте: и кости, и кровь, и плоть.

И хотя он ощущал себя ещё в какой-то степени отрешённым от реальности, как бы отсоединённым от нормального хода событий, он уже вполне оправился от потрясений.

Больше всего ему хотелось ЖИТЬ! Нужно спуститься к реке и напиться, надеясь, что вода в ней не ядовита. При мысли об этом он криво ухмыльнулся и провёл пальцем по верхней губе. Жест этот принёс ему разочарование, потому что ему пришлось вспомнить, что его пышные усы исчезли. И что за нелепая мысль - надеяться, что вода в реке не отравлена! Зачем тогда было возвращать жизнь мёртвым - только для того, чтобы убить их??? Но всё же он ещё долго стоял под деревом. Ему совсем не хотелось пробираться сквозь эту захлебнувшуюся в болтовне, истерически плачущую толпу. Здесь, в стороне от людей, он был почти свободен от ужаса и паники, морем захлестнувших воскресшее человечество. Если он отважится вернуться туда, их эмоции снова захлестнут его!

Вскоре он увидел, что кто-то отделился от толпы обнажённых и направился к нему. Это был вовсе не человек.

И только теперь Бартон убедился, что этот Судный День в корне отличался от любого, который какая-либо религия предрекала дрожащему от ужаса человечеству.

Бартон не верил в Бога, описываемого христианами, мусульманами, индусами и любыми другими приверженцами любой другой известной ему религии. В сущности, он вообще не был уверен в существовании какого-либо Создателя. Верил он только в Ричарда Френсиса Бартона и в нескольких своих друзей. И твердо верил, что когда он умрёт, мир прекратит своё существование.

4

Когда он только пробудился после смерти, в долине у реки, ему нечем было опровергнуть сомнения, существующие у каждого человека, сталкивавшегося с первыми этапами религиозной обработки либо со зрелым человеческим обществом, не упускающем случая промывать мозги своим членам.

Сейчас, глядя на приближающегося не человека, он понял, что существует другое, не сверхъестественное, объяснение всему случившемуся. Существовала какая-то физическая, основанная на науке, причина его нахождения здесь, и для объяснения вовсе нет необходимости углубляться в иудейско-христианско-мусульманскую мифологию.

Существо это было... нет, скорее был (в мужском естестве сомнений не было) двуногим и ростом не менее двух метров. Его бледно-розовое тело на вид было очень хрупким. На каждой из конечностей было по четыре длинных и тонких пальца, причём на руке большой палец, как и у человека, был отделён от остальных. На груди чуть пониже сосков располагались два тёмно-красных пятна. Широкие надбровные дуги нависали над выдвинутыми вперёд скулами. Вокруг ноздрей была мягкая губчатая ткань. На кончике носа хрящ перерезала глубокая впадина. Губы - тонкие, кожистые и чёрные. Уши - без мочек и очертаниями сильно отличающиеся от человеческих. Мошонка выглядела так, словно содержала много маленьких яичек.

Он уже видел это существо плававшим в подвешенном состоянии в том кошмарном сне.

Остановившись в нескольких шагах от него, незнакомец улыбнулся, обнажив совершенно человеческие зубы, и произнёс:

- Надеюсь, вы говорите по-английски? Если нет, я могу столь же бегло говорить по-русски, китайски или хинди.

Бартону стало немного не по себе. У него было такое чувство, будто с ним заговорила собака или обезьяна.

- У вас среднезападный американский акцент, - произнёс, наконец. Бартон. - Весьма неплохо, хотя и чересчур изысканно.

- Благодарю, - сказал незнакомец. - Я решил присоединиться к вам потому, что вы оказались единственным, у кого хватило здравого смысла выбраться из этого хаоса. Возможно, у вас тоже есть какое-то своё объяснение этому... как вы его называете?.. воскрешению?

- Похоже, вы и сами можете оценить происходящее, - пожал плечами Бартон. - Но у меня, по сути, нет никакого объяснения для вашего существования среди воскрешённого человечества.

Брови не человека дёрнулись. Бартон решил, что этот жест должен означать удивление или недоумение.

- Нет?.. Очень странно. А мне казалось, что из шести миллиардов обитателей Земли нет ни одного, кто бы не слышал обо мне или не видел по телевидению.

- По телевидению???

Брови незнакомца снова дёрнулись.

- Вы не знаете, что такое телевидение? - произнёс он, растягивая слова. Затем улыбнулся. - Ну, конечно же. Как это глупо с моей стороны. Вы, должно быть, умерли прежде, чем я прибыл на Землю?

- А когда это было?

Брови незнакомца поднялись (Бартон решил, что это эквивалент нахмуривания) и медленно вымолвил:

- Давайте разбираться по порядку. Насколько я знаю, по вашему исчислению это был 2008 год новой эры. А когда же умерли вы?

- В 1890 году.

Слова незнакомца снова вызвали в Бартоне ощущение нереальности происходящего. Он провёл языком по внутренней стороне зубов. Коренные зубы, выбитые при памятном ударе сомалийским дротиком, пронзившим обе его щеки, снова были на своём месте.

- Во всяком случае, - добавил он, - я не помню ничего после 20 октября 1890 года.

- О! - выдавил из себя незнакомец. - Это значит, что я покинул свою планету за 200 лет до того, как вы умерли! Моя планета? Это спутник звезды, которую вы, земляне, зовёте Тау Кита. Мы путешествовали в состоянии глубокого замораживания, а когда наш корабль приблизился к вашему солнцу, мы автоматически оттаяли и... но вы понимаете, о чём я говорю?

- Не совсем. Не надо всё сразу. О подробностях мы могли бы поговорить несколько позднее. А пока не скажете ли вы, как вас зовут?

- Монат Граутат. А вас?

- Ричард Френсис Бартон к вашим услугам.

Он слегка поклонился и улыбнулся. Несмотря на необычную внешность этого существа и некоторые отталкивающие детали его физиологии, Бартон почувствовал к нему расположение.

- Впоследствии капитан сэр Ричард Френсис Бартон, - добавил он через мгновение. - А в конце своих дней - консул Её Величества в австро-венгерском порте Триесте.

- Елизаветы?

- Я жил в девятнадцатом веке, а не в шестнадцатом.

- Королева Елизавета правила в Великобритании в двадцатом веке, - сказал Монат и обернулся посмотреть на берег реки. - Почему же они все так испуганы? Все люди, с которыми мне приходилось встречаться, были убеждены либо в том, что загробной жизни не существует, либо в том, что в ней им будет отдано предпочтение перед остальными.

Бартон усмехнулся:

- Отрицавшие загробную жизнь убеждены, что они в аду - именно из-за этого отрицания. Кто же был уверен, что попадёт на небеса, потрясены, кажется, тем, что оказались совершенно голыми. Понимаете ли, на большинстве наших изображений загробной жизни те, кто в аду - обнажённые, а кто вознёсся на небеса - одеты. Так что если ты воскрес с голой задницей, то ты, вероятнее всего, в аду.

- Похоже, вас это развеселило.

- Несколько минут назад мне было вовсе не до смеха, - сказал Бартон. - Я тоже испытал потрясение. Очень и очень сильное. Но то, что я здесь вижу, заставляет меня думать, что всё совсем не так, как считают большинство людей на равнине. Я считаю, что всему этому существует объяснение, но пока что это не укладывается ни в одну из известных мне гипотез.

- Сомневаюсь, что мы находимся на Земле, - сказал Монат, указав куда-то вверх длинным тонким пальцем, у которого вместо ногтя была толстая хрящевая подушечка. - Если прищурившись внимательно посмотреть в этом направлении, то можно увидеть ещё одно, кроме солнца, небесное тело. И это не Луна.

Бартон, пристроив цилиндр на плечо, прикрыл глаза ладонью от яркого солнечного света и стал смотреть в указанном направлении. Он едва разглядел светящееся тело размером в восьмую часть полной Луны. Опустив руки, он спросил:

- Это звезда?

- Думаю, что да. - Монат кивнул совсем по-человечески. Мне кажется, и в других местах на небе можно увидеть слабо светящиеся тела, но полной уверенности у меня нет. Когда наступит ночь, узнаем, насколько верны наши предположения.

- А как вы думаете, где же мы находимся?

- Откуда мне знать. - Монат махнул в сторону солнца. - Сейчас оно поднимается. Но затем будет опускаться и наступит ночь. Думаю, не мешало бы подготовиться к приходу ночи и ... к другим событиям. Сейчас тепло и становится ещё теплее, а ночью может стать холодно, и, кроме того, может пойти дождь. Поэтому не мешало бы соорудить какое-нибудь убежище. А также подумать о пропитании. Хотя мне почему-то кажется, что эта штука, - он показал на цилиндр, - накормит нас.

- Почему вы так думаете?

- Я заглядывал вовнутрь. Там есть тарелки и чашки, сейчас, правда, пустые, но очевидно созданные для того, чтобы наполняться едой.

Преследовавшее Бартона ощущение нереальности несколько ослабло. Это существо - этот таукитянин! - рассуждает столь прагматично, столь осмысленно, что это стало той отмелью, на которую Бартон мог бросить якорь своих чувств, пока их не унесло прочь. И, несмотря на отвратительную чуждость этого создания, от него веяло дружелюбием и искренностью, согревая Бартону душу. Кроме того, существо, являющееся представителем цивилизации, способной одолеть многие миллиарды километров межзвёздного пространства, несомненно, должно обладать ценными знаниями и способностями.

Постепенно от толпы начали отделяться и другие люди. К ним медленно брела группа из примерно десяти мужчин и женщин. Одни из них разговаривали, другие молча брели, широко раскрыв глаза. Было не похоже, чтобы они двигались с какой-то определённой целью. Их просто несло как облачко, влекомое ветром. Оказавшись рядом с Бартоном и Монатом, они остановились.

Внимание Бартона привлёк мужчина, шедший в хвосте группы. Монат, конечно же, человеком не был, а этот парень был чем-то вроде прачеловека. Он был полутораметрового роста, приземистый и очень мускулистый. Голова его была выдвинута вперёд на наклонной и очень могучей шее. Лоб был низким и скошенным. Череп - узким и продолговатым. Из-под огромных мохнатых век выглядывали тёмно-коричневые глаза. Нос выглядел комком плоти, окружившем ноздри. Выпирающие кости челюстей выворачивали наружу тонкие губы. Когда-то на нём, наверное, было столько же волос, как и на любой обезьяне, но сейчас, подобно всем остальным, он был полностью лишён волосяного покрова. Создавалось впечатление, что его руки могут выжать воду даже из камня - настолько несокрушимой выглядела его мощь.

Он непрерывно оглядывался, как бы опасаясь, что сзади кто-то может наброситься на него. Люди отходили, когда он к ним приближался.

Однако, какой-то мужчина подошёл к нему и заговорил по-английски. Было очевидно, что он и не лелеял мысли о том, что будет понят. Роль здесь играл, как понял Бартон, дружеский тон голоса. Но всё же неандерталец по-прежнему продолжал нервничать.

Подошедший к нему был мускулистым юношей более ста восьмидесяти сантиметров ростом. Когда его лицо было обращено к Бартону, оно казалось красивым. В профиль же оно оказалось до смешного плоским. Глаза его были зелёными.

Юноша опять заговорил. Услышав новые слова, предчеловек слегка отскочил в сторону и посмотрел на улыбающегося человека из-под низких, выдающихся вперёд надбровий. Затем и сам улыбнулся, обнажая огромные жёлтые зубы, и заговорил на незнакомом для Бартона языке. Предчеловек указал на себя и произнёс приблизительно следующее: "Каззинтунтруалбемз". Позднее Бартон выяснил, что это было его имя, означавшее "Человек, который убил длиннозубого".

Подошедшая группа состояла из пяти мужчин и четырёх женщин. Двое из мужчин знали друг друга в своей земной жизни, и один из них был женат на одной из присутствующих здесь женщин. В большинстве своём группа состояла из итальянцев и сербов, живших в Триесте в 90-х годах XIX века.

- Послушайте, - обратился Бартон к человеку, пытавшемуся заговорить с неандертальцем по-английски. - Подойдите сюда. Как вас зовут?

Мужчина нерешительно приблизился к нему и произнёс с ярко выраженным акцентом жителя среднезападных штатов:

- Вы ведь англичанин?

Бартон протянул руку.

- Да. Меня зовут Бартон.

Тот приподнял лишённые волос брови.

- Бартон? - он наклонился вперёд и уставился Бартону в лицо. - Затрудняюсь сказать... Этого не может быть... - затем он выпрямился. - Меня зовут Питер Фригейт. ФРИГЕЙТ.

Он огляделся, а затем сказал ещё более рассеяно:

- Затруднительно сказать что-либо определённое. Все просто потрясены, вы и сами это видите. У меня ощущение, будто я распался на отдельные части. Но... вот мы все здесь... снова живы... снова молоды... и вроде не в аду... во всяком случае, пока что. Родился я в 1916 году, а умер в 2008... из-за того, что натворил этот проклятый пришелец... Конечно, лично его я не виню в этом... он только защищался, вы же знаете...

Голос Фригейта перешёл при этом в шёпот. Он нервно улыбнулся Монату.

- Вы знакомы с ним? - спросил Бартон, кивая в сторону Моната.

- Не совсем, - после недолгой заминки ответил Фригейт. - Я видел его по телевидению и очень хорошо знаю его историю.

Он протянул руку так, будто не ожидал, что она будет принята. Монат улыбнулся и пожал её.

- Мне кажется, совсем не плохо бы было держаться вместе. Возможно, нам понадобиться защищаться.

- Зачем? - спросил Бартон, хотя причина этого была ему совершенно ясна.

- Ну, вы же знаете, насколько низки люди в своём большинстве, - сказал Фригейт. - Едва они освоятся с тем, что воскрешены, как тут же начнётся борьба за женщин, за еду и вообще за всё, продиктованное прихотью. И я полагаю, нам не помешало бы подружиться с этим то ли неандертальцем, то ли каким-то другим нашим предком, каким бы интеллектом он ни обладал - в драке он будет просто незаменим.

Казз, как его звали впоследствии, казалось так и рвался, чтобы его приняли в группу, но в то же время становился подозрительным, когда кто-то оказывался к нему слишком близко.

Мимо них пробрела женщина, беспрерывно бормоча себе под нос по-немецки:

- ...Боже мой! Что я сделала такого, что Ты обиделся... Какой-то мужчина, размахивая кулаками, кричал на иврите:

- Борода! Моя борода!

Кто-то другой кричал по-сербски, показывая на свои половые органы:

- Меня сделали евреем! Подумать только! Евреем! Нет, я этого не вынесу!

Бартон дико оскалился и произнёс:

- Этому человеку и в голову не пришло, что его, возможно, сделали магометанином или австралийским аборигеном, а то и древним египтянином! Ведь эти народы тоже практиковали обрезание.

- А что он говорит? - поинтересовался Фригейт. Бартон перевёл и он рассмеялся.

Мимо них пробежала какая-то женщина, трогательно пытаясь прикрывать руками лобок и груди, и бормоча при этом:

- Что они обо мне подумают? О, Боже! Что они подумают...

Рядом прошли мужчина и женщина, разговаривая между собой по-итальянски так громко, словно были разделены широкой автострадой.

- Не может быть, чтобы мы находились на небе... Я знаю, Боже мой, знаю! Я видела здесь Джузеппе Змеини, а ты сам знаешь, какой он порочный человек... Ему следовало бы гореть в адском пламени! Я знаю... знаю. Он обкрадывал казну, был завсегдатаем борделей, часто напивался до чёртиков... а теперь он здесь... Здесь!.. Я знаю... знаю...

Молодая девушка выкрикивала по-немецки на бегу:

- Папа! Папа! Где ты? Это я, твоя дорогая Хельда!

Какой-то мужчина на ходу сердито скосился на них, не переставая повторять по-венгерски:

- Я ничуть не хуже, чем другие, и наверняка лучше многих. И за что же, Господи, ты поместил меня вместе с ними в ад?

Какая-то женщина вопила, причитая:

- Я потратила на них всю свою жизнь, всю свою жизнь. Я всё делала ради них, и вот теперь я здесь...

Один мужчина, как кадилом размахивая перед собой цилиндром, призывал:

- Следуйте за мною в горы! Идите за мной! Мне открылась истинна, люди добрые! Идите за мной! Там мы будем в безопасности, как у Бога за пазухой! Не верьте обману зрения вокруг вас! Идите за мной! Я раскрою ваши глаза!

Прочие люди тоже несли всякую чушь или молчали, плотно сжав губы, как бы опасаясь выпустить наружу то, что кипело у них внутри.

- Пройдёт ещё какое-то время, прежде чем все успокоятся, - заметил Бартон. Но сам-то он чувствовал, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем этот мир для него станет реальностью.

- Но истину они, возможно, так и не познают, - сказал Фригейт. - Им не была известна Истина - с большой буквы - на Земле, так почему же они должны познать её здесь? И что даёт основания полагать, что здесь нам станет доступно Откровение?

Бартон пожал плечами и сказал:

- Не знаю. Но в любом случае, нам надо выяснить, каково это место, в которое мы попали, и как выжить в этих новых условиях. Успех сопутствует тому, кто ищет. Да осилит дорогу идущий!

Он махнул рукой в сторону реки.

- Обратили внимание на эти каменные грибы? Кажется, они размещены через каждые полтора километра. Интересно, для чего они предназначены?

- Если внимательно присмотреться к ближайшему, - заметил Монат, - то видно, что его верхняя поверхность имеет около семисот отверстий. Они такого же диаметра, что и основания наших цилиндров, так что их, видимо, можно вставлять в эти отверстия. В центральном отверстии каждого гриба как раз и находятся такие цилиндры. Мне кажется, что если мы обследуем один из этих цилиндров, то сможем выяснить назначение остальных. Полагаю, что он помещён туда для того, чтобы и мы поступили так же со своими.

5

К ним приблизилась превосходно сложенная женщина среднего роста. В обрамлении волос её лицо было бы прелестным. У неё были большие тёмные глаза, и она не пыталась прикрывать свою наготу руками. Бартона, однако, ничуть не возбуждало зрелище обнажённого женского тела. Сейчас все его чувства были притуплены. Она обратилась к ним с хорошо модулированным оксфордским акцентом:

- Прошу извинить меня, джентльмены, но я никак не могла не подслушать вас. Вы здесь единственные, кто говорит по-английски. Сама я англичанка и ищу защиты. Поэтому отдаю себя на вашу милость.

- К вашему счастью, мадам, - Бартон отвесил поклон, - вы обратились как раз по адресу. Во всяком случае, говоря от своего имени, могу вас заверить, что вам будет оказана любая посильная для меня защита. Хотя будь я таков, как многие из знакомых мне английских джентльменов, вы бы, возможно, весьма скоро раскаялись в своём поступке. Кстати, этот джентльмен - не англичанин. Он - янки.

Было что-то странное в том, как спокойно разговаривал он в этот день, когда все вокруг кричали и стонали и вся долина была заполнена голыми, как новорожденные, людьми, начисто лишёнными волос.

Женщина протянула Бартону руку.

- Меня зовут миссис Харгривс.

Бартон взял её руку и поцеловал. При этом он ощущал себя страшно глупым, но в то же время этот жест укрепил в нём уверенность, что он в здравом уме. Если возможно будет сохранить правила хорошего тона, то будет возможным сохранить и нормальный уклад жизни.

- Бывший капитан сэр Ричард Френсис Бартон, - отрекомендовался он, слегка улыбнувшись при слове "бывший".

Она испуганно убрала руку, но затем снова протянула её.

- Вы, возможно, слышали обо мне?

- Да, я слышала о вас, сэр Ричард.

- Не может быть! - раздался чей-то возглас совсем рядом.

Бартон оглянулся и посмотрел на Фригейта, который раньше вёл себя вполне спокойно.

- Почему "не может быть"? - спросил он недоумённо.

- И в самом деле Ричард Бартон! - убедился Фригейт. - Да, однако, совершенно без волос...

- Да-а-а? - произнёс Бартон нараспев.

- Да! - кивнул Фригейт. - Точно такой, как в книгах.

- Это вы о чём?

Фригейт сделал глубокий вздох.

- Пожалуйста, не спрашивайте меня больше ни о чём, мистер Бартон. Я вам сам позже объясню. Поймите только, что в настоящий момент я очень сильно потрясён. Возможно, даже лишился рассудка. Впрочем, это вы и так, наверное, заметили.

Он внимательно посмотрел на миссис Харгривс, покачал головой, затем произнёс:

- Вас ведь зовут Алиса?

- Да, конечно, - кивнула женщина и улыбнулась, от чего стала ещё красивей несмотря на отсутствие волос. - А откуда вам это известно? Разве я с вами встречалась? Нет... Я вас не знаю.

- Вы - Алиса Линдсделл Харгривс?

- Да!

- Мне нужно сесть, - сказал американец. Он подошёл к дереву и уселся, облокотясь спиной о ствол. Глаза его блестели.

Очевидно, это последствия потрясения, подумал Бартон. По-видимому, и от других следует ожидать подобного поведения и бессвязной речи. Возможно, что и его собственное поведение тоже будет в некоторой степени бессмысленным. Самое важное сейчас - найти кров и пищу и разработать план совместной защиты.

Бартон представился остальным членам группы, поговорив с ними по-сербски и по-итальянски. Когда он предложил собравшимся спуститься к самой реке, никто не возразил.

- Уверен, что всех вас мучает жажда, - сказал он. - Кроме того, надо бы обследовать каменный гриб.

Все они побрели вслед за ним к прибрежной низменности. Повсюду вокруг них люди ходили взад-вперёд или просто сидели на траве. Они прошли мимо громко спорящей пары с раскрасневшимися от пыла лицами. Очевидно, когда-то это были муж и жена, и теперь они возобновили спор, который вели всю свою прошлую жизнь. Мужчина вдруг развернулся и зашагал прочь. Жена остолбенело смотрела на него, не веря своим глазам, а затем с криками бросилась следом. Он обернулся и отшвырнул её столь яростно, что она упала на траву, и быстро затерялся в толпе. Женщина поднялась и принялась бродить, не переставая выкрикивать его имя и угрожая устроить скандал, если он сейчас же не вернётся.

На мгновение Бартон вспомнил о своей собственной жене, Изабелле. Он не заметил её в этой толпе, но это вовсе не означало, что её здесь не было. Она, должно быть, станет искать его и не успокоится, пока не найдёт.

Сквозь толпу он протиснулся к самому берегу, опустился на колени и зачерпнул ладонями воду. Она была холодной и чистой, и действовала освежающе. Сразу же появилось ощущение, что его желудок совершенно пустой. Утоление жажды пробудило чувство голода.

- Воды Реки Жизни, - проговорил Бартон. - Стикса? Леты? Нет, конечно же, не Леты. Кое-что из своего земного существования я ещё помню.

- А мне хотелось бы кое-что позабыть! - чуть ли не выкрикнул Фригейт.

Алиса Харгривс посмотрела на своего соотечественника Бартона, затем на янки Фригейта, пожала плечами и тоже опустилась на колени возле самой воды. Пила она, опираясь на одну руку и то опуская, то поднимая из воды другую. У неё на самом деле отличная фигура, отметил про себя Бартон. Интересно, будет ли она блондинкой, когда отрастут волосы, если вообще отрастут? Возможно, Те, кто поместил их сюда, намеренно сделали их навечно безволосыми по одним только Им известной причине.

Утолив жажду, они взобрались на верхнюю поверхность ближайшего к ним грибообразного строения из неполированного гранита, испещрённого крупными красными вкраплениями. На плоской поверхности было порядка семисот круглых выемок, образующих что-то около пятидесяти концентрических окружностей. В центральной выемке находился цилиндр. Его внимательно изучал темнокожий человечек с большим носом и скошенным подбородком. Когда они приблизились к нему, он поднял голову и улыбнулся.

- Не открывается, - сказал он по-немецки. - Возможно, откроется позже. Наверняка он помещён сюда для того, чтобы показать, что нам следует сделать со своими цилиндрами.

Он назвался Львом Руахом, и после того, как Бартон, Фригейт и Харгривс представились, тут же переключился на сильно акцентированный английский.

- Я был атеистом, - произнёс он, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. - Что же делать теперь - не знаю! Это место - страшное потрясение, как для атеиста, так и для верующих, рисовавших загробную жизнь совершенно иначе. Ну что ж, значит, я был не прав, и далеко не в первый раз.

Он самодовольно хихикнул и обратился к Монату:

- А вас я узнал сразу. Вам повезло, что вы воскресли среди людей, живших в основном в девятнадцатом веке. Иначе вас давно бы линчевали.

- За что же? - удивился Бартон.

- Он умертвил всё человечество, - вставил Фригейт. - Во всяком случае, мне кажется, что именно он.

- Это сделало сканирующее устройство, - печально кивнул таукитянин. - Оно было настроено только на вид "гомо сапиенс". Весь остальной животный мир Земли остался нетронутым. Кроме того, это устройство не должно было истребить всё человечество. Через некоторое время оно должно было прекратить свою работу. К несчастью, это время довольно велико. Поверьте, друзья мои, мне вовсе не хотелось совершать этого. Вы представить себе не можете, скольких мучений мне стоило принятие решения о нажатии на кнопку. Но я был вынужден защищаться и защищать свой народ. Меня вынудили пойти на это преступление.

- Началось это всё, когда Монат отвечал на вопросы во время прямой телевизионной передачи, - пояснил Фригейт, заметив недоумение Бартона. - К несчастью, Монат неосторожно проговорился. Он сказал, что их учёные располагают знаниями и возможностями для предотвращения старости. Пользуясь таукитянской техникой, человек мог бы жить, теоретически, вечно. Но этими знаниями не пользовались - они были строго секретны. Берущий интервью спросил, можно ли применить эту технику к обитателям Земли. Монат ответил, что нет причин, препятствующих этому, но его народу отказано в вечной молодости из самых благих побуждений, и эти же побуждения должны распространяться и на землян. Только в этот момент правительственный цензор осознал, что произошло, и отключил передачу. Но было уже поздно.

- После этого, - продолжил объяснение Лев Руах, - американское правительство сообщило, что Монат неверно понял вопрос и его плохое знание английского языка привело к тому, что он неверно выразился. Но было уже поздно. Американцы, как и весь остальной мир, требовали, чтобы Монат открыл им секрет вечной молодости.

- А этого секрета у меня не было, - кивнул Монат. - И ни у одного из членов нашей экспедиции. Даже на моей планета этой тайной владеют считанные люди. Но мои правдивые заверения не имели никакого успеха. Люди считали, что я лгу. Поднялось волнение, толпа смяла охрану нашего корабля и ворвалась в звездолёт. Мои друзья, пытавшиеся образумить толпу, были разорваны на куски на моих глазах. Какое там "разум"! Но последующие мои действия были продиктованы не жаждой мщения. Мною руководили совсем другие побуждения. Я был уверен, что независимо от того, всех нас убьют или нет, правительство США возьмёт ситуацию под свой контроль и наш корабль окажется в полном распоряжении землян. Учёным понадобится не так уж много времени, чтобы разобраться в принципах работы двигателей, а чтобы узнать секрет долголетия, земляне не остановятся ни перед чем, включая и вторжение на нашу планету. Поэтому, чтобы отбросить земную цивилизацию на сотни или даже тысячи лет назад - а эту страшную вещь я должен был сделать, чтобы спасти свой родной мир - я дал команду сканирующему устройству выйти на околоземную орбиту. Я бы не сделал это, будь у меня возможность добраться до кнопки, уничтожающей наш корабль, но в штурманскую я проникнуть не мог, и поэтому активизировал сканирующее устройство. Через несколько мгновений после этого толпа ворвалась в каюту, в которой я укрывался. Больше я ничего не помню...

- Я лежал в больнице в Западном Самоа, - сказал Фригейт, - умирая от рака. Меня утешала мысль, что возможно, хотя и не обязательно, могила моя окажется рядом с прахом Роберта Льюиса Стивенсона - ведь я, всё же, перевёл на самоанский язык "Илиаду" и "Одиссею"... Начали появляться сообщения, что люди мрут по всему миру. Роковой конец стал неизбежным. Таукитянский спутник излучал что-то, что валило людей с ног. Последнее, что я слышал, - что США, Англия, Россия, Китай, Франция и Израиль, все эти страны запустили ракеты, чтобы уничтожить спутник. По расчётам учёных, он должен был пройти над нашим островом через несколько часов. Волнение стало для меня слишком сильным, если учесть моё плачевное состояние, и я потерял сознание. Вот и всё, что я помню.

- Перехват не удался, - угрюмо произнёс Руах. - Сканирующее устройство уничтожало ракеты, как только они пытались к нему приблизиться.

Бартон подумал, что ему не помешало бы узнать много из того, что произошло в мире после 1890 года, но сейчас было не слишком подходящее для этого время.

- Предлагаю всем прогуляться на холмы, - сказал он. - Нужно узнать, что за растительность там имеется и как её можно использовать. К тому же, если там есть какие-либо твёрдые камни, хотя бы вроде кремния, мы сможем обзавестись оружием. Этот парень из каменного века наверняка хорошо знаком с обработкой камня. Он бы смог нас этому поучить.

Пока они пересекали равнинную часть долины реки, к их группе присоединилось ещё несколько человек. Среди них была небольшая девочка, лет семи, с прелестным личиком и тёмно-голубыми глазами. Она трогательно смотрела на Бартона, пока он на двадцати языках спрашивал её, есть ли поблизости кто-нибудь из её родственников. Ответила она на языке, который никому из присутствующих знаком не был. Общими усилиями группы они перепробовали: все известные им языки - почти все европейские и многие афро-азиатские - но усилия были тщетными.

Когда с ней говорил Фригейт, знавший шотландский и немножко валлийский, глазёнки девчушки расширились, но затем она помрачнела. Казалось, что слова Фригейта ей чем-то знакомы, что-то напоминают, но не в такой степени, чтобы она могла понимать сказанное.

- Судя по всему, - произнёс Фригейт, поднимаясь с корточек, - она, вероятно, из древних кельтов. Вы обратили внимание, что в её речи часто повторяется что-то похожее на "гвенафра"? Может, это её имя?

- Ну ничего, мы научим её английскому! - утвердительно произнёс Бартон.

- И отныне будем звать её Гвенафрой.

Он взял ребёнка на руки, и они двинулись дальше. Девочка заплакала, но освободиться не пыталась. Этот плач, очевидно, был следствием избавления от почти невыносимого напряжения, которым она была до этого охвачена. Она плакала от радости, что нашла какую-то защиту. Бартон склонил голову и уткнулся в её плечико - ему не хотелось, чтобы другие видели слезы на его глазах.

В месте, где равнина кончалась, и начинались холмы, сразу же, как будто была проведена черта, низкая трава исчезала и начиналась высокая и жёсткая растительность высотой почти до пояса. Кроме того, здесь росли корабельные сосны, развесистые дубы, тисовые деревья, покрытые наростами, а чаще всего попадался бамбук, разновидностей которого было огромное количество. Здесь были виды бамбука с тонкими стеблями высотой всего в полметра, но попадались и гигантские разновидности пятнадцатиметровой высоты. Многие деревья были увиты лианами, обвешанными зелёными, синими, оранжевыми и красными цветами.

- Из бамбука можно сделать древки для копий, - сказал Бартон, - трубки для питья воды из реки, корзины. Его можно использовать для постройки домов, изготовления мебели, лодок, древесного угля, из которого можно будет впоследствии делать порох. А молодые стебли некоторых видов вполне можно употреблять в пищу. Но сначала нужно найти камни для изготовления орудий, которыми мы сможем рубить и обрабатывать древесину.

По мере приближения гор высота холмов и их крутизна увеличивались. Первые три километра маршрута они преодолели довольно быстро, а потом ещё километров двенадцать тащились, как гусеницы, пока не уперлись в гору, вздымавшуюся крутым, почти отвесным, склоном, сложенным из какой-то темно-синей вулканический породы, на которой попадались огромные сине-зелёные пятна лишайника. Определить её высоту было невозможно, но Бартон подумал, что сильно не ошибётся, если оценит её в шесть тысяч метров. Насколько можно было судить об этом из долины, обозревая её сверху донизу, она была неодолимым препятствием.

- Вы обратили внимание на полное отсутствие животных? - спросил Фригейт. - Даже ни единого насекомого!

- Сланец! - воскликнул Бартон, подойдя к груде каменных обломков и подняв зеленоватый булыжник размером с кулак. - Если его здесь достаточно, мы сможем изготовить ножи, скребки, наконечники для копий, топоры, а с их помощью построим дома, лодки и многое другое.

- Орудия и оружие нужно чем-то прикреплять к деревянным рукояткам, - заметил Фригейт. - Чем же мы воспользуемся в качестве верёвки?

- Мы можем использовать человеческую кожу, - ответил Бартон. Присутствующие, казалось, были ошеломлены. Бартон издал странный клекочущий смешок, совсем неуместный для мужчины его комплекции, и произнёс:

- Если нам придётся убивать для самозащиты или нам повезёт наткнуться на труп, который столь любезно подготовит для нас какой-нибудь убийца, то мы будем круглыми дураками, если не воспользуемся тем, в чём страшно нуждаемся. Однако если кто-то из вас чувствует себя настолько готовым к самопожертвованию, что может предложить свою кожу на благо группы - то пожалуйста! Мы всегда будем с благодарностью вспоминать, что вы сделали это по своей собственной воле!

- Вы, конечно же, шутите, - усмехнулась Алиса Харгривс. - Но должна сказать вам, что такие шуточки мне не нравятся!

- Когда вы познакомитесь с ним поближе, миссис Харгривс, - заметил Фригейт, - уверен, что вы сможете выслушать и гораздо более мерзкие вещи. Но на чём была основана его уверенность он, однако, не объяснил.

6

Бартон внимательно обследовал скальные породы у подножия горы. Зернистый сине-чёрный камень, из которого состояла сама гора, был одной из разновидностей базальта. На поверхности почвы попадались куски сланца, такие же куски валялись и на обнажениях скальных пород у основания горы. Создавалось впечатление, что они, возможно, свалились с какого-то уступа, находящегося выше, и поэтому гора, может быть, не была единым куском базальта. Пользуясь куском сланца, имевшим острый край, он соскрёб пятно лишайника. Порода под ним походила на зеленоватый доломит. По-видимому, сланец был одного происхождения с доломитом, хотя не было никаких следов его разрушения или признаков выходящей жилы.

Лишайник был похож на один из земных, растущий на старых костях, включая и черепа, и поэтому, согласно теории восточной медицины, мог быть лекарством от эпилепсии и применяться в целительной мази для ран.

Постучав камнем о камень, и внимательно послушав их звук, Бартон возвратился к группе, окружившей неандертальца и янки, присевших на корточки спиной друг к другу, обрабатывая куски сланца. Оба занимались высеканием грубых ручных топоров. Пока остальные наблюдали за их действиями, они сделали уже шесть таких орудий. Оба взяли по крупному куску сланца и разбили его на две части молотком, в качестве которого использовался более крупный кусок этого же минерала. Затем, потихоньку поворачивая камень, они били по нему другим. Так они работали до тех пор, пока у каждого не стало по двенадцать лезвий, два человека, один из которых - живший за сто тысяч, если не больше, лет до рождества Христова, другой - рафинированный продукт человеческой эволюции, гражданин высочайшей в технологическом отношении земной цивилизации, и к тому же, по его же словам, один из последних людей на Земле.

Внезапно Фригейт дико взвыл, подскочил и начал прыгать, держась за большой палец правой руки - один из его ударов пришёлся мимо. Казз осклабился. Он тоже поднялся, а затем своей удивительной походкой вразвалку направился к зарослям. Вернулся он через несколько минут с шестью остроконечными бамбуковыми палками и несколькими с тупыми концами. Он сел и занялся одной из палок - расщепил её конец, вставил в него треугольный заострённый конец топора и привязал топор каким-то длинным травянистым стеблем.

Через полчаса группа была вооружена ручными каменными топорами с бамбуковыми рукоятками, ножами и копьями, как с деревянными остриями, так и с каменными наконечниками.

К этому времени рука Фригейта уже перестала болеть и кровотечение остановилось. Бартон поинтересовался, как получилось, что он оказался столь искусен в обработке камня.

- Я был антропологом-любителем, - пожал плечами янки. - У нас была большая группа людей - относительно большая - умевших изготовлять орудия и оружие из камня. Это было наше хобби. Кое-кто из нас достиг в этом некоторого совершенства, хотя не думаю, что кто-либо из моих современников смог бы превзойти в искусности и скорости этого специалиста из неолита. Ведь тогда люди занимались этой работой всю их не очень долгую жизнь. Однако, и мы кое-что умели и к тому же знали кое-что о выделке бамбука. Я рад, что хотя бы этим могу быть полезным группе.

Они двинулись обратно к реке, затем ненадолго остановились на вершине одного из высоких холмов. Солнце было уже почти над головой. В обе стороны простиралась река. Хорошо была видна местность и по другую её сторону. Хотя было слишком далеко, чтобы разглядеть фигурки отдельных людей по другую сторону потока почти полуторакилометровой ширины, но отчётливо виднелись стоявшие и там грибовидные сооружения. Характер рельефа и растительность были такими же, как и на их стороне. Сначала шла низменность шириной километра в полтора, затем несколько километров холмов, а дальше - отвесная круча неодолимого черно-сине-зеленого гребня.

Протяжённость долины на юг и на север была километров по пятнадцать - далее река заворачивала и терялась из виду.

Восход солнца здесь должен быть поздним, а закат - ранним, - сказал Бартон. - Так что все дела нужно успевать заканчивать засветло.

В это мгновение все в долине подскочили, а многие испустили крик. Над верхушкой каждого каменного строения появилось голубое пламя высотой метров в шесть-семь, и затем исчезло. Ещё через несколько секунд до них докатились раскаты грома, ударились о гору позади них и отдались гулким эхом.

Бартон подхватил на руки девчушку и начал вприпрыжку спускаться с холма. И хотя ему приходилось время от времени замедлять шаг, чтобы перевести дыхание, чувствовал он себя превосходно. Уже много лет ему не приходилось пользоваться своими мышцами с такой расточительностью. Ему даже не хотелось останавливаться, он упивался вновь обретённым ощущением силы. Ему почти не верилось, что совсем недавно на его ногах были опухшие вены и чёрные тромбы, а стоило ему подняться на несколько ступенек, как сердце начинало бешено колотиться.

Они уже спустились на равнину, но Бартон продолжал бежать трусцой, потому что заметил возле одного из грибовидных сооружений большое скопление народа. Ругаясь и толкаясь, он прокладывал себе путь. На него бросали преисполненные злобой взгляды, но никто не пытался в свою очередь отпихнуть его. Внезапно он оказался в свободном пространстве возле самого гриба и увидел то, что так взволновало всех. И не только увидел, но и почуял.

- О, Боже! - бежавший сразу же за ним Фригейт схватился за живот.

Бартон на своём веку повидал многое, и вызывающие ужас зрелища действовали на него слабо. К тому же он научился отстраняться от реальности, когда горе или мучения становились невыносимыми. Сделать это ему удавалось одним усилием воли, и обычно это происходило автоматически. На этот раз процедура переключения совершилась машинально.

Труп лежал на боку, и половина его находилась под шляпкой гриба. Кожа мертвеца сгорела почти полностью, обнажив обуглившиеся мышцы. Нос, уши, пальцы, половые органы либо полностью сгорели, либо стали бесформенными головешками.

Какая-то женщина, стоя рядом с ним на коленях, по-итальянски бормотала молитву. Её большие чёрные глаза были бы красивыми, если бы не покраснели от слез. Её хорошенькая фигура при других обстоятельствах завладела бы его вниманием.

- Что произошло? - спросил он.

Женщина прекратила причитания, взглянула на него, поднялась на ноги и очень тихо заговорила:

- Отец Джузеппе облокотился на этот камень, сказав, что страшно голоден. И ещё сказал он, что не видит смысла воскресить только для того, чтобы потом уморить с голоду. Я сказала ему на это, что мы не умрем, что как это можно? Раз нас подняли из мёртвых, то должны о нас позаботиться. Но отец Джузеппе ответил, что если мы в аду, то заботиться о нас никто не будет. Мы останемся здесь обнажёнными и голодными во веки веков! Я попросила его не богохульствовать, потому что ему это пристало в последнюю очередь. Но он сказал, что всё оказалось на самом деле совсем не так, как он втолковывал каждому на протяжении сорока лет, а затем... затем...

Прождав несколько секунд, Бартон спросил:

- Что же ... затем?

- Отец Джузеппе сказал, что здесь нет никакого адского огня, и что лучше бы здесь была Гиена Огненная, чем смерть от голода. И сразу же после этих слов вспыхнуло пламя и охватило его. Звук был такой, будто взорвалась бомба, затем он упал, уже мёртвый. Сгорел почти дотла. Это так ужасно, так ужасно...

Бартон подошёл к трупу с наветренной стороны, но даже здесь зловоние было тошнотворным. И не столь запах, сколь сама идея смертности огорчала его. Всего полдня прошло после Воскрешения, а вот человек уже лежит мёртвым! Означает ли это, что жизнь после Воскрешения столь же уязвима перед лицом смерти, как и жизнь земная? Если это так, то тогда какой же во всём этом смысл? Это дискредитирует саму идею воскрешения.

Попытки Фригейта облегчить свой и без того пустой желудок прекратились. Бледный и трясущийся, он подошёл к Бартону, стараясь держаться к мертвецу спиной.

- Надо бы как-нибудь избавиться от этого, - сказал он, тыча большим пальцем через плечо.

- Пожалуй, да, - спокойно согласился Бартон. - Жаль только, что кожа его испорчена.

Он ухмыльнулся американцу, отчего тот ещё больше побледнел.

- Возьмитесь вот здесь, - сказал Бартон. - Берите его за ноги, а я возьмусь с другого конца. Кинем труп в реку.

- В реку? - переспросил Фригейт.

- Да. Конечно, если хотите, можете отнести его в холмы и выкопать там могилу для захоронения.

- Не могу, - Фригейт качнул головой и отошёл прочь. Бартон презрительно посмотрел ему вслед и махнул рукой Каззу. Неандерталец хмыкнул и подошёл к трупу своей характерной походкой, ступая на боковые стороны ступней. Он наклонился, и прежде чем Бартон успел схватиться за обугленные головешки ног, поднял тело над головой, сделал несколько шагов по направлению к воде и бросил труп в реку. Течение тут же подхватило тело и потащило вдоль берега. Казз, решив, что этого мало, вошёл по пояс в воду и, наклонившись, оттолкнул труп как можно дальше от берега.

Алиса Харгривс с ужасом наблюдала за происходившем. С дрожью в голосе она сказала:

- Но это же та же самая вода, которую мы пьём!

- Река выглядит достаточно большой, чтобы самой себя очищать, - заметил Бартон. - Во всяком случае, у нас есть более серьёзные поводы для беспокойства, чем надлежащие санитарные условия.

Он повернулся в ответ на прикосновение Моната, который указывал на реку. В том месте, где находился труп, вода вскипала и бурлила. Поверхность реки внезапно вспороли серебристые спины, покрытые белыми плавниками.

- Похоже, леди, что ваше беспокойство о заражении воды было напрасным, - сказал Бартон, показывая на водное пиршество. - В реке есть пожиратели падали. Интересно... Что? Интересно, безопасно ли в ней плавать. Как вы думаете?

Алиса пожала плечами. Неандерталец поспешил выбраться из воды. Он встал возле Бартона, стряхивая воду с безволосого тела и скаля в улыбке огромные зубы. Сейчас он был ужасающе уродлив. Но у него были знания первобытного человека, знания, нужные в примитивных условиях. И чертовски приятно было бы стоять рядом с ним в сражении. Несмотря на небольшой рост, у него были невообразимо могучие мускулы. Было ясно, что по какой-то причине он привязался к Бартону, которому это было приятно. Ему было лестно, что дикарь своими дикарскими инстинктами подспудно "знал", что он, Бартон, именно тот человек, за которым следует идти, если хочешь здесь выжить. Более того, не совсем человек, он лучше чувствовал движения души, будучи ближе к животным, чем к человеку. Именно поэтому он так быстро разобрался в его хорошо развитых психических способностях и потому впредь будет ощущать его близкое родство, даже несмотря на то, что Бартон, в отличие от него самого, является "гомо сапиенсом".

Но затем Бартон напомнил себе, что его репутация человека, наделённого сверхъестественными психическими способностями, создана им же самим, а на самом деле он наполовину шарлатан. Он так часто говорил о своих способностях и так часто слышал о них, особенно от своей жены, что уже сам стал верить в это. Но всё же, вспомнил он, были мгновения, показывающие, что его "способности" были фальшивыми лишь наполовину.

Он был всё же талантливым гипнотизёром и верил, что глаза его излучают особую экстрасенсорную силу, когда он хочет добиться чего-либо от других. Возможно, именно это и привлекало к нему этого предчеловека.

- Камень выделил чрезвычайно большое количество энергии, - сказал Лев Руах. - Должно быть, в виде электричества. Но для чего? Не может быть, чтобы этот разряд энергии был бесцельным.

Бартон осмотрел грибообразный камень. Серый цилиндр в центральной выемке, казалось, не был повреждён разрядом. Он притронулся к камню. Тот оказался не теплее, чем можно было ожидать от нагрева на солнце.

- Не трогайте! - воскликнул Лев Руах. - Возможно, следующий... - он осёкся, увидев, что его предупреждение запоздало.

- Следующий разряд? - спросил Бартон. - Не думаю. Во всяком случае, не сразу. Возможно, через некоторое время. А этот цилиндр был оставлен здесь, чтобы с его помощью мы могли что-то узнать.

Он оперся рукой на верхний край грибообразного сооружения и прыгнул. Он очутился на шляпке гриба с лёгкостью, которая невообразимо обрадовала его. Уже много лет он не ощущал себя таким молодым и сильным. И таким голодным!

Несколько человек в толпе закричали ему, чтобы он скорее прыгнул с камня, пока не вспыхнуло снова голубое пламя. Некоторые смотрели на него с надеждой, что следующий разряд сметёт его. Большинство же было довольно, что позволило ему рисковать вместо себя.

Абсолютно ничего не произошло, хотя он вовсе не был уверен, что всё кончиться для него благополучно. Своими босыми ступнями он ощущал приятную теплоту камня. Он подошёл к цилиндру и засунул пальцы под ободок его крышки. Крышка с лёгкостью открылась. Сердце возбуждённо забилось, когда его взгляд упал вовнутрь. Он ждал чуда, и чудо произошло! На полочках внутри цилиндра стояли шесть сосудов, и все они были полны.

Он помахал рукой своей группе, чтобы они поднялись к нему. Казз легко вспрыгнул на шляпку гриба. Фригейт, почти оправившийся от приступов тошноты, тоже с гимнастической лёгкостью взлетел наверх. Было бы у него поменьше щепетильности, цены бы ему не было, отметил Бартон. Фригейт повернулся и, подав руку, помог Алисе Харгривс взобраться наверх.

Они все собрались вокруг него, и головы их склонились над содержимым цилиндра.

- Да это Святой Грааль! Священная чаша! Смотрите! Жареное мясо, сочный и толстый кусок! Хлеб с маслом! Повидло! Салат! А это что? Пачка сигарет! Да-а-а! И сахар! И рюмка виски, судя по запаху, довольно приятного. И что-то ещё ... что это?

- Похоже на кусок резины, - сказал Фригейт. - А вот это, должно быть, зажигалка.

- Еда! - закричал внизу какой-то мужчина. Это был крупный человек, не принадлежавший к тем, кого Бартон считал своей группой. Этот парень, очевидно, имел хорошее обоняние или, может, слух.

Он вскочил на верхушку гриба, а за ним последовали и остальные. Бартон запустил руку в цилиндр и, не трогая содержимого сосудов, схватил маленький серебристый прямоугольный предмет, лежавший на дне, про который Фригейт сказал, что это, должно быть, зажигалка. Бартон не знал, что такое зажигалка, но, судя по названию, он предполагал, что она даст огонь для закуривания сигар. Держа предмет на ладони, свободной рукой он закрыл крышку цилиндра. Рот его наполнился слюной, а желудок урчал. Другим было столь же невтерпёж, как и ему. Судя по выражению их лиц, они не понимали почему он не извлекает пищу.

Дюжий мужчина неистово закричал по-итальянски с акцентом жителя Триеста:

- Я голоден и убью любого, кто попробует помешать мне! Откройте эту штуку!

Вся группа молчала, но было очевидно, что они ждут от Бартона, чтобы он возглавил оборону. Но вместо этого он произнёс:

- Сами открывайте, - и отвернулся.

Остальные в группе заколебались. Они уже видели пищу и ощутили её сладкий аромат. У Казза даже текли слюни из полузакрытого рта. Бартон постарался успокоить своих товарищей:

- Взгляните на толпу, - тихо произнёс он. - Через минуту начнётся драка. И пусть они сами поборются за свой кусок. Не то, чтобы я боюсь сражения, но поймите, - он свирепо посмотрел на своих сотоварищей, - что ко времени ужина у всех нас цилиндры будут полны пиши. Надо будет только оставить их на этом камне - и они наполнятся. Это же совершенно ясно, и именно для этого в центре был оставлен цилиндр.

Он подошёл к почти нависшему над водой краю шляпки "гриба" и спрыгнул вниз. К тому времени уже вся верхушка гриба была заполнена людьми, и ещё больше их пыталось взобраться наверх.

Здоровяк выхватил из цилиндра кусок мяса и впился в него, но кто-то стал вырывать сочащийся кусок прямо у него из зубов. Он завопил от ярости и внезапно протаранил тех, кто стоял между ним и рекой, спрыгнул со шляпки и бросился в воду. В это время мужчины и женщины кричали и толкали друг друга, борясь за остатки пищи и вещей, находившихся в цилиндре.

Здоровяк, прыгнувший в воду, дожёвывал кусок мяса, лёжа на спине на воде. Бартон внимательно наблюдал за ним, ожидая в какой-то степени, что речные хищники не упустят такой добычи. Но всё было спокойно, и мужчину медленно сносило вниз течением.

Грибообразные сооружения на севере и на юге по обеим сторонам реки были окружены дерущимися людьми.

Бартон двинулся в сторону, пока не вышел из толпы, и сел. Члены его группы собрались вокруг него, наблюдая за шумной, извивающейся дерущейся массой. Камень для чаш-цилиндров напоминал сейчас поганку, облепленную личинками навозных мух. Очень шумными личинками. Некоторые из них стали теперь ещё и красными, потому что была пролита кровь.

Удручающей в этой сцене была реакция детей. Те, кто помладше, держались подальше от камня, но понимали, что там была пища. Они плакали от голода и от страха, вызванного криками взрослых и дракой наверху камня. У девчушки, спутнице Бартона, глаза были сухими, но она тряслась как бы от страха. Она прижалась к нему, обхватив ручонками его шею. Бартон похлопал её по спине и пробормотал слова ободрения, понять которые она не могла, но тон, которым они были сказаны, несколько успокоил её.

Солнце уже начало спускаться. Часа через два оно уже наверняка спрячется за похожую на башню гору на западе, хотя настоящие сумерки, должно быть, наступят гораздо позже. Определить, сколько здесь длиться день, было пока невозможно. Стало жарче, но не настолько, чтобы можно было опасаться перегрева. К тому же постоянный лёгкий ветерок способствовал охлаждению.

Казз начал делать знаки, показывая, что ему хотелось бы развести костёр, и к тому же указывал на кончик бамбукового копья. Очевидно, он хотел обжечь острие, чтобы оно стало твёрже.

Бартон внимательно осмотрел металлический предмет, взятый им из чаши. Он был из твёрдого серебристого металла, прямоугольной формы, длинной сантиметров в пять и толщиной - в один. На одном его конце было небольшое отверстие, на другом - что-то вроде выступающей части ползунка. Бартон надавил так, чтобы сдвинуть этот выступ. Ползунок немного сместился, и на другом конце предмета высунулся проводок диаметром миллиметра в два и длиной примерно в сантиметр. Даже при ярком солнечном свете он ослепительно сверкал. Бартон прикоснулся кончиком проводка к стеблю травы, и тот сразу же сморщился. Когда Бартон коснулся этим проводком бамбукового копья, в древке образовалось крохотное отверстие. Он вернул ползунок в прежнее положение, и провод спрятался, подобно горячей медной голове черепахи в свой серебристый панцирь.

И Фригейт, и Руах не могли скрыть удивления от количества энергии, таившемся в столь крохотном брусочке. Чтобы накалить проводок добела, требуется большой ток. Сколько же раз может сработать эта батарея или миниатюрный ядерный реактор?? И как перезаряжать эту зажигалку?

Но было слишком много и других вопросов, на которые невозможно было дать сейчас ответ. Возможно, что на некоторые так и не удастся никогда ответить. Самое главное - каким образом удалось вернуть их к жизни в омоложенных телах??? Кто бы ни сделал это, в его распоряжении были средства, подобные божественным! Но рассуждения об этом, хоть и могли составить предмет долгого разговора, прояснить ничего не могли.

Толпа вокруг камня через некоторое время рассеялась. На его верхушке остался порожний и опрокинутый цилиндр-чаша. Там же лежало и несколько тел, а значительное количество мужчин и женщин, слезших с камня, получили различные телесные повреждения. Бартон решил, что уже можно вернуться к камню.

У одной женщины всё лицо было расцарапано, она всхлипывала, но никто не обращал на неё внимания. Один мужчина сидел на земле, держась за поясницу, на которой отчётливо были видны следы острых ногтей.

Из четверых, лежавших на шляпке гриба, трое были без сознания. Они пришли в себя, когда на их лица плеснули водой, принесённой в чаше. Четвёртый невысокий маленький мужчина, был мёртв. Кто-то свернул ему шею.

Бартон снова посмотрел на солнце и сказал:

- Я не знаю точно, когда наступит время ужина, поэтому предлагаю вернуться сюда сразу же, как только солнце спрячется за горой. Мы установим наши чаши, можете обзывать их как хотите, в эти углубления и станем ждать. А пока что...

Тело этого мертвеца тоже можно было выбросить в реку, но можно было и использовать его для своих целей. Бартон рассказал остальным, что он собирается делать, они сбросили труп с камня, подхватили его на руки и потащили через равнину. Первыми труп понесли Фригейт и Галеацци, некогда купец из Триеста. Фригейт сам не напрашивался на эту работу, но когда Бартон попросил его об этом, он утвердительно кивнул. Он держал мертвеца за ноги и шёл впереди. Галеацци держал труп под мышками. Алиса шагала рядом с Бартоном, держа за руку девочку. Кое-кто из толпы бросал любопытные взгляды, задавал вопросы, отпускал замечания, но Бартон не обращал на это никакого внимания. Метров через семьсот труп перешёл в руки Казза и Моната. Ребёнка мертвец, казалось, вовсе не смущал. Она даже проявляла любопытство ещё к первому трупу, совершенно не пугаясь его обожженного вида.

- Если она действительно из древних кельтов, - заметил Фригейт, - то она, возможно, привыкла видеть обожжённые тела. Если мне не изменяет память, кельты живьём сжигали свои жертвы в больших плетёных корзинах во время отправления различных религиозных ритуалов. Вот только не помню, в честь какого бога или богини они проводили подобные церемонии. Жаль, что здесь нет библиотеки, куда можно было бы обратиться за справками по этому вопросу. Как вы думаете, будет у нас здесь библиотека? Мне кажется, что я рехнусь, если не буду читать!

- Посмотрим, посмотрим, - успокоил его Бартон. - Если нас не обеспечат библиотекой, создадим свою собственную. Если только её можно будет создать.

Он подумал, что Фригейт задал несколько глуповатый вопрос, но сейчас почти все ещё не в своём уме.

Двое мужчин, Рокко и Бронтич, сменили Казза и Моната возле самых деревьев. Бартон повёл свою группу вглубь зарослей, через высокую, до пояса, траву. По дороге он срезал один из её стеблей и проверил его на прочность и эластичность. Фригейт старался держаться поближе к Бартону и, казалось, не был способен сдержать свою собственную болтливость. Бартон подумал, что он, наверное, говорит так много, чтобы не думать об этих двух смертях.

- Если здесь воскрешён каждый, кто когда-нибудь жил, то подумать только, какие здесь могут быть проведены исследования! Вспомните об исторических тайнах и невыясненных вопросах, которые теперь наконец-то можно будет прояснить. Можно поговорить с Джоном Уилксом Бутом и установить, действительно ли министр обороны Стэнли был причастен к убийству Линкольна. Можно будет выяснит личность Джека-Потрошителя. Выяснить, действительно ли Жанна д'Арк была связана с ведьмами. Поговорить с наполеоновским маршалом Неем и проверить, действительно ли ему удалось избежать расстрела и стать школьным учителем в Америке. Узнать историю, истинную историю, Пёрл Харбора. Увидеть лицо человека Железная Маска, если таковой вообще существовал. Расспросить Лукрецию Борджиа и тех, кто был с ней знаком, чтобы узнать, действительно ли она была такой шлюхой-отравительницей, какой её до сих пор считают большинство людей. Узнать, кто же был убийцей двух малюток-принцев в Башне Смерти. Может быть, их на самом деле убил Ричард III.

Да и о вас, Ричард Френсис Бартон, есть много вопросов, на которые ваши библиографы хотели бы иметь ответ. На самом ли деле у вас была любовница-персиянка, на которой вы собирались жениться и ради которой собирались принять её веру и стать коренным жителем Ирана? На самом ли деле она умерла как раз вовремя, чтобы вы не могли на ней жениться, и на самом ли деле её смерть наполнила вас такой печалью, что вы не избавились от неё до конца своих дней?

Бартон вспыхнул и злобно посмотрел на Фригейта. Он только-только познакомился с этим человеком, а тот уже задаёт такие глубоко личные вопросы, сильно бередящие душу. Это не простительно.

Фригейт отступил в сторону:

- Ну... ну... ладно, всё это не к спеху, не сейчас, я же понимаю. Но знаете ли вы, что ваша жена экстренно провела обряд помазания, предназначенный для вас, сразу же после вашей смерти, и вы были похоронены на католическом кладбище. И это вы, неверующий!!!

Лев Руах, чьи глаза всё больше расширялись от доносившихся к нему обрывков разговора, вмешался, прервав болтовню Фригейта:

- Вы - исследователь и языковед Бартон? Первооткрыватель озера Танганьика? Человек, совершивший паломничество в Мекку, переодевшись мусульманином? Переводчик "Тысячи и одной ночи"?

- У меня нет желания вас обманывать. Впрочем, в этом нет и необходимости. Я - именно тот человек.

Еврей плюнул Бартону в лицо, но ветер отнёс его плевок в сторону.

- Ты сукин сын! - закричал Лев Руах. - Нацист вонючий! Я читал о тебе! Я всё о тебе знаю! Да, во многих отношениях тобою можно восхищаться, не отрицаю. Но ты же антисемит!!!

7

Бартон смутился.

- Эти нелепые и грязные слухи, - он покачал головой, - распространяют мои враги. Но те, кому известны факты, или кто хоть немного знает меня, скажут, что это не так. А сейчас, думаю, вам следовало бы...

- Так, может, это не вы написали "Еврей, цыган и эль-Ислам"? - насмешливо спросил Руах, улыбаясь.

- Я, - ответил Бартон. Лицо его раскраснелось, он опустил взгляд и заметил, что тело его тоже покраснело. - А теперь - я начал говорить это, но вы грубо перебили меня - вам следовало бы уйти от нас. Как правило, в своей жизни на Земле я хватал обидчиков за горло. Человек, осмелившийся говорить со мной таким тоном, должен подтверждать свои слова действием. Правда, сейчас мы в необычном положении и, наверное, слишком возбуждены. Но если вы тотчас же не извинитесь или не уйдёте, то сейчас будет ещё один труп.

Сжав кулаки, Руах свирепо посмотрел на Бартона. Затем развернулся и пошёл прочь.

- Что такое нацист? - спросил Бартон у Фригейта. Американец объяснил, как мог.

- Мне следует многое узнать о том, что произошло после моей смерти, - кивнул Бартон. - По отношению ко мне этот человек ошибался. Я - не нацист. Англия, говорите, стала второразрядной державой? Всего через пятьдесят лет после моей смерти? Трудно поверить в это.

- Какой смысл мне лгать вам? - удивился янки. - Да вы не печальтесь. В самом конце двадцатого века она снова возвеличилась, причём весьма любопытным образом, но было уже слишком поздно...

Слушая американца, Бартон испытывал гордость за свою страну. Хотя Англия в течение всей его жизни поступала с ним более чем подло и он всегда старался скорее вырваться из неё, где бы он ни был, он всегда защищал её до последней капли крови. И всегда был предан королеве.

Неожиданно он произнёс:

- Если вы догадывались, кто я, то почему ничего не говорили об этом?

- Я хотел убедиться. И кроме того, у нас не было времени, чтобы я мог пообщаться с вами, - ответил Фригейт. - Как, впрочем, и с кем-либо другим, - добавил он, скосив взгляд на великолепную фигуру Алисы Харгривс.

- И о ней я тоже кое-что знаю, - сказал он. - Если, конечно, она именно та, кто я думаю...

- Лично мне ничего не известно, - ответил Бартон и остановился. Они находились на вершине первого холма. Носильщики опустили тело на землю рядом с огромной красной сосной.

Тот час же Казз, зажав в ладони каменный нож, присел на корточки перед трупом, поднял вверх голову и произнёс несколько фраз - очевидно, молитву. Затем, прежде, чем кто-либо что-то успел сказать, он вспорол живот мертвеца и вытащил его печень.

Почти вся группа вскрикнула от ужаса. Бартон крякнул. Монат с интересом наблюдал.

Своими огромными зубами Казз впился в этот кусок мяса и отгрыз значительный ломоть. Затем своими массивными челюстями, снабжёнными сильными мышцами, начал его пережёвывать, полузакрыв в экстазе глаза. Бартон подошёл к нему и коснулся рукой дикаря, пытаясь убедить не делать этого. Казз расплылся в широкой улыбке, оторвал кусок мяса и протянул его Бартону. Отказ очень удивил его.

- Людоед! - закричала Алиса Харгривс. - Боже мой! Дикарь! Дикарь! Мерзкий людоед! И это - загробная жизнь, которую нам даровали!

- Он такой же, как и наши собственные предки, - сказал Бартон. - В местности, где пищи мало, его действия были бы весьма практичными. Что ж, проблема погребения трупа без надлежащих инструментов для нас решена. Более того, если мы окажемся не правы, рассчитывая, что наши чаши являются источниками еды, то совсем скоро, возможно, мы и превзойдём Казза.

- Ни за что! - вскричала Алиса. - Да я лучше умру!

- Вот именно это как раз и случится, если вы не откажитесь от своих земных убеждений, - спокойно произнёс Бартон. - Я предлагаю сейчас всем отойти и оставить Казза наедине с едой. Хотя это никоим образом не влияет на мой аппетит, я всё же нахожу его застольные манеры столь же отвратительными, как и манеры янки - пионеров дальнего запада. Или деревенских священников, - добавил он, косясь на Алису.

Они отошли так, чтобы не было видно Казза, и собрались возле одного из огромных, покрытых наростами деревьев.

- Я не потерплю, чтобы он был рядом! - начала первой Алиса. - Он - животное! Низкая тварь! Пока он находится рядом, я ни единой минуты не могу чувствовать себя в безопасности!

- Вы просили у меня защиты, - ответил Бартон, - и я буду обеспечивать её, пока вы остаётесь членом нашей группы. Но вам придётся мириться с моими решениями. Одно из них заключается в том, что этот обезьяночеловек будет оставаться с нами до тех пор, пока он сам этого хочет. Нам нужна его сила и его навыки, которые, как выяснилось, весьма соответствуют этим условиям.

Алиса молча умоляюще посмотрела на остальных членов группы. Брови Моната подёргивались. Фригейт пожал плечами и сказал:

- Миссис Харгривс, если вы сможете это сделать, то забудьте все условности вашего времени. Здесь - не высшее общество викторианской эпохи. И вообще никакое другое общество, в смысле приличное общество. Здесь нельзя мыслить и вести себя так, как прежде, на Земле. Вот вы, к примеру, происхождением из класса, в котором все женщины прикрывают себя плотными одеждами от шеи до пяток, и один только вид обнажённого колена был волнующим сексуальным откровением. Однако вы сейчас как будто не испытываете смущения от того, что обнажены, и держитесь столь же уравновешенно и с достоинством, словно на вас одеяние монахини.

- Это действительно мне не нравится, - кивнула Алиса Харгривс. - Но почему я должна ощущать стыд? Там, где голы все, никто не гол. Только так следует воспринимать происходящее. И если бы сейчас какой-нибудь ангел одарил меня любыми одеждами, я бы не надела их. Я стала бы неуместной, выпадала бы из обшей массы. К тому же у меня хорошая фигура. Будь она плохой, возможно, я страдала бы больше.

Двое мужчин рассмеялись, и Фригейт сказал:

- Вы просто женщина из сказки, Алиса. Можно называть вас Алисой? Миссис Харгривс звучит слишком официально, когда вы совершенно обнажены.

Женщина ничего не ответила, но отошла от них и скрылась за большим деревом.

- В скором времени придётся принимать меры, чтобы обеспечить надлежащую санитарию. Это значит, что кому-то придётся принимать решения относительно охраны здоровья и обладать властью, чтобы назначать правила и добиваться их выполнения. Каким образом можно создать законодательные, судебные и исполнительные органы при нынешнем состоянии анархии? - Бартон, казалось, не замечал, что разговаривает практически сам с собой. Прочие члены группы были заняты своими делами, и один только Фригейт пожал плечами:

- Лучше займёмся более неотложными делами. Что будем делать с этим мертвецом?

Он был почти таким же бледным, как и чуть раньше, когда Казз произвёл вскрытие трупа каменным ножом.

- Я уверен, что человеческая кожа, подвергнутая дублению, и человеческие кишки после надлежащей обработки намного лучше, чем трава, подойдут для изготовления верёвок или ремней. Я намерен отрезать несколько полос. Не поможете ли вы мне?

Только ветер, шелестевший в листве и в траве, нарушал молчание. Солнце всё ещё жарило, но пот быстро высыхал на ветру. Не было слышно ни криков птиц, ни жужжания насекомых. Внезапный пронзительный окрик девочки вспорол тишину. Ответил ей только голос Алисы, и девчушка побежала к ней за дерево.

- Я попытаюсь, - сказал американец. - Не знаю, смогу ли. Не слишком ли много испытаний для одного дня?

- Можете поступать, как вам хочется, - заметил Бартон. - Но любой, кто мне поможет, будет одним из первых пользоваться кожей. Вы, возможно, тоже захотите иметь немного кожи, чтобы привязывать топор к рукоятке?

Фригейт громко икнул и произнёс:

- Я иду с вами.

Казз всё ещё сидел на корточках возле трупа, держа в одной руке окровавленный кусок мяса, а в другой - заляпанный кровью каменный нож. При виде Бартона он ухмыльнулся, показав покрытые запёкшейся кровью зубы, и указал на мясо. Бартон покачал головой. Все остальные: Галеацци, Бронтич, Мария Туцци, Филипс Рокко, Роза Палици, Катарина Капоне, Фьеренца Фиорри, Бабич и Джунта, чтобы не видеть эту омерзительную сцену, остались по другую сторону толстенной сосны и тихо перешёптывались между собой по-итальянски.

Бартон присел перед мертвецом на корточки и, приложив кончик ножа чуть выше правого колена, провёл им почти до ключицы. Фригейт стоял рядом с ним и смотрел. Он стал ещё бледнее, дрожь его усилилась. Но он твердо стоял и наблюдал, как от тела были отделены две длинные полосы.

- Ну что? Попробуете? - спросил Бартон и перевернул тело на бок, чтобы можно было снять другие, не менее длинные, полосы. Фригейт взял нож, с кончика которого капала кровь, и, стуча зубами, принялся за работу.

- Не так глубоко, - поучал его Бартон. - А теперь вы сделали слишком неглубокий разрез. Ну-ка, дайте мне нож. Смотрите!

- У меня был сосед, который частенько убивал кроликов, подвешивая их у себя за гаражом. Как-то раз я понаблюдал за ним. И одного раза для меня оказалось вполне достаточно.

- Здесь нельзя быть таким щепетильным и привередливым, - сказал Бартон. - Вы находитесь в самом примитивном обществе. Нужно приспособиться к нему, чтобы выжить, независимо от того, нравиться вам это или нет.

Бронтич, высокий жилистый серб, бывший прежде управляющим гостиницы, подбежал к ним.

- Только что мы нашли ещё один грибообразный камень. Метрах в сорока отсюда. Он спрятан в ложбине за деревьями.

Первоначальный восторг, испытываемый Бартоном от того, что он играл на чувствах Фригейта, прошёл. Теперь ему стало даже немного жаль этого парня.

- Сходите, Питер, - сказал он. - Почему бы вам не посмотреть на этот камень? Если это на самом деле так, нам незачем будет спускаться вечером к реке.

Он передал Фригейту свою чашу.

- Поставьте её в отверстие гриба, но точно запомните, в какое. Пусть другие поступят так же. Убедитесь, что они твердо помнят, куда они поставили свои чаши. Нам нужно остерегаться каких-либо ссор.

Странно, но Фригейту было неохота уходить. Ему казалось, что он как-то опозорился своей слабостью. Ещё несколько мгновений он постоял, переминаясь с ноги на ногу, несколько раз вздохнул, а затем, пока Бартон продолжал соскребать остатки мяса и крови с внутренней стороны полоски кожи, двинулся прочь, неся в одной руке две чаши, а в другой - каменный топор.

Как только американец скрылся из виду, Бартон прекратил работу. Ему было интересно отрезать полосы и он мог бы рассечь туловище, чтобы вынуть кишки, но он ничего сейчас не мог сделать для того, чтобы кожу и кишки сохранить. Возможно, кора этих похожих на дубы деревьев и содержит таннин, который вместе с некоторыми другими материалами способен свежесодранную человеческую кожу сделать годной к применению, но к тому времени, когда он сможет приготовить все необходимые материалы, эти полосы уже сгниют. Но всё же время не было потрачено зря. Была доказана эффективность каменных ножей и он возобновил в своей слабой памяти знание человеческой анатомии. Ричард Бартон и его брат Эдвард, когда были юношами и жили в Пизе, дружили с итальянцами, студентами-медиками университета. Оба молодых Бартона многое почерпнули из этой дружбы, и в последствии ни один из них не ослаблял интереса к анатомии. Эдвард стал хирургом, а Ричард посетил кучу лекций, как публичных, так и частных. Очень часто он присутствовал на публичных вскрытиях в Лондоне. Но позабыв многое из того, чему он когда-то учился, он стал действовать по принципу "Познавать никогда не поздно".

Стало темнее. Солнце скрылось за выступом горы. Бледная тень упала ему на лицо, и за несколько минут вся долина погрузилась в сумерки. Но ещё довольно долго небо оставалось голубым. Ветерок продолжал дуть с той же силой. Воздух стал прохладнее и более влажным. Бартон и неандерталец покинули тело и двинулись в направлении голосов остальных членов группы. Все они собрались возле камня для чаш, о котором говорил Бронтич. Бартона заинтересовало, есть ли такие камни у подножия гор? На этом камне не было, однако, чаши в центральном отверстии. Возможно, это означало, что он ещё не готов к действию. Но он отверг эту мысль. Скорее всего, соорудившие эти камни для чаш поместили чаши в центральные отверстия только у грибов возле реки, потому что знали, что воскрешённые сначала воспользуются именно ими. К тому времени, когда они найдут удалённые от реки камни, они уже будут знать, как ими пользоваться.

Чаши стояли в углублениях на внешней окружности гриба. Владельцы их стояли или сидели недалеко от гриба, переговариваясь между собой, хотя все их помыслы были устремлены к чашам. Все ждали, когда же возникнут - если только это вообще произойдёт - очередные голубые языки пламени. Почти все разговоры сводились к тому, что все они очень проголодались. Некоторые размышляли о том, как они сюда попали, кто их сюда поместил, кем были эти существа и какие у них планы в отношение людей. Лишь совсем немногие говорили о своей жизни на Земле.

Бартон уселся под развесистыми ветвями "железного дерева", толстый чёрный ствол которого весь был покрыт наростами. Он чувствовал себя усталым и голодным, как и все остальные, кроме, может быть, Казза. Пустой желудок и натянутые как струны нервы не давали возможности вздремнуть, хотя тихие голоса и шелест листьев склоняли ко сну.

Ложбина, в которой собралась группа, была образована склонами четырёх холмов, заросших деревьями. Хотя здесь было немного темнее, чем на вершинах холмов, но зато здесь было, казалось, несколько теплее. Через некоторое время, когда стало темнее и холод усилился, Бартон отправил бригаду на поиски дров для костра. Ножами и топорами они срезали большое количество бамбука и собрали несколько охапок травы. С помощью "зажигалки" Бартон развёл огонь. Для того чтобы собранного хватило для поддержания огня на всю ночь, костёр был невелик, но всё же игра пламени на сухом бамбуке успокаивающе действовала на нервы.

Раздавшийся внезапно грохот заставил всех подскочить от испуга. Женщины закричали. Занятые костром, все они совсем забыли наблюдать за камнем для чаш. Бартон обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть голубые языки пламени, взметнувшиеся ввысь почти на шесть метров. Даже с расстояния десятков метров от камня Бартон ощутил тепло разряда.

Грохот сразу же прекратился, и все посмотрели на чаши. Бартон первым вскочил на камень, большинство же группы не отваживались подойти к камню сразу же после исчезновения огня. Он поднял крышку своей чаши, заглянул внутрь и сразу же во всё горло завопил от восторга. Другие тут же стали вскарабкиваться на камень и открывать свои чаши. Не более чем через минуту они все уже сидели возле костра и быстро поглощали пищу, время от времени восклицая в экстазе и показывая друг другу, что они обнаружили. Однако, дела не так уж и плохи - эта мысль, похоже, вертелась в голове у каждого. Ответственные за то, что произошло, похоже, приняли на себя все заботы об их хлебе насущном.

Еды было более чем достаточно, несмотря даже на то, что они постились целый день, или, в изложении Фригейта, "постились, вероятно, добрую половину вечности". При этом имеется в виду, как он объяснил Монату, что невозможно определить, сколько прошло времени между 2008 годом и сегодняшним днём. Этот мир не мог быть создан за один день, а подготовка человечества к воскрешению явно заняла больше семи дней. Конечно, если всё это было сделано с помощью науки и техники, а не каким-либо сверхъестественным образом.

Чаша Бартона преподнесла ему: кусок жаренного мяса величиной с добрую ладонь, небольшой чёрный хлебец, масло, картошку с подливкой, салатные листья с незнакомым, но восхитительным вкусом. К тому же там была двухсотграммовая чашка отличного виски и маленькая чашечка с четырьмя кубиками льда.

Было там ещё много чего, одно лучше другого - вследствие полной неожиданности. Небольшая трубка, вырезанная из шиповника. Кисет с табаком. Три сигары. Пластиковая пачка с десятью сигаретами.

- Без фильтра! - возмутился Фригейт.

Была ещё маленькая коричневая сигарета, понюхав которую, Бартон и Фригейт сказали одновременно:

- Марихуана!

Алиса, вынимая маленькие металлические ножницы и чёрную расчёску, произнесла:

- Очевидно, наши волосы отрастут. Иначе, зачем нужны эти вещи? Вы не поверите, но я так рада! Но... неужели они... ждут от меня, что я буду пользоваться этим?

Она держала в руках тюбик ярко-красной губной помады.

- Или я! - засмеялся Фригейт, рассматривая точно такой же предмет.

- Они чрезвычайно практичны, - заметил Монат, держа в руках пакет туалетной, по видимости, бумаги. Затем он вытащил круглое зелёное мыло.

Бифштекс Бартона был очень сочным, хотя он предпочёл бы менее поджаренное мясо. Фригейт, однако, пожаловался на то, что мясо у него оказалось недожаренным.

- Очевидно, чаши содержат меню, не предназначенное для кого-либо в отдельности с учётом привычек и вкусов, - сказал Фригейт. - Поэтому мужчинам досталась помада, а женщинам - трубки. Это массовое производство!

- Два чуда в один день, - сказал Бартон. - Но чудеса ли это? Я предпочитаю рациональное объяснение и рассчитываю получить его. Не думаю, что кто-нибудь сможет мне сейчас рассказать, каким образом нас воскресили. Но наверняка вы, из двадцатого века, имеете какую-нибудь достаточно сносную теорию, хоть приблизительно объясняющую чудесное появление этих предметов в прежде пустом цилиндре.

- Если сравнить внутренний и внешний размеры чаши, - сказал Монат, - то можно заметить разницу по высоте примерно в пять сантиметров. Ложное дно скрывает, по-видимому, молекулярные цепи, способные превращать энергию в материю. Энергия, очевидно, поступает сюда во время разряда. Кроме преобразователя "энергия-материя", в чаше должны также быть молекулярные шаблоны для изготовления различных материальных предметов. Мои предположения, скорее всего, верны, потому что на моей родной планете имелись подобные преобразователи. Но не таких миниатюрных размеров!

- То же касается и Земли, - кивнул Фригейт. - К 2008 году человечество уже научилось изготовлять материю из чистой энергии, но это был очень сложный и дорогостоящий процесс с почти микроскопическим выходом продукции.

- Хорошо, - сказал Бартон. - Но нам всё это пока ничего не стоит. Пока... Он осёкся, вспомнив о сне, который видел перед пробуждением.

"Плати, - говорил тогда Бог. - Ты задолжал мне за плоть!"

Что всё это могло означать? На Земле, в Триесте, в 1890 году он умирал на руках у жены и просил... что? Хлороформ? Нет, что-то, чего он никак не мог вспомнить. А затем Забвение ...

И вот он проснулся в том кошмарном месте и увидел такое, что не могло быть ни на Земле, ни на этой, насколько он её пока знал, планете. Но то, что он тогда испытал... он был твердо уверен, что это не было сном!

8

Закончив есть, они поместили миски и кружки на их прежние места внутри чаш. Поскольку воды поблизости не было, пришлось бы ждать до утра, чтобы вымыть посуду. Однако Казз и Фригейт из секций гигантского бамбука вырезали несколько вёдер. Американец сам вызвался прогуляться к реке, если будут ещё желающие составить ему компанию, и наполнить вёдра водой. Бартон задумался над тем, почему этот парень вызвался сам, но затем, взглянув на Алису, понял, в чём дело. Фригейт, по-видимому, надеялся, что найдёт на берегу себе подходящую подругу. Очевидно, он решил, что Алиса Харгривс, естественно, предпочтёт Бартона. А другие женщины, Туцци, Малини, Капоне и Фиорди, сделали свой выбор ещё в самом начале. Бабич уже покинул группу, вероятно, по той же самой причине, по какой Фригейт решил прогуляться к реке.

Прогуляться вместе с янки вызвались Монат и Казз.

Небо внезапно усеялось огромным количеством искр и светящимися облаками. Блеск многочисленных теснящихся друг к другу звёзд, некоторые из которых были столь велики, что могли бы сойти за разбросанные осколки земной Луны, и сияние пылевых туманностей вселяло в людей ужас и ощущение собственной ничтожности и жалкой убогости.

Бартон лежал спиной на охапке листьев и попыхивал сигарой. Сигара была отличная, и в Лондоне его времени стоила бы не менее шиллинга. Он не чувствовал себя крохотным и ничтожным. Звёзды, сиявшие на небе, были неживой материей, а он был полон жизни. Никакой звезде не дано познать экстаза, такого, когда рядом с тобой тёплая, хорошо сложенная женщина.

По другую сторону костра, наполовину или полностью скрытые травой и тенью, располагались жители Триеста. Спиртное расшевелило их, хотя частично чувство раскрепощённости возникло, возможно, от радости, что они живы и снова молоды. Они громко и весело смеялись, катались по траве и громко целовались, а затем попарно удалялись куда-то в темноту. Или, во всяком случае, не издавали больше громких звуков.

Девчушка заснула рядом с Алисой. Свет костра ярко освещал красивое аристократическое лицо молодой женщины, её лысую голову, великолепное тело и длинные ноги. Бартон внезапно обнаружил, что с не ослабевшей силой в нём воскресло его мужское естество. Он определённо уже не был тем стариком, который последние шестнадцать лет жизни так жестоко расплачивался за многочисленные лихорадки и другие болезни, выжавшие его досуха уже к сорока годам. Теперь он снова был здоров, молод и одержим тем же самым неугомонным бесом.

Но он дал этой женщине обещание защищать её. Он не должен предпринимать какие-либо шаги или говорить слова, которые она могла бы принять за попытку соблазнить её.

Что ж, она не единственная женщина в этом мире. По сути, все женщины если и не в его распоряжении, то, по крайней мере, доступны, стоит только настоять на этом. Если все, кто когда-либо жил и умер на Земле, находятся на этой планете, то она - лишь одна из многих миллиардов (около тридцати шести миллиардов, если подсчёты Фригейта правильны). Но пока ещё не было уверенности, что всё обстоит именно так.

Ужасным было то, что Алиса была единственной возможной женщиной, по крайней мере, в этот момент. Он не мог просто так подняться и уйти на поиски другой женщины, потому что она и ребёнок останутся без защиты. И, конечно же, она не будет чувствовать себя в безопасности, оставшись с Монатом или Каззом, и он не может порицать её за это. Для неё они были ужасающе безобразны. Не может он доверить её и Фригейту - если только он вернётся этой ночью, в чём Бартон сомневался - потому что этот парень был для него не понятен и раскрыл ещё не все свои качества.

Оценивая создавшееся положение, Бартон неожиданно рассмеялся. Он решил, что все эти мысли прекрасно можно было бы отложить на потом. Эта мысль вновь вызвала у него смех, и он никак не мог остановиться, пока Алиса не спросила, всё ли у него в порядке.

- Более, чем когда-либо, - сказал он и повернулся к ней спиной. Запустив руку в чашу, он извлёк оттуда последний оставшийся там предмет. Это была маленькая, плоская, похожая на кожу, пластинка. Фригейт перед уходом заметил, что их неизвестные благодетели, должно быть, американцы. Иначе бы им не пришло в голову снабжать воскресших жевательной резинкой.

Потушив сигару о землю, Бартон сунул пластинку в рот.

- Вкус хотя и странный, но довольно приятный, - отметил он. - И похоже, что можно привыкнуть к её употреблению.

Затем, обратившись к женщине, он спросил:

- Вы не пробовали эту сладкую конфетку, мисс?

- Хотела, но мне представилось, что я буду похожа на корову, жующую жвачку.

- Забудьте о Земле, леди, - рассмеялся Бартон. - Уж не думаете ли вы, что у существ, обладающим достаточным могуществом, чтобы воскресить нас, могут быть настолько грубые и низкие вкусы?

Алиса слегка скривилась и сказала:

- Уж не знаю, что и подумать. Хотя, впрочем... - с этими словами она вынула пластинку и решительно положила себе в рот. Некоторое время они праздно жевали, глядя друг на друга через костёр.

- Фригейт упомянул, что знает вас, - сказал Бартон. - Точнее, о вас. Так кто же вы, простите за моё неподобающее любопытство.

- Среди покойников не может быть секретов, - ответила она легкомысленно. - Или среди бывших покойников.

Она была урождённой Алисой Линдсделл, рождённой 25 апреля 1852 года...

Бартон отметил, что тогда ему было уже тридцать лет.

...И была одним из прямых потомков короля Эдуарда и его сына Иоана Худого. Отец её был директором колледжа при Оксфордский Христианский Церкви и соавтором знаменитого греко-английского словаря (Линдсделл и Скотт! - отметил про себя Бартон). У неё было счастливое детство, отличное образование и встречалась она со многими знаменитостями того времени: Гладстоуном, Мэтью Арнольдом, принцем Уэльским, который во время обучения в Оксфорде был на попечительстве у её отца. Её мужем был Реджинальд Джарвис Харгривс, и она его очень любила. Он был "сельским джентльменом", любил охоту, рыбную ловлю, игру в крикет, садоводство и чтение французских романов. У неё было три сына, все стали офицерами, двое из них погибли во время Мировой Войны 1914-1918 годов (уже второй раз за этот день Бартон услышал упоминание о Мировой Войне).

Она всё говорила и говорила, как будто выпила вина и то развязало ей язык. Или как будто хотела установить между собой и Бартоном словесный барьер.

Она рассказывала о своём котёнке, которого очень любила, когда была ребёнком, о могучих деревьях в лесном заповеднике своего мужа, о том, как её отец, работая над словарём, всегда чихал ровно в двенадцать часов дня, и никто не знал, почему... В возрасте восьмидесяти лет ей присудили Почётную Грамоту одного из американских университетов, Колумбийского, кажется, за то, что она сыграла жизненно важную роль в написании знаменитой книги мистера Доджсена (Алиса забыла упомянуть название, и Бартон, хотя и был ненасытным читателем, не припомнил ни одной книги этого писателя.

- Это был самый великий день моей жизни, - сказала Алиса. - Несмотря на ... а, впрочем, нет, был ещё один. - Алиса мечтательно прикрыла глаза.

- Это было 4 июля 1862 года. Мне было тогда десять лет... На мне и моей сестре были чёрные туфельки, белые ажурные носочки, белые ситцевые платьица и шляпки с широкими полями...

Она то и дело вздрагивала, как будто внутренне боролась сама с собой. И, очевидно, чтобы не выдавать этого, стала говорить заметно быстрее:

- Мистер Доджсен и мистер Дакворт несли корзины с провизией для пикника... возле Фолли Бридж мы уселись в нашу лодку... За вёслами сидел мистер Дакворт. Капли воды стеклянными слезинками падали с лопастей вёсел на гладкое зеркало воды...

Последние слова уже сливались вместе и звучали подобно журчанию ручейка. Бартон удивлённо посмотрел на Алису. Ее губы двигались так, будто говорила она с нормальной скоростью. Но при этом она не могла оторвать своего взгляда от Бартона, казалось, что её глаза высверливали в нём отверстие, уходящее заметно дальше его спины, в глубины пространства и времени. Её руки были полуприподняты, как будто она была чем-то изумлена и не могла ими пошевелить.

Все звуки, казалось, усилились. Он слышал дыхание девочки, биение её сердца, биение сердца Алисы, урчание её кишечника и шелест ветерка, проносящегося в ветвях деревьев. Откуда-то издалека донёсся крик.

Он встал и прислушался. Что случилось? Почему так обострились чувства? Почему он способен слышать стук их сердец, а своего - нет? Он ощущал даже форму и шероховатости травы у себя под ногами. Он почти чувствовал, как отдельные молекулы воздуха гулко ударяются о его тело.

Алиса тоже встала.

- Что происходит? - спросила она, и голос её воспринимался, как ураганный порыв ветра.

Он не ответил, потому что пристально смотрел на неё. Теперь, показалось ему, только теперь он по-настоящему рассмотрел всё её тело.

Алиса подошла к нему, обмякла, расслабившись, и закрыла глаза. На губах у неё выступила влага и, качнувшись из стороны в сторону, она чуть ли не пропела:

- Ричард! О, Ричард!

Затем она замерла. Её глаза ещё больше округлились, когда она почувствовала, что объятья Бартона стали крепче. Когда он наклонился и попытался поцеловать её, она с криком "Нет, нет!" отпрянула от него и скрылась во тьме среди деревьев.

Какое-то мгновение он стоял неподвижно, ему казалось непостижимым, что она, которую он любит так, как никогда никого не любил, может не откликнуться на его призыв.

Должно быть, она просто дразнит его. Вот в чём дело. И он ринулся в темноту ночи, не переставая выкрикивать её имя...

Уже прошло, должно быть, несколько часов, когда пошёл дождь. То ли действие наркотика ослабело, то ли холодная вода способствовала этому - но оба они, казалось, в одно и то же мгновение пробудились от этого, похожего более на сон, наваждения. Она увидела его освещённое блеском молнии лицо, закричала и яростно толкнула его.

Скатившись на траву, он резко выбросил вперёд руку и поймал её за лодыжку. Она упала на него и на четвереньках пыталась отползти в сторону.

- Что с вами такое? - закричал он.

Алиса будто бы пришла в себя. Она села на траву и уткнулась лицом в колени. Тело её сотрясалось от всхлипываний. Бартон встал, поднял её лицо, взявшись за подбородок, и посмотрел ей в глаза. Где-то неподалёку снова сверкнула молния, и он увидел, что лицо женщины искажено мукой.

- Вы же обещали защищать меня, сэр! - вскричала она.

- Судя по вашему поведению, - возразил Бартон, - вы вовсе не хотели, чтобы вас защищали. И к тому же, я вовсе не обещал защищать вас от естественных человеческих порывов.

- Порывов?! - она заплакала. - Порывов! Боже мой, я никогда в жизни не вела себя подобным образом! Я всегда, слышите, всегда была добропорядочной женщиной! Я была девственницей, когда вышла замуж! И всю свою жизнь была верна своему мужу! А теперь... с абсолютно незнакомым!.. Подумать только! Не знаю, что это на меня нашло.

- Увы, значит, я потерпел полный провал, - спокойно сказал Бартон и рассмеялся. Но внутри у него зашевелилось чувство горечи и раскаяния. Если бы это всё произошло по её собственной воле, по её желанию, у него не возникло бы ни малейших угрызений совести. Но жевательная резинка, видимо, содержала какой-то сильнодействующий наркотик, заставивший их стать любовниками, страсть которых не имеет границ. Этот наркотик сделал из Алисы весьма пылкую и страстную женщину, словно она была не добропорядочная английская леди, а опытная наложница в гареме турецкого султана.

- Вам вовсе не следует раскаиваться или в чём-либо упрекать себя, - нежно сказал он. - Считайте, что вы были одержимы. Во всём виноват наркотик.

- Но ведь я это допустила! - воскликнула она. - Я... Я хотела этого!!! О, какой низкой и порочной девкой я являюсь!

- Что-то не могу припомнить, чтобы я предлагал какие-то деньги!

Ему вовсе не хотелось быть таким бессердечным. Просто он хотел разозлить её так, чтобы она забыла о самоунижении. И преуспел в этом. Она вскочила на ноги и бросилась на него, пытаясь исцарапать ногтями его грудь и лицо. При этом называла она его такими эпитетами, какие высокородной и благовоспитанной леди викторианской эпохи знать вовсе не следовало бы.

Бартон схватил её за запястья, не допуская, чтобы она его поранила, и удерживал так, пока она продолжала поливать его словесными помоями. Когда она, наконец, выдохлась и снова начала плакать, он повёл её к месту их стоянки.

От костра остались, конечно, только мокрые головешки. Он отгрёб сырой верхний слой и подбросил охапку сена, не намоченного дождём, потому что было укрыто от него деревом. При свете янтарных угольков он заметил, что девочка спит, свернувшись калачиком между Монатом и Каззом и накрывшись сверху копной травы. Он вернулся к Алисе, сидевшей под другим деревом.

- Не приближайтесь ко мне, - сказала Алиса. - Я не хочу вас больше видеть. Вы обесчестили меня! Вы замарали меня этой грязью! И это после того, как дали слово защищать меня!

- Если вам хочется мёрзнуть, то пожалуйста, - Бартон пожал плечами. - Я подошёл только для того, чтобы предложить вам лечь вместе с остальными, чтобы лучше сохранять тепло. Но если вы не хотите спать с такими удобствами, не буду настаивать. Однако ещё раз повторяю, что наши действия были вызваны влиянием наркотика. Нет, нет, не вызваны... Наркотики не могут сами порождать желания или поступки. Они просто позволяют им вырваться из-под контроля нашего сознания. Спадают наши обычные внутренние запреты, и за произошедшее мы не должны порицать ни себя, ни кого-либо другого.

И всё же, я был бы лжецом, если бы сказал, что это не доставило мне наслаждения, да и вы солгали бы, если бы сказали, что не получили такого же наслаждения. Так зачем же терзать свою душу тупыми ножами совести?

- Я не такая скотина, как вы! Я - добропорядочная христианка и богобоязненная добродетельная женщина.

- В этом никто и не сомневается, - заметил Бартон. - Однако позвольте обратить ваше внимание ещё вот на что. Сомневаюсь, что вы сделали бы то, что совершили, если бы у вас в душе не было бы сокровенного желания сделать это. Наркотик только подавил вами же наложенные ограничения, но, безусловно, он не мог вложить в ваш разум идею о том, что нужно совершить. Это была ваша собственная мысль. Любой поступок, совершённый оттого, что вы приняли наркотик, исходил от вас, поскольку в глубине души вы хотели совершить его.

- Да я понимаю это! - закричала она. - Неужели вы думаете, что я глупая служанка? У меня есть разум! Я прекрасно понимаю, почему я это сделала! Просто мне никогда и не снилось, что я могу быть такой... такой... самой собой! Но, должно быть, такая я и есть на самом деле!

Бартон попытался утешить её, ссылаясь на то, что у каждого человека в его естестве могут быть какие-либо нежелательные для него мотивации поступков. Именно отсюда, указывал он, и проистекает понятие первородного греха: поскольку она - человек, то у неё могут быть тёмные для неё самой желания. И так далее.

Но чем дольше он пытался успокоить её, тем хуже ей на самом деле становилось. Наконец, устав от бесполезных аргументов и весь дрожа от холода, он сдался. Растолкав Моната и Казза, он залез между нами, обнял девочку и постарался погрузиться в сон.

Тепло всех троих, одеяло из охапки травы и ощущение обнажённых тел успокоило его. Засыпая, он всё ещё слышал всхлипывания Алисы, несмотря на то, что прикрыл голову травой.

9

Когда он проснулся, на небе уже был серый свет ложной заря, которую арабы называют "волчьим хвостом". Казз, девочка и Монат всё ещё спали. Какое-то время он чесал зудящие от жесткой травы места, а затем выполз наружу.

Костёр прогорел. Капли влаги висели на листьях деревьев и на венчиках стеблей высокой травы. Он вздрогнул от холода. Однако ни усталости, ни каких-либо других последствий от действия наркотика, которых он боялся, не чувствовалось. Под кучей травы возле одного из деревьев он обнаружил охапку сравнительно сухого бамбука, снова разжёг костёр, и через некоторое время ему стало тепло и хорошо. Затем он заметил бамбуковые вёдра и напился воды из одного из них. Алиса угрюмо смотрела на него из копна травы. От холода по всему её телу выступила гусиная кожа.

- Подходите погреться, - предложил он.

Она выползла из своего гнезда, подошла к бамбуковому ведру, наклонившись, зачерпнула немного воды и сполоснула себе лицо. Затем села на корточки возле огня, грея руки над небольшим пламенем. "Когда кругом все голые, даже самые скромные быстро перестают быть застенчивыми" - подумал Бартон.

Через некоторое время поблизости раздался шелест травы. Повернув голову, он обнаружил Питера Фригейта. Когда он вылез из травы, за ним показалась лысая голова женщины. Выбравшись из травы, она явила взору Бартона мокрое, но красивое тело. Глаза у неё были тёмно-зелёные, а губы толстоваты для того, чтобы назвать её красавицей. Но зато все остальные черты были прелестны.

Фригейт широко улыбнулся, обернувшись, взял женщину за руку и подтащил её к теплу костра.

- У вас сейчас вид кота, только что закусившего канарейкой, - усмехнулся Бартон. - Что это с вашей рукой?

- Пришлось немножко подраться, - сказал он и указал пальцем на женщину, гревшуюся возле костра рядом с Алисой. - Прошлым вечером у реки творился сущий ад, настоящий сумасшедший дом. Видимо, в жевательной резинке содержится какой-то наркотик. Вы даже не представляете, что там творилось! Представляете? Ах, ну да, вы же всё же Ричард Френсис Бартон. В общем, все женщины, даже самые уродливые, были разобраны. Сначала то, что там происходило, меня испугало, но затем я и сам обезумел. Я свалил наземь двух мужчин, стукнув их своей чашей. Представляете, они пытались изнасиловать девочку. Возможно, что я их даже убил. Надеюсь, что это так. Я предложил девчушке свою защиту, но она с плачем скрылась в темноте.

Я решил скорее вернуться сюда, так как мне было не по себе от того, что я сделал с теми двумя мужчинами, даже если они этого и заслуживали. Но тут начал действовать этот дурман. Казалось, что он высвободил ярость и неудовлетворённое желание, накопившиеся за целую жизнь. Поэтому я пустился назад, к реке, и тогда наткнулся на двух мужчин, пристававших к женщине, вот к этой. Полагаю, что она вовсе не противилась идее связаться с ними, поэтому они к ней и пристали. Но двое одновременно... вы понимаете, что я имею в виду... В общем, она стала возмущаться, или, может, просто притворялась, что возмущается и сопротивляется. И тогда они стали её колотить. Я бросился на них с кулаками, отшвырнул, затем ещё раз, а потом вышиб у них дух своей чашей.

Затем я взял эту женщину, её зовут Логу, и это всё, что я о ней знаю, потому что не смог понять ни единого слова из её языка. Она сама пошла за мной, - он снова широко улыбнулся. - Поэтому мы так досюда и не дошли.

Он перестал улыбаться и по телу его пробежала дрожь.

- Разбудил нас дождь, гром и молнии, обрушившиеся на нас, словно гнев Господний. Я решил тогда, что это, должно быть, не смейтесь только, что это наступил Судный День, что Бог отпускал вожжи, которыми нас сдерживал, отпускал на один день, чтобы дать нам возможность самим сделать о себе суждения. А теперь всех нас побросают в преисподнюю, - он слегка улыбнулся и продолжил. - С четырнадцати лет я был атеистом, и так и умер им в возрасте девяноста лет, хотя и подумывал тогда, а не позвать ли священника? Но тот ребёнок, который боялся старого деда-Бога, Адского Огня и Вечных Мук в Аду, он по-прежнему здесь, в душе старика. Или в молодом теле воскресшего из мёртвых.

- Так что же случилось далее? - спросил Бартон. - Неужели мир кончился с громом и ударами молний? Однако вы всё еще здесь и, насколько я понимаю, вовсе не отреклись от прелестей греха в лице этой женщины.

- Мы нашли камень для чаш вблизи гор. В полутора километрах на запад отсюда. Мы заблудились и бродили по окрестности, замёрзшие, мокрые, вздрагивая при каждом ударе грома. И тогда мы наткнулись на этот "гриб". Под ним уже сгрудилось множество народу, но настроены все были исключительно дружелюбно. Тел было так много, что мы почти согрелись, хотя дождь и создавал некоторые неудобства. В общем, среди этого скопища мы и уснули. Проснувшись, я сразу же начал искать Логу, затерявшуюся в этой толпе. В тот момент, когда я увидел её, на её лице мелькнула улыбка - она была довольна, что снова увидела меня. Да и я был рад увидеть её прелестное личико. Вам не кажется, что наши с ней души чем-то сродни, а? В чём это родство заключается - я постараюсь узнать, когда она научится говорить по-английски. Я попробовал говорить с ней на французском и на немецком, немного на русском, литовском, финском, на всех скандинавских языках, на арабском, иврите, ирокезском, итальянском, современном и античном греческом и ещё на дюжине других. И чего же, спросите вы, в результате я добился? Да ничего! Только пустой взгляд!

- Вы что, языковед? - удивился Бартон.

- Я не владею беглой речью на всех этих языках, - Фригейт покачал головой. - На большинстве из них я могу только читать, а устно составить лишь пару обыденных фраз. В отличие, сэр, от вас, знатока тридцати языков, включая порнографию.

Кажется, этот парень знает обо мне слишком много, подумал Бартон. Надо будет как-нибудь выяснить, сколько же ему на самом деле известно.

- Честно говоря, Питер, - сказал Бартон громко, - меня удивила ваша агрессивность. Я не думал, что вы можете нападать и избить стольких людей. Ваша прихотливость...

- Это всё из-за жвачки! Она открыла дверцу той клетки, в которой каждый из нас жил всю свою земную жизнь.

Фригейт присел рядом с Логу на корточки и потёрся своим плечом о её. Женщина взглянула на него своими слегка раскосыми глазами и рассмеялась.

Да, определённо она станет красавицей, отметил Бартон. Дай только время, чтобы отрасли волосы.

- Я столь робкий и щепетильный потому, что боюсь разгневаться, а желание совершить насилие - как показала сегодняшняя ночь - лежит внутри меня не так уж и глубоко. А боюсь я насилия потому, что по натуре и сам насильник. Страшно даже подумать о том, что бы произошло, не будь у меня этой боязни. Чёрт, сорок лет я знал об этом, однако не много же добра принесло мне это знание!

Он посмотрел на Алису и сказал:

- Доброе утро, мисс.

Алиса ответила достаточно бодро и даже улыбнулась Логу, когда их представили друг другу. Она могла бы спокойно смотреть на Бартона или отвечать на его прямые вопросы, но не стала бы болтать с ним или выражать на своём лице что-либо, кроме подчёркнутой строгости.

Зевая, к огню подошли Монат, Казз и девочка. Обойдя весь лагерь, Бартон обнаружил, что жители Триеста ушли. Некоторые из них оставили здесь свои чаши. Обругав их небрежность, он решил, что неплохо бы проучить этих недотёп, оставив их чаши в траве. Но вскоре передумал и поставил все чаши в углубления на камне.

Если их владельцы не вернутся, то останутся голодными, если кто-нибудь не поделится с ними своей пищей. А в это время в их чашах еда останется нетронутой. Ещё вчера обнаружили, что только владелец чаши может открыть её. Попытки открывать её палкой показали, что перед тем как открыть крышку владелец должен коснуться чаши пальцами или какой-нибудь другой частью тела. По гипотезе Фригейта, механизм чаши был настроен на строение кожи владельца, её поверхностного слоя. Либо же чаша содержала чувствительный датчик индивидуальных мозговых волн.

Небо начало светлеть. Солнце было пока ещё по другую сторону шестикилометрового восточного хребта. Примерно через полчаса камень для чаш с громом изверг голубое пламя. Гром от камней, стоящих вдоль реки, отозвался эхом в горах.

На этот раз чаши содержали бекон, яйца, ветчину, поджаренный хлебец, масло, джем, молоко, четвертушку дыни, сигареты и чашечку, наполненную тёмно-коричневыми кристаллами. Фригейт сказал, что это растворимый кофе. Выпив молоко из своей чашки, он прополоскал её водой из бамбукового ведра, наполнил холодной водой и поставил рядом с костром. Когда вода закипела, он бросил в неё горсть кристалликов и помешал. Кофе получился восхитительным. Кристалликов хватило на шесть чашек. Алиса положила кристаллы в воду перед тем, как поставить чашку у огня, и случайно обнаружила, что в огне не было необходимости. Вода в чашке сама закипела примерно через пять секунд после того, как кристаллы были брошены в холодную воду.

Поев, они вымыли посуду и установили её обратно на свои места в чашах. Свою чашу Бартон пристегнул к запястью. Он собирался идти в разведку и не хотел оставлять своё единственное богатство на углублении в камне. Хотя никто кроме него не смог бы воспользоваться содержимым чаши, низкие люди могли забрать её только ради того, чтобы подучить удовольствие, глядя, как он мучается от голода.

Бартон приступил к обучению языку девочки и Казза, а Фригейт добавил к ним и Логу. Фригейт предложил перейти к употреблению универсального языка, поскольку за несколько миллионов лет своего существования человечество использовало великое множество языков, примерно пятьдесят-шестьдесят тысяч, и все они сейчас имеют хождение где-нибудь на берегах реки.

Конечно, это в том случае, если воскрешено всё человечество. Пока же ему известно лишь несколько десятков квадратных километров, которые он мог обозреть. Неплохо было бы начать пропаганду эсперанто, искусственного языка, изобретённого польским окулистом доктором Заменгофом. У этого языка лёгкая грамматика, не знающая исключений, а звукосочетания хоть и не для каждого лёгкие, но сравнительно не трудные. К тому же базой для словарного состава была латынь, а остальные слова брались из английского, немецкого и других западноевропейских языков.

- Я слышал об этом языке до того, как умер, - заметил Бартон, - но никогда не сталкивался с ним. Возможно, он и пригодится. Но пока что этих двоих я буду обучать английскому.

- Но ведь здесь большинство говорит на итальянском и сербском! - возразил Фригейт.

- Ну, ну, не утверждайте этого так рьяно. Вы что, провели доскональное исследование? И кроме того, я, а значит, и моя группа, не намерены надолго здесь задержаться, уверяю вас.

- Я мог бы и сам догадаться об этом, - пробормотал Фригейт. - Вам никогда не сиделось на одном месте. Вам нужно движение.

Бартон бросил на американца свирепый взгляд, а затем приступил к обучению. В течение четверти часа он вдалбливал в головы обучаемых смысл и произношение девятнадцати основных слов, существительных и глаголов: огонь, бамбук, чаша, мужчина, женщина, девочка, рука, нога, глаз, зубы, есть, ходить, бежать, говорить, опасность, я, вы, мы, они. При этом он старался и сам научиться их языкам в той же мере, чтобы со временем научиться говорить на них.

Солнце вылезло из-за вершин восточного хребта. Воздух стал теплее, оставленный без присмотра костёр потух. Настал второй день их воскрешения. Но по-прежнему они ничего не знали ни об этом мире, ни о том, какова будет их дальнейшая судьба, ни о том, кто эту судьбу определяет. Из травы высунулся громадный нос Льва Руаха.

- К вам можно присоединиться? Бартон кивнул, а Фригейт сказал:

- Конечно можно, почему же нет?

Оставив вопрос без ответа, Руах вышел из травы. Вслед за ним вышла невысокая бледнокожая женщина с большими карими глазами и прелестными тонкими чертами лица. Руах представил её как Таню Кацман. Они встретились вчера вечером и решили остаться вместе, поскольку у них оказалось много общего. Девушка была родом из русско-еврейской семьи. Родилась она в Бронксе в 1958 году, стала учительницей английского языка, вышла замуж за бизнесмена, сколотившего миллион и в возрасте сорока пяти лет сыгравшего в ящик, предоставив ей возможность выйти замуж за замечательного человека, любовницей которого она была уже пятнадцать лет. С любимым она прожила всего шесть месяцев - он умер от рака. Все эти сведения были выложены на едином дыхании не Львом, а самой Таней.

- На равнине вчера вечером был сущий ад, - сказал Лев. - Нам пришлось спасаться бегством в лес. Поэтому я и решил разыскать вас и попроситься обратно в группу. Я извиняюсь за свои вчерашние опрометчивые заявления, мистер Бартон. Думаю, что мои выводы были обоснованы, но те ваши отношения, о которых я вчера говорил, следует рассматривать в контексте с другими вашими высказываниями...

- Давайте разберёмся с этим как-нибудь в следующий раз, - кивнул Бартон. - Тогда, когда я писал... ну... ту книгу, о которой вы так нелестно высказывались, я страдал от низкой и злобной клеветы Дамасских кредиторов и они...

- Конечно, конечно, мистер Бартон, - проговорил поспешно Руах. - Как вы сказали? В следующий раз? Чудесно! Я лишь хочу подчеркнуть, что считаю вас очень способным и сильным человеком, и поэтому хочу присоединиться к вашей, именно к вашей, а не к какой-либо иной группе. Сейчас всё кругом находится в состоянии анархии, если только анархию можно назвать состоянием. И многие при этом нуждаются в защите.

Бартон терпеть не мог, когда его перебивали. Нахмурившись, он сказал:

- Позвольте, пожалуйста, мне всё-таки объяснить вам. Я...

Но тут поднялся Фригейт и произнёс:

- Похоже, к нам идут наши сбежавшие итальянцы. Интересно, где они были всё это время?

Назад пришли, однако, только четверо из первоначальных девяти. Мария Туцци объяснила, что они ушли все вместе, нажевавшись резинки. Прогулка их, однако, вскоре оборвалась возле одного из огромных костров, горевших на равнине. Здесь произошло множество всяких событий. Начались драки и нападения мужчин на женщин, мужчин на мужчин, женщин на женщин, и даже тех и других на детей. Группа растворилась в наступившем хаосе. Этих троих она, Мария, встретила утром, когда искала камень для чаш.

Лев рассказал более подробно.

Последствия от использования наркотической жвачки были забавными, вызывавшими наслаждение или воистину трагическими - в зависимости, скорее всего, от индивидуальных особенностей организма. В большинстве случаев резинка поднимала настроение, хотя наблюдались и другие воздействия. Например, муж и жена, умершие в одном из пригородов Триеста в 1889 году, воскресли в двух метрах друг от друга и плакали от радости, что оказались вместе, когда так много пар было разлучено, благодарили Бога за это, хотя и делали вслух кое-какие замечания о том, что это вовсе не тот мир, который им был обещан. Но они пятьдесят лет провели в счастливом браке и теперь собирались не разлучаться во веки вечные.

Всего лишь через несколько минут после того, как они пожевали резинку, муж задушил жену, бросил её тело в реку, подхватил на руки другую женщину и убежал с нею во тьму леса.

Другой мужчина взобрался на камень для чаш и начал толкать речь, которая, несмотря на дождь, длилась всю ночь. Тем немногим, кто мог его услышать, из которых лишь несколько слушало его, он изложил принципы совершенного общества и то, как эти принципы практически осуществить. К утру он охрип настолько, что был в состоянии прохрипеть лишь несколько слов. Со слов людей, знавших его на Земле, там он не удосуживался даже принять участие в голосовании.

Какие-то мужчина и женщина, разъярённые публичным удовлетворением похоти, пытались силой разъединить несколько пар. Последствия этого - шрамы, разбитые носы и губы, два сотрясения мозга, оба у них. Некоторые мужчины и женщины всю ночь провели на коленях, молясь и исповедуясь в своих грехах.

Руах описал также гнев и отвращение хорватского мусульманина и австрийского еврея, обнаруживших в своих чашах свинину. Какой-то индус бранно кричал оттого, что его чаша предложила ему говядину. Один мужчина кричал, что мы попали в тенета дьявола, выкидывая при этом в реку сигареты. Видевшие это сказали ему:

- Что же вы не отдали нам курево, если сами не хотите предаваться этому удовольствию?

- Табак - это изобретение дьявола! Растение это было взращено Дьяволом в Райском Саду!

- Во всяком случае, своим богатством вы должны были поделиться с нами, не так ли? - заметил один мужчина. - Вам бы от этого вреда никакого не было.

- Да я лучше в реку выброшу это сатанинское зелье! Ведь если я поделюсь с ближними этим дьявольским даром, то часть грязи попадёт и на меня! - кричал, брызжа слюной, святоша.

- Вы просто фанатик, и к тому же безумный, - засмеялись в толпе. Святоша, красный от религиозного усердия, кинулся на них, но был встречен прямым ударом в челюсть. И прежде, чем он успел что-либо понять и подняться, на него набросились и жестоко избили ногами.

Через некоторое время табаконенавистник поднялся и стал вопить, шатаясь от плача и от ярости:

- Чем, о Боже, я заслужил такое??? Ведь я всегда был благонравным человеком! Тысячи фунтов я жертвовал на благотворительность. Всю жизнь боролся против греха и продажности... Трижды в неделю я поклонялся Тебе, о Боже, в твоём храме... Я ...

- Я узнала вас! - закричала какая-то женщина с голубыми глазами, прелестным личиком и точёной фигурой. - Я узнала вас! Вы - сэр Роберт Смитсон! Мужчина замолчал и, мигая, уставился на неё.

- Но я не знаю вас, мисс!

- Конечно же, не знаете! А следовало бы! Я была одной из тех тысяч девушек, вынужденных работать по шестнадцать часов в день шесть с половиной дней в неделю, и это ради того, чтобы вы могли безбедно жить в своём особняке на холме. И всё это ради того, чтобы ваша жена могла одевать красивые платья, а ваши собаки и лошади могли питаться лучше, чем я и такие, как я! Я была одной из ваших фабричных девушек! Мой отец гнул на вас спину, моя мать гнула на вас спину, мои братья и сестры, те, которые не были слишком больны или не умерли от того, что пищи было слишком мало и она была слишком плохой, или от грязных кроватей, закопчённых окон и укусов крыс - все они были вашими рабами. Одна из ваших машин отрезала моему отцу руку, и вы выкинули его на улицу без единого гроша. Мать моя умерла от чахотки. Я тоже постепенно выкашливала свою жизнь, мой милый баронет, пока вы объедались изысканной пищей и отдыхали на диванах... Или просто дремали на своей роскошной церковной скамье и швыряли тысячи для того, чтобы прокормить бедных азиатов или снарядить миссионеров для обращения в истинную веру язычников-африканцев. Я выкашливала свои лёгкие и вынуждена была ходить на панель, чтобы прокормить своих младших братишек и сестрёнок. И подхватила сифилис, вы, гнусный набожный ублюдок, и всё это потому, что вы выжимали последние капли пота из меня и подобных мне несчастных! И умерла я в тюрьме, потому что вы обратились к полиции, чтобы она жестоко расправилась с проституцией. Вы... вы...

Смитсон сначала покраснел, затем побледнел, потом приосанился, хмуро посмотрел на женщину и произнёс:

- У всех вас, распутниц, всегда найдётся, кого обвинить в том, что вы начали предаваться похоти. Это же надо - обвинить меня в том, что вы стали предаваться столь гнусным вожделениям! Бог знает, как стойко я следовал его заповедям!

Он повернулся и пошёл прочь, но женщина догнала его и замахнулась своей чашей. Всё это происходило очень быстро. Кто-то вскрикнул. Мужчина обернулся и успел присесть. Чаша лишь слегка задела его макушку.

Смитсон быстро засеменил прочь от женщины и затерялся в толпе прежде, чем она успела снова взять себя в руки. К сожалению, отметил Руах, мало кто понял, что произошло, потому что там больше никто не знал английского.

- Сэр Роберт Смитсон, - произнёс задумчиво Бартон. - Помнится, он владел прядильными мануфактурами и металлургическим заводом в Манчестере. Он был известен своей благотворительностью и заботой о язычниках. Умер он, кажется, в 1870 году, в возрасте что-то около восьмидесяти лет.

- Вероятно, убеждённый, что за свои дела будет награждённым на небесах, - сказал Лев Руах. - Ему, разумеется, и в голову никогда не приходило, что он убийца многих сотен людей.

- Если бы он не эксплуатировал бедняков, так это делал бы кто-нибудь другой, уж в этом будьте уверены! - засмеялся Бартон.

- Вот, вот! Именно такими оправданиями и пользовались очень многие на протяжении всей истории человечества, - взорвался Руах. - Ведь были же в вашей стране промышленники, следившие, чтобы зарплата и условия труда рабочих повышались. Одним из них, насколько я помню, был идеалист... да, Роберт Оуэн.

10

- Не вижу никакого смысла копаться в прошлом, - произнёс примиряюще Питер Фригейт. - По-моему, нам следует заняться нашим нынешним положением.

Бартон поднялся.

- Как всегда, вы правы, янки! Нам нужны орудия, кров над годовой и ещё Бог знает что! Но сначала, думаю, стоило бы взглянуть на стойбище людей на равнине и посмотреть, чем занимается местное население.

В этот момент на холме, возвышавшемся рядом с ними, из-за деревьев показалась Алиса. Фригейт заметил её первым и разразился хохотом:

- Последний крик моды в одежде высокородных леди!

Бартон повернулся и изумлённо открыл глаза. Миссис Харгривс нарезала длинных травянистых прутиков и сплела из них одежду, состоящую из двух предметов. Одним из них была накидка, прикрывающая грудь, другим - юбка, доходящая до икр.

Эффект был весьма чудной, хотя именно его и следовало ожидать. Когда она была нагая, лысая голова мало вредила её женственности и красоте. А в этом зелёном, бесформенном и оттопырившемся одеянии её лицо сразу же стало мужеподобным и некрасивым.

Остальные женщины сразу же сгрудились вокруг неё, щупая ткань из стеблей и травяной пояс, удерживающий юбку.

- Самое неудобное то, что трава сильно раздражает кожу, и она чешется, - наконец сказала Алиса. - Но зато так приличнее. Вот, собственно, всё, что я хотела бы сказать по этому поводу.

- Очевидно, вы изменили своё мнение. Помнится, вы как-то говорили, что вам нет дела до того, что вы обнажены, если все вокруг такие же голые, - съязвил Бартон.

Алиса холодно посмотрела на него и заявила:

- Надеюсь, что все теперь будут одеты так же, как и я. Все! Каждый порядочный мужчина и женщина!

- Да-а... Я вижу, что для некоторых условности превыше всего! - Бартон покачал головой.

- Я и сам был шокирован, оказавшись среди множества голых людей, - рассмеялся Фригейт. - Несмотря даже на то, что с конца восьмидесятых годов нагота на пляже и дома стала обыденной. Однако, все довольно быстро привыкли к нынешнему положению вещей, не так ли? Кроме, разве что, безнадёжных психопатов.

Бартон обернулся и обратился ко всем женщинам:

- Ну, так что, дорогие дамы? Вы тоже оденете эти безобразные колючие куски сена потому только, что одна из представительниц женского пола решила вдруг, что у неё снова появились интимные части тела? Может ли то, что уже было публично обозреваемым, снова стать интимным?

Таня, Логу и Алиса его слов не поняли, потому что он сказал это по-итальянски. Но затем он и по-английски произнёс эти же слова.

Алиса, вспыхнув, сказала:

- Как я одета - это моё личное дело! Если кому-то нравится ходить голым в то время, когда я пристойно прикрыта - ну что ж ...

Логу по-прежнему не понимала ни слова, но, очевидно, сама сообразила, что происходит. Она рассмеялась, пожала плечами и отвернулась. Остальные женщины, казалось, пытались выяснить отношение других женщин к этой одежде, и при этом ни одна из них не хотела первой выражать своего мнения. Ни уродство, ни неудобство новой одежды их в данный момент не интересовали.

- Пока вы, женщины, определите, как вам относится к одежде, - обратился Бартон, - взяли бы лучше бамбуковые вёдра и прогулялись к реке за водой. Давайте сходим к реке, чтобы выкупаться, наполнить вёдра водой и посмотреть, каково положение дел на равнине, а затем вернёмся сюда. К ночи мы ещё успеем соорудить несколько домиков или хотя бы временных шалашей.

Они двинулись вниз, пробираясь через высокую траву и неся с собой свои чаши, оружие и вёдра. Уже совсем скоро им начали попадаться люди. Видимо, многие решили покинуть долину. Многие, к тому же, нашли сланец и изготовили оружие и орудия. У кого-то, возможно, у других первобытных людей, оказавшихся в этой местности, они научились обработке камня. Пока Бартону повстречалось только два экземпляра, не относящиеся к виду "гомо сапиенс", и оба они были в его группе. Но от кого бы эти люди ни научились обработке камня, она явно пошла им на пользу. Бартон с товарищами прошли уже мимо почти завершённых бамбуковых хижин. Они были круглыми, однокомнатными и с конической крышей, покрытой треугольными листьями железного дерева и длинными стеблями трав, росших на холмах. Один мужчина с помощью кремневого топора и скребка делал бамбуковый топчан на невысоких ножках.

На самой равнине людей почти не было, только на краю её стояло несколько довольно грубых невысоких хижин, сооружённых без применения каменных орудий, да некоторое количество людей купалось в реке. Останки погибших во время вечернего безумия бесследно исчезли. До сих пор они ещё не видели никого, тоже носящего юбку из травы, и многие встречные удивлённо смотрели на Алису, иногда смеялись и даже бросали непристойные реплики. Алиса краснела, но даже и пальцем не шевелила, чтобы избавиться от своего одеяния. Солнце, однако, стало припекать, и она почти беспрестанно чесалась под своей накидкой и юбкой. То, что она, воспитанная в строгих правилах высших кругов викторианской эпохи, чесалась при всех, показывало, что одежда вызывает сильное раздражение.

Однако, дойдя до реки, они увидели добрую дюжину охапок травянистых одеяний, оставленных возле самой воды мужчинами и женщинами, которые сейчас, смеясь, плескались водой и плавали в реке.

Этот пляж был совсем не таким, как те, которые он знал. Здесь были те же люди, которые прежде пользовались закрытыми раздевалками, пляжными костюмами, прикрывавшими их тела от шеи до пяток, и всевозможными прочими аксессуарами пристойности, абсолютно нравственными и столь жизненно необходимыми для сохранения благопристойности общества. И всего лишь на другой день после того, как очутились здесь, они уже плавали голышом и наслаждались этим.

Частично они приняли своё нагое состояние из-за потрясения, вызванного воскрешением, и кроме того, в тот первый день они не могли ничего с ним поделать. К тому же здесь была смесь цивилизованных людей с дикарями, а также обитателей северных городов с жителями тропиков. А южан, как известно, нагота не очень-то смущает.

Бартон, помахав рукой, окликнул женщину, стоявшую по пояс в воде. У неё было вульгарно красивое лицо и сверкающие голубые глаза.

- Это та самая женщина, которая напала на сэра Смитсона, - тихо заметил Лев Руах из-за плеча Бартона. - Её зовут, кажется, Вильфреда Адьнорт.

Бартон с любопытством осмотрел её, оценивая её роскошный бюст. Затем ещё раз окликнул:

- Ну, как вода?

- Превосходная! - ответила она, улыбаясь. Он отстегнул свою чашу, поставил на землю корзину, в которой носил свой кремниевый нож и топор, и, взяв зелёное мыло, полученное из чаши вместе с едой, вошёл в воду. Температура воды, казалось, была градусов на пять меньше температуры человеческого тела. Намыливаясь, он завязал разговор с Вильфредой. Если в ней ещё и оставалось чувство обиды на Смитсона, она этого не показывала. Говорила она с акцентом, характерным для жителей северных графств, вероятнее всего Кимберленда.

- Я слышал, как вы отделали великого старого лицемера, - произнёс, усмехаясь, Бартон. - А сейчас вы, должно быть, счастливы. Ведь вы молоды, здоровы, красивы, и вам не нужно ишачить ради куска хлеба. И кроме того, теперь вы можете заниматься любовью не ради денег.

Было бесполезно ходить вокруг да около фабричной девки. Но Вильфреда одарила его таким же холодным взглядом, как и те, что он получал теперь от Алисы Харгривс.

- У вас что, нервы не в порядке? Вы англичанин? Что-то не могу по вашему акценту определить, откуда вы. Из Лондона, что ли? Что-то непонятно...

- Вы недалеки от истины, - сказал он, смеясь. - Кстати, меня зовут Ричард Бартон. Вы не хотите присоединиться к нашей группе? Мы вместе объединились для защиты и взаимопомощи. Среди холмов мы обнаружили камень для чаш, которым пользуемся пока что только мы. Сейчас мы отправимся туда, чтобы построить несколько домиков.

Вильфреда посмотрела внимательно на таукитянина и неандертальца.

- Они что, тоже входят в вашу группу? Я слыхала о них. Говорят, что одно из этих чудищ прибыло со звёзд году так в 2000...

- Он не сделает вам ничего плохого, милая. Так же, как и этот неандерталец. Так что вы ответите на моё предложение?

- Я всего лишь бедная женщина, - Вильфреда пожала плечами. - Ну что я могу предложить в качестве вступительного взноса?

- Всё, что может предложить женщина, - осклабился Бартон.

К его удивлению, она расхохоталась. Затем подошла к нему, ощупала его грудь и произнесла:

- Вы же не глупый? В чём же дело? Вы что, не можете раздобыть себе девушку по вкусу?

- У меня была, но я её потерял, - скривился Бартон. Это было не совсем правдой. Он не был уверен в дальнейших действиях Алисы. Было непонятно, почему она продолжает оставаться с группой, если испытывает к нему такое отвращение. Возможно, потому только, что предпочитает зло известное злу неизвестному. Сам же он чувствовал неприязнь к её глупости, и ему не хотелось, чтобы она покидала группу. Любовь, испытанная этой ночью, хоть и была обусловлена наркотиком, но он чувствовал, что она что-то оставила в его сердце. Так почему же тогда он просит эту женщину присоединиться к ним? Возможно, чтобы вызвать у Алисы ревность. Возможно, чтобы иметь в запасе хотя бы одну женщину, если Алиса сегодня вечером ему откажет. Возможно... впрочем, он и сам не знал, почему.

Алиса стояла на берегу, почти касаясь воды пальцами ног. Берег здесь всего лишь на дюйм был выше кромки воды. В воде росла невысокая трава, точно такая же, как и на равнине. Как бы далеко в воду он ни заходил, он всё время ощущал её под ногами. Он бросил мыло на берег и, отплыв метров на сорок, нырнул. Здесь, неожиданно, течение было сильнее, а глубина - заметно больше. Он стал погружаться с открытыми глазами, пока не стало темно и не заломило в ушах, но он заставил себя продолжать погружение, пока его пальцы не коснулись дна. Здесь тоже была трава.

Сделав это открытие, он вынырнул и поплыл назад, туда, где ему было по пояс, и увидел, что Алиса уже сбросила с себя одежду. Она вошла в воду недалеко, но, присев на корточки, окунулась по самую шею и намыливала себе голову и лицо.

Он окликнул Фригейта:

- А вы чего не заходите в воду?

- Я сторожу чаши.

- Ах да, конечно же!

Про себя Бартон выругался. Ему следовало самому подумать об этом и назначить сторожа. В сущности, он и не был никогда хорошим руководителем, он любил, чтобы всё шло своим естественным ходом, образовывалось само собой. Не следовало об этом забывать. На Земле он был руководителем многих экспедиций, но ни одна из них не отличалась подготовленностью или умелым руководством. Хотя во время Крымской войны, когда ему была поручена муштровка необученных турок кавалеристов, этих башибузуков, у него получалось совсем неплохо, во всяком случае, гораздо лучше, чем у большинства. Так что ему не стоило особенно упрекать себя.

Лев Руах вылез из воды и стал руками стряхивать капли со своего тела. Бартон тоже выбрался на берег и сел на траву. Алиса повернулась к нем спиной; нарочно или нет - он, конечно, узнать не мог.

- Меня радует не так то, что я снова молод, - сказал Руах по-английски с сильным акцентом, - как то, что вот эта нога снова при мне. - Он похлопал по правому колену.

- Я потерял её во время аварии на одной из магистралей в Нью-Джерси. Мне тогда было пятьдесят лет. - Он засмеялся, затем снова продолжил: - Была какая-то ирония в этой ситуации, которую можно было бы назвать судьбой. За два года до этого я побывал в плену у арабов, которые захватили меня во время геологической экспедиции в пустыне в государстве, сами понимаете, Израиль...

- Вы имеете в виду Палестину? - удивился Бартон.

- В 1948 году евреи основали собственное государство, - вымолвил гордо Лев Руах. - Но вы, конечно, об этом не знаете. Я вам когда-нибудь расскажу. Так вот, меня схватили и пытали арабские партизаны. В подробности мне вдаваться не хотелось бы - до сих пор мне при воспоминаниях об этом становится дурно. Но я в ту же ночь бежал, правда, предварительно хорошенько саданув одного из них камнем по голове и из его винтовки пристрелив другого. И так я ушёл. Можно считать, что мне повезло. Через несколько часов меня подобрал армейский патруль. Однако через два года, когда я уже был в Штатах, на автостраде большой грузовик, когда-нибудь потом опишу его, врезался спереди в мой автомобиль. Я получил тяжёлые повреждения, и мою правую ногу ниже колена пришлось ампутировать. Но фокус здесь в том, что водителем грузовика был сириец. Так что, как видите, арабы не отстали от меня, хотя разделаться со мной им не удалось. Это сделал за них наш друг с Тау Кита. Не могу, впрочем, сказать, что он причинил человечеству какой-либо вред. Он просто приблизил то, чему суждено было произойти.

- Что вы хотите этим сказать?

- Люди и так уже умирали миллионами. Даже в Штатах, где повсеместно был введён строгий контроль, загрязнение окружающей среды ежедневно убивало многие тысячи людей. Учёные говорили, что за ближайшие десять лет исчезнет половина атмосферного кислорода, потому что фитопланктон океанов - а он, как вам известно, один из его основных производителей - безнадёжно погибал из-за загрязнения океанов.

- Океанов???

- Что, не верите? Ах, да. Вы ведь умерли в 1890 году, и потому вам в это трудно поверить. Ещё в 60-е годы учёные предсказывали, что к 2000 году океаны превратятся в сточную канаву. И я верил этому, потому что был биохимиком. Но большая часть населения, а особенно те, с кем считаются массы и политиканы, не верили, пока это не стало очевидно, а значит, и слишком поздно. Когда стало ещё хуже, начали принимать меры, но они были слишком слабыми и, к тому же, запоздалыми. Да ещё им противостояли некоторые группировки, которые в случае эффективных мер теряли бы прибыль. Впрочем, это длинная и печальная история, а если мы хотим строить хижины, то следует начать это сразу же после обеда.

Алиса выбралась из воды и руками стряхнула с себя воду. Солнце и ветер быстро высушили её кожу. Она подобрала свою одежду из травы, но одевать её не стала. На вопрос Вильфреды "почему?" Алиса ответила, что эта одежда сильно досаждает ей, вызывая страшный зуд. Но она сохранит её, чтобы одеть вечером, если станет слишком холодно. С Вильфредой Алиса была вежлива, но открыто сторонилась её, так как знала, кем была эта девушка в своей земной жизни. Вильфреда, очевидно, поняла это и стала с улыбкой на лице рассказывать, как она стала продажной девкой и как умерла от сифилиса. Или, точнее, она думала, что умерла от этой болезни, потому что совершенно не помнила, как умерла.

- Скорее всего, - говорила она, глядя на Алису и широко улыбаясь, - я сначала сошла с ума, а затем умерла.

Слушая это, Алиса отодвигалась всё дальше и дальше от неё. Бартон ухмыльнулся, подумав о том, как поступила бы она, если бы узнала, что он и сам мучился от этой болезни, подхватив её от девушки-рабыни в Каире, где находился переодетым в мусульманина во время своего паломничества в Мекку в 1855 году. Его "излечили" и мозг его физически не пострадал. Однако нравственные страдания были очень сильными. Но ведь суть воскрешения заключалась в том, что каждого снабдили молодым и здоровым телом, и то, что произошло с ним на Земле, не должно влиять на отношение к нему здесь.

Однако "не должно" вовсе не означало, что "не будет".

Но всё же он ни в чём не мог упрекнуть Алису Харгривс. Она была продуктом своего общества. Как и все женщины, она была тем, что сделали из неё мужчины, но при этом у неё был всё же достаточно сильный характер и гибкий ум, чтобы подняться над некоторыми предрассудками своего времени и своего класса. Она неплохо приспособилась к наготе и не была открыто враждебна или высокомерна по отношению к этой несчастной девушке. Ночью с Бартоном она вела себя так, словно в ней не было никаких ограничений, внушённых ей явно или тайно во время земной жизни. И случилось это в самую первую ночь после воскрешения, когда она была просто обязана стоять на коленях и петь осанну, потому что "грешила", и обещать, что больше никогда не будет "грешить" снова, и таким только образом уберечься от "Гиены Огненной".

Он думал о ней всё время, пока они шли по равнине, поворачивая время от времени голову, чтобы посмотреть на неё. Безволосая голова делала её лицо на вид гораздо старше, а отсутствие волос в области паха делало её похожей на ребёнка. Во всех них было заложено это противоречие: старики и старухи выше шеи, а ниже пояса - дети!

Он немного приотстал, чтобы оказаться рядом с нею. Теперь он шёл позади Фригейта и Логу. Вид этой женщины сзади доставлял определённое удовольствие, и это как-то компенсировало его огорчение от предположения, что попытка поговорить с Алисой ни к чему не приведёт. У Логу была красивая округлая задняя часть тела, ягодицы её были как два яйца, и она раскачивала бёдрами так же обворожительно, как и Алиса.

- Если прошедшая ночь причинила вам сильные страдания, то почему же вы остались со мной? - тихо спросил он.

Красивое лицо Алисы исказилось и стало уродливым.

- Я осталась не с вами! Я осталась с группой! Более того, я обдумала всё, что касается прошедшей ночи, хоть это и было для меня очень мучительно. Это наркотик заставил нас вести себя так... Ну, так, как мы себя тогда вели. И я не сомневаюсь, что вы думаете об этом точно так же.

- Значит, на повторение нет надежды? Совсем никакой?

- И вы ещё можете об этом говорить! Конечно же - нет!!! Да как вы осмелились просить об этом?!

- Я не принуждал вас, - пожал плечами Бартон. - Я уже говорил, что вы вели себя так, как и должны были бы себя вести, если бы вас не сдерживали внутренние запреты. Эти запреты, конечно, вовсе не плохи - при определённых обстоятельствах, например... ну, допустим, вы являетесь преданной женой человека, которого любите... и который живёт на Земле, в Англии. Но не забывайте, однако, что Земли уже не существует и Англии больше нет. Как и всего английского общества. И даже если воскрешено и разбросано вдоль этой реки всё человечество, вы всё равно скорее всего никогда больше не увидите своего мужа. Так что считайте себя незамужней. Вспомните: "...пока не разлучит нас смерть...". Смерть вас и разлучила - вы умерли. И кроме того, разве вы никогда не произносили таких слов: "Нет браков на небесах"?

- Вы богохульник, мистер Бартон. Я читала о вас в газетах и некоторые ваши книги об Африке и Индии, а также книгу об американских мормонах. И слышала также рассказы, большинству из которых даже не верила - настолько порочным человеком вы в них выступали. Прочтя вашу книгу "Касида", Реджинальд кипел от негодования и сказал, что не потерпит у себя в доме такой мерзкой безбожной литературы. Мы тогда уничтожили в печке всю вашу писанину.

- Если я настолько порочен, а вы себя ощущаете падшей женщиной, то почему же вы не уходите?

- Неужели мне нужно повторить всё это снова? В другой группе мужчины могут оказаться ещё хуже. И, к тому же, как вы любезно подчеркнули, вы не принуждали меня. Во всяком случае, я уверена, что под оболочкой циника и насмешника у вас есть что-то вроде сердца. Я видела, как вы плакали, когда несли Гвенафру.

- Ну что ж, вы разгадали меня, - улыбнулся Бартон. - Очень хорошо. Пусть так оно и будет. Я стану рыцарем. И оставлю все попытки соблазнить вас или как-то иначе вызвать ваше недовольство. Но когда увидите, что я жую резинку - прячьтесь. Во всех остальных случаях, даю вам честное олово, вам нечего меня опасаться. Но только до тех пор, пока я не нахожусь под влиянием этой жвачки.

Её глаза округлились, и она остановилась на мгновение.

- Вы намерены снова попробовать эту гадость?

- А почему бы и нет? Возможно, она и превращает некоторых людей в диких зверей, но на меня такое воздействие она не оказывает. Я не чувствую тяги к ней и потому сомневаюсь, что этот наркотик вызывает к себе привычку. Мне не раз приходилось курить опиум, вы, должно быть, знаете это, и привычки к нему у меня не выработалось, поэтому я предполагаю, что психологической основы для пристрастия к наркотикам у меня нет.

- Я знала, что вы не могли оторваться от рюмки, мистер Бартон. Вместе с этим тошнотворным созданием, мистером Суинберном, ...

Она умолкла, потому что её окликнул какой-то мужчина. Она не понимала ничего из его итальянской речи, но поняла непристойность его жестов и вся вспыхнула, продолжая идти не останавливаясь. Бартон посмотрел на мужчину. Это был хорошо сложенный смуглый юноша с большим носом, маленьким подбородком и близко расположенными глазами. Речь его была пересыпана словами воровского жаргона Болоньи, где Бартон долгое время изучал гробницы и останки этрусков. За этим парнем стояло ещё с десяток таких же, большинство из которых, подобно своему вожаку, не сдерживали себя и имели такую же зловредную внешность. Ещё чуть подальше и немного в сторону стояло несколько женщин. Очевидно, эти молодцы хотели пополнить женский состав группы. К тому же было ясно, что они не прочь разжиться каменными орудиями и оружием за счёт группы Бартона. Сами они были вооружены только своими чашами и бамбуковыми палками.

11

Бартон отрывисто скомандовал группе сомкнуться вокруг него. Казз слов не понял, но сразу же сообразил, что происходит. Чуть отстав, он занял позицию с тыла. Его звериная внешность и каменный топор, зажатый в огромном кулаке, несколько охладили пыл болонцев. Они двинулись вслед за группой, бросая угрозы и грубости, но не приближаясь. Возле холмов, однако, по команде своего вожака они начали атаковать.

Сам юноша с близко поставленными глазами кинулся на Бартона, вопя и размахивая своей чашей. Оценив ситуацию, Бартон определил амплитуду раскачивания цилиндра и метнул своё бамбуковое копьё как раз в тот момент, когда чаша начала двигаться по дуге назад. Каменный наконечник копья вошёл вожаку в солнечное сплетение, и тот упал на бок. Неандерталец ударил одного из нападавших по руке, выбив из неё чашу, затем отпрыгнул назад и ударил остриём топора по макушке другого нападающего. Тот осел, голова его была окровавлена.

Маленький Лев Руах метнул свою чашу в грудь одного из нападавших, а затем прыгнул на него. Мужчина отшатнулся. Изловчившись, Руах ударил его в плечо своим кремнёвым ножом, и тот с криками убежал.

Фригейт действовал заметно лучше, чем Бартон ожидал от него - когда банда бросила им вызов, он побледнел и начал дрожать. К левой его руке была привязана чаша, а в правой он держал каменный топор. В первый момент нападения он отступил к группе и получил чашей в грудь, однако частично ослабил удар, блокировав его своей чашей. Но всё же упал на бок. Нападавший взялся обеими руками за своё бамбуковое копьё, чтобы поточнее воткнуть его в Фригейта, но тот откатился в сторону, отбив копьё своей чашей. Вскочив на ноги, американец низко опустил голову и, бросившись на болонца, ударил его головой в живот. Оба они свалились на землю, но Фригейт оказался сверху и дважды ударил нападавшего каменным топором в висок.

Алиса кинула свою чашу прямо в лицо одному из нападавших, а затем ударила его заострённым на огне концом своего копья, а Логу в это время подбежала к нему с боку и ударила палкой по голове, да так сильно, что он упал на колени.

Всё это сражение длилось не более шестидесяти секунд. Остальные нападавшие быстро уяснили ситуацию и убрались восвояси со своими женщинами. Бартон перевернул на спину хнычущего вожака и выдернул из его раны копьё. Оказалось, что конец копья вошёл в живот не более чем на дюйм.

Парень поднялся на ноги и, прикрывая рукой кровоточащую рану, побрёл прочь. Двое бандитов были без сознания, но явно живые. Тот же, который напал на Фригейта, был мёртв.

Американец из бледного стал красным, затем снова побледнел. Было, однако, не похоже, что он сокрушается или что ему дурно. Если на его лице и было какое-то выражение, так это было выражение торжества и облегчения!

- Это был первый убитый мною человек, - сказал он. - Первый!

- Сомневаюсь, что он будет последним, - заметил серьёзно Бартон. - Если, конечно, вас не убьют раньше.

Руах, глядя на труп, медленно произнёс:

- Мертвец здесь выглядит точно так же, как и на Земле. Интересно, что происходит с теми, кого уже успели убить в этой загробной жизни?

- Мы узнаем это, если проживём здесь достаточно долго. А вы молодцы, женщины. Я и не ожидал от вас такой прыти.

- Мы только делали то, что следовало, - сказала в ответ Алиса и отошла в сторону. Она была бледна и дрожала. Логу же, наоборот, была очень весела.

До своего камня для чаш они добрались примерно за полчаса до полудня. Но здесь уже всё было совсем другим. В их прежде тихой ложбинке находилось теперь человек шестьдесят, и многие из них возились с осколками сланца. Один из этих людей держался за залитый кровью глаз, куда, очевидно, попал осколок камня. У некоторых других тоже капала кровь с лица или разбитых пальцев

Бартон расстроился, понимая, что совершенно бессилен против происходящего. Единственная надежда на восстановление спокойствия в их убежище была в том, что пришельцев прогонит полное отсутствие здесь воды. Но и эта надежда быстро исчезла. Какая-то женщина сказала, что примерно в двух километрах к западу отсюда есть небольшой водопад. Он лился с вершины горы через стрелообразный канал в большое, наполненное лишь наполовину углубление. Через какое-то время это озерцо переполнится и к реке потечёт небольшой ручеёк. Было бы неплохо, отметил про себя Бартон, сделать для него канал из камня, добытого у подножия гор.

Словно угадав эти мысли. Питер Фригейт произнёс:

- Проблема питьевой воды для нашей ложбины была бы решена, если бы мы сделали трубы из гигантского бамбука и проложили их от источника к нашим хижинам.

Бартон заметил ему, что здесь собралось, пожалуй, и так слишком много народу, на что Фригейт пожал плечами и отвернулся. Бартон хотел было настоять на своём, но затем передумал и повёл группу к камню для чаш.

Они поставили свои чаши на камень, запомнив как следует их расположение, и стали ждать. Бартон объявил группе, что намерен двинуться отсюда, как только чаши будут наполнены. Место на полпути между водопадом и камнем для чаш было бы более удобным, и, к тому же, оно, возможно, не столь многолюдно.

Голубые языки пламени с грохотом взвились над камнем как раз когда солнце достигло зенита. Чаши на сей раз выдали салат, итальянский чёрный хлеб - с мелкими вкраплениями чеснока, спагетти вперемешку с мясным фаршем, чашку сухого красного вина, опять кристаллы кофе, десяток сигарет, марихуану, сигару, снова туалетную бумагу, кусок мыла и четыре шоколадных пирожных. Кое-кто из присутствующих пожаловался, что ему не нравится итальянская пища, но от еды никто не отказался.

Выкурив по сигарете, группа отправилась к водопаду у основания скалы. Он оказался на самом краю треугольного каньона, и вокруг углубления, в которое он падал, уже обосновалась довольно большая группа людей. Вода была ледяная. Вымыв посуду, люди из группы Бартона высушили её, наполнили вёдра водой и двинулись обратно, в сторону камня. Метров через восемьсот они выбрали холм, весь, кроме верхушки, заросший соснами. На самой верхушке росло гигантское железное дерево. Вокруг рос в изобилии бамбук любых размеров. Под руководством Казза и Фригейта, проведшего много лет в Малайзии, они нарезали стеблей бамбука и соорудили из них хижины - круглые строения с дверью и одним окном с задней стороны и с конической крышей, покрытой травой. Работали они быстро, не стремясь к совершенству строений, так что ко времени очередной выдачи пищи было уже сделано всё, кроме крыш. Фригейт и Монат остались возле хижин, остальные же взяли чаши и пошли к камню.

Здесь они застали уже около трёхсот человек, занятых сооружением хижин и навесов. Для Бартона это не было неожиданностью. Он предвидел, что большинству людей не захочется шагать по два километра три раза в день за едой. Они предпочтут тесниться возле камней, только чтобы, упаси Боже, не сделать лишнего усилия. Хижины располагались беспорядочно и к тому же слишком близко друг к другу. Оставалась, правда, ещё проблема свежей воды, и Бартон даже удивился, что так много людей обосновались здесь, не продумав предварительно, как её решить. Но тут одна хорошенькая сербка сообщила, что днём совсем рядом с камнем был найден источник отличной питьевой воды: из пещеры, расположенной в одной из скал, бежал ручеёк. Бартон тут же отправился обследовать его. Вода вытекала из пещеры и тонкой струйной спускалась по отвесной скале в водоём шириной метров пятнадцать и глубиной метра два с половиной.

Бартон заметил про себя, что это место, похоже, было следствием запоздалой мысли в голове тех, кто создал всё это великолепие.

Возвратился он как раз к тому моменту, когда вверх вознеслось голубое пламя. Казз остановился неожиданно и стал мочиться у всех на виду. Отойти в сторону ему и в голову не пришло. Логу хихикнула, Таня покраснела. Итальянцы привыкли, что мужчины жмутся к стенам домов в любом месте, где им только приспичит, поэтому, казалось, ничего не заметили. Вильфреда же привыкла и к гораздо более худшему. Алиса, к удивлению Бартона, тоже, казалось не обратила на это внимания, как будто это был не человек (а почему бы неандертальца и не назвать человеком?), а кошка какая-нибудь или собака. Похоже, что именно так она к нему и относилась. Для неё Казз человеком не был, и потому она не ожидала, что он будет в соответствующих случаях поступать как человек.

Сейчас, однако, не было причин укорять Казза, особенно если учесть, что он пока не понимал их языка. Но надо будет, подумал Бартон, хотя бы языком знаков объяснить ему в следующий раз, когда он попробует облегчиться... особенно, если в это время все, собравшись в круг, заняты поглощением пищи. Каждый должен научиться в чём-то сдерживать себя, и в первую очередь следует запретить всё, что портит другим аппетит во время еды. И сюда же, подумал он, следует включить споры во время приёма пищи. За свою прошлую жизнь обеденных диспутов он испытал более чём достаточно.

Проходя мимо Казза, он похлопал его по верхушке похожего на буханку хлеба черепа. Казз вопросительно посмотрел на Бартона, но тот лишь покачал головой, показывая, что Казз поймёт причину его недовольства, когда научится говорить по-английски. Но тут же Бартон позабыл о своём первоначальном намерении, остановился и стал гладить по собственной голове, пытаясь понять, что же его смутило. И тут он понял, что на черепе начали пробиваться волоски.

Тыльной стороной ладони он провёл по лицу - оно было таким же гладким, как и раньше. Но под мышками тоже начал пробиваться пушок. Пах же, как и лицо, зарастать пока не начал. Возможно, здесь волосы будут расти не так быстро, как на голове. Он сообщил остальным о своём открытии, и все тут же стали щупать себя и друг друга. У всех было точно так же. Волосяной покров возвращался, по крайней мере, на голове и подмышках. Исключением был только Казз. У него волосы начали расти всюду, кроме лица.

Это событие вызвало всеобщее ликование. Смеясь и шутя, они шли дальше в тени возле основания горы. Затем повернули на восток и миновали четыре холма и подошли к склону следующего холма, за которым должно было располагаться то, что они считали своим домом. Поднявшись на половину высоты склона, они молча остановились. Фригейт и Монат на их крики не отзывались.

Бартон распорядился рассеяться и идти медленнее, и только после этого повёл группу к вершине холма. В хижинах никого не оказалось, и некоторые из них были слегка поломаны. У Бартона мороз прошёлся по коже, словно на миг по местности пронёсся ледяной ветер. Тишина, повреждённые хижины, отсутствие Моната и Фригейта - всё это предвещало что-то недоброе.

Минутой позже они услышали улюлюканье и обратили взоры к подножию холма. Над травой появились лысые головы обоих охранников, поднимавшихся вверх по склону. Монат был хмурым, зато американец во всю улыбался. Его лицо было исцарапано, а костяшки пальцев - изранены и кровоточили.

- Мы только что прекратили преследование четырёх мужчин и трёх женщин, хотевших завладеть нашими хижинами, - сказал Фригейт. - Я сказал им, что они могли бы и сами построить себе дома, и к тому же, вы вот-вот скоро вернётесь, и, если они не уберутся восвояси, крепко намылите им шею. Они всё это прекрасно понимали, так как сами говорили по-английски. По их словам, они были воскрешены у чашного камня в полутора километрах севернее нашего, возле реки. Почти весь народ там был из Триеста ваших дней, кроме десятерых оказавшихся вместе жителей Чикаго, умерших в районе 1985 года. Забавное распределение мертвецов, не правда ли? Во всяком случае, оно весьма похоже на случайное.

Им я ответил то, что Марк Твен вложил в уста одного из своих дьяволов:

"Вы, жители Чикаго, думаете, что вы - наилучшие из людей, однако истина заключается в том, что вы - наиболее многочисленны.

Им это, конечно же, пришлось не по нраву. Они, кажется, считали, что я должен был быть на их стороне, потому что я - американец. И к тому же, одна из женщин предложила мне себя, если я переметнусь к ним и помогу отстоять эти хижины. Я отказался. И тогда эти янки заявили, что всё равно отберут эти хижины, и если надо, то через мой труп.

На словах они, однако, были храбрее, чем на деле. Монат испугал их одним только своим видом. И к тому же, у нас было каменное оружие и бамбуковые копья. Но их вожак продолжал подстрекать их напасть на нас. И тогда я обратил своё внимание на одного из них.

Голова его была лысой. На ней не было тех самых густых прямых чёрных волос. К тому же, когда я встречался с ним на Земле, ему было лет 55 и носил он толстые роговые очки. Уже 54 года я не видел его. Я подошёл поближе и всмотрелся в его лицо, которое и сейчас улыбалось точно так же, как когда-то. Да, я хорошо помнил эту вошедшую в поговорку улыбку скунса-вонючки. И тогда у меня вырвалось: "Лем? Лем Марко? Да ведь это Лем Марко, не так ли?"

Его глаза округлились и он совсем расплылся в улыбке. Схватив мою руку (Представьте только: мою руку! И это после всех пакостей, которые он мне сделал!), он закричал, как будто мы были потерявшими друг друга братьями:

"Ба! Да это же Питер Фригейт! Бог мой! Кто бы мог подумать! Это ведь Питер Фригейт! Здорово, дружище!"

Я был почти рад встрече с ним, и по той же причине он сказал, что рад этой встрече тоже. Но затем я сказал себе: "Да ведь это же тот самый негодяй-издатель, который надул тебя на 4 000 долларов, когда ты был ещё начинающим писателем". И ещё я сказал себе: "Не забудь, Питер, что этот тип надолго испортил твою карьеру. Это тот самый лицемерный и скользкий тип, который обобрал тебя и ещё по меньшей мере четырёх писателей, оставив всех без гроша, объявив себя банкротом и сбежав с наворованными деньгами. Это как раз тот человек, о прошлом которого ты забывать не должен, не только из-за того, что он сделал тебе и другим, но и из-за многих других издателей-мошенников, с которыми ты сталкивался позднее".

Бартон усмехнулся и заметил:

- Когда-то я сказал, что священники, политиканы и издатели не пройдут никогда через небесные врата. Значит, я тогда ошибался, если, конечно, это является Небом.

- Да, да, помню... - кивнул Фригейт. - Я всегда помнил эти ваши слова. И вот тогда я отбросил свою невольную радость при виде знакомого человека и сказал: "Марко..."

- И с таким именем он добился вашего доверия? - удивилась Алиса, перебив Фригейта на полуслове.

- Он говорил, что это - чешское имя, означающее "достойный доверия". Это было ложью, как, впрочем, и всё остальное, А он очень много говорил мне, а я когда-то верил всему этому... Так вот, я почти что убедил себя, что нам с Монатом надо уступить им. Мы бы ушли, а затем бы выгнали их, когда вы вернулись бы назад после прогулки к чашному камню. Это, конечно, было бы самым разумным нашим действием. Но, узнав Марко, я совершенно обезумел! Я сказал этому негодяю: "Дурачок, ты же не представляешь, как много для меня радости увидеть снова твоё гнусное лицо после многолетнего забвения. Особенно здесь, где нет ни суда, ни фараонов!"

И тут же заехал ему прямо в нос! Он бухнулся на землю, захлёбываясь кровью. Мы с Монатом бросились на остальных, не давая им опомниться. Я ударил ногой одного из них, но зато другой заехал мне чашей по челюсти. Перед глазами у меня всё поплыло, но Монат древком копья вышиб дух у одного из них и сломал рёбра другому, хоть он и тощий, но жутко проворный, и к тому же понятия не имеет о самозащите - или об обиде! К этому времени Марко как раз поднялся, и я ещё раз приложился к нему кулаком. Удар пришёлся по челюсти, и мне тогда показалось, что мой кулак пострадал гораздо больше, чем его лицо. Он развернулся, подлый трус, и побежал прочь, но я за ним погнался! Остальные, видя, что один из них обратился в бегство, тоже дали дёру, но некоторым из них Монат всё же успел отдубасить спины своим копьём. Я гнался за Марко до соседнего холма, на склоне которого и поймал его, и уж тут отделал его вволю. Он полз прочь, умоляя о пощаде, которую я ему и предоставил, дав на прощание пинок под зад, от которого он, вопя, скатился до самого подножия холма.

Фригейт всё ещё дрожал от возбуждения, но был очень доволен собой.

- Я боялся, что размягчился за многие годы, - сказал он. - Ведь всё это было так давно и на другой планете, и возможно, что мы здесь именно для того, чтобы простить своих врагов - а также некоторых друзей - и быть самим прощёными. Но с другой стороны, думаю, мы здесь для того, чтобы вернуть себе кое-что из того, что упустили на Земле. Что вы на это скажете. Лев? Хотели бы вы получить возможность поджарить Гитлера? На очень медленном огне, а?

- Не уверен, что можно сопоставлять плута-издателя и этого нациста, - вспыхнул еврей. - Нет, я не хотел бы зажарить этого негодяя на огне. Я бы скорее хотел уморить его до смерти... Или кормить его так, чтобы он только не подыхал. Но даже и этого я бы не стал делать. Что в этом хорошего? Разве заставит это подлеца хоть капельку измениться? Разве поверит он тогда, что евреи - тоже люди? Нет, я не стал бы его пытать, будь он в моей власти. Я бы просто убил его, чтобы он не смог больше причинять зло другим. Но при этом я не уверен, что убийство означало бы, что он навеки останется мертвецом. Особенно здесь.

- Вы истинный христианин, - осклабился Бартон.

- Прошу вас перестать лицемерить и юродствовать, - твердо сказал Фригейт.

- Спасибо, я знал, что вы - настоящий друг, - кивнул головой Руах. - Впредь можете во всём на меня полагаться, Питер.

12

Уже второй раз Бартон слышал о Гитлере. Ему хотелось бы узнать, что это был за человек, но сейчас все разговоры следовало отложить до того времени, когда будет закончено сооружение хижин.

Все дружно принялись за работу. Одни резали траву маленькими ножницами, которыми их одарили чаши, другие залезли на железные деревья, чтобы нарвать огромных треугольных узорчатых зелёных листьев. Получившиеся крыши, конечно же, оставляли желать лучшего. Бартон взял себе на заметку найти профессионального кровельщика и подучиться его искусству. Постелями, решили все, будут просто охапки травы, уложенные сверху связками некрупных листьев железного дерева. Одеялами послужат охапки этих же листьев.

- Слава Богу, или кому там ещё, что здесь хоть нет насекомых, - заметил Бартон. Затем поднял серую металлическую кружку, в которой оставалось ещё около ста граммов водки, напитка, лучше которого ему никогда не доводилось пробовать. - За НЕГО, кем бы он ни был, - провозгласил он свой тост. - Если бы он поднял нас только для того, чтобы мы жили на точной копии Земли, то нам пришлось бы делить своё ложе с десятками тысяч разнообразных кусающихся, царапающих, жалящих, щекочущих, кровососущих паразитов.

Они выпили, а затем какое-то время курили и разговаривали, сидя у костра. Тени сгустились, небо потеряло свою голубизну и огромные звёзды, едва видимые до наступления сумерек, расцвели теперь вовсю. Небо этой планеты сияло славой!

Бартон встал, прошёл на другую сторону от костра и сел на корточки рядом с Алисой. Она только что вернулась к костру, уложив девочку Гвенарфу спать в одной из хижин.

Он протянул Алисе пластинку жвачки и произнёс:

- Я взял себе половину от неё. Не угодно ли вам другую половину? Она равнодушно посмотрела на Бартона и презрительно скривила губы:

- Нет, премного благодарна, сэр.

- Здесь восемь хижин, - Бартон усмехнулся, но голос его звучал без тени иронии. - Нет никаких сомнений, кто с кем этой ночью будет разделять постель. Кроме только Вильфреды, вас и меня.

- Не думаю, что могут быть какие-то сомнения в этом!

- Так значит, вы спите с Гвенарфой?

Она даже не взглянула в его сторону. Он посидел рядом с ней ещё несколько секунд, затем встал и вернулся на своё прежнее место - рядом с Вильфредой.

- Вы не могли пойти куда-нибудь в другое место? - скривив губы, поинтересовалась та. - Чёрт меня побери, но я не люблю быть второй на очереди. По крайней мере, вы могли бы поинтересоваться её мнением, когда вас никто не видит. А так как у меня есть какая-то гордость, то прошу вас, сэр, перебраться куда-нибудь подальше от меня.

Бартон с минуту помолчал. Его первым побуждением было обругать её изыскано грязными выражениями. Но затем он понял, что она права. Он был слишком высокомерен по отношению к этой женщине. Даже если она там, на Земле, была продажной девкой, она имела право, чтобы с ней обращались как с человеческим существом. К тому же она утверждала, что до проституции её довёл голод. Конечно, Бартон относился к этим её словам довольно скептически, но не высказывать же сомнения громогласно? Слишком уж многие проститутки находили рациональное извинение своей профессии. Очень многие из них придумывали оправдание вступления их на путь торговли своим телом. Хотя, с другой стороны, ярость, с которой она набросилась на Смитсона, и её поведение с Бартоном говорили, что она в чём-то искренна...

Наконец, он встал и произнёс;

- Поверьте, я вовсе не хотел вас обидеть.

- Вы её любите? - спросила Вильфреда, подняв на него свой взгляд.

- Только одной женщине за всю свою жизнь я говорил, что люблю её! - гордо оказал Бартон.

- Своей жене?

- Нет. Девушке, которая умерла раньше, чем я смог на ней жениться.

- А сколько же лет вы были женаты?

- Тридцать девять лет, но вас это совершенно не касается.

- Чёрт побери! Столько времени вместе - и вы так ни разу ей и не сказали, что любите?

- В этом не было необходимости! - сказал он и пошёл прочь. Для ночлега он забрался в хижину, занимаемую Монатом и Каззом. Казз уже похрапывал. Монат полулёжа, перевшись на локоть, курил марихуану. Он предпочитал её табаку, так как вкус этой травы больше напоминал ему табак его родины. Но, однако, марихуана почти не действовала на него, тогда как табак давал иногда мимолётные, но довольно яркие видения.

Свою неиспользованную мечтательную резинку, как он её назвал, Бартон решил сохранить. Он соврал Алисе, что уже воспользовался жвачкой, надеясь, что той ничего не останется, кроме как согласиться на его предложение. Поэтому сейчас он закурил сигарету, хотя и знал, что марихуана может сделать его ярость и опустошённость ещё более страшными. От нечего делать он стал расспрашивать Моната о его родной планете. Его это всё очень интересовало, а марихуана его опасений всё-таки не оправдала, и всё более слабеющий голос инопланетянина поплыл куда-то далеко-далеко...

- ...А теперь прикройте глаза, мальчики, - приказал Джилкрист своим раскатистым шотландским говором.

Ричард посмотрел на Эдварда. Тот ухмыльнулся и закрыл руками глаза. Он определённо не подсматривал в промежутки между пальцами. Чтобы не отставать от брата, Ричард тоже прикрыл глаза руками, но продолжал стоять на кончиках пальцев. Хотя они с братом и стояли на ящиках, им всё же нужно было вытягиваться, чтобы смотреть поверх голов взрослых, стоявших впереди.

Теперь на плахе лежала голова женщины. Длинные каштановые волосы свисали ей на лицо. Ему хотелось разобрать выражение её лица, с которым она смотрела вниз на корзину, ожидавшую её, или, точнее, её голову.

- Не подсматривайте, мальчики, - снова приказал Джилкрист. Раздался рокот барабанов, один-единственный слабенький вскрик, и лезвие устремилось вниз. Из шеи стала хлестать кровь, и казалось, что она никогда не остановится. Раздался дружный вскрик толпы, смешанный с чьим-то воплем и стенаниями. Голова женщины медленно падала вниз. Кровь мощным потоком под напором хлестала из шеи, заливая толпу, и хотя он был не менее чем в сорока метрах от жертвы, кровь попала и ему на руки и сквозь растопыренные пальцы просачивалась ему на лицо, заливая глаза и ослепляя его. Губы его слиплись и он почувствовал на них знакомый солёный привкус. И тогда из его горла вырвался дикий крик...

- Проснитесь, сэр Ричард! Да проснитесь же, наконец! - тормошил его Монат. - Проснитесь! У вас, должно быть, кошмар.

Бартон сел, дрожа и всхлипывая. Потёр руки и осторожно потрогал лицо. И лицо, и руки были влажными, но от пота, а не от крови.

- Всего лишь сон, - наконец, вымолвил он. - Мне было тогда всего шесть лет, и было это в городе Тур, во Франции. Мы тогда жили там. Мой наставник, Джон Джилкрист, взял нас, меня и моего брата, посмотреть на казнь женщины, отравившей свою семью. Я был страшно взволнован и подсматривал сквозь пальцы, когда он велел нам не смотреть. Не смотреть на последние секунды её жизни, когда нож гильотины падает вниз. Но я смотрел! Я должен был сделать это. Помню только, что меня немного мутило, но это было единственное воздействие на меня этой отвратительной сцены. Мне казалось, что я отделился от самого себя, когда наблюдал за казнью. Как будто всё происходящее я рассматривал через толстое стекло, и всё было как бы абсолютно нереальным. А может, я сам был нереальным? В сущности, эта сцена, по-моему, так и не привела меня в ужас.

Монат закурил ещё одну сигарету с марихуаной. Её огонька было достаточно Бартону, чтобы увидеть, что чужак качает головой.

- Как дико! Вы хотите сказать, что вы не только убивали своих преступников, но ещё и отрезали им головы? Да на виду у всех? Да ещё позволяли и детям смотреть на этот ужас???

- Ну... В Англии поступали несколько человечнее. Там преступников просто вешали.

- Во всяком случае, французы давали людям понять, что они проливают кровь своих преступников, - заметил Монат. - Их руки были в крови. Но, по-видимому, этот аспект не приходил никому в голову. По крайней мере, сознательно. И вот теперь, после многих лет - шестидесяти трёх, не так ли? - вы закурили марихуану, и ваша память оживила происшествие, которое, как вы всегда были убеждены, не произвело на вас никакого впечатления. Но сейчас от этого зрелища вы в ужасе корчились. Вы кричали, как испуганное дитя. Вы реагировали так, как должны были реагировать, когда были ребёнком. Я бы сказал, что марихуана вскрыла какие-то слои сдерживания и воскресила из глубины страхи, которые были погребены там в течение долгих 63 лет.

- Вполне возможно, - согласился Бартон.

Вдали где-то прогрохотал гром, сверкнула молния. Через минуту стремительно нахлынул звук падающих на крышу капель. Прошлой ночью дождь шёл примерно в это же время. По оценке Бартона, это было около трёх часов утра. Второй раз ночью идёт дождь, и причём в то же самое время. Он стал проливным, но крыша не протекла, и ни одна капля не проникла внутрь хижины. Немного воды всё же натекло из-под задней стенки, примыкавшей к склону холма, она растеклась по полу, но не достигла лежащих людей, поскольку трава и листья под ними образовывали подстилку толщиной в добрую четверть метра.

Бартон с Монатом продолжали разговаривать до тех пор, пока примерно через полчаса дождь не прекратился. После этого Монат заснул. Казз так ни разу и не просыпался. Бартон тоже попытался уснуть, но так и не смог. Никогда раньше он не чувствовал себя таким одиноким... Он боялся, что во сне опять соскользнёт в какой-нибудь кошмар. Через некоторое время, поняв, что так и не уснёт, он вышел из этой хижины и побрёл к той, в которой спада Вильфреда. Ещё до того, как он дошёл до входа в эту хижину, его ноздрей коснулся запах табака. Перед входом в хижину в темноте светился огонёк сигареты. На фоне снова чистого звёздного неба над копной травы отчётливо вырисовывалась женская фигура.

- Ну вот! - сказала она. - А я уже заждалась, когда же вы, наконец, придёте...

- Чувство собственности - это инстинкт, - сказал Бартон.

- Я весьма сомневаюсь, что это человеческий инстинкт, - возразил Фригейт. - Некоторые люди в шестидесятых годах - я имею в виду 1960-е годы - пытались доказать, что человеку присущ инстинкт, который они называли "зов земли". Но...

- Мне нравится это название, - отметил Бартон. - В нём ощущается какой-то звон.

- Я догадывался, что оно вам понравится, - согласился Фригейт. - Но Ордри и некоторые другие доказывали, что человеку присуще объявлять определённую часть земли своей собственностью только потому, что он произошёл от обезьян-убийц. И что инстинкт убивать всё ещё силён в его наследственности. Этим они объясняли происхождение национальных границ, патриотизма, как общегосударственного, так и местного, капитализма, войн, убийств, преступлений и тому подобного. Но другая философская школа утверждала, что всё это - плоды культуры, то есть - общества. Что дело всё в преемственности общественных формаций, с самых ранних времён посвятивших себя племенной вражде, войнам, убийствам и тому подобного. Измените культуру - и обезьяна-убийца исчезнет. Исчезнет так, как если бы её никогда и не было. Убийцей было общество, оно и воспитывало новых убийц из подрастающих несмышлёнышей. Правда, были некоторые общества, образовавшиеся ещё до изобретения письменности, которые так и не воспитали убийц, это уж точно... И это служило доказательством того, что человек произошёл не от обезьяны-убийцы. Или точнее, я бы сказал, произошёл-то он от обезьяны, но уже не несёт в себе гены убийства, либо же несёт, но не в большей мере, чем, например, гены, определяющие тяжёлые надбровные дуги, или шерсть на коже, или череп объёмом всего в 650 кубических сантиметров.

- То, что вы говорите, довольно интересно, - заметил Бартон. - Мы ещё обсудим более подробно различные теории как-нибудь в следующий раз. А пока позвольте заметить, что почти каждый человек из воскрешённого человечества происходит из общества с культурой, поддерживающей войны, убийства, насилие, разбой и безумие. Именно таковы люди, с которыми мы живём и с которыми будем иметь дело. Возможно, когда-нибудь и появится новое поколение. Не знаю. Слишком рано говорить об этом, когда мы провели здесь всего лишь семь дней. Но, нравится нам это или нет, мы живём в мире, населённом существами, часто поступающими именно так, как поступили бы убийцы-обезьяны. Так что давайте вернёмся к нашей модели.

Они сидели на бамбуковых стульях перед хижиной Бартона. Перед ними на небольшом бамбуковом столе стояла модель лодки, сделанная из бамбука и сосны. У неё был двойной корпус, поперёк которого была сделана невысокая палуба. У лодки была только одна мачта, но очень высокая, с передними и задними штангами, пузатый быстро убирающийся парус и чуть приподнятый мостик со штурвалом. Эту модель Бартон и Фригейт вырезали, пользуясь кремниевыми ножами и лезвиями ножниц. Судно, когда оно будет построено, Бартон решил назвать "Хаджи". Ему предстоит отправиться в долгое путешествие, но целью его будет не Мекка. Он собирался пойти на нём вверх по Реке, насколько это будет возможно. (В их разговорах река теперь стала именоваться Рекой!)

О "зове земли" они заговорили вследствие некоторых затруднений, которые, видимо, возникнут при постройке лодки. К настоящему моменту люди этой, местности уже кое-как осели и наладили свою жизнь. Они разметили границы своих владений и построили или ещё пока строят в их пределах свои жилища, начиная от простых навесов и вплоть до сравнительно крупных строений, изготовленных из бамбуковых брёвен и камня, имеющих два этажа по четыре комнаты. Большинство из них располагались вблизи чашных камней вдоль берегов Реки или у подножия гор. Обследование, проведённое Бартоном два дня назад, показало, что плотность населения составляет здесь примерно 110 человек на квадратный километр. На один квадратный километр равнины с каждой стороны Реки приходилось примерно 2,5 квадратных километра холмистой местности. Но крутизна склонов и беспорядочная разбросанность холмов приводили к тому, что фактически площадь, на которой можно было жить, была около девяти квадратных километра на каждый километр Реки. В тех трёх местностях, которые он исследовал, оказалось, что примерно треть строили своё жилище вблизи прибрежных чашных камней, и одна треть - вокруг удалённых от воды.

По земным меркам более ста человек на квадратный километр было очень большой плотностью, но холмы были покрыты такими густыми лесами, а ложбины между ними были такими извилистыми, что любая жившая там небольшая группа могла чувствовать себя в изоляции. Да и на равнине с виду было не так уж и много народу, разве что только в часы получения пищи, потому что обитатели равнины большую часть времени проводили либо в лесу, либо на берегу Реки, занимаясь рыбной ловлей. Некоторые трудились над выдалбливанием челноков или над постройкой бамбуковых лодок, нужных для ловли рыбы в водах Реки. Или для экспедиций, подобных той, какую решил осуществить Бартон.

Заросли бамбука были вырублены начисто, но было очевидно, что скоро они появятся снова. Это растение обладало феноменальной скоростью роста. По оценке Бартона, растение высотой в пятнадцать метров могло вырасти за десять дней.

Группа усердно трудилась, заготавливая всё, что будет нужно для постройки лодки. К тому же нужно было защищаться от воровства, поэтому пришлось истратить большое количество леса на возведение забора. Закончен он был в тот же день, когда была завершена работа над моделью. Больше всего их беспокоило то, что лодку придётся строить на равнине, потому что если бы они построили её рядом со своим поселением, её не удалось бы протащить через заросли и перенести через холмы.

- Но если мы оставим это место и попробуем заложить новое поселение, то обязательно встретим противодействие, - заметил как-то Фригейт. - Уже сейчас на равнине нет ни одного квадратного дюйма рядом с границей, на который не было бы притязаний. И чтобы попасть на равнину, придётся нарушить границы. Здесь пока никто не задирается насчёт своих прав на владение, но положение может измениться в любой момент. Если же мы будем строить свою лодку там, где кончаются холмы и начинается равнина, мы вполне сможем, хотя и с трудом, доставить её к реке. В этом случае нам придётся установить круглосуточную охрану постройки и материалов, вы же знаете этих варваров!

Он имел в виду повреждение многих хижин в отсутствие их хозяев и некоторые крайне санитарные привычки многих людей.

- Мы построим верфь и новые дома как можно ближе к равнине, - подытожил сказанное Бартон. - А потом срубим любое дерево, которое окажется у нас на пути и проложим путь силой, если кто-нибудь откажется пропустить нас с миром.

К людям, занимавшим облюбованное место на границе равнины с холмами, отправили Алису с целью уговорить их заключить сделку. О настоящей цели своей миссии она не сказала никому. Она знала о трёх парах, недовольных здешним местом своего обитания из-за отсутствия уединения. Этим и воспользовалась Алиса, чтобы уговорить их переселиться в хижины группы Бартона. Было это на двенадцатый день после Воскрешения, в четверг. По всеобщему согласию первый день стали считать воскресением, днём Воскрешения. По этому поводу Руах заметил, что предпочёл бы, чтобы этот день назвали субботой или лучше бы просто Первым Днём. Но он находился в местности, где евреев почти не было, и ему пришлось уступить. Для отсчёта дней Руах завёл бамбуковую пялку, на которой каждое утро делал зарубки. Эта палка была воткнута в землю перед его хижиной, и каждый мог лицезреть этот примитивный календарь.

Доставка леса к месту постройки судна потребовала четырёх дней тяжёлого физического труда. За это время итальянские пары решили, что они уже достаточно "натрудили свои пальцы до самых костей", и к тому же начади задавать праздные вопросы: зачем нужна эта дурацкая лодка и зачем куда-то уезжать, если любое другое место скорее всего точно такое же, как и это! Ведь несомненно, что из мёртвых их воскресили только для того, чтобы теперь они могли вволю насладиться жизнью - а иначе зачем же здесь спиртное, сигареты, марихуана, мечтательная жвачка, и самое главное - нагота!!!

На этом основании итальянцы покинули группу Бартона, не тая, впрочем, против них ничего дурного. Они даже закатили пирушку на прощание.

На следующий после этого день - день двадцатый года первого - произошли два события, одно из которых разрешило одну из загадок, а другое - добавило новую, хотя и не из особо важных.

На рассвете группа пересекала равнину, чтобы к завтраку прийти к чашному камню. Здесь они обнаружили двух новеньких, оба спали. Их без труда разбудили. Оба оказались очень смущёнными и встревоженными. Один из них был высоким смуглым мужчиной, говорившем на незнакомом языке. Другой новенький был красивым, хорошо сложенным, с серыми глазами и чёрными волосами, великаном. Бартон не сразу сообразил, что он говорит по-английски. Это был кимберлендский диалект, на котором говорили во времена короля Эдуарда I, называемого иногда Длинноногим. Когда Бартон и Фригейт научились распознавать звуки и делать определённые перестановки, они стали в состоянии кое-как понимать незнакомца. Фригейт обладал большим запасом слов времён раннего английского средневековья, но ему никогда не приходилось встречаться со многими словами и некоторыми грамматическими формами этого диалекта.

Джон де Грейсток родился в имении Грейстоков графства Кимберленд. Он сопровождал короля Эдуарда I во время его похода во Францию, когда англичанам удалось захватить Гасконь. Здесь, если верить рассказчику, он неоднократно отличился в рукопашном бою. За это его ввели в парламент в качестве лорда Грейстока, а затем он снова принимал участие в военных действиях в Гаскони. Затем он состоял в свите епископа Энтони Бека, Патриарха Иерусалимского. Двадцать восьмой и двадцать девятый годы правления Эдуарда I он провёл, сражаясь с шотландцами. Умер он бездетным в 1505 году, оставив своё поместье и титул двоюродному брату Ральфу, сыну лорда Гримторна из Йоркшира.

Сэр Джон был воскрешён где-то на берегу реки среди людей на 90 состоящих из англичан и шотландцев начала 14 века и на 10 из жителей древнегреческого города Сибарис, располагавшегося когда-то на юге Италии. По другую сторону Реки обитала смесь из монгол времён Кубла-хана и каких-то темнокожих людей, происхождение которых Грейсток определить так и не смог. Но судя по его описаниям, это были североамериканские индейцы.

На девятнадцатый день (после Воскрешения) дикари с противоположного берега пересекли Реку и напади на мирных англичан. Сделали они это, видимо, по той простой причине, что им хотелось хорошенько подраться. Сражение было очень жестоким. Основным оружием были палки и чаши, поскольку местность та была очень бедна камнями. Джон де Грейсток вывел из строя десяток монголов, но сам затем получил булыжником по голове. Когда он упал, в живот ему вонзили копьё. И вот теперь он вновь проснулся у этого чашного камня, совершенно обнажённый и имея при себе только свою чашу.

Второй мужчина изложил свою историю при помощи жестов и гримас. Он ловил рыбу, и на его крючок попалось что-то настолько сильное, что утащило его под воду. Выныривая, он стукнулся головой о днище своей лодки и, очевидно, потеряв сознание, утонул.

Таким образом, на вопрос, что же случается с теми, кто был убит в этой загробной жизни - ответ был уже получен! А почему они восставали из мёртвых не в той же самой местности, где умерли - это был уже совсем другой вопрос.

Вторым событием было то, что после полуденной зарядки чаш еды в них не оказалось. Вместо неё чашу заполняли шесть кусков материи различного размера и цвета. Четыре из них были рассчитаны, очевидно, на то, чтобы их носили в качестве кильта*)<*) кильт - юбка шотландского воина.> - их можно было, обернув вокруг тела, застегнуть с помощью магнитных кнопок. Два других куска были из более тонкого, почти прозрачного материала, и могли быть использованы скорее всего как бюстгальтеры, хотя возможны были и другие применения. Несмотря на то, что материал был мягким и гигроскопичным, он выдерживал любые нагрузки и его нельзя было разрезать ни деревянным ножом, ни острым кремнем.

Обнаружив эти полотнища, человечество издало дружный возглас восторга. Хотя к этому времени мужчины и женщины привыкли или, во всяком случае, смирились со своей наготой, наибольшие эстеты и люди, не способные адаптироваться, считали повсеместное лицезрение половых органов некрасивым или даже отвратительным. Теперь же у всех были кильты, бюстгальтеры и тюрбаны. Последние употреблялись, чтобы покрывать голову, пока не отрастут волосы. Было вполне вероятным, что позже тюрбаны станут обычным головным убором.

Волосы отрастали везде, кроме лица. Бартон весьма сожалел по этому поводу. Он всегда испытывал особую гордость за свои усы и раздвоённую бороду. Их отсутствие, заявлял он, в большей степени вызывает у него чувство обнажённости, чем отсутствие трусов.

Вильфреда же об этом была совсем другого мнения:

- Я рада, что они исчезли, - сказала она. - Всегда терпеть не могла волосы на лицах мужчин. Целовать мужчину с бородой - это почти то же, что сунуть лицо в порванный матрас.

13

Прошло ещё шестьдесят дней. На больших бамбуковых катках лодку протащили через равнину. Наступил день спуска на воду. Длинной "Хаджи" был около двенадцати метров и состоял из двух остроносых корпусов, соединённых платформой. Его единственная мачта была оснащена парусами, сотканными из бамбукового волокна. Управлялся он с помощью огромного соснового весла, поскольку руль или штурвальное колесо были в данном случае непрактичными. Все канаты были сделаны исключительно только из травы, но предполагалось заменить их в дальнейшем на сделанные из продублённой кожи или внутренностей какой-нибудь крупной речной рыбы. На передней палубе был привязан челнок, выдолбленный Каззом из соснового бревна.

Когда лодку уже собирались спустить на воду, Казз внезапно стал препятствовать этому. Он уже мог выговорить на ломанном английском несколько фраз и прекрасно умел ругаться по-арабски, хинди, суахили и итальянски, чему научился, конечно же, от Бартона.

- Нужно... как это?... Баллах!.. что это?... убить кого-нибудь перед тем, как ставить лодка на вода... морда... нет слов. Бартон-нак... дай слово... слово... убить человека, чтобы Каббуркана-Крубемц... водяной бог... не утопил лодку... рассердится... утопит нас... сожрёт нас.

- Принести жертву? - спросил Бартон.

- Кровью своей благодарю, Бартон-нак. Именно так, жертву! Перерезать горло... поставить к лодка и тереть о дерево... тогда водяной бог не будет на нас сердиться...

- Мы не сделаем этого, Казз, - Бартон покачал головой. Казз какое-то время ещё упирался, но затем согласился всё же зайти на лодку. Его лицо вытянулось и он очень нервничал. Чтобы успокоить его, Бартон сказал, что это не Земля, а совсем другой мир, и чтобы убедиться в этом, достаточно просто внимательно посмотреть вокруг. Особенно на звёзды. В этом мире боги не обитают, а потому не стоит бояться их гнева. Казз слушал и улыбался, но выглядел при этом он так, будто всё ещё ожидал, что вот-вот из глубины Реки поднимется жуткая морда с зелёной бородой и выпученными рыбьими глазами - Его Величество бог Каббуркана-Крубемц.

Вокруг лодки столпилось множество народу. Здесь собрались почти все с расстояния в несколько километров, поскольку хоть что-нибудь не обычное было хоть каким-то развлечением. Люди кричали, смеялись и шутили. Хоть некоторые замечания были и ироническими, настроение у всех было прекрасное. Перед тем, как спускать лодку на воду, Бартон стал на её мостике, чуть приподнятой площадке, и поднял руку, требуя тишины. Болтовня в толпе стихла, и он заговорил по-итальянски:

- Дорогие друзья, обитатели долины Земли Обетованной! Через несколько минут мы покинем вас...

- Если не перевернётся лодка, - пробурчал Фригейт.

- ...и поплывём вверх по Реке, против ветра и против течения. Это тяжёлое путешествие мы предпринимаем потому, что испытанные трудности всегда вознаграждаются сторицей, если верить тому, чему учили нас на Земле моралисты, а вы сами знаете, насколько можно им верить!

Смех. Неодобрительные взгляды твердолобых верующих.

- На Земле, как известно некоторым из вас, я когда-то возглавлял экспедицию в самые непроходимые дебри Африки с целью отыскать верховья Нила. Их я не нашёл, хотя и прошёл весьма близко от них. Обманным путём я был лишён заслуженного вознаграждения. Обманул меня человек, обязанный мне всем - некий мистер Джон Хэннинг Спеке. И если мне доведётся во время этого путешествия встретиться с ним - я знаю, что мне с ним сделать!

- Боже праведный! - пробормотал Фригейт. - Вы заставите его ещё раз покончить с собой от стыда и угрызений совести?

- ...Но суть, в общем-то, в том, что Река значительно длиннее, чем какой-то там Нил, который, как вы может быть знаете, а может, и нет, является самой протяжённой рекой земного шара, несмотря на ложные притязания американцев, заверяющих, что Амазонка или Миссисипи с Миссури длиннее. Некоторые из вас могут спросить, зачем же мы стремимся к цели, которая находится неизвестно где, если только вообще где-то находится. Но я скажу вам, что отправляемся мы в путь потому, что существует Непостигнутое! И наша задача - сделать его Постигнутым. К тому же здесь, в отличие от печального и крушащего все планы нашего земного опыта для снаряжения и поддержки нашей экспедиции не требуется денег. Король Наличман, король Толстая Сума умер! И скатертью ему дорога! Нам не нужно заполнять сотни прошений и форм, выпрашивать аудиенции у влиятельных особ и мелких чинуш, умоляя о даровании милости прохождения по Реке. Здесь нет национальных границ!

- Пока нет, - шёпотом подправил Фригейт.

- Здесь нет паспортов и нет чиновников, вымогающих взятки. Только что мы построили лодку не заботясь о том, чтобы получить соизволение. И в путь мы отправляемся без какого-либо пропуска, подписанного каким-нибудь дерьмом - высоким, средним или мелким. Впервые за всю историю человечества мы свободны. Свободны!!! И мы потому говорим вам "до свидания", что я не могу произнести такого унылого слова, как "прощайте"!

- ...вы никогда и не прощались... - снова вставил Фригейт.

- ...Ведь вполне возможно, что мы вернёмся сюда через какую-нибудь тысячу лет. Поэтому я говорю "до свидания", "до свидания" говорит со мной и команда. Мы благодарим вас за помощь при постройке лодки и при её спуске на воду. Свою должность консула Её Британского Величества в Триесте я препоручаю любому, кто желает занять это место. И на основании вышесказанного я провозглашаю себя Свободным Гражданином Планеты Река. Я никому не буду платить дань и никому не буду присягать на верность. Отныне я буду верен только самому себе!

Фригейт гнусаво затянул:

Бартон мельком взглянул на американца, но перебивать его не стал. Фригейт цитировал его собственные строки - из написанной Бартоном поэмы "Деяния Хаджи Абдуэль-ядзи". Он уже не в первый раз цитировал прозу или поэзию Бартона. И хотя янки иногда весьма раздражал Бартона, он не мог сильно гневаться на человека, восхищавшегося им настолько, что наизусть запоминал написанные им строки.

Через несколько минут, когда лодку столкнули на воду и толпа стала аплодировать, Фригейт снова процитировал несколько строк из опусов Бартона. Глядя на тысячи красивых молодых людей, столпившихся на берегу, на принявшую бронзовый цвет кожу, на лифчики, тюрбаны и юбки, красочно развевающиеся на ветру, он произнёс:

Бартон шестом оттолкнул лодку от берега. Её нос тут же развернуло течением в сторону низовьев, но новоявленный капитан - Бартон - отдал приказ, и были подняты паруса. Он подошёл к огромному рулевому веслу и развернул его так, что нос описал половину оборота и паруса захлопали против ветра. "Хаджи" покачивался на волнах и два его форштевня с шипением рассекали воду. Солнце было ярким и тёплым, бриз приятно обдувал их, и все они чувствовали себя счастливыми, хотя и немного смущёнными от того, что привычные берега и лица исчезают в дали. У них не было ни карт, ни описаний путешественников, которые могли бы указать им путь и предостеречь от опасностей. Новый мир возникал перед ними после каждого километра пути.

Вечером, когда они первый раз пристали к берегу, произошло событие, озадачившее Бартона. Казз, только-только сойдя на берег и оказавшись среди группы любопытных, вдруг сильно забеспокоился, принялся лопотать что-то на своём родном языке и попытался руками схватить стоявшего рядом с ним человека. Тот увернулся и моментально затерялся в толпе.

На вопрос Бартона зачем он это сделал, он ответил:

- У него не было ... э ... как это назвать?... этого... этого, - он указал на свой лоб, а затем начертил в воздухе несколько необычных символов.

Бартон собирался докопаться до сути дела, но тут Алиса внезапно завопила и подбежала к какому-то человеку. Она, очевидно, решила, что это был её сын, убитый в Первой Мировой Войне. Началась небольшая суматоха, но вскоре всё успокоилось, так как Алиса признала, что допустила ошибку. На очереди было много других дел, и Бартон совсем забыл об этом странном происшествии, а Казз о нём больше не упоминал. Позже Бартон винил себя за то, что не обратил на это должного внимания.

Через 415 дней они миновали уже 24 900 чашных камней по правому берегу Реки. Лавируя против ветра и энергично гребя против течения, останавливаясь днём чтобы наполнить свои чаши и ночью - для сна, простаивая иногда целый день, чтобы размять ноги и поговорить с кем-нибудь из бывших знаменитостей, делая в среднем в день по девяносто километров, они проплыли уже почти 40 000 километров. На Земле это было бы равно длине экватора. Если соединить одну за другой Миссисипи с Миссури, Нил, Конго, Амазонку, Янцзы, Волгу, Амур, Ганг, Лену и Замбези, чтобы они составили одну единую реку, то вся её гигантская протяжённость была бы меньше того расстояния, которое они уже прошли по Реке. А Река всё продолжалась и продолжалась, делая гигантские повороты и извиваясь. И повсюду вдоль русла были низменности, за ними - поросшие деревьями холмы, а дальше - возвышалась непрерывная гряда неодолимых гор.

Иногда низменность сужалась и холмы подходили к самой воде. Иногда Река расширялась и становилась озером шириной в пять, семь, десять километров. Время от времени попадались участки, где горы сближались друг с другом, и лодку несло по каньонам, где из-за узости русла поток закипал, а небо превращалось в узкую голубую полоску где-то очень высоко над ними, а чёрные стены, казалось, наваливались на путешественников.

И всегда повсюду были люди. Днём и ночью мужчины, женщины и дети толпились на берегах Реки и смотрели на проплывающих, оживлённо махая руками и что-то крича.

К этому времени они уже заметили некоторые закономерности. Человечество было воскрешено вдоль Реки примерно в географической и национальной последовательности. Лодка покинула местность, занимаемую словенцами, итальянцами и австрийцами, умершими в последнее десятилетие XIX века, миновала венгров, норвежцев, финнов, греков, албанцев и ирландцев. Иногда попадались области с людьми из совсем других времён и мест. Одной из них была тридцатикилометровая полоса, населённая австралийскими аборигенами. Другой такой областью была полоса в полторы сотни километров, населённая неизвестным науке народом - точарами (это были соплеменники Логу). Жили они примерно во времена Иисуса Христа в местности, которая впоследствии стала называться Китайским Туркестаном, или Синьцзянем. Это были представители самой восточной ветви древних индоевропейцев. Какое-то время их культура процветала, но затем угасла под напором пустыни и кочевников.

Посредством простейших поспешных и не очень точных наблюдений Бартон определил, что каждая местность была населена в основном, процентов на 60, представителями какой-нибудь одной национальности или местности, на 50 - каким-нибудь другим народом, как правило - из другого времени, и на 10 - людьми из самых различных мест и времён.

Все мужчины пробуждались от смерти подвергнутыми обрезанию. Все женщины воскресали девственницами. Большинство особ женского пола, как заметил однажды Бартон, сохранили это состояние не дольше, чем до первой после пробуждения ночи.

До сих пор им не встречалось, и они не слышали ни об одной беременной женщине. По-видимому, тот, кто поместил сюда всё человечество, из благих намерений подверг всех стерилизации. Если бы всё ожившее человечество могло бы размножаться, то всего лишь через столетие вся речная долина была бы утыкана человеческими телами.

Сначала казалось, что здесь совсем нет никаких животных. Теперь уже было известно, что по ночам из почвы вылезают несколько видов червей, а в Реке жила по меньшей мере сотня видов рыб, от рыбёшек величиной с ладонь до созданий размером с кашалота - "речных драконов", живших на дне Реки, на глубине около трёхсот метров. По этому поводу Фригейт как-то заметил, что животные здесь находятся только для того, чтобы приносить пользу. Рыбы, питаясь отбросами и падалью, очищали воды Реки. Одни виды червей поедали трупы и отбросы, другие же выполняли те же функции, что и их земные собратья.

Гвенарфа за время путешествия немного подросла. Бартон заметил, что все дети здесь растут, и лет через 12 в долине не будет ни одного ребёнка или подростка, если, конечно же, здесь всюду такие же условия, как те, что видели путешественники. Обращаясь к Алисе, он сказал:

- Ваш друг, преподобный Даджсон, был человеком, любившим только маленьких девочек. Ведь здесь он скоро окажется в совершенно безвыходном положении, не так ли?

- Даджсон не занимался извращениями, - возразил Фригейт. - Но что будет с теми, для кого дети были единственными объектами секса? Что будут делать они, когда детей здесь не останется? И что будет с теми, кто удовлетворял свою потребность, мучая животных или пользуясь ими? Знаете ли, раньше меня весьма огорчало это отсутствие животных. Я люблю кошек и собак, медведей, слонов, носорогов... ну, в общем... почти всех животных. Но только не обезьян - уж очень они похожи на людей. Но теперь я рад, что животных здесь нет. Теперь их не будут мучить, всех этих бедных беспомощных существ, которым больно, которые голодают или гибнут от холода... И всё по вине порочных или просто легкомысленных людей.

Он провёл рукой по светлым волосам Гвенарфы, отросшим уже сантиметров на пятнадцать.

- Такие же чувства я испытываю и к этим беспомощный и унижённым малюткам.

- Но что это за мир, в котором нет детей?! - воскликнула Алиса. - И нет животных! Ведь если их нельзя мучить и унижать, то не забудьте также, что их нельзя ласкать и любить!

- В природе всё уравновешено, - сказал Бартон. - Нет любви без ненависти, добра без зла, мира без войны. Но в данном случае у нас нет выбора. Невидимые боги этого мира постановили, что животных здесь не будет, а женщины не будут рожать детей. И поэтому... да будет оно так, как есть!

Утро 416-го дня ничем примечательно не было. Солнце поднялось над вершиной хребта, расположенного слева по ходу движения "Хаджи". Ветер с верховьев Реки дул, как всегда, со скоростью около 20 километров в час. Температура воздуха поднималась вместе с солнцем и к двум часам дня составляла уже примерно тридцать градусов Цельсия. Катамаран "Хаджи" слегка покачивался на тихой воде. Бартон стоял на мостике, обеими руками держась за длинный толстый сосновый румпель справа от себя, подставив солнцу и ветру свою сильно загорелую кожу. На нём был красно-коричневый кильт, доходящий почти до колен, и ожерелье из завитых блестяще-чёрных позвонков саргана - двухметровой рыбины с торчащим прямо изо лба, как у единорога, пятнадцатисантиметровым рогом. Жил сарган на глубине метров тридцать и поймать его было очень трудно. Из его позвонков получались красивые ожерелья, его шкура, обработанная надлежащим образом, шла на сандалии, доспехи и щиты, или могла быть выделана в прочные эластичные канаты и пояса. Мясо этой рогатой рыбы было превосходным. Но наибольшую ценность представлял рог. Он мог служить наконечником для копий или дротиков, или же насаживался на деревянную рукоятку и использовался как кинжал.

Рядом с Бартоном на подставке был закреплён в вертикальном положении лук из больших изогнутых костей, являющихся ободами верхней и нижней половин рта "речного дракона", который, судя по этим костям, был размером с кита. Тетива этого лука была изготовлена из кишок этого же чудовища, и натянуть его мог только очень сильный мужчина. Сорок дней назад Бартон заметил его и предложил бывшему владельцу сорок сигарет, десять сигар и почти полтора литра виски за это сокровище. Но это предложение было отвергнуто. Тогда Бартон и Казз поздней ночью вернулись назад и выкрали оружие. Или, точнее, поменяли, поскольку Бартону очень захотелось оставить владельцу свой собственный лук, сделанный из тиса.

После этого в своё оправдание он заметил, что имел полное право украсть этот лук. Владелец хвастался, что ему пришлось убить человека, чтобы завладеть этим сокровищем. И отняв у него лук, он отнял его у вора и убийцы. Но всё же Бартон страдал от угрызений совести, и поэтому старался вспоминать об этом как можно реже.

Сейчас Бартон вёл "Хаджи" по узкому каналу. Ещё километров за семь до этого Река была практически широким озером, между берегами которого было добрых пять километров. А сейчас скалы обступили Реку и ширина её была от силы метров семьсот в самом широком месте. Русло было извилистым и скрывалось за стенами каньона.

Лодка здесь ползла медленно, потому что приходилось преодолевать сильное течение, а пространство для маневрирования было очень ограничено. Но им уже не раз приходилось преодолевать подобные ущелья, и Бартон беспокоился не сильно. И всё же каждый раз, когда приходилось делать подобное, ему на ум приходила мысль, что лодка как бы заново рождается. Из озера, как будто из утробы, она проходила через узкое влагалище и попадала в другое озеро. Повсюду бурлила вода и везде имелась возможность для какого-нибудь неслыханного приключения или, с другой стороны, сказочного открытия.

Катамаран делал очередной поворот вблизи чашного камня, всего лишь метрах в шести от него. На другом берегу, справа, на низменности находилось очень много народу. Так как ширина Реки в этом месте была не более полмили, было отлично видно, что эти люди на берегу кричали что-то, размахивая руками, и трясли кулаками, выкрикивая какие-то ругательства, слышать которые Бартону раньше не приходилось, но которые были всё равно понятны ему, так как подобное он прежде слышал множество раз. Но эти люди не казались настроенными враждебно. Просто судно Бартона, как и вся его группа, были здесь чужими, и местные жители приветствовали их на свой манер. Жители этих мест были невысокими худыми темнокожими и темноволосыми людьми и разговаривали на языке, который, как заметил Руах, был, возможно, прото-хамито-семитским. На Земле они раньше жили где-то на севере Африки или в Месопотамии, когда эти местности были заметно более плодородными, чем в XIX или XX веке. Они тоже носили кильты, но женщины ходили, не прикрывая груди. Эти люди занимали участок берега Реки протяжённостью в шестьдесят чашных камней, или что-то около сотни километров. На другом берегу были сингалезцы десятого столетия с небольшой примесью майя доколумбового периода.

"Расовый котёл времени" - так назвал как-то раз Фригейт такое распределение человечества. И тут же продолжил свою мысль: "Кто-то проводит над нами величайший антропологический и социальный эксперимент".

И это его заявление вовсе не было голословным. Похоже было на то, что люди были перемешаны таким образом, чтобы им было чему поучиться друг у друга. Во многих случаях чуждым группам удавалось найти средства смягчить рознь, и они жили относительно дружелюбно. В исключительных случаях происходила резня одной группы другой, или общее взаимоистребление, или порабощение побеждённых.

После Воскрешения первое время почти везде царила анархия. Люди "перетасовывались", и образовывались небольшие группки для взаимной защиты на небольших территориях. Затем на передний план вышли прирождённые вожди или искатели власти, а прирождённые последователи выстраивались за вождями по своему усмотрению, чтобы затем действовать по усмотрению вождя.

Одной из политических систем, возникших после Воскрешения, было "чашное рабство". При этом господствующая группа содержала более слабые группы на положении пленников. Еды рабу давали достаточно, но только потому, что чаша мёртвого раба становилась для хозяев совершенно бесполезной. Отбирали же у пленников сигареты, сигары, марихуану, жвачку, спиртное и наиболее изысканную пищу.

"Хаджи" по меньшей мере уже раз тридцать едва не был захвачен при приближении к чашам "чашными рабовладельцами". Бартон и остальные были начеку и внимательно следили за берегом. Иногда их предупреждали соседние государства. Раз двадцать с берега отправлялись лодки для перехвата, чтобы затащить путешественников на берег, и "Хаджи" с трудом удавалось уйти от абордажа. Пять раз Бартону приходилось поворачивать назад и уходить от преследования вниз по течению. Его катамарану всегда удавалось уйти от погони, а у преследователей, как правило, не было особой охоты следовать за ними за пределами своих границ. После этого "Хаджи" незаметно возвращался, обычно ночью, и миновал рабовладельцев.

Бывало, что "Хаджи" долго не мог пристать к берегу, если рабовладельческое государство занимало оба берега на значительном протяжении. В таких случаях команда переходила на урезанный рацион или, если им везло, отлавливала достаточно рыбы, чтобы прокормить свои желудки.

Протохамиты-семиты этой местности отнеслись к ним достаточно дружелюбно после того, как убедились, что у команды "Хаджи" нет злых помыслов. Один русский восемнадцатого века предупредил их, что на другом конце узкого русла находится рабовладельческое государство. Из-за, отвесных скал не было возможности обзора, и никто не смог их проинформировать лучше. Кое-кто пытался посетить те края, но из них почти никто не вернулся. Те же, кто вернулся, принесли известие о злобных людях за узким проходом.

Поэтому "Хаджи" был сейчас нагружен бамбуковыми побегами, сухой рыбой и другими продуктами с таким расчётом, чтобы не приближаться к берегу в течение примерно двух недель.

Оставалось ещё примерно полчаса до того, как лодка войдёт в узкий пролив. Примерно половину своих мыслей Бартон уделял вождению, другую же половину - заботе о команде. Его люди лежали на передней палубе, загорая, или сидели, опираясь спиной на крытую постройку на передней палубе, которую они называли "передний замок", и праздно рассматривали проплывающие берега.

Джон де Грейсток прикреплял тонко нарезанные кости рогатой рыбы к стреле в качестве хвостового оперения. Кости прекрасно заменяли перья в этом мире без птиц. Грейсток, или лорд Грейсток, как он просил называть себя, и Фригейт поддерживал его в этом (Бартон терялся в догадках - почему?), был незаменим, когда дело касалось сражения или тяжёлой упорной работы. Он был прекрасным рассказчиком, хотя и невообразимо похабным, и был полон анекдотов о кампании по захвату Гаскони и о шотландской границе. Он мог без устали рассказывать о своих сердечных победах, сплетни об Эдуарде Длинноногом и, конечно же, он помнил множество различных сведений о своём времени. Но кроме того, он был весьма не практичным и переполненным предрассудков с точки зрения последующих веков - и не очень чистоплотным. По его словам, в своей земной жизни он был очень набожным, и скорее всего это было правдой, иначе его не удостоили бы чести быть в свите патриарха Иерусалимского. Но теперь, когда вера его была поколеблена, он терпеть не мог попов и был способен своим презрением довести до бешенства любого встреченного им священника. Делал он это только из-за того, что страстно надеялся, что тот первым поднимет на него руку. Некоторые попадались на эту удочку, о чём затем долго жалели.

Бартон как-то осторожно упрекнул его за это (разговаривать с ним сурово было невозможно - это грозило смертным боем с "обидчиком"). Он указал ему, что когда они находятся на чужой территории и у её хозяев подавляющее преимущество, ему следовало бы вести себя, как подобает гостям. Правоту рассуждений Бартона де Грейсток признал, но по-прежнему не мог удержаться от того, чтобы издеваться над каждым встреченным священником. К счастью, они редко бывали в районах, в которых попадались попы-христиане, и к тому же вскоре осталось совсем мало таких, которые признавались, что были раньше служителями церкви.

Рядом с де Грейстоком была, если говорить честно, очередная его женщина, урождённая Мэри Резерфорд(1б57), умершая леди Уорвиспик(1б74). Она тоже была англичанкой, но жила на триста лет позже, и поэтому они очень разнились в своих поступках и отношениях, и Бартон старался давать им поменьше возможности оставаться вместе.

Казз лежал на палубе, положив голову на колени Фатимы, турчанки, повстречавшейся с неандертальцем несколько дней назад во время обеденной стоянки. Фатима, по словам Фригейта, казалось "повесилась бы ради мужского волосатого тела". Этим он объяснял ту страстную одержимость жены пекаря из Анкары, жившей в семнадцатом веке, этим получеловеком Каззом. В нём всё возбуждало её, но именно его волосатость доводила её до экстаза. Это всем доставляло определённое удовольствие, и в первую очередь, конечно же, Каззу. За время их долгого путешествия он так и не повстречал ни одной соплеменницы, хотя и слышал о некоторых. Большинство женщин рода человеческого пугались его волосатой звериной внешности, и постоянной компании у него не было до тех пор, пока он не повстречал Фатиму.

Маленький Лев Руах, опираясь спиной о переднюю стену "замка", делал пращу из шкуры рогатой рыбы. Рядом с ним лежал мешок с более чем тридцатью камнями, собранными им за последние двадцать дней. Рядом с ним Эстер Родригес что-то быстро говорила, непрерывно показывая длинные белые зубы. Она заняла место Тани, у которой Лев Руах до отплытия "Хаджи" был под каблуком. Таня была весьма привлекательной и к тому же миниатюрной женщиной, но, казалось, не в состоянии была удержаться от того, чтобы переделывать близких ей мужчин. Лев узнал, что в своё время она "переделала" отца, дядю, двух братьев и двух мужей. То же самое она пыталась сделать и с ним, причём делала это всегда довольно громко, чтобы её добродетельные советы слышали и другие, находящиеся по соседству, мужчины. В день, когда "Хаджи" отправлялся в плавание, Лев в последний перед отправкой момент прыгнул на борт, обернулся и сказал:

- Прощай, Таня. Я больше не в состоянии терпеть самый большой рот Бронкса. Поэтому поищи себе кого-нибудь другого, получше меня.

От неожиданности Таня сначала задохнулась, затем побледнела, а после стала кричать на Льва. Она долго кричала, судя по движениям губ, даже и после того, как "Хаджи" отошёл на расстояние, с которого слышно уже ничего не было. На борту все смеялись и поздравляли Руаха, но он только печально улыбался. Через две недели в местности, населённой преимущественно древними ливийцами, он повстречался с Эстер, испанской еврейкой пятнадцатого века.

- Почему бы вам не попробовать удачи с женщиной другой национальности? - поинтересовался как-то Фригейт.

Лев пожал своими узкими плечами.

- Я уже пробовал. Рано или поздно происходит крупная ссора, они выходят из себя и называют меня грязным жидом. То же самое получается и с женщинами-еврейками, но от них я всё же могу это стерпеть.

- Послушайте, дружище, - американец рассмеялся и развёл руками. - Вдоль этой Реки есть миллиарды не евреек, которые и понятия не имеют о такой нации, как евреи, потому что в их времена её просто не существовало. У этих женщин не может быть никаких предрассудков относительно вашей национальности. Почему бы вам не попробовать с одной из них?

- Я привык выбирать зло, с которым знаком.

- По-видимому, вы хотите сказать, что уже привыкли к этому, - заметил Фригейт.

Бартон иногда задумывался над тем, почему Руах остаётся на лодке. Он ни разу больше не упоминал "Еврея, цыгана и эль-Ислам", хотя частенько расспрашивал Бартона о других сторонах его прошлого. Он был всегда дружелюбен, но казалось, что что-то он скрывает. Хоть росточку Руах был небольшого, он отлично зарекомендовал себя в бою и его уроки дзюдо, каратэ и самбо были для Бартона бесценными. Отпечаток печали, бывший всегда на его лице подобно пуританскому ореолу даже когда он смеялся или занимался любовью, корни имел, по словам Тани, в душевных травмах, испытанных им на Земле. Как-то Таня сказала, что он, наверное, так и родился печальным - гены печали он унаследовал от предков, сидевших под ивами вавилонских вод.

Другим образцом грусти был Монат, хотя он иногда мог отогнать её от себя полностью. Таукитянин всё ещё искал кого-нибудь из своих соплеменников, из тех тридцати мужчин и женщин, что были разорваны на куски толпой линчевателей. Он понимал, что шансов у него совсем немного. Тридцать среди примерно тридцати миллиардов, разбросанных вдоль Реки - вероятность, что он когда-нибудь увидит хотя бы одного, была почти равна нулю. Но надежда всё же оставалась.

Алиса сидела на носу лодки так, что Бартону была видна только верхушка её головы, и разглядывала людей на берегу, когда лодка приближалась к нему настолько, что можно было различать отдельные лица. Она искала своего мужа, Реджинальда, а также трёх своих сыновей, отца, мать, братьев и сестёр. В общем, любое дорогое ей знакомое лицо. Подразумевалось, что как только это случиться, она тот час же покинет лодку. Бартон не высказывал своих соображений по этому поводу, но всегда ощущал боль в груди, когда думал об этом. Он хотел, чтобы она ушла, и в то же время не хотел этого. С глаз долой - из сердца вон. Это неизбежно. К ней у него было такое же чувство, как некогда к персиянке, и ему не хотелось терять эту женщину, так как он не мог забыть ту бесконечную земную пытку .

Однако он ни разу и словом не обмолвился о своих чувствах. Разговаривая с ней, он давал понять, что находит забавным то, что она не откликается, и добился, что она стала чувствовать себя непринуждённо, разговаривая с ним. На самом же деле она была непринуждённой, когда рядом были ещё и другие. Когда же они оставались наедине, она ещё больше замыкалась в себе.

С той самой первой ночи она больше ни разу не пользовалась жвачкой. Он же после третьего раза стал откладывать её про запас и обменивать на более нужные предметы обихода. Когда он в последний раз жевал резинку, он надеялся на необычайно экстатическое совокупление с Вильфредой. На самом же деле он внезапно погрузился в то время на Земле, когда был болен той ужасной тропической болезнью, от которой едва не умер во время экспедиции к озеру Танганьика. Кроме того, в этом кошмаре был Опеке, и он убил его. На самом же деле Опеке умер во время "несчастного случая" на охоте, и все понимали, что это было самоубийством, хотя и не говорили этого вслух. Опеке, терзаемый угрызениями совести за то, что продал Бартона, застрелился. Но в этом кошмаре он задушил Опеке, когда тот наклонился к нему и спросил, как он себя чувствует. Последнее, что он запомнил в угасающем видении - что он целовал Опеке в мёртвые губы.

14

Да, он понимал, что любил Опеке и в то же время ненавидел, и ненавидел совершенно оправдано. Но понимание этой любви было всегда мимолётным и редким, и не оказывало потому на него заметного воздействия. Во время же этого кошмара он настолько ужаснулся, поняв, что в глубине этой ненависти таится любовь к этому человеку, что громко закричал. Пробудившись, он обнаружил, что Вильфреда трясёт его и требует рассказать, что с ним случилось. В своей земной жизни Вильфреда курила опиум и растворяла его в пиве, но здесь, после первого опыта с резинкой, она не стала больше употреблять наркотики. Её привело в ужас то, что она снова стала свидетельницей смерти от туберкулёза своей младшей сестры и вновь испытала при этом всё, что было связано с её первой продажей своего тела.

- Это довольно странное психологическое средство, - сказал Бартону Руах. Затем пояснил, что означает это слово. Дискуссия об этом продолжалась уже давно. - Похоже, что оно воскрешает в памяти происшествия, во время которых были нанесены душевные травмы, смешивает их с действительностью и приправляет эту смесь определёнными символами. Правда, не всегда. Иногда оно стимулирует сладострастие. Иногда, говорят, оно увлекает человека в красочное путешествие. Мне кажется, что жвачкой этой нас снабжают из терапевтических соображений, говоря другими словами - для самоочищения. И нам ещё предстоит выяснить, как ей правильно пользоваться.

- Тогда почему же вы не жуёте её более часто? - поинтересовался Фригейт.

- По той же причине, по которой многие люди отказываются проходить курс психотерапии или бросают лечение, не доведя его до конца. Я боюсь.

- Я тоже, - кивнул Фригейт. - Но когда-нибудь, когда мы остановимся где-нибудь надолго, я буду жевать её каждый вечер, чтобы она помогла мне. Даже если все страхи набросятся на меня. Впрочем, об этом сейчас легко говорить.

Питер Джайрус Фригейт родился всего лишь через двадцать восемь лет после смерти Бартона, но миры их весьма сильно отличались друг от друга. На многие вещи они смотрели совершенно по-разному и могли бы долго яростно спорить друг с другом, если бы только Фригейт мог бы с кем-нибудь яростно спорить! Но по вопросам дисциплины в группе или вождения лодки, но по многим вопросам, касающихся мировоззрения... Фригейт был всё же во многом похож на Бартона. И возможно, что именно поэтому он был так очарован им ещё на Земле. В 1956 году в руки Фригейта попала мятая книжонка некоего Феракса Дауни, озаглавленная "Бартон - искатель приключений 1001 ночи". На обложке была фотография Бартона в возрасте пятидесяти лет - свирепое лицо, высокий лоб, выступающие надбровья, густые брови, грубый прямой нос, заметный шрам на лице, толстые "чувственные" губы, густые загибающиеся вниз усы, пышная раздвоённая борода и присущая только этому человеку какая-то особенная задумчивость и агрессивность - всё это было причиной того, что книжку эту он купил.

- До этого я о вас никогда не слышал, Дик, - рассказывал Фригейт. - Но эту книжонку я прочёл залпом и был очарован вами. Что-то в вас было особое, даже если отбросить просто дерзкие выходки. Мастерское владение холодным оружием и многими языками, перевоплощение в местного знахаря или в местного купца для паломничества в Мекку; то, что вы были первым европейцем, сумевшим живым выбраться из священного города Харар, первооткрывателем озера Танганьика и почти что открывателем истоков Нила. Вы были одним из основателей королевского антропологического общества, изобретателем термина "внечувственное восприятие", вам отлично удались переводы сказок 1001 ночи, вы были твёрдым последователем восточных учений о сексе, и тому подобное...

Да кроме всего этого, и так уже достаточно обворожительного, в вас была ещё какая-то особая близость лично ко мне. Я ходил в публичную библиотеку, и хотя жил я тогда в маленьком городке, здесь было довольно много ваших книг и книг о вас - книг, подаренных библиотеке одним из успокоивших душу ваших почитателей. Я прочёл все эти книги. Затем я стал сам собирать первоиздания ваших книг и книг, посвящённых вам. Вскоре я стал писателем-беллетристом, и у меня была мечта написать огромную, самую полную вашу биографию, побывав всюду, где бывали вы, сделать фотоснимки этих мест и вести при этом путевые заметки. Я даже хотел основать общество по сохранению вашей могилы...

Первый раз в этом мире было упомянуто о его могиле.

- Где? - озадаченно спросил Бартон. Затем спохватился. - Ах, да, конечно же! На мёртвом озере! Совсем забыл! А был ли там надгробный памятник в виде шатра бедуина, как планировали мы с Изабеллой?

- Конечно. Но кладбище было поглощено трущобами, памятник был обезображен надписями каких-то вандалов, и всё вокруг поросло травой. Ходили олухи, что это кладбище будет перенесено в более удалённый район Англии, хотя в то время уже было трудно отыскать на самом деле удалённый район.

- И вы основали общество и сохранили могилу? - нетерпеливо спросил Бартон. С мыслью, что когда-то он был мертвецом, он уже свыкся. Но разговаривать с человеком, видевшим твою могилу - от этого у него мороз прошёлся по коже.

Фригейт сделал глубокий вдох и извиняющимся тоном произнёс:

- Нет. Если бы я сделал это, я чувствовал бы себя виноватым за растрату времени и денег на мертвеца. В мире стояла жуткая кутерьма, во внимание принимались только нужды живущих. Загрязнение окружающей среды, нищета, голод и тому подобное. В мире только проблемы, касающиеся живых, были сколько-то важны.

- А как же гигантская всеобъемлющая биография? Снова Фригейту пришлось говорить извиняющимся тоном.

- Когда я прочёл о вас впервые, я думал, что только один я питаю к вам заметный интерес или вообще о вас знаю. Но в шестидесятые годы интерес к вашей личности заметно вырос. О вас было написано немало книг, и была даже одна книга о вашей жене.

- Изабелле? Но кто написал о ней книгу? И зачем?

Фригейт улыбнулся.

- Она была весьма интересной женщиной. И очень назойливой, должен признать. К тому же, похоже, шизофреничкой, тешившей свое самолюбие. Очень немногие простили её за то, что она сожгла все ваши рукописи и путевые заметки...

- Что? - взревел Бартон. - Сжечь...

Фригейт кивнул и добавил:

- Ваш врач Гренфелл Вейнер назвал это "катастрофой безжалостности, вызванной оплакиванием вашей смерти". Она сожгла ваш перевод "Розового сада", заявив, что вы не хотели его публиковать, и только крайняя нужда денег могла заставить вас отнести этот перевод в издательство. А так как деньги вам теперь не нужны, то, как она сказала, "пусть это уйдёт туда же, куда ушли вы!"

Бартон был не в силах произнести ни слова. За всю свою земную жизнь он, пожалуй, лишь однажды испытывал подобное нервное потрясение. Фригейт искоса смотрел на него и улыбался. Ему, казалось, доставляло удовольствие наблюдать растерянность Бартона.

- Сожжение "Розового сада" хоть и было актом скверным, было не самым страшным. Но сожжение обоих комплектов ваших дневников, личных записей, в которых, как предполагалось, вы поверяли самые сокровенные мысли и самые жгучие ненависти - этого я никогда не смог бы простить. Не только для меня, но и для многих других это было невосполнимой потерей. Уцелела только одна небольшая записная книжка, да и она сгорела во время бомбёжки Лондона во Второй Мировой Войне.

Он немного помолчал, а затем спросил:

- Это правда, что на смертном ложе вы приняли католичество? Так заявила ваша жена.

- Не помню, - удивился Бартон. - Изабелла с этой просьбой обхаживала меня многие годы, но никогда не осмеливалась пытаться принуждать меня. Когда я под конец серьёзно заболел, я, возможно, сказал ей, что сделаю это, но только ради того, чтобы осчастливить её. Она ведь была так расстроена, так удручена, так напугана мыслью, что душа моя будет гореть вечным огнём в аду.

- Так значит, вы действительно любили её? - удивился Фригейт.

- То же самое я сделал бы и для собаки.

- Как человек, способный быть в высшей степени искренним и непосредственным, вы иногда бываете весьма двусмысленным.

Разговор этот происходил месяца через два после Первого Дня Первого Года и ознаменовал начало второй стадии их взаимоотношений. Фригейт стал ближе к нему, но в то же время стал больше его раздражать. Впрочем, американец всегда был сдержан в своих замечаниях о различных достоинствах Бартона, несомненно потому, что не хотел его гневить. Фригейт сознательно не хотел вызывать у кого-либо гнев, но это приводило к тому, что он неосознанно пытался противостоять всем. В различных малоприметных, но иногда и явных поступках проявлялась его настороженность, а иногда и враждебность. Бартону это не нравилось. Он был человеком прямым и вовсе не боялся своего гнева. Возможно, что, как заметил как-то Фригейт, он даже слишком уж рвался к враждебным конфронтациям.

Как-то вечером, когда они сидели у костра возле чашного камня, Фригейт завёл разговор о Карачи.

Это поселение, впоследствии ставшее столицей созданного в 1947 году государства Пакистан, во времена Бартона имело всего лишь 2000 жителей.

В 1970 году население Карачи достигло уже двух миллионов. Разговор этот окольным путём привёл к тому, что Фригейт задал вопрос относительно доклада, подготовленного Бартоном для генерала сэра Роберта Вапира относительно мужских домов терпимости этого поселения. Этот доклад предполагалось хранить среди прочих секретных документов Ост-индийской Армии, но один из многочисленных недругов Бартона вытащил его всё же на свет божий. Хотя публично о том докладе никогда не упоминали, им пользовались против него на протяжении всей его оставшейся жизни. Дело же заключалось в том, что Бартон под видом местного жителя проник в публичный дом и наблюдал то, что непозволительно было видеть европейцу. Он был очень горд, что ему удалось избежать разоблачения. Взялся же он за эту неблаговидную работу только потому, что был единственным, кто мог бы её выполнить, и потому, что об этом попросил его обожаемый им начальник, Вапир.

Бартон сердито отвечал на расспросы Фригейта, не желая ворошить старое. Немного раньше в этот день его рассердила Алиса - позже она врядли смогла бы этого добиться - и он обдумывал, как бы ей досадить. Поэтому теперь он тут же ухватился за возможность, предоставленную ему Фригейтом. Он разразился ничем не сдерживаемым описанием того, что происходило в публичных домах Карачи. Руах был вынужден встать и уйти. Фригейту на вид было дурно, но он оставался. Вильфреда от хохота свалилась на траву и стала кататься по ней. Казз и Монат остались совершенно невозмутимыми. Гвенарфа спала в лодке, так что Бартону не приходилось её стесняться. Логу же, казалось, была очарована рассказом, хотя что-то в нём было ей всё же противно.

Алиса, главная его цель, побледнела, затем покраснела. Наконец, она встала и произнесла гневную речь:

- На самом деле я и раньше считала вас, мистер Бартон, низким человеком. Но хвастаться такими... такими гнусностями... может только совершенно разложившийся, отвратительный, достойный презрения человек. Я говорю это вовсе не потому, что верю каждому вашему слову. Я просто не могу поверить, что кто-нибудь мог вести себя так, как, по вашим словам, вели себя вы, а затем хвастаться этим. Вы всю свою жизнь зарабатывали репутацию человека, шокирующего других, несмотря на тот вред, который вам это приносило.

После чего она исчезла в темноте.

Фригейт усмехнулся:

- Возможно, когда-нибудь вы мне скажете, сколько правды было в этой вашей сказке. Я тоже когда-то думал, как и она. Но когда я стал старше, появились новые свидетельства о вас, и один из ваших биографов провёл психоанализ вашей личности, основываясь на написанном вами и на различных документальных источниках.

- И каков же был вывод? - спросил Бартон насмешливо.

- А вывод был, что вы просто Хулиган, - сказал Фригейт, встал и ушёл.

Теперь, стоя у руля и наблюдая, как солнце поджаривает группу, прислушиваясь к журчанию воды, рассекаемой двумя острыми форштевнями, и скрипу рангоута, он думал о том, что же лежит по другую сторону этого напоминающего каньон пролива. Конечно же, там ещё не Реки, она, вероятно, течь будет вечно. Гораздо раньше может наступить конец группы. Они и так уже слишком долго теснятся, как в курятнике. Уже слишком много дней проведено на узкой палубе, где заняться почти нечем, кроме разговоров или установки парусов. Они и так уже еле терпят друг друга - трения уже задевают живую плоть. Даже Вильфреда стала тихой и безразличной, и сам он ей уже с трудом возбуждался. Честно говоря, он устал от этого путешествия. А Вильфреда... У него не было отвращения к ней, и он не хотел ей зла. Просто он пресытился этой женщиной, и то, что он обладал ею, а не Алисой Харгривс, делало это пресыщение ещё более полным.

Лев Руах сторонился его и говорил с ним как можно реже, а с Эстер ссорился всё чаще относительно своих гастрономических привычек и из-за того, что любил днём подремать, а она требовала, чтобы он всё время разговаривал с нею.

Фригейт был из-за чего-то сильно на него сердит. Но Фригейт - трус, он никогда не выйдет и не скажет прямо, в чём дело, пока не загонишь его в угол и не довеешь до белого каления. Даже Логу сердилась на Фригейта, потому что с ней он был таким же угрюмым, как и с другими. Логу сердилась и на него, Бартона, потому что он когда-то отверг её, когда они собирали бамбук среди холмов. Ответив ей отказом, он добавил, что не колеблясь бы позабавился с ней, но не хотел ради этого обманывать ни Фригейта, ни кого-либо другого из своей команды. Тогда Логу, надув губы, ответила, что не перестаёт любить Фригейта, но время от времени ей нужна смена партнёра. И Фригейт, между прочим, тоже так поступает.

Алиса призналась, что уже почти потеряла надежду увидеть снова кого-нибудь из тех, с кем она была знакома. Они миновали уже около сорока четырёх миллионов человек, и она ни разу не увидела хоть кого-то, кого знала на Земле. Но с другой стороны, она признала и то, что она даже издали видела только ничтожную часть из этих 44 миллионов людей. Но дело даже не в этом. Она совершенно удручена и устала от того, что целый день приходится сидеть на битком набитой передней палубе, а единственным занятием является работа с рулём и парусом, а также открывание и закрывание рта для разговоров, преимущественно глупых.

Бартон боялся, что она может покинуть лодку - на следующей стоянке просто подняться, сойти на берег со своей чашей и жалкими пожитками и раскланяться со своими спутниками-путешественниками, сказав, например, "увидимся лет через сто".

Основным, что удерживало её на этой дурацкой лодке, была Гвенарфа. Она занималась воспитанием маленькой древней британки в духе викторианских леди эпохи После Воскрешения, что было довольно прелюбопытной смесью, но, впрочем, ничуть не более удивительной, чем всё остальное, что окружало их с обоих сторон от Реки.

Бартон и сам до чёртиков устал от этого бесконечного путешествия. Ему хотелось подыскать какую-нибудь спокойную местность и осесть там на какое-то время, чтобы отдохнуть. С радостью он бы включился в местную политическую жизнь... И вдоволь бы находился пешком, и ждал бы того момента, когда в нём вновь возобладает тяга к перемене места и путешествиям. И осуществить всё это ему хотелось вместе с Алисой в качестве сожительницы по хижине.

- У того, кто сидит на месте, удача тоже сидит на месте, - всё чаше он бормотал эту свою любимую поговорку, когда на него начинало накатываться домоседное настроение.

Относительно Алисы ему следовало предпринять более решительные действия. По отношению к ней он был джентльменом уже более чем достаточно. Следовало уговорить её. Взять её натиском. В молодости он был более агрессивным любовником. И к тому же он привык, что все в него влюблялись, и, похоже, даже стал терять чувство влюблённости. Это дошло до того, что он женился! И теперь все его прежние привычки, все его нервные цепи - остались при нём. Он был стариком, хотя и в новом, молодом теле.

"Хаджи" вошёл в тёмный бурный пролив. С обоих сторон высились синевато-коричневые скалистые стены, лодка шла по извилистому руслу и широкое озеро сзади исчезло из виду. Все теперь были заняты парусами, поскольку Бартону приходилось почти постоянно изменять курс катамарана, идя против течения в потоке шириной не более четырёхсот метров. Быстрое течение поднимало высокие волны и лодка то поднималась, то быстро падала вниз, а при резком изменении курса давала ещё и крутой крен. Не раз она приближалась до расстояния в несколько метров к стенам каньона и к скалам, о которые тяжело шлёпали волны. Но он управлял лодкой уже так долго, что слился с ней, стал одной из её частей, да и команда так долго работала с ним, что могла сразу же выполнять все его распоряжения, и причём никто не забегал вперёд в своих действиях.

Этот каньон они проходили около получаса. У некоторых членов группы появилось беспокойство - Фригейт и Руах, несомненно, были встревожены - но в других это приключение, без сомнения, вселило бодрость. Угрюмость и скука хоть на время, но исчезли.

"Хаджи" вошёл в большое залитое солнцем озеро. Шириной оно было не менее шести километров, а на север простиралось насколько хватало глаз. Горы внезапно отступили и равнины по обеим сторонам Реки приняли свои обычные размеры.

Впереди виднелось не менее полусотни различных лодок, от долблёных челноков до двухмачтовых бамбуковых судов. Большинство их, казалось, было занято рыбной ловлей. В полукилометре слева был расположен вездесущий чашный камень. Вдоль берега виднелось множество тёмных фигур. Позади них, на равнине и среди холмов, стояли хижины обычного стиля, который Фригейт называл Неополинезийским, или Посмертно-Прибрежным.

С правой стороны метрах в семистах от выхода из ущелья располагался большой деревянный форт. Перед ним было с десяток массивных бревенчатых причалов с большим количеством мелких и крупных лодок. Через несколько минут после появления "Хаджи" оттуда раздалась барабанная дробь. Это было похоже на полые стволы или барабаны из дублёной рыбьей, а может быть и человеческой кожи. Перед фортом была толпа, но ещё большее количество людей выскакивало сейчас из крепости и нагромождения хижин, теснившихся за ней. Они прыгали в лодки, отвязывали их и отходили от причалов.

На левом берегу точно так же тёмные фигуры бросались в челноки, каноэ и одномачтовые судна.

Похоже было, что с обоих берегов высланы лодки соревнующихся - кто первым поймает "Хаджи". Бартон несколько раз изменял курс, прокладывая путь среди рыбацких лодок. Нападающие справа были всё ближе и ближе. Это были хорошо вооружённые белые люди. Человек, стоявший на носу ближайшей к ним боевой пироги со множеством гребцов, крикнул им что-то по-немецки.

С деланным изумлением Бартон развёл руками.

Немец опять закричал:

- Сдавайтесь! Тогда вам не будет причинён вред!

- Мы пришли с миром! - крикнул во всё горло Фригейт.

- Он это и так видит! - заметил Бартон. - Ясно же, что наша горстка не собирается напасть на них!

Барабаны гремели теперь уже с обоих берегов. Казалось, что берега просто заполнены их грохотом. Они и в самом деле были заполнены барабанами и людьми, к тому же вооружёнными. Ещё одну пирогу отправили на перехват. Позади них рыбацкие лодки, которых они уже миновали, тоже бросились в погоню, но догнать их уже не могли.

Бартон заколебался. Следует ли развернуть "Хаджи" и вернуться в ущелье, чтобы затем ночью быстро пройти мимо этих берегов? Это будет весьма опасным манёвром, потому что стены высотой почти в шесть тысяч метров полностью заслонят свет звёзд и газовых туманностей небес этой планеты, и ночью по ущелью плыть им придётся практически в слепую.

И кроме того, казалось, что их судно быстрее, чем что-либо из того, что было у неприятеля. Пока что. Но далеко впереди уже были видны высокие паруса, быстро приближавшиеся к "Хаджи". Однако неприятель идёт по ветру и по течению, и смогут ли они повернуть, если "Хаджи" вовремя удастся сделать манёвр?

До сих пор все суда, которые он видел, были максимально загружены людьми, что заметно сказывалось на их скорости. Даже лодка, имевшая бы те же возможности, что и "Хаджи", не могла бы догнать его, будь она заполнена воинами.

Он решил продолжать идти вверх по течению.

Минут через десять, когда он очередной раз менял галс, путь перерезала ещё одна боевая пирога. У неё было по шестнадцать гребцов с каждого борта и небольшие площадки на корме и на носу. На каждой из них стояло по два человека и катапульте. Двое стоявших на носу поместили в гнездо катапульты какие-то круглые дымящиеся предметы. Один из них потянул за защёлку, и метательный рычаг устройства ударился о поперечину. Пирога вздрогнула. Ритмичный хрип гребцов на мгновение стих. Дымящиеся предметы описали высокую дугу и громко взорвались метрах в трёх над поверхностью воды и метрах в шести впереди катамарана, выпустив густые клубы чёрного дыма, тут же унесённые бризом.

Несколько женщин вскрикнули. Бартон с удовлетворением отметил, что в этой местности, должно быть, есть сера. Иначе нападающие не смогли бы сделать пороха.

Бартон подозвал Логу и Эстер Родригес, чтобы они стали за руль. Обе женщины были бледны, но держались довольно спокойно, хотя ни та, ни другая никогда не видели раньше взрыва бомб.

Гвенарфу закрыли внутри "замка". В руках Алисы оказался тисовый лук, а за спиной - колчан со стрелами. Её бледная кожа шокирующе контрастировала с красной помадой и подведёнными зелёной краской веками. Но за плечами её было уже более десятка речных сражений, и нервы её были такими же крепкими, как скалы Лувра. Более того, она была отличным стрелком из лука. Бартон был мастером стрельбы из огнестрельного оружия, но ему не доставало практики лучника. Казз мог гораздо сильнее его натянуть лук из костей рыбы, но стрелял он совершенно отвратительно. И Фригейт предсказывал, что хорошо стрелять он так никогда и не научиться. Как у большинства неразвитых индивидуумов, у неандертальца было почти не развито чувство перспективы.

Стрелки из катапульты не стали закладывать другие бомбы. Очевидно, это было предупреждением остановиться. Но Бартон не собирался останавливаться ни при каких обстоятельствах. Их преследователи могли бы уже несколько раз убить каждого члена команды "Хаджи" своими стрелами, и то, что они от этого воздержались, означало, что они хотят взять путешественников живьём.

Вода кипела под носом пироги, вёсла сверкали на солнце, гребцы в унисон издавали хрюкающие звуки. Лодка вплотную подошла к корме "Хаджи". С передней площадки из неё выпрыгнули двое, и пирога закачалась. Один из них плюхнулся в воду, сделав попытку пальцами ухватиться за край палубы катамарана. Другой же упал в "Хаджи", и прыжок его был настолько силён, что приземлился он на колени. В зубах он держал каменный нож, а на поясе у него было два чехла: в одном - небольшой каменный топор, в другом - кинжал из рога саргана. Какое-то мгновение, пока он, схватившись за мокрый настил, пытался подняться на ноги, Бартон смотрел ему в глаза. У него были пышные соломенные волосы, бледно-голубые глаза и классическое красивое лицо. Он собирался, очевидно, ранить одного-двух членов команды, а затем спрыгнуть в воду, желательно с женщиной в руках. Пока он отвлекал бы внимание членов команды "Хаджи", его приятели должны были брать катамаран на абордаж.

У него почти не было шансов осуществить этот план, и он, вероятно, знал это, но ему было всё равно. Многие люди по-прежнему всё ещё боялись смерти, потому что этот страх был у них во всех клетках тела, побуждая их в экстремальных ситуациях действовать чисто инстинктивно. Другие же преодолевали этот страх, а некоторые вообще никогда его не испытывали.

Бартон сделал шаг вперёд и ударил этого человека топором с боку по голове. Рот его открылся, и нож вывалился из протянутой руки. Затем лицом вниз он распростёрся на палубе. Бартон забрал нож, отвязал пояс с чехлами и столкнул то ли раненого, то ли убитого в воду ногой. При виде этого гребцы пироги взревели и развернули её. Увидев, что берег быстро приближается, Бартон дал команду сменить галс. "Хаджи" повернулся, и снова они неслись по Реке, сопровождаемые дюжиной лодок преследователей. Сейчас за ними гнались три четырёхместных челнока, четыре большие боевые пироги и пять двухмачтовых шхун, на каждой из которых было по несколько катапульт и много народу на палубах.

Точно на середине Реки Бартон приказал опять сделать поворот. Этот манёвр позволил парусникам сильно приблизиться, но Бартон на это и рассчитывал. Теперь "Хаджи" шёл против ветра, рассекая воду между двумя шхунами. Они были так близко, что были видны лица людей, обращённые в их сторону. Это были в основном представители индоевропейских наций, хотя были среди них и очень смуглые, и даже чёрные. Какой-то человек, наверное, капитан шхуны, той, что была слева, крикнул по-немецки:

- Если вы сдадитесь, мы не причиним вам вреда. Но мы замучим вас до смерти, если бой будет продолжаться.

Говорил он по-немецки с акцентом, смахивающим на венгерский.

В ответ на это Бартон с Алисой выпустили по стреле. Стрела женщины в капитана не попала, но угодила в рулевого, и тот, отшатнувшись, упал за борт. Судно тот час же повело, и парус потерял ветер. Капитан пригнулся к штурвалу, и вторая стрела Бартона попала ему всего лишь в ногу, чуть повыше колена.

Потеря управления привела к тому, что обе шхуны нападающих со страшным грохотом столкнулись. Во все стороны полетели брёвна и щепки, люди с криками падали в воду или на палубы лодок. "Если они и не утонут, они всё равно уже не будут угрожать "Хаджи", - с удовлетворением отметил Бартон".

Но как раз перед тем, как шхуны столкнулись, их лучники выпустили с дюжину горящих стрел по парусам "Хаджи". Древка этих горящих стрел были, видимо, обвиты сухой травой, пропитанной скипидаром, полученным из сосновой смолы. Огонь был подхвачен ветром и стал распространяться по парусам катамарана.

Бартон сменил женщин у руля и начал отдавать распоряжения. Члены команды стали черпать из Реки воду сосудами из обожённой глины и своими открытыми чашами, чтобы затем выливать на огонь.

Логу, которая лазила, как обезьяна, взобралась на мачту, намотав на плечо верёвку, затем спустила конец верёвки вниз и таскала наверх сосуды с водой.

Пожар позволил остальным шхунам и нескольким пирогам заметно приблизиться к "Хаджи". Курс одной из них был такой, что непременно позволил бы ей пересечь путь катамарана. Бартон совершил очередной поворот, но из-за веса Логу на верхушке мачты он получился очень медленным. Эта заминка позволила прицелиться лучникам, и ещё несколько стрел угодило в парус. Пожар стал распространяться заметно быстрее. Несколько стрел воткнулись в палубу. На мгновение Бартон решил, что неприятель передумал и пытается покончит с ними, но эта мысль сразу же улетучилась из его головы, потому что нужно было совершать очередной манёвр, чтобы не попасть в руки неприятеля.

Снова "Хаджи" проскользнул между двумя, уже другими, шхунами. На лицах капитана и команды этих кораблей были улыбки - они, возможно, уже давно скучали, и были рады теперь этой погоне. Однако, заметив луки в руках команды "Хаджи", они всё же попрятались за бортами, оставив под огнём только своих капитанов, рулевых и лучников. Красноносые стрелы с голубыми хвостами пронзили паруса катамарана еще местах в двадцати. Большое их количество попало в мачту и такелаж, десятки шипели в воде, одна прошла в нескольких сантиметрах от головы Бартона.

Эстер держала руль, а Алиса, Руах, де Грейсток, Вильфреда и Бартон вели непрерывную стрельбу. Логу застряла на половине высоты мачты, ожидая прекращения стрельбы. Стрелы группы нашли своими целями капитана, рулевого и одного матроса, не вовремя высунувшего из-за борта свою голову.

Эстер закричала, и Бартон повернулся на её крик. Из-за шхуны вынырнула боевая пирога и её борт был лишь в двух метрах впереди носа "Хаджи". Избежать столкновения было уже невозможно. Двое, стоявшие на передней площадке пироги, прыгнули за борт, а гребцы встали, чтобы покинуть судно таким же способом. Но в этот момент катамаран ударил пирогу в левый борт около носа, расколол её, перевернул и разбросал её команду по реке. Находившиеся на "Хаджи" полетели в этот момент вперёд, де Грейсток даже оказался в воде. Бартон упал на палубу лицом вниз и сильно ободрал кожу.

Эстер швырнуло от руля и она покатилась по палубе, пока не была остановлена стенкой постройки. Там она и осталась лежать, не шевелясь.

Бартон взглянул вверх. Парус пылал так, что надежды спасти его уже не было. Логу исчезла. Её, должно быть, при столкновении стряхнуло с мачты. Поднявшись на ноги, он увидел её и Грейстока в воде, плывущими к "Хаджи". Вода вокруг них кипела от барахтанья гребцов, лишившихся своей пироги, многие из которых, судя по их крикам, плавать не умели.

Бартон крикнул мужчинам, чтобы они помогли Логу и британцу подняться на борт. А сам тем временем бросился осматривать повреждения. Оба форштевня были сломаны, и вода хлестала внутрь обоих корпусов. На палубе клубился дым от ещё более разгоревшегося паруса и мачты. Женщины начали кашлять.

С севера к ним приближалась ещё одна боевая пирога. Против ветра к ним следовали две шхуны.

Конечно, они могут ещё драться и проливать кровь своих врагов, воздерживающихся от того, чтобы убить их. Но в любом случае исход битвы был уже предрешён.

Логу и де Грейстока втащили в лодку. Эстер привести в чувства не удавалось. Руах пощупал её пульс и подошёл к Бартону.

- Она не умерла, но похоже, что долго не протянет.

- Женщины, вы, конечно же, знаете, что будет с вами, - сказал Бартон. - Это, конечно, ваше дело, но я бы посоветовал вам нырнуть как можно глубже и хорошенько наглотаться воды. И тогда завтра вы проснётесь, как ни в чём ни бывало, целыми и невредимыми, правда, уже в другом месте.

Гвенарфа вышла из носовой постройки. Подойдя к нему, она обняла его за пояс и испуганно посмотрела ему в глаза. Одной рукой он крепко обнял девочку, а затем сказал:

- Алиса! Возьмите её с собой!

- Куда? - спросила англичанка. Она посмотрела на пирогу, приближающуюся к катамарану, а затем снова на него. Вдохнув, чтобы что-то сказать, она закашлялась от дама.

- Когда вы, - он рукой показал на реку, - будете...

- Я не смогу сделать такое! - воскликнула Алиса.

- Не хотите же вы, чтобы эти негодяи издевались над девочкой? Вы думаете, её возраст их остановит?

Вид у Алисы был такой, будто она вот-вот зальётся слезами. Но она не заплакала.

- Хорошо, - согласилась она спокойно. - Сейчас уже не грех убить себя. Надеюсь только...

- Да! - кивнул Бартон. Он ответил так поспешно, потому что времени медлить уже не было. Пирога была метрах в пятнадцати.

- Другое место может оказаться столь же плохим, как и это, если не хуже, - сказала Алиса. - И Гвенарфа проснётся там совсем одна. Вы же знаете, Бартон, насколько ничтожен шанс воскреснуть нам в одном и том же месте.

- Ничего с этим не поделаешь.

Она поджала губы, затем, наконец, вымолвила:

- Я буду сражаться до самого конца. А затем...

- А затем, может быть, будет уже слишком поздно, - сказал он и поднял лук. Вытащил из колчана стрелу и прицелился. Потерявший свой лук де Грейсток отобрал оружие у Казза. Неандерталец зарядил камнем пращу и начал её раскручивать. Руах тоже приготовил свою пращу и достал из кармана несколько круглых камней. Монат забрал лук Эстер, так как свой тоже потерял.

Капитан пироги прокричал по-немецки:

- Поднимите руки! Вам не причинят вреда!

Но через секунду он уже валялся на площадке пироги со стрелой в груди. Другая стрела, очевидно, де Грейстока, свалила в воду другого человека, тоже стоявшего на площадке пироги. Камень из пращи ударил по плечу одного из гребцов, и тот зашёлся в крике. Ещё один камень ударил другого гребца по голове, и тот выронил весло.

Пирога, однако, по-прежнему приближалась. Двое на передней платформе понукали команду, но через мгновение и они пали от стрел.

Бартон оглянулся назад. Обе шхуны спустили паруса. Они, очевидно, поддрейфуют к "Хаджи", а затем матросы бросят крюки и полезут на абордаж. Но, подумал сразу же Бартон, если они подойдут так близко, перекинется ли пламя на них?

Когда пирога уткнулась в катамаран, четырнадцать членов её команды были уже мертвы или тяжело ранены. Прямо перед самым причаливанием оставшиеся побросали вёсла и подняли небольшие круглые щиты. Тут же две стрелы пробили эти незатейливые приспособления и воткнулись в руки державших их воинов. Но всё же в живых оставалось двадцать человек врагов, и это - против шестерых мужчин, пяти женщин и одного ребёнка.

Но был среди членов команды "Хаджи" заросший волосами человек полутораметрового роста, чудовищной силы и с большим каменным топором. За секунду до стыковки Казз спрыгнул в пирогу. Тут же его топор проломил два черепа, а затем пробил днище пироги. Вода стала заполнять судно. Де Грейсток, крича что-то на своём средневековом английском, спрыгнул вниз и очутился рядом с неандертальцем. В одной руке у него был кинжал, а в другой - огромная дубовая палица с острыми кремнёвыми шипами.

Остальные члены команды катамарана продолжали осыпать врага стрелами. Казз и де Грейсток поспешно перебрались обратно на "Хаджи", и пирога стала тонуть вместе с трупами, умирающими и перепуганными уцелевшими. И очень многие из этих уцелевших тоже утонули.

Остальные же либо плыли прочь, либо пытались взобраться на борт "Хаджи", и эти несчастные сваливались с борта с отрубленными пальцами или раздробленными кистями.

Неожиданно что-то ударило в палубу рядом с Бартоном, а затем обвилось вокруг него. Он развернулся и разрубил кожаный канат, наброшенный на его шею. Затем прыгнул в сторону, уворачиваясь от другого, и отчаянно рванулся из третьего, сдёрнув через борт матроса, державшего второй конец этого импровизированного лассо. С криком тот упал на палубу катамарана и врезался в неё плечом. Бартон развернулся и рубанул топором ему по лицу.

Атакующие теперь прыгали с палуб обеих шхун и повсюду извивались канаты. "Похоже, их не смущает возможность поджариться вместе с нами", - отметил про себя Бартон.

Пламя и дым усиливали суматоху, хотя помогала она больше экипажу "Хаджи", чем нападавшим.

Бартон крикнул Алисе, чтобы она схватила Гвенарфу и прыгала в реку. Он не смог найти её глазами, поэтому пришлось несколько раз прокричать в дым и смрад. И тут же парировать удар копья, которым был вооружён огромный негр. Казалось, что до этого великана не дошёл приказ брать всех в плен. Вид у него был такой, словно он намеревался всех здесь поубивать. Бартон отвёл удар в сторону, и тут же с размаху ударил негра по шее.

Бой продолжался. Несмотря на острую боль в рёбрах и ключице, он сбил с ног ещё двоих и столкнул их в воду. Затем сам бросился в воду между двумя шхунами, нырнул, выпустил из рук топор и достал из чехла нож.

Всплыв, он увидел, как высокий костлявый воин схватил кричащую Гвенарфу, а затем поднял её над собой и швырнул далеко в воду.

Бартон снова нырнул и выплыл на поверхность всего лишь в метре от лица девочки. Оно было серым, а глаза - полуприкрытыми. И тут же он заметил, что вода вокруг неё тёмная от крови. Она исчезла под водой раньше, чем он успел доплыть до неё. Он нырнул вслед за ней, подхватил и вытолкнул наверх. Из её спины торчал кинжал из рыбьего рога.

Бартон осторожно разжал пальцы. Непонятно было, зачем этот человек убил такую маленькую девчушку. Ему ведь ничего не стоило взять её в плен. Наверное, этот кинжал воткнула Алиса, а воин, увидев, что удар смертелен, отшвырнул её прочь, на корм рыбам.

Чьё-то тело вылетело из дыму, затем ещё одно. Первое было явно мёртвым - со свёрнутой шеей. Второй был ещё жив. Бартон обвил левой рукой его шею и кинжалом нанёс удар под челюсть возле уха, после чего тот сразу же прекратил всё сопротивление и пошёл ко дну.

Из дыма с окровавленным лицом вылетел Фригейт. Он упал в воду боком и глубоко ушёл в неё. Бартон поплыл к нему, чтобы помочь. Бессмысленно было бы пытаться забраться на катамаран. Он кишел борющимися телами и к нему приближались другие челноки и пироги.

Над водой показалась голова Фригейта. Бартон подплыл ближе и спросил:

- Женщинам удалось покинуть лодку?

Фригейт покрутил головой и тут же закричал:

- Берегись!

Бартон сразу же инстинктивно нырнул. Что-то ударило по его ногам. Он продолжил погружение, но у него не хватило духу выполнить своё первоначальное намерение наглотаться воды. Придётся сражаться до тех пор, пока они сами не будут вынуждены прикончить его.

Вынырнув, он увидел, что вода бурлит от прыгавших в воду за ним и Фригейтом воинов неприятеля.

Американца в полубессознательном состоянии уже привязывали к корме пироги. Трое пловцов окружили Бартона. Двоих он ранил кинжалом, но затем из приблизившегося сзади челнока на его голову обрушилась дубинка и вышибла из него дух.

15

Их согнали на берег возле большого здания, окружённого стеной из сосновых брёвен. От каждого шага голова Бартона гудела от боли. Раны на плече и груди тоже причиняли неимоверную боль, но уже не кровоточили.

Крепость была построена из отборных брёвен - нижних, самых широких концов сосен. Второй её этаж выступал вперёд и имел множество бойниц. Пленников заставили промаршировать через широкий вход, закрывавшийся огромными бревенчатыми воротами. Они миновали двадцатиметровый мощёный двор и ещё одни ворота. Привели их в зал размером метров 10 на 15. Кроме Фригейта, бывшего слишком слабым, все они встали перед огромным круглым дубовым столом. В зале было прохладно и темновато, и лишь через некоторое время они смогли рассмотреть, что за столом сидят два человека.

Повсюду были часовые с копьями, дубинами и каменными топорами. На другом конце зала деревянная лестница вела к галерке с высокими перилами, опираясь на которые на них смотрели женщины.

Из сидевших за столом один был невысок и мускулист, имел волосатое тело, чёрные кучерявые волосы, ястребиный нос и такие же, как у ястреба, свирепые карие глаза. Второй был повыше, волосы имел светлые, цвет глаз в потёмках разобрать было тяжело, но скорее всего - голубые, и было у него широкое тевтонское лицо. Его пузо и массивные челюсти красноречиво говорили о чревоугодии их хозяина. Источник дополнительной пищи был очевиден - рабов здесь, похоже, было предостаточно.

Фригейт опустился на пол, но по приказу блондина его подняли на ноги. Посмотрев на толстяка, Фригейт изумлённо вымолвил:

- Вы похожи на молодого Германа Геринга!

Затем снова упал на колени, и тут же вскрикнул от боли, вызванной ударом древка копья по его почкам.

Блондин что-то произнёс, повернувшись к своему напарнику, на что тот кивнул головой. После этого он повернулся лицом к ним и произнёс по-английски с заметным немецким акцентом:

- Больше не делайте этого без моего приказа! Пусть они говорят.

Затем он несколько минут внимательно рассматривал каждого пленного, но поняв, что рассказывать они ничего не будут, кивнул головой и произнёс:

- Да, я Герман Геринг.

- Кто это - Геринг? - удивился Бартон.

- Ваш друг расскажет вам об этом потом, - немец улыбнулся. - Если только у вас будет это "потом". Я не в обиде на вас за то великолепное сражение, которое вы дали на Реке. Я всегда восхищался людьми, которые умеют хорошо драться. И мне совсем не помешают дополнительные копья, особенно учитывая, как много людей вы убили. Поэтому я предлагаю вам выбор. Вам, мужчинам. Либо вы становитесь на мою сторону, и жизнь ваша будет наполнена пищей, спиртным, табаком и женщинами, которых вы наверняка, как только выздоровеете, захотите, ха-ха-ха. Или же будете работать на меня в качестве рабов.

- На нас! - поправил его по-английски второй сидевший за столом мужчина. - Не забывайте, Геринг, что я тоже мог бы сказать эти же слова.

Геринг улыбнулся, хихикнул и сказал:

- Ну, конечно же! Под этим "Я" я подразумеваю нас обоих. "Я" - это единое целое двух наших индивидуальностей. Но если вам не нравиться "я", будем тогда говорить "мы". Так вот, ребятки, - он снова обратился к пленникам, - если вы поклянётесь служить нам, а это было бы наилучшим для вас, то вам нужно принести присягу на верность мне, Герману Герингу, и Туллу Гостилию, бывшему императору Древнего Рима.

Бартон присмотрелся. Неужели это на самом деле легендарный царь Древнего Рима? Рима, бывшего ещё небольшой деревенькой, которой угрожали другие племена латинян, а также сабиняне и вольски? На который нападали то умбрийцы, то ещё более могущественные этруски? На самом ли деле это Тулл Гостилий, воинственный приемник миролюбивого Нумы Помпилия? В этом человеке не было ничего такого, чем он мог бы выделяться среди тысяч мужчин, которых Бартон видел на улицах Сиены. Однако если он тот, за кого себя выдаёт, то он мог бы быть ценнейшей находкой для историков и лингвистов. Поскольку он был, скорее всего, этруском, то он знает этот язык вдобавок к языку сабинян и до классической латыни, а возможное язык греков из Кампани. Он даже мог быть знаком с Ромулом, легендарным основателем Рима. Какие истории мог бы поведать этот человек!

- Ну? - прервал молчание Геринг.

- Что мы должны будем делать, если присоединимся к вам? - поинтересовался Бартон.

- Ну, во-первых, я... мы... должны быть уверены, что вы - такой человек, который немедленно и без колебаний выполнит всё, что мы прикажем. Поэтому вам придётся пройти небольшое испытание.

Он отдал распоряжение, и через минуту перед ними вывели группу людей. Все они были изнеможенными и покалеченными.

- Они были у нас на тяжёлой работе, ха-ха-ха. И немножко надорвались. Правда, вон те двое были пойманы при попытке к бегству. И потому должны быть наказаны. Эти двое - за побег, остальные - за то, что стали плохо работать. Мы решили, что все они должны быть убиты. Они стали бесполезными для нас. Поэтому вам следует без колебаний убить этих людей, чтобы доказать свою решимость служить нам. Обращаю ваше внимание на то, что этот сброд перед вами - евреи. Так что от этого поступка души ваши ничем не омрачатся!

Рыжеволосый воин, тот самый, что швырнул в Реку Гвенарфу, протянул Бартону увесистую дубинку с торчащими из неё кремневыми лезвиями. Двое стражников схватили одного из рабов и поставили его на колени. Это был крупный светловолосый человек с голубыми глазами и греческим профилем. Он бросил на Геринга жгучий взгляд и плюнул в его сторону.

Немец рассмеялся.

- Он одержим высокомерием, так свойственным его расе. А ведь я мог бы низвести его до корчащейся и вопящей груды мяса, умоляющей о смерти, если бы хотел этого. Однако я равнодушен к пыткам. Какой-нибудь другой мой соотечественник с удовольствием дал бы ему попробовать огня, но я по натуре человеколюб.

- Я могу убивать, отстаивая свою жизнь или защищая тех, кто нуждается в защите, - сказал Бартон. - Но я не убийца!

- Убийство этого еврея как раз и является действием, совершаемым, чтобы спасти свою жизнь, - ответил Геринг. - Если вы не сделаете этого, то умрёте. Не сейчас, а через некоторое время.

- Я отказываюсь!

- Ну что ж, вы англичанин - и этим всё сказано! Я, конечно, хотел бы, чтобы вы были на моей стороне, но если вы не хотите совершать разумный поступок, пусть оно так и будет. Ну, а вы как? - спросил он, обращаясь к Фригейту.

Фригейт, всё ещё испытывавший сильные страдания от ран, покачал головой:

- Ваши останки были сожжены в Дахау и развеяны по ветру. Причиной этого были ваши преступления и то, кем вы были. Неужели вы хотите повторить всё это на этой планете? Неужели вы не пресытились подобными преступлениями там, на Земле?

Геринг засмеялся, затем сказал:

- Я знаю, что случилось со мной после моей смерти. Об этом мне подробно, даже очень, рассказали мои друзья-евреи. Он указал на Моната.

- А это что за урод?

Бартон объяснил. Сделав важный вид, Геринг сказал:

- Я не могу доверять ему. Отправьте его в лагерь для рабов. А ты что скажешь, обезьяночеловек?

К удивлению Бартона, Казз вышел вперёд:

- Я убивать за вас! Я не хочу быть рабом!

Он схватил дубину. Стражники тут же подняли копья наперевес, чтобы опередить его, если у него вдруг появится желание воспользоваться дубиной по другому назначению. Неандерталец посмотрел на них из-под своих нависающих бровей и поднял оружие. Раздался хруст костей и раб упал. Казз вернул рыжему дубинку и отошёл в сторону. На Бартона он не смотрел.

Геринг с улыбкой посмотрел на Фригейта и Бартона, затем встал и отдал распоряжение:

- Сегодня вечером собрать всех рабов и показать им, что с ними будет, если кто-то из них попытается бежать. Этих двоих беглецов сначала немного поджарить, а затем убить. Я думаю, мой выдающийся Брат-Соправитель сам проведёт это собрание. Ему нравятся подобные увеселения.

Указав на Алису, он сказал:

- А вот эту я выбираю себе.

Тулл вскочил на ноги.

- Нет, нет! Мне она нравится! Возьми остальных, Герман, а эту оставь мне. Я хочу эту женщину. У неё вид, как это вы говорите... аристократки... нет, э... королевы!

Бартон взревел, вырвал дубинку из рук рыжего убийцы и вскочил на стол. Геринг резко отскочил назад, кончик дубины просвистел возле его носа. В тот же момент римлянин ткнул в Бартона копьём и ранил его в плечо. Не выпуская из рук дубины, Бартон моментально повернулся и вышиб оружие из рук Тулл.

Рабы с криком бросились на стражников. Фригейт вырвал у кого-то копьё и его древком ударил по голове Казза. Неандерталец тут же осел наземь. Монат лягнул в пах одного из стражников и схватил его копьё.

Дальнейшее Бартон уже не помнил.

Он пришёл в сознание за несколько часов до наступления темноты. Голова болела сильнее, чем раньше. Рёбра и оба плеча от боли онемели. Он лежал на траве посреди огороженного сосновыми брёвнами пространства, до ограды от него в каждую сторону было метров по пятнадцать. На высоте примерно метров пяти по периметру сосновой ограды проходил балкон, по которому прохаживался вооружённый стражник.

Бартон приподнялся, пытаясь сесть, и застонал. Фригейт, сидевший на коленях рядом с ним, повернул голову и произнёс:

- Я уж боялся, что вы так и не придёте в себя.

- А где женщины?

Фригейт стал всхлипывать. Бартон покачал головой и сказал:

- Перестаньте реветь, как девчонка. Где они?

- Где же ещё, чёрт побери, они могут быть!? О Боже, Боже!

- Не думайте об этом. Всё равно вы ничем им не сможете помочь. Во всяком случае - сейчас. Почему меня не убили после того, как я бросился на Геринга?

Фригейт вытер слезы и сказал:

- Убейте меня. Они, должно быть, оставили нас в живых для того, чтобы предать огню. В назидание. Жаль, что они не убили нас сразу.

- Что, совсем недавно обрели рай, и уже так скоро хотите его потерять? - спросил Бартон. Он тихонько засмеялся, но тут же затих, потому что его голову пронзила боль.

Пойманные при попытке к бегству рабы находились здесь же. Бартон разговорился с одним из них, Робертом Спрюсом, англичанином, родившемся в 1945 г. в Кессенгтоне. Спрюс рассказал, что прошло не более месяца с тех пор, как Геринг с Туллом захватили власть. Пока что они не тревожили своих соседей. Но скоро, конечно же, попытаются завоевать прилегающие территории, в первую очередь - земли индейцев онондага на другом берегу Реки. До сих пор ещё ни одному рабу не удалось бежать и поведать соседям о намерениях этих двух маньяков.

- Но живущие поблизости народы сами в состоянии увидеть, что крепостные стены возводятся рабами, - удивился Бартон.

Спрюс посмотрел на него и криво усмехнулся.

- Геринг распространил слух, что все они - евреи. Его, мол, интересуют только евреи и только из них он намерен набирать себе рабов. Поэтому, дескать, соседям не стоит беспокоиться. Но, как вы сами могли убедиться, это абсолютная ложь. Половина рабов вовсе не евреи.

С наступлением сумерек Бартона, Руаха, Фригейта, де Грейстока и Моната вывели наружу и погнали к чашному камню. Здесь собралось уже около двухсот рабов, охраняемых десятком приспешников Геринга. Бартон и его друзья поставили свои чаши в камень и стали ждать. После грохота и пламени чаши были изъяты из камня, каждый из рабов открыл свою, чтобы позволить стражникам изъять оттуда табак, спиртное и половину еды.

- Ну вот, теперь мы - настоящие рабы! - чуть ли не гордо произнёс Фригейт. - Дик, вы ведь довольно много размышляли об институте рабства. Что вы сейчас думаете по этому поводу?

- То, что было на Земле, можно было бы назвать "восточным" рабством. Здесь же у раба нет ни малейшей возможности стать свободным человеком. Нет здесь также и личных чувств между рабом и рабовладельцем, кроме ненависти. Положение раба на Востоке резко отличалось от здешнего. Конечно, как и в любом человеческом институте, там были свои злоупотребления...

- Упрямый вы человек, - произнёс Фригейт. - Вы заметили, что по меньшей мере половина рабов - евреи? Причём в основном из государства Израиль двадцатого века? Возле чашного камня одна девушка рассказала мне, что чашное рабство Герингу удалось ввести в этой местности, возбудив антисемитизм. Разумеется, что он должен был и раньше существовать, чтобы его можно было возбудить. Добившись с помощью Тулла власти, он обратил в рабство многих своих бывших сторонников. Но самое чертовское здесь то, - продолжал он, - что Геринг, собственно говоря, не является подлинным антисемитом. Он лично вмешивался в дела Гиммера и других, чтобы спасать некоторых евреев. В чём-то Геринг даже хуже, чем подлинные евреененавистники. Он - оппортунист. В Германии антисемитизм был приливной волной, а чтобы заполучить своё место, ему нужно было создать именно такую волну. Там Геринг воспользовался ей так же, как и здесь. Такие антисемиты как Геббельс или Франк верили в те принципы, которые проповедовали. Хоть это и были извращения, основанные на ненависти, но всё же это были принципы. А "счастливчик" Геринг был на самом деле абсолютно равнодушен к евреям. Он просто использовал их.

- Ну, хорошо, - согласился Бартон. - А ко мне какое это имеет отношение? О, понимаю! Знаю этот взгляд! Вижу, вы собираетесь поучать меня!

- Дик, я восхищаюсь вами до такой степени, до какой восхищался очень немногими. Вы нравитесь мне, как один мужчина может нравиться другому. И я счастлив, что мне довелось встретиться с вами. Так счастлив был бы Плутарх, доведись ему встретиться с Тесеем или Алквидом. Но я не слеп. И знаю о ваших недостатках, которых, кстати, у вас весьма много. И поверьте мне, они меня огорчают.

- И какие же из них огорчают вас в настоящий момент?

- Ну, допустим... например, хотя бы книга "Еврей, цыган и эль-Ислам". Как вы только могли написать её? Как вы могли написать это свидетельство ненависти, кровожадной чепухи, выдумок и суеверий? Чего стоят одни только ритуальные убийства!

- Поверьте, я был зол на те несправедливые наговоры, от которых мне столько пришлось натерпеться в Дамаске. И не забывайте также, что я был прямо-таки вышвырнут с должности консула из-за ложных измышлений, распространяемых моими недругами, среди которых...

- Но всё это не может служить оправданием лжи в отношении целой нации, - перебил Бартона Фригейт.

- Лжи?! Я писал чистую ПРАВДУ!

- Возможно, вы думали, что это чистая правда. Но я вырос в столетии, в котором было точно известно, что всё это - неправда. Собственно, даже в ваше время здравомыслящие люди не верили в такую чушь!

- Факты таковы, - произнёс Бартон, медленно выговаривая каждое слово, - что ростовщики-евреи там, в Дамаске, беднякам ссужали займы под тысячу процентов. Факты таковы, что чудовищные проценты они навязывали не только мусульманам и христианам, но и своим соплеменникам. Факты таковы, что когда в Англии мои недруги обвинили меня в антисемитизме, в Дамаске многие евреи стали зашивать меня. Общеизвестно, что я протестовал, когда турки продали здание еврейской синагоги Дамаска православному епископу, который собирался превратить её в церковь. Общеизвестно, что я смог убедить восемнадцать мусульман свидетельствовать на суде в пользу евреев. И это факт, что я защищал христианских миссионеров от курдов. И факт то, что именно я предупредил этих курдов, что жирный и льстивый турецкий боров, этот Рашид-паша, подстрекает их к восстанию для того, чтобы потом устроить их резню. И это факт, что когда из-за ложных измышлений, распространяемых христианскими миссионерами и попами, Рашид-пашой и ростовщиками-евреями, меня отозвали от должности консула, тысячи христиан, мусульман и евреев стали защищать меня, но тогда это было уже поздно. И, наконец, факт то, что за свои действия я не должен отвечать ни перед вами, ни перед любым другим человеком!

Как это было в духе Фригейта - затронуть такой неуместный вопрос в такое неподходящее время! Возможно, что этим он пытался уйти от самобичевания, обратив свой гнев и страх на Бартона. А может быть, он и в самом деле почувствовал, что его герой не оправдывает тех надежд, которые на него возлагались.

Лев Руах всё это время сидел, уткнувшись лицом в ладони. Теперь он поднял голову и как бы в пустоту произнёс:

- Добро пожаловать в концентрационный лагерь, Бартон! Вы впервые вкусите, что это такое. Для меня это было уже давным-давно забытой историей, о которой мне уже надоело слушать. Я сидел в нацистском лагере - и сбежал оттуда! В Израиле меня схватили арабы - и снова я спасся бегством. Так что и теперь наверное, мне удастся бежать! Но куда бежать? В другой лагерь? Здесь им, кажется, не будет конца. Во все времена люди строили их и помещали туда своих вечных узников - например, евреев. И даже здесь, где мы получили возможность начать всё с самого начала, где все верования, все предрассудки должны были быть вдребезги разбиты молотом Воскрешения, мало что изменилось.

- Заткните, наконец, свой рот, - чуть слышно сказал какой-то человек, сидевший рядом с Руахом. У него были рыжие, весьма курчавые волосы, голубые глаза и лицо, которое, возможно, было бы красивым, если бы не перебитый нос. В нём было более ста восьмидесяти сантиметров роста, а телосложение - как у борца.

- Меня зовут Дов Таргофф, - сказал он с явно оксфордским акцентом. - Бывший офицер израильских ВВС. Не обращайте внимания на этого человека, джентльмены... Он из тех стародавних евреев, славившихся своей чувственностью и пессимизмом. Он скорее возопил бы к стенам, чем поднялся бы на борьбу, как должно мужчине.

Руах от негодования задохнулся и просипел:

- Надменный сабр! Я дрался и убивал, как настоящий мужчина! И я не нытик! А что здесь делаете вы, бравый вояка? Разве вы не такой же раб, как и все остальные?

- Так повелось с древних времён, - произнесла одна из женщин. Высокая, черноволосая, она, возможно, была бы красавицей, если бы не была такой изнеможенной. - Так повелось с древних времён. Мы грызлись меду собой, а наши враги покоряли нас. Так было, когда Тит осадил Иерусалим Мы грызлись между собой и убивали больше своих соотечественников, чем римлян. Так было, когда...

Ей возразили двое мужчин, и все трое громко спорили до тех пор, пока стражник не стал колотить их палкой.

Едва шевеля набухшими губами, Таргофф сказал:

- Я не в силах больше переносить это. Нет у меня больше сил. Скоро... Ну, этот стражник будет моим. Я его убью.

- У вас есть какой-то план? - поинтересовался Фригейт.

Незадолго до зари рабов разбудили и погнали к чашному камню. Снова им оставили лишь часть их пищи. После еды их разделили на группы и погнали на различные участки. Фригейта и Бартона повели к северной границе. Вместе с тысячью других рабов они гнули спину под лучами палящего солнца. Единственным отдыхом был полуденный поход к чашному камню и обед возле него.

Геринг планировал построить на севере стену от горы до Реки. Он собирался возвести и другую стену, которая шла бы вдоль берега озера на протяжении пятнадцати километров. Планировалось и возведение третьей стены с юга...

Бартон и другие рабы копали глубокую траншею, а затем из выкопанного грунта сооружали стену. Работа была тяжёлой. Единственным инструментом были каменные мотыги, которыми разрыхляли грунт. Переплетение корней трав образовывало толстый слой плотного дёрна, и чтобы перерубить его нужен был не один, а множество ударов. Взрыхлённый грунт соскребался с земли деревянными дощечками и ссыпался на деревянные носилки. На этих носилках грунт несли, тащили, волокли на самый верх стены и там ссыпали, чтобы стены были ещё выше и ещё толще.

Вечером рабов загнали снова за ограждение.

Большинство тот час же завалились спать. Но Таргофф, рыжий израильтянин, подсел к Бартону.

- Я слышал о сражении, устроенном на Реке вами и экипажем вашей лодки. Я слышал также о вашем отказе присоединиться к Герингу.

- А слышали вы о моей печально известной книге?

Таргофф улыбнулся.

- Я не слышал о ней ничего до тех пор, пока Руах не рассказал о ней. Но за вас говорят ваши поступки. И к тому же, Руах очень чувствителен к подобным вещам. Однако нельзя упрекать его за это. Особенно после того, что ему пришлось испытать. Но я не думаю, что вы вели бы себя так, как вели себя на самом деле, если бы были таким человеком, каким он вас представляет. Я полагаю, что вы неплохой человек. Как раз такой человек, который нам нужен. Поэтому...

Один за другим следовали дни тяжёлой работы и урезанных рационов. Через систему тайной связи рабов Бартон узнал, что Вильфреда и Фатима жили в хоромах рыжеволосого детины, убийцы Гвенарфы. Логу жила у Тулла. Алису Геринг с неделю держал у себя, а затем передал одному из своих заместителей - некоему Манфреду фон Кройфшафту. Ходил слух, что Геринг жаловался на холодность Алисы и хотел было отдать её в распоряжение своих телохранителей, но фон Кройфшафт вымолил её.

Бартон был в отчаянии. Мысль, что она живёт с другим человеком, была для него невыносимой. Он должен сделать всё, чтобы освободить её. Эти мысли не давали ему спокойно спать.

Как-то ночью он выполз из большой хижины, которую делил вместе с двадцатью пятью другими мужчинами, прокрался в хижину к Таргоффу и разбудил его.

- Когда-то вы говорили, что я обязательно буду с вами, - сказал он шёпотом. - Но я хотел бы знать о ваших планах. И прежде всего я хотел бы совершенно серьёзно предупредить вас, что если вы не сделаете этого сейчас, то я намерен подбить свою группу на мятеж. И наверняка к нам присоединятся и другие.

- Руах мне много говорил о вас. Поэтому я верю этому. Но есть ли гарантия того, что если сейчас мы с вами станем союзниками, то после того, как наш общий враг будет побеждён, вы не приметесь за евреев?

Бартон уже открыл рот, чтобы наговорить кучу грубостей, но всё же сдержался. Когда же он заговорил, голос его был спокойным:

- Мои поступки на Земле говорят красноречивее, чем любые напечатанные слова. Я был другом и покровителем многих евреев. У меня было довольно много приятелей-евреев.

- Такие слова являются обычным предисловием перед началом нападок на евреев, - Таргофф покачал головой.

- Возможно. Но даже если бы всё, что говорил вам обо мне Руах, было бы правдой, то Ричард Бартон, которого вы сейчас видите перед собой, уже совсем не тот Бартон, который когда-то жил на Земле. Жизнь здесь, мне кажется, изменяет каждого человека. Если же он не изменяется, то, значит, он вообще не способен изменяться, а значит, лучше было бы ему на самом деле по-настоящему умереть.

Я многое узнал за эти 476 дней, прожитых на Реке. И я не отношу себя к неспособным изменяться. Я слушал Фригейта и Руаха, часто и страстно спорил с ними, но, хотя мне не очень-то хотелось бы в этом признаваться, я довольно много думал над тем, что они говорили.

- Неприязнь к евреям - это нечто врождённое, привитое ещё в младенчестве, - сказал Таргофф - Она становится частью нервной системы, безусловным рефлексом. Усилием воли от неё можно избавиться только в том случае, если она неглубоко укоренилась, или же если воля человека чрезвычайно сильна. Только скажите слово "еврей", и рефлексы переборют силы разума. Сам я точно так же реагирую на слово "араб". Правда, у меня есть вполне реальная причина для ненависти к арабам.

- Больше я не буду просить, - спокойно произнёс Бартон. - Или вы принимаете меня, или отвергаете. В обоих случаях вы знаете, что я после этого предприму.

- Я принимаю вас, - дал своё согласие Таргофф. - Раз ваше сознание способно изменяться, то и мое тоже может это делать. Скажите, раз вы планируете мятеж, каким образом вы намерены осуществить его?

Бартон стал объяснить, и Таргофф очень внимательно слушал. После этого он кивнул Бартону и произнёс:

- Весьма напоминает мой собственный план.

16

На следующий день сразу же после завтрака несколько стражников подошли за Бартоном и Фригейтом. Таргофф сурово посмотрел на Бартона, и тот догадался, о чём подумал рыжий еврей. Но ничего не оставалось делать, кроме как молча промаршировать во "дворец".

Геринг курил трубку, сидя в большом деревянном кресле. Он велел им сесть, затем предложил сигары и вино.

- Время от времени, - сказал немец, - я люблю расслабиться и поговорить с кем-нибудь из своих коллег, преданных, но не слишком смышлёных. Особенно нравиться мне беседовать с теми, кто жил после моей смерти. А также с людьми, бывшими в своей земной жизни знаменитыми. Таких, правда, у меня совсем мало, как, впрочем, и первых.

- Из ваших пленников-израильтян многие жили после вас, - вставил Фригейт.

- Ох уж эти евреи! - Геринг грациозно покачал трубкой. - Хлопот с ними не оберёшься. Они слишком хорошо меня знают. Когда я начинаю с ними беседовать, они сразу же замыкаются в себе. И к тому же, слишком многие из них желают моей смерти. Поэтому я не чувствую себя среди них удобно. Не то, чтобы я против них что-то имел. Они мне не очень нравятся, но всё же у меня было довольно много друзей-евреев...

Бартон покраснел.

Пососав трубку, Геринг продолжил:

- Фюрер был великим человеком, но было у него, к несчастью, несколько заскоков. Например, его отношение к евреям. Что же касается меня, то мне было всё равно. Однако в то время в Германии было настроение антиеврейское, а если хочешь в жизни чего-то добиться, то нужно идти в ногу со временем. Но хватит об этом. Эти жиды даже здесь стоят как кость в горле.

Так он болтал ещё некоторое время. Затем задал Фригейту ряд вопросов, касающихся судьбы своих современников и послевоенной истории Германии.

- Если бы вы, американцы, имели хоть чуточку политического чутья, вы бы сразу после нашей капитуляции объявили бы войну России. Вместе мы одолели бы её.

Фригейт не ответил ничего. Геринг рассказал тогда несколько "смешных" своей непристойностью анекдотов. Затем попросил Бартона рассказать о том странном случае, что произошёл с ним перед тем, как он был воскрешён.

Бартон удивился. Откуда Геринг мог знать об этом? Наверное, от Казза или от какого-нибудь доносчика из рабов.

До мельчайших подробностей он рассказал всё, что произошло с того момента, когда он открыл глаза и обнаружил себя среди висящих тел, и до того, когда человек из летательного аппарата направил на него металлическую трубку.

- Монат, пришелец, высказал как-то гипотезу, что некие существа, назовём их "кто-то" или "X", наблюдали за человечеством с тех пор, как люди перестали быть обезьянами. То есть на протяжении не менее двух миллионов лет. Каким-то образом эти сверхсущества кодировали и записывали каждую клетку любого когда-либо существовавшего человека. Эта теория кажется поражающей воображение, но она не более ошеломляющая, чем воскрешение всего человечества и преобразование планеты в единую речную долину. Записи производились, скорее всего, в то же время, когда и жили оригиналы. Или же, возможно, эти сверхсущества обнаружили какие-нибудь колебания, волны из прошлого, подобно тому, как мы видим звёзды такими, какие они были за тысячу лет до момента их наблюдения.

Монат, однако, настаивает на первой гипотезе. Он не верит в возможность путешествие во времени даже в самом ограниченном смысле. Монат считает, что эти "X" сохраняли произведённые в прошлом записи. Каким образом - он не знает. Затем ради нас была переоборудована эта планета. Вся она, очевидно, представляет из себя один грандиозный Речной Мир. Во время нашего плавания вверх по Реке мы беседовали с десятками людей, убитыми или погибшими во время несчастных случаев на этой планете и вновь воскрешёнными в тех местностях, мимо которых нам довелось проплывать, и описания их показывают, что были они из широко разбросанных районов, почти из всевозможных. Один был с крайнего северного конца планеты, несколько - с высоких широт южного. Все описания хорошо согласуются друг с другом и составляют единую картину планеты, переоборудованной в единую непрерывную петляющую долину Реки.

Согласно Монату, нас, "воскресших", всё ещё продолжают сканировать и записывать. И когда кто-то из нас умирает, эти записи поступают куда-то - возможно, где-то под поверхностью этой планеты - и пропускаются через преобразователи энергии в материю. Тела воспроизводятся такими, какими они были в момент смерти, а затем реставрируются устройством омоложения. Возможно, что именно в камере омоложения я и проснулся. После этого снова молодые и неповреждённые тела записываются и уничтожаются. Записи эти снова прокручиваются, и преобразователи энергии ещё раз воспроизводят нас возле чашных камней. Неизвестно, почему воскрешение второй раз производится не там же, где случилась смерть. Неизвестно, почему при этом сбриваются все волосы и почему волосы не растут на лице. Также неизвестно, почему всех мужчин подвергают обрезанию, а женщинам возвращают девственность. И почему нас вообще воскресили? Какая была причина этого? Какая цель? Те, кто поместил нас сюда, до сих пор не показываются и не сообщают нам причин этого.

- Главное же, - заметил Фригейт, - главное же - что мы уже не те же самые люди, которыми были когда-то на Земле. Я умер. Бартон умер. Вы умерли, Герман Геринг. Умерли все мы. И к жизни нас возвратить уже нельзя.

Геринг с чмоканием посасывал трубку, глядя на американца. Через некоторое время он сказал:

- Ну почему же нельзя? Ведь я снова живой. Понимаете, ЖИВОЙ! Вы что же, отрицаете это?

- Да! Я отрицаю это. В некотором смысле мы сейчас действительно живы. Но вы уже не тот Герман Геринг, который родился в санатории "Мариенбад" в Розенхейме, в Баварии, 12 августа 1895 года. Вы не тот Герман Геринг, крёстным отцом которого был доктор Герман Эппенгитейн, еврей, принявший христианство. Вы не тот Геринг, который стал приёмником Рихтгофена после смерти того и посылал аэропланы против союзников даже тогда, когда война была уже, по сути, закончена. Вы не тот, кто был рейхсмаршалом гитлеровской Германии, и не тот, кто был беглецом, арестованным лейтенантом Джеромом Шапиро. Каково, а? Эппенгитейн и Шапиро? Ха! И вы не тот Герман Геринг, который, проглотив цианистый калий, покончил с собой во время трибунала, судившего его за все преступления, совершённые им против человечества!

Геринг набил трубку новой порцией табака и тихо произнёс:

- Вы, определённо, очень много знаете обо мне. Думаю, что я должен быть польщён этим. По крайней мере, это означает, что в будущем меня не забыли.

- В общем-то говоря, да, - кивнул Фригейт. - Вы действительно создали себе известную репутацию зловещего шута, банкрота и подхалима.

Бартон был поражён. Он не ожидал, что этот парень будет держаться так перед лицом того, кто распоряжается его жизнью и смертью и кто так гнусно обращается с ним, держа в рабстве. Может, Фригейт надеется, что его убьют? Или, возможно, играет на любопытстве немца?

- Объясните-ка ваше последнее заявление поподробнее, - улыбаясь, попросил Геринг. - Точнее, ту часть его, которая касается моей репутации. Каждый выдающийся человек надеется, что не будет после своей смерти обруган безмозглыми массами. И объясните, почему я не тот же самый человек?

Фригейт пожал плечами и сказал:

- Вы - продукт взаимодействия записывающего устройства и преобразователя энергии в материю. У вас есть вся его память и копия каждой его клетки. У вас есть всё, что было у него. Поэтому вы полагаете, что вы - Геринг. Но на самом-то деле вы им не являетесь! Вы копия, дубликат - вот в чём дело! Подлинный Герман Геринг - это всего лишь молекулы, поглощённые почвой и воздухом, из них - растениями, затем животными, потом снова в плоть людей, и снова в почву в виде экскрементов - и так вечно. Но вы, тот, кто находится здесь, передо мной, подлинник не более, чем запись на диске или ленте является исходным голосом, колебаниями, исторгнутыми изо рта человека и обнаруженными теперь при воспроизведении на выходе преобразовательного электронного устройства.

Бартон понял, о чём идёт речь, потому что видел как-то фонограф Эдисона. Было это в Париже в 1888 году. И сейчас он почувствовал себя глубоко оскорбленным, даже изнасилованным этим откровением Фригейта.

Широко раскрытые от изумления глаза Геринга и его раскрасневшееся лицо показывали, что он тоже почувствовал угрозу самым глубинам его естества.

Запинаясь, немец выдавил:

- И зачем же эти существа доставили себе столько хлопот? Неужели только чтобы полюбоваться копиями?

Фригейт пожал плечами.

- Откуда мне знать.

Тяжело дыша, Геринг поднялся и, тыча в сторону американца черенком трубки, закричал по-немецки:

- Ты лжёшь! Лжёшь, грязная собака!

Фригейт съёжился, как бы ожидая удара по почкам, но всё же нашёл в себе силы ответить:

- Однако я всё же прав. Вы, конечно, не обязаны верить этому - ведь у меня нет доказательств. И я прекрасно понимаю ваши чувства. Сам я знаю, что я - Питер Джайрус Фригейт, родившийся в 1918 году и умерший в 2008 году, но логика подсказывает мне, и я должен поверить этому, что я, по сути, всего лишь существо, обладающее воспоминаниями того самого Питера Фригейта, который уже никогда больше не сможет существовать. Он не может восстать из мёртвых!!! Можно считать, в некотором смысле, что я сын того Фригейта. Не плоть от плоти и кровь от крови, а разум от разума! Я не являюсь человеком, рождённым женщиной. Я - внебрачное дитя науки и машины. Если только не...

- Что "если только"? - грозно спросил Геринг.

- Если только здесь не присутствует некое реально существующее "нечто", прилагаемое к человеческому телу, "нечто", составляющее суть человеческого существа. Вмещающее в себя всё то, что делает личность такою, какой она есть, и продолжающее существовать даже когда разрушается тело. И если тело будет ещё раз воспроизведено, это "нечто", составляющее сущность личности, может быть снова приложено к телу. И тогда вновь будет воссоздано всё, что составляет индивидуальность. И таким образом снова живой будет первоначальная особа. Это уже не будет дубликатом.

Бартон засмеялся.

- О Боже, Питер! Неужели вы имеете в виду "душу"?

Фригейт кивнул и сказал:

- Или нечто аналогичное "душе". Нечто, что первобытные люди почему-то ощущали и назвали "душой".

Геринг начал хохотать во всё горло. Бартон тоже рассмеялся бы, но сдержал себя, поскольку не хотел оказывать никакой поддержки немцу - ни моральной, ни интеллектуальной.

Вдоволь насмеявшись, Геринг сказал:

- Даже здесь, в мире, несомненно являющимся продуктом науки, сторонники сверхъестественного продолжают свою болтовню. Но довольно об этом! Перейдём к более практическим и насущным вопросам. Скажите, вы не передумали? Вы готовы перейти ко мне на службу?

Сверкнув глазами, Бартон ответил:

- Я никогда не буду служить человеку, который насилует женщин. К тому же у меня есть одна неприемлемая для вас слабость Я уважаю евреев.

Напыжившись, Геринг хрипло закричал:

- Ну хорошо же! Я много думал об этом. Я надеялся ... Ну, что ж... У меня и без вас довольно хлопот с этим римлянином. Если ему дать волю, то вы поймёте, как милосерден я был к вам, рабам. Вы ещё не знаете этого римского волка. Только моё вмешательство каждый вечер спасает одного из вас от мучительной смерти ради его развлечения.

После полудня оба вернулись к работе среди холмов. У них не было возможности поговорить в этот день ни с Таргоффом, ни с кем-нибудь другим из рабов, поскольку данная им работа исключала возможность контакта с другими невольниками. Они не осмелились даже окликнуть кого-нибудь из знакомых им рабов, поскольку это означало для них жестокое избиение.

Когда вечером они вернулись за ограждение, Бартон рассказал остальным членам своей группы, что с ними было.

- Мне кажется, что Таргофф, скорее всего, не поверит моему рассказу. Он подумает, что мы - доносчики. И даже если у него не будет уверенности в этом, он всё равно не пойдёт на риск. Поэтому сейчас между нами возникнут затруднения. Весьма плохо, что это так получилось. Придётся отменить намеченный на сегодня побег.

Особых неприятностей пока не было. Израильтяне избегали Бартона и Фригейта, когда те пытались войти с ними в контакт. Наступила ночь. Звёзды залили загон для рабов светом почти столь же ярким, как от полной Луны на покинутой ими Земле.

Узники оставались внутри своих бараков и тихо переговаривались. Несмотря на усталость, им не спалось. Охрана, видимо, тоже ощущала эту напряжённость, несмотря на то, что не могла ни видеть, ни слышать людей в хижинах. Стражники непрерывно расхаживали по балкону или разговаривали, собравшись вместе по несколько человек и вглядываясь вниз, на загон, освещённый ночным небом и смоляными факелами.

- До начала дождя Таргофф ничего не предпримет, - заметил Бартон и начал распоряжаться. Фригейт будет дежурить в первую смену, Роберт Спрюс - во вторую, Бартон - в третью.

Затем Бартон лёг на свою охапку листьев и сразу же заснул, не обращая внимания на глухой гул голосов и передвижения тел.

Казалось, что он только-только закрыл глаза, когда Спрюс разбудил его. Он быстро вскочил на ноги, потянулся и зевнул. Все остальные уже бодрствовали. Через несколько минут Бартон выглянул наружу и посмотрел на небо. Звёзд уже практически не было видно. В горах раздались раскаты грома, и первые вспышки молний вспороли ночное небо.

При свете этих вспышек Бартон заметил, что стражники собрались кучками под крышами смотровых площадок, расположенных по углам загона, и накрылись плащами от дождя и холода.

Ползком Бартон пробрался в соседний барак. Внутри возле самого входа стоял Таргофф. Бартон поднялся на ноги и спросил:

- План ещё в силе?

- Вам лучше знать об этом, - прошипел еврей. Вспышка молнии осветила его разгневанное лицо. Вы - Иуда!

Он шагнул вперёд, и за ним двинулась дюжина "молодцов" (если бы можно было так назвать изнеможённых рабов). Бартон не стал ждать, пока тот начнёт. Но в тот момент, когда он рванулся прочь, раздался страшный крик. Он подскочил к выходу и выглянул наружу. Очередная вспышка осветила тело стражника, распростёртого лицом вниз на траве под балконом.

Таргофф опустил кулаки и недоумённо обратился к англичанину:

- Что происходит, Бартон?

- Подождите... - ответил Бартон, оттягивая время. Он понимал что происходит не больше, чем израильтянин. Но любая неожиданность давала ему сейчас преимущество.

Молния озарила на деревянном балконе приземистую фигуру Казза. Он орудовал каменным топором среди кучки стражников, сгрудившихся у одного из углов балкона. Следующая вспышка. Стражники уже размётаны по балкону в разные стороны. Ещё одна вспышка. Несколько их уже сброшено с балкона. Двое оставшихся разбегались по балкону в разные стороны,

Не обращая на них никакого внимания, Казз опустил в загон длинную бамбуковую лестницу и швырнул вниз, к её подножию, связку копий. При следующей вспышке он уже двигался навстречу к ближайшим к нему стражникам.

Бартон выскочил наружу, схватил копьё и моментально взбежал вверх по лестнице. За ним последовали остальные рабы. Схватка была кровавой и непродолжительной. После уничтожения охраны на балконе остались только находившиеся в сторожевых башнях. Лестницы поставили напротив ворот, несколько человек перелезли наружу и распахнули ворота. Теперь впервые за всё время нахождения здесь у Бартона появилась возможность поговорить с Каззом.

- Я было думал, что ты предал нас.

- Нет. Только не я, - с упрёком произнёс неандерталец. - Вы же знаете, как я люблю вас, Бартон. Вы - мой друг. Вы - мой вождь. Я притворился, что присоединился к этим подонкам, чтобы ловко обмануть их. И я удивился, что вы не догадались сделать то же самое. Вы же не глупец!

- Конечно. И ты тоже не глупец, - Бартон похлопал его по плечу. - Но я не мог заставить себя убивать этих несчастных рабов.

При вспышке молнии было видно, что Казз пожал плечами.

- Это меня не беспокоило. Я не знал этих людей. И к тому же, вы слышали, что сказал Геринг: этих людей всё равно убили бы.

- Хорошо, что ты выбрал именно эту ночь, чтобы спасти нас, - похвалил Бартон неандертальца. Но не стал говорить, почему, чтобы не приводить его в замешательство. И к тому же на очереди были более важные дела.

- Эта ночь очень хороша для этого, - кивнул Казз. - Идёт большой бой. Тулл и Геринг сильно напились и ссорятся. Они подрались. Их люди дерутся Эти коричневые люди с другого берега Реки... как вы их называете? ... онондага?... Их лодки появились сразу, как только пошёл дождь. Они сделали набег, чтобы украсть рабов. Или, может, просто от скуки. Поэтому, подумал я, сейчас самое хорошее время освободить своих друзей. Освободить Бартон-нака!

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Откуда-то издалека доносились крики. Вдоль берега во всех направлениях стучали барабаны. Бартон повернулся к подошедшему Таргоффу и сказал:

- Мы можем попробовать покинуть эту местность, и наверняка сможем без труда сделать это. А можем напасть сами.

- Я намерен истребить поработивших нас зверей, - злобно выкрикнул Таргофф. - Я уже послал людей открыть ворота ближайших загонов. Остальные находятся от нас слишком далеко, чтобы до них можно было быстро добраться. Насколько мне известно, загоны разбросаны по всей стране с интервалами метров 800 друг от друга.

К этому времени штурмом взяли блокгауз, где отдыхали стражники, которые должны были сменить дежуривших на балконе. Остальные приспешники Геринга, живущие возле этого загона, ушли, видимо, участвовать в сражении, шум которого доносился откуда-то с направления резиденции.

Бартон предложил всеми силами двинуться в сторону сражения, зайти войску Геринга с тыла и с помощью индейцев расправиться с ними. Они разделились на группы и широким фронтом двинулись на шум сражения.

Группа Бартона была на правом фланге. Они не прошли и пятисот метров, как стали натыкаться на убитых и раненых, белых и онондаго.

Несмотря на недавно закончившийся сильный ливень, где-то горел пожар. В свете всё более разгоравшегося зарева стало видно, что очаг огня находится возле резиденции Геринга. В свете пламени стали отчётливо видны силуэты сражающихся. Рабы перешли на бег, чтобы скорее присоединиться к бою. Вдруг фронт одной из сторон был прорван, и её сторонники бросились бежать навстречу рабам, преследуемые радостными и торжествующими криками противника.

- Геринг там! - крикнул Фригейт. - Живот не позволит этому толстому борову убежать, это уж точно! - Он показал рукой, и Бартон увидел Геринга, отчаянно работающего ногами, но всё же отстающего от остальных.

- Я не хотел бы, чтобы честь прикончить его принадлежала индейцам, - Бартон сжал кулаки. - Мой долг перед Алисой сделать это собственными руками.

Впереди всех мелькали ноги рыжего детины, убийцы Гвенарфы. В него Бартон и швырнул своё копье. Тому показалось, что метательный снаряд возник перед ним как бы ниоткуда, из темноты, и ошеломлённый этим, он не смог увернуться. Кремнёвый наконечник копья глубоко вошёл в плоть под левой ключицей, и он грузно свалился на бок. Через мгновение он попытался было подняться , но снова был повергнут на землю ударом Бартона. Глаза рыжего детины закатились, изо рта пузырилась кровь. Показывая на рану, глубоко рассекавшую его бок, он прохрипел:

- Ты... твоя сука ... Вильфреда... сделала это... Но я убил её, - дыхание его сбилось.

Бартону хотелось ещё спросить, где Алиса, но Казз, выкрикнув что-то на своём родно языке, обрушил дубину на рыжеволосую голову. Бартон выдернул своё копьё и побежал вслед за неандертальцем.

- Не убивай Геринга! - крикнул он. - Оставь его мне!

Казз ничего не ответил. Его внимание было занято отражением нападения двух индейцев. Бартон внезапно увидел бегущую мимо него Алису. Он бросился к ней, сгрёб в охапку и повернул лицом к себе. Она закричала и стала вырываться. Бартон прикрикнул на неё, и она, внезапно узнав его, обвисла в его руках и зарыдала. Ему хотелось утешить её, но он боялся, что будет упущено время и Геринг скроется.

Бартон отодвинул в сторону женщину и побежал вслед за Каззом. В свете сполохов пламени он внезапно увидел грузную фигуру немца. Брошенное им копьё скользнуло по голове Геринга, тот вскрикнул, остановился и выставил перед собой нож, но Бартон уже налетел на немца, оба они упали наземь и покатились. Каждый из них пытался задушить противника.

Что-то ударило Бартона по затылку. Он выпустил Геринга и растянулся на земле. Геринг отполз в сторону за копьём. Схватив оружие, он сделал несколько шагов в сторону распростёртого на земле тела Бартона. Бартон пытался подняться, но чувство было такое, будто ноги у него ватные, а перед глазами всё кружится. Внезапно Геринг пошатнулся и полетел вперёд, так как Алиса схватила его сзади за ноги. Бартон ещё раз попытался встать. Пошатываясь, он привстал и неуклюже навалился на Геринга. Снова они покатились по земле, и немцу удалось всё же первому вцепиться Бартону в горло. Вдруг по плечу Бартона скользнуло древко копья, ободрав на нём кожу, и каменный наконечник вонзился Герингу в горло.

Бартон поднялся, вытащил копьё и воткнул его немцу в широкое брюхо. Геринг дёрнулся, приподнялся, но тут же рухнул обратно на траву и затих. Алиса медленно опустилась на землю и заплакала.

Заря стала знаком к окончанию сражения. К этому времени рабы из всех загонов уже вырвались на свободу. Силы Геринга и Тулла, зажатые между рабами и индейцами онондаго, были раздавлены, как шелуха между двумя мельничными жерновами. После этого индейцы, совершившие набег, скорее всего, только ради грабежа и захвата рабов вместе с их чашами, отступили.

Они забрались в свои челноки и пироги и налегли на вёсла, чтобы скорее пересечь озеро. Преследовать их никто не собирался.

17

Дни, последовавшие за этим, были заняты до предела. Приблизительный подсчёт показал, что из 20 000 обитателей крохотного королевства Геринга не менее половины были убиты, тяжело ранены, похищены онондаго или просто сбежали. Сбежал, по-видимому, и римлянин Тулл Гостилий. Оставшиеся в живых создали временное правительство. Таргофф, Бартон, Спрюс и ещё двое составили исполнительный комитет, обладающий значительной, хотя и временной, властью. Джон де Грейсток исчез. Его видели в начале сражения, а затем он просто пропал.

Алиса Харгривс, ни слова не говоря почему и зачем, перебралась в хижину Бартона.

Позже она говорила:

- Фригейт говорил, что если вся планета устроена так же, как и те местности, которые мы видели, а у нас нет причин не соглашаться с этим, то Река должна иметь протяжённость не менее 50 миллионов километров. Это невероятно, но таким же невероятным было наше воскрешение и многое другое, касающееся этой планеты. А если это так, то вдоль Реки живёт около 35 миллиардов человек. Насколько же ничтожна вероятность того, что я когда-нибудь найду своего земного мужа!

К тому же я люблю вас. Да, я понимаю, что вела себя не так, как должна была, если любила вас. Но теперь что-то изменилось во мне. Причиной этого, видимо, было всё то, что мне пришлось пережить здесь. Я не думаю, что на Земле между нами могло что-нибудь возникнуть. Возможно, там я восхищалась бы вами, но многое бы меня отталкивало, даже ужасало. На Земле я не смогла бы быть для вас хорошей женой. Здесь же, я уверена, - могу. Точнее, я буду вам хорошей подругой, потому что, похоже, здесь нет какой-либо власти или религиозного учреждения, которое могло бы поженить нас. Уже это само по себе показывает, насколько я изменилась здесь: то, что я спокойно могла бы жить с человеком, с которым не связана узами брака...

- Мы живём не в викторианскую эпоху, дорогая! - засмеялся Бартон. - А кстати, как можно было бы назвать то время, в котором все мы здесь живём? Эпоха смешения? Смешанный век? Или, может, уместнее назвать это Речной Культурой? Приречным Миром? ...даже скорее Речными Культурами...

- В том случае, если это будет ещё долго продолжаться, - согласилась Алиса. - Ведь началось всё это внезапно. Столь же неожиданно и быстро всё может и закончиться.

Конечно, подумал Бартон. Несмотря даже на то, что зелёная Река и травянистая её Долина, лесистые холмы и неприступные горы вовсе не кажутся иллюзорными шекспировскими видениями. Они основательны и реальны. Столь же реальны, как и люди, которые идут сейчас к нему: Фригейт, Монат, Казз и Руах.

Он вышел из хижины и поздоровался с ними.

- Когда-то давно, - заговорил первым Казз, - ещё до того, как я научился хорошо говорить по-английски, я увидел кое-что. Я пытался сказать вам об этом, но вы меня так и не поняли. А видел я человека, у которого не было вот этого на лбу.

Он указал на середину своего собственного лба и на такое же место у остальных.

- Я знаю, - продолжил Казз, - что никто из вас, в том числе и Монат, не видит этого. Никто из вас не может этого видеть. Но я вижу это на лбу у каждого человека. У каждого, кроме такого человека, которого я давно хочу поймать. Однажды я видел женщину, у которой не было этого, но я тогда ничего не сказал вам об этом. Теперь же я говорю вам об этом, потому что сегодня я видел человека, у которого этого нет.

- Он имеет в виду, - пояснил Монат, видя написанное на лице Бартона недоумение, - что способен распознавать какие-то символы или фигуры на лбу любого из нас и всех остальных людей. Видит он их только при ярком солнечном свете и под строго определённым углом. У всех, кого ему приходилось видеть, были эти символы. Кроме тех троих, о которых он говорит.

- Должно быть, он видит в более широкой полосе спектра, чем мы, - заметил Фригейт. - Видимо, Запихнувшие Нас Сюда проштемпелевали нам лбы знаком зверя, или как вам там будет угодно его называть, не догадываясь об этой особенности людей породы Казза. Что означает, что и они не всеведущи!

- Согласен, - Бартон энергично кивнул головой. - Это означает, что и они тоже могут совершать ошибки. Иначе я перед Воскрешением не проснулся бы в том месте. Так кто же это, у кого на лбу нет человеческого клейма? - осклабился Бартон.

Сердце его забилось учащённо. Если Казз прав, то он, возможно, обнаружил агента тех существ, что дали жизнь всему человечеству на берегах этой величественной Реки. Не переодетые ли это Боги? Нет, врядли. Боги непогрешимы.

- Роберт Спрюс! - тихо ответил Фригейт на вопрос Бартона.

- Прежде чем переходить к каким-либо действиям, - вставил Монат, - давайте не забывать, что отсутствие такого знака может быть просто случайностью.

- Скоро мы это выясним, - произнёс Бартон зловеще. - Но хотелось бы мне знать: для чего нужны эти символы? Зачем нас нужно было клеймить?

- Скорее всего, для нумерации и идентификации, - спокойно сказал Монат. - Обратите внимание, что я тоже заклеймён. Следовательно, это не врождённая особенность человеческого рода... Впрочем, о целях клеймения могут знать только Поместившие Нас Сюда.

- Давайте сюда Спрюса, - приказал Бартон.

- Для этого его сначала нужно поймать, - ответил Фригейт. - Казз сделал ошибку, дав Роберту понять, что знает об этих символах. Он сделал это сегодня утром, за завтраком. Меня там не было, но те, кто видел, говорят, что Спрюс страшно побледнел, услышав это. Через несколько минут он извинился перед присутствующими и ушёл по нужде. Больше его никто не видел. Мы уже выслали поисковые группы вверх и вниз по Реке, на противоположный берег и в лес на холмы.

- Бегство это означает признание вины, - констатировал Бартон. Его разобрала злость. Разве люди - скот, чтобы клеймить их?

В полдень барабаны возвестили, что Спрюс пойман. Через три часа он уже стоял перед столом Совета в недавно построенном Зале Собраний. Заседание проводилось при закрытых дверях, так как члены Совета чувствовали, что это нечто такое, что лучше делать без присутствия толпы. На это заседание были приглашены только Монат, Казз и Фригейт.

- Я должен заранее предупредить вас, - начал Бартон, обращаясь к Спрюсу, - что мы согласны пойти на всё, что угодно, чтобы добиться от вас полной правды. Использование пыток противоречит принципам любого из здесь присутствующих. Все мы презираем и ненавидим тех, кто прибегает к аргументам подобного рода. Но сейчас мы считаем, что перед нами возник такой вопрос, при рассмотрении которого принципы должны быть отброшены.

- Никогда не следует отбрасывать принципы! - спокойно произнёс Спрюс. - Никогда цель не оправдывает средства! Даже если это означает поражение, смерть или продолжение пребывания в неведении.

- Учтите, что на этот раз слишком многое стоит на ставке, - возразил Таргофф. - Я, сам бывший жертвой беспринципных людей, Руах, много раз подвергавшийся пыткам, все остальные - все мы согласились: если возникнет необходимость, то мы прибегнем по отношению к вам к огню и мечу. Нам нужно обязательно узнать правду! А теперь скажите, являетесь ли вы одним из тех, кому мы обязаны этим воскрешением?

- Вы будете ничуть не лучше Геринга и его приспешников, если станете пытать меня, - Спрюс покачал головой. Голос его стал дрожать. - А фактически будете гораздо хуже, поскольку принуждаете себя быть похожим на него чтобы заполучить нечто такое, чего может быть вовсе и нет. Или же оно есть, но не может представлять для вас никакой ценности.

- Говорите нам правду, - сказал Таргофф твердо. - Не лгите. Мы знаем, что вы, должно быть, агент. Возможно, даже один из тех, кто поместил всех людей на эту планету.

- Видите: вон там, в углу, сверкает пламя? - тихо оказал Бартон в ответ на молчание Спрюса. - И если вы сейчас же не начнёте рассказывать, вас... Ну ладно, пока не стоит об этом. Замечу только, что поджаривание - это наименее мучительное, что есть у нас в запасе. Я специалист по китайским и арабским методам проведения пыток. И заверяю вас, что среди них есть весьма утончённые методы извлечения правды. А для того, чтобы всё-таки вытянуть из вас правду, я без каких-либо угрызений совести применю свои познания на деле.

Спрюс побледнел и прошептал:

- Вы можете лишить себя этим вечной жизни. Во всяком случае, это отбросит вас далеко назад в вашем путешествии, надолго отложит достижение конечной цели...

- Что вы говорите! - удивился Бартон, но Спрюс не обратил на это восклицание никакого внимания

- Мы не переносим боли, - продолжал шептать он. - Мы слишком чувствительны.

- Так будете вы говорить? - как бы нехотя спросил Таргофф.

- Даже идея самоуничтожения мучительна для нас, - мямлил Спрюс, - и следует избегать её, кроме, конечно, тех случаев, когда это совершенно необходимо.

- Я не слышу вашего согласия, - воскликнул нетерпеливо Бартон.

- Даже мысль о смерти мучительна для нас, несмотря даже на то, что мы знаем, что будем жить снова, - опять прошептал Спрюс.

- Поместите-ка его над огнём, - приказал Таргофф двоим, державшим Спрюса,

- Подождите, - вмешался Монат, - одну минуту подождите! Наука моего народа, Спрюс, намного опередила земную. Поэтому я способен делать более научно обоснованные предположения. Так что, возможно, что я смогу избавить вас и от пытки огнём, и от мучений от того, что вам придётся выдавать свои цели. Я буду высказывать предположения, а вы будете отрицать или подтверждать их. И таким образом, вы не сможете упрекнуть себя в непосредственном предательстве.

- Я вас слушаю, - кивнул Спрюс.

- Согласно моей гипотезе, вы - землянин, и относитесь ко времени, наступившему гораздо позже 2008 года. Должно быть, вы потомок тех немногих, которые выжили после моего сканирующего устройства. Судя по уровню технологии и энергетики, необходимой для переоборудования поверхности целой планеты в единую речную долину, ваша эпоха наступила, должно быть, на много столетий позже 21-го века. Сейчас попробуем угадать. Пятидесятое?

Спрюс медленно перевёл взгляд на огонь, затем медленно произнёс:

- Добавьте ещё пару тысяч лет.

- Если планета эта такого же размера, как и Земля, то вместить она может не так уж и много людей. А поэтому - где все остальные? Мертворождённые, умершие до пяти лет, слабоумные, сумасшедшие, где все те, кто жил на Земле после двадцать первого столетия?

- Где-то в другом месте, - Спрюс пожал плечами. Он снова посмотрел на огонь, и губы его сжались.

- У учёных моего народа, - продолжил Монат, - была гипотеза, что через какое-то время нам удастся заглянуть в прошлое. Не буду вдаваться в подробности, но возможно, что прошедшие события можно будет визуально исследовать, а затем записывать. Не такое уж и фантастичное путешествие во времени.

Но что если ваша цивилизация уже сейчас способна совершать то, о чём мы пока только теоретизировали? Что если вы записали каждое когда-либо жившее человеческое существо? Нашли эту планету и создали на ней Долину Реки? Затем где-то под поверхностью установили преобразователи энергии, ну, скажем, из тепла расплавленной магмы этой планеты, и поместили здесь же какие-то устройства для воссоздания человеческих существ. Возможно, вы используете биотехнологию для омоложения тел, для восстановления конечностей, глаз и тому подобного, для исправления физических недостатков.

- Затем, - Монат перевёл дыхание, - вы заново записываете вновь созданное тело и сохраняете эту запись в каком-то огромном запоминающем устройстве? Затем уничтожаете старое воссозданное тело? Снова воссоздаёте его с помощью энергетического устройства, применяемого для чашных камней? Всё, о чём я сейчас говорил, вполне возможно спрятать под поверхностью этой планеты. Как я полагаю, в нашем воскрешении не было ничего сверхъестественного. Но всех нас мучает только один, главный, вопрос: ЗАЧЕМ???

- А если бы в вашей власти была такая возможность, не подумали бы вы, что это - ваш этический долг? - спросил Спрюс.

- Да! Но я бы не воскрешал недостойных!

- А если другие не согласятся с вашими критериями? - усмехнулся Спрюс. - Уж не думаете ли вы, что настолько мудры и добродетельны, чтобы судить? Не ставите ли вы себя в таком случае на один уровень с Богом? Нет, всем должна была быть дана Вторая Возможность, вне зависимости от таких качеств, как грубость, эгоизм, тупость или жалкая ничтожность. После этого всё остальное будет уже их дело...

Он внезапно замолчал, как бы раскаиваясь в своей вспышке, и сделал вид, что больше разговаривать не намерен.

- Но кроме этого, - продолжил Монат, как бы не замечая реакции Спрюса, - вы наверняка хотели провести изучение человечества в том смысле, как оно существовало в прошлом. Вы хотели записать все земные языки, обычаи людей, их мировоззрения, жизненные пути. Для этого вам нужны агенты, имеющие вид воскрешённых, которые смешались бы с людьми Реки и делали бы записи, наблюдения, исследования. Но вот вопрос: сколько же времени может занять всё это? Тысячу лет? Две тысячи? Десять? Миллион? И что можно сказать о нашей грядущей ликвидации? Или нам суждено оставаться здесь вечно?

- Вы будете здесь столько времени, сколько понадобиться вам для очищения, - выкрикнул Спрюс. - И только после этого...

Он закрыл рот, сверкнул глазами, после чего, всё же, видимо, пересилив себя, заявил:

- Длительный контакт с вами даже самых крепких из нас заражает вашими характерными свойствами. Нам и самим приходится после возвращения проходить очищение, чтобы избавиться от них. Я давно уже ощущаю себя запятнанным...

- Подержите его над огнём, - приказал Таргофф. - Мы вытянем из тебя всю правду.

- Нет! Нет! Вам не удастся сделать это! - закричал Спрюс. - Не удастся! Мне давно следовало уже сделать это. Но кто знает, может...

Он свалился на пол и кожа его стала быстро голубеть. Доктор Штейнберг, один из членов Совета, осмотрел его, но и без этого всем было ясно, что этот человек мёртв.

- Нужно куда-нибудь убрать его отсюда, - сказал Таргофф. - Я бы посоветовал вам сделать вскрытие, доктор. Мы подождём вашего отчёта.

- Каменным ножом, без препаратов, без микроскопа? Какого рода отчёт вы подождёте? - вскричал Штейнберг. - Впрочем, в самом деле было бы интересно заглянуть внутрь этого существа.

Спрюса унесли.

- Я рад, что он не заставил нас признаться в блефе, - сказал Бартон. - Если бы он смог заставить себя молчать, он победил бы нас.

- Так значит, на самом деле вы не собирались подвергать его пыткам? - удивился Фригейт. - Впрочем, я надеялся, что вы говорили тогда не серьёзно. Правда чёрт вас знает. Голова идёт кругом. От вас можно всего ожидать. Во всяком случае, я бы сразу ушёл и, наверное, навсегда бы покинул вас.

- Ну, ну, Питер, - стал успокаивать американца Руах. - У нас никогда не было кровожадных намерений насчёт этого лже-Спрюса. Он был прав: если бы мы применили к нему пытки, мы были бы ничуть не лучше Геринга и его приспешников. Но мы могли бы использовать против него и другие средства. Например, гипноз. Если мне не изменяет память, то вы, Бартон, были на Земле специалистом в этой области?

Бартон кивнул, но ничего не сказал.

- Основная сложность заключается в том, - начал Таргофф, - что мы всё равно не знаем, добились ли мы истины. На самом деле вполне возможно, что он нам всё врал. Монат лишь выдвигал предположения, и если они были неправильны, то Спрюс легко мог увести нас в сторону просто соглашаясь с этими выдумками. Я бы сказал, что в этом дурацком вопросе ни в чём нельзя быть уверенным. Нужно было действовать как-то по другому.

Уверены они были только в одном. Возможность обнаружения ещё одного агента из-за отсутствия на лбу символов исчезла. Кем бы ОНИ ни были, теперь они знают о зрительных способностях Казза и его соплеменников и наверняка примут надлежащие меры для предотвращения обнаружения.

Штейнберг вернулся ровно через два часа.

- Никаких отличий от любого другого представителя вида "гомо сапиенс". Кроме вот этого крохотного устройства.

Он протянул блестящий чёрный шарик размером со спичечную головку.

- Это я обнаружил на поверхности лобной доли мозга. С помощью тончайших проволочек он был подсоединён к каким-то областям мозга и заметен был только под определённым углом. Думаю, мне просто повезло, что я обнаружил это. Относительно назначения этой штуковины я думаю, что Спрюс убил себя с помощью этого устройства буквально просто подумав, что он мёртв. Каким-то образом этот шарик преобразует желание умереть в соответствующее действие. Возможно, он среагировал на мысль выделением какого-нибудь яда, обнаружить который у меня здесь нет никакой возможности.

С этими словами он передал шарик членам Совета.

18

Спустя тридцать дней Бартон, Фригейт, Руах и Казз возвращались из рейса вверх по Реке. Было время перед самым восходом солнца. Вокруг них клубился густой холодный туман, который в последние часы ночи накапливался над Рекой до высоты полтора-два метра.

В любом направлении они были в состоянии видеть не более, чем на длину прыжка с места сильного человека. Но Бартон, стоявший на носу одномачтовой бамбуковой лодки, знал, что они были уже неподалёку от западного берега. Там где было сравнительно мелко, течение было относительно медленным, и только что они свернули влево, плывя до этого по середине Реки.

Если его расчёты правильны, они должны быть недалеко от развалин "чертогов" Геринга. Он ожидал в любой момент увидеть полосу более интенсивного мрака, возникшую за тёмными водами, берег земли, которую он называл теперь своим домом. Домом для Бартона всегда было место, из которого он отправлялся в следующее путешествие, место отдыха, временная крепость, где бы он мог без помех писать книгу о своей последней экспедиции, берлога, где он зализывал бы свои раны, боевой пост, с которого он высматривал бы земли, подлежащие исследованию.

Поэтому спустя всего лишь две недели после смерти Спрюса Бартон ощутил потребность податься в какое-нибудь место, другое по отношению к тому, где он теперь находился. До него дошёл слух, что на западном берегу примерно в полутораста километров вверх по Реке обнаружили медь. Было это где-то на двадцатикилометровом участке, заселённом сарматами 5-го века до н. э. и голландцами 15-го века н. э.

В правдивость этого слуха Бартон не очень-то верил, но он давал ему долгожданный повод отправиться в путь. Не внимая мольбам Алисы взять её с собой, он отправился в плавание.

Теперь, месяц спустя, испытав несколько приключений, некоторые из которых были даже весьма приятными, они были почти дома. Слух оказался вовсе не беспочвенным. Медь была, но весьма в незначительных количествах. Убедившись в этом, четверо друзей забрались обратно в лодку, предвкушая лёгкое плавание вниз по течению, на парусах, наполненных никогда не прекращающимся ветром. Плыли они днём и в часы еды приставали к берегу всюду, где встречались дружелюбные люди, не препятствующие странникам воспользоваться своими чашами. По ночам они или спали среди дружелюбных туземцев, или плыли во тьме во враждебных водах.

Сразу после захода солнца они миновали последний опасный участок Реки - сектор долины, на одном берегу которого жили охочие до рабов мохауки 18-го века до н. э. Проскользнув мимо них под покровом тумана, они чувствовали себя почти что дома.

Бартон внезапно произнёс:

- А вот и берег. Пит, спускай парус. Лев, Казз - за вёсла!

После этого через несколько минут они пристали к берегу, вытащили свою плоскодонку из воды и затащили её на пологий берег. Выбравшись из тумана, они увидели, как светлеет небо над восточными горами.

- Кого считали мёртвыми - живыми возвратились! - продекламировал Бартон. - Мы в десяти шагах от ближайшего к развалинам чашного камня!

Он окинул взглядом бамбуковые хижины. Нигде не было видно ни одной живой души. Долина спала.

- Вам не кажется довольно странным, - удивился он, - что до сих пор никто не встал? По крайней мере, нас уже должны были окликнуть часовые!

Фригейт поднял над головой руку и помахал ей, стоя лицом к смотровой башне справа от них.

Бартон выругался.

- Чёрт побери, эти негодяи или все спят, или покинули свой пост!

Однако говоря это, он чувствовал, что это не было случаем пренебрежения своими обязанностями. Уже тогда, когда они только ступили на берег, ему показалось, что что-то здесь неладно.

Высоко поднимая ноги, он по росистой траве побежал к хижине, в которой жил вместе с Алисой.

Алиса спала справа от входа на бамбуковом ложе, покрытом травой. Она так завернулась в одеяло из скреплённых магнитными застёжками полотнищ, что видна была только голова. Бартон развернул одеяло, опустился на колени рядом с низким ложем и придал её телу сидячее положение. У неё был здоровый цвет лица и нормальное дыхание.

Трижды Бартон окликнул её по имени. Женщина продолжала спать. Он резко пошлёпал ладонью её по щекам так, что на них проступили красные пятна. Веки её вздрогнули, дыхание сбилось, но уже через мгновение она снова спала крепким сном.

В дверях хижины появились Фригейт и Руах.

- Мы заглянули в несколько хижин, - сказал Фригейт. - Они все спят. Я попробовал разбудить одну пару, но безрезультатно. Здесь что-то неладно!

- Как вы думаете, у кого есть подобное могущество и необходимость совершить подобное действие? - спросил Бартон. - Что? Ах, да! Именно! Спрюс! Спрюс и его шайка, кто бы они ни были.

- А зачем? - голос Фригейта был испуганным.

- Они ищут меня! Должно быть, они пришли под покровом тумана и усыпили каким-то образом всю эту местность!

- Такое несложно сделать усыпляющим газом, - заметил Руах. - Но впрочем, люди, обладающие таким могуществом, как ОНИ, могут иметь такие устройства, которые мы и представить не можем.

- Они ищут меня! - тихо повторил Бартон.

- Что означает, если только это правда, что следующей ночью ОНИ могут снова прийти сюда, - кивнул Фригейт. - Но зачем им искать вас?

Вместо Бартона ответил Руах.

- Потому что он, насколько нам известно, единственный человек, просыпавшийся на стадии, предшествующей воскрешению. Почему это произошло - неизвестно. Очевидно, случилось что-то непредвиденное. Возможно, и для них это является тайной. Я полагаю, что именно из-за этого они решили, в конце концов, прийти сюда и похитить Бартона для наблюдений. Или какой-нибудь другой, более зловещей цели.

- Возможно, ОНИ хотят стереть из моей памяти всё, что я видел в камере с висящими телами, - Бартон пожал плечами. - И ОНИ, наверное, вполне могут сделать это. Во всяком случае, мне кажется, что их наука может сделать это.

- Но вы об этом уже многим рассказали, - удивился Фригейт. - Так что какой смысл ИМ ловить вас? Ведь всё равно ИМ не удастся выследить всех людей, с которыми вы делились своими впечатлениями по этому поводу, а тем более убрать память о вашем рассказе из всех мозгов.

- Да и есть ли в этом необходимость? Поверил ли кто-нибудь моему рассказу? Я и сам иногда в нём сомневаюсь!

- Любые мудрствования сейчас бесполезны, - сказал Руах. - Нужно предпринять какие-нибудь решительные действия.

- Ричард! - пронзительно воскликнула Алиса, и все повернулись к ней. Она сидела и с ужасом смотрела на них.

Понадобилось несколько минут, чтобы объяснить ей, что же произошло. После чего она сказала:

- Так вот почему туман покрыл и землю! Мне тогда показалось это странным, но я, разумеется, никогда бы не сообразила, что происходит на самом деле.

- Возьми свою чашу. Сложи в мешок всё, что хочешь взять с собой. Мы уходим прямо сейчас. Я хочу убраться отсюда ещё до того, как начнут просыпаться остальные, - заявил решительно Бартон.

Глаза Алисы раскрылись ещё сильнее.

- Но куда же мы пойдём?

- Куда угодно! Здесь оставаться нам нельзя! Поверьте, мне вовсе не хочется уходить, но бессмысленно оставаться здесь и пытаться бороться с НИМИ. Я и так даю им фору - ОНИ знают, куда я стремлюсь. Как я уже говорил вам, моя цель - найти истоки этой Реки. И даже если пути туда нет, я всё равно найду их - могу спорить на собственную душу!

А тем временем ОНИ, я надеюсь, будут продолжать искать меня повсюду. Тот факт, что ОНИ до сих пор ещё не нашли меня, даёт основания полагать, что у них нет средств для мгновенного обнаружения любого человеческого индивидуума. Может, они и заклеймили нас, как скотину, - он указал на незримый символ на своём лбу, - но и среди скота бывают бродяги. А мы, к тому же, скот разумный!

Он повернулся к остальным:

- Всех вас я приглашаю идти. Идти вместе со мной. И если вы будете согласны, я буду весьма польщён этим.

- Нужно взять Моната, - сказал Казз. - Думаю, он не захотел бы оставаться.

Бартон поморщился.

- Милый добрый Монат! Мне ужасно не хочется этого делать, но я не могу поступить иначе! Он не может идти вместе со мной. Он слишком резко выделяется. ИХ агентам не составит труда определить место нахождения любого, обладающего такой запоминающейся внешностью! Мне очень жаль, но он должен остаться!

В глазах Казза застыди слезы. Надтреснутым голосом он произнёс:

- Бартон-нак, так значит, я тоже должен остаться? Ведь я тоже сильно выделяюсь среди людей!

Бартон почувствовал, что слезы наполняют и его собственные глаза.

- В твоём случае мы можем рискнуть. Всё же, здесь должно быть довольно много твоих соплеменников. За время нашего путешествия мы видели их человек тридцать, если не больше.

- Но до сих пор ни одной женщины, Бартон-нак, - Казз печально покачал головой. Но сразу же улыбнулся: - Но может, мне ещё повезёт, Бартон-нак, если я отправлюсь с вами вверх по Реке?

Но тут же улыбка сбежала с его лица.

- Нет, чёрт возьми! Я не пойду! Я не могу причинить страдание Монату! И он, и я кажемся другим уродливыми и чудовищами... Поэтому мы стали лучшими друзьями. Для меня он не "нак", но среди всех остальных ближе всех к этому. Так что я остаюсь!

Он подошёл к Бартону и так сжал его в своих объятиях, что у того едва дух не вышел вон, отпустил его, пожал остальным руки, заставив их корчиться от боли, повернулся и поплёлся прочь.

Руах, придерживая онемевшую руку, прошептал:

- Ваша затея бесплодна, Бартон. Разве вы не понимаете, что можно плыть хоть тысячу лет по этой Реке, и всё же оставаться в миллионах километров от её начала? Я тоже остаюсь здесь! Мои соплеменники нуждаются во мне. И кроме того, Спрюс дал однозначно понять, что нам следует стремиться к духовному совершенству, а не бороться с Теми, кто даёт нам возможность сделать это.

Зубы Бартона сверкнули на фоне его смуглого лица. Он поднял чашу так, как если бы она была оружием.

- Я просил помещать меня сюда ничуть не более, чем просил родить меня на Земле. И я не намерен раболепно выполнять чьи-либо предписания! Я намерен во что бы то ни стало отыскать истоки этой Реки. Неужели вам не интересно это? И даже если я не добьюсь этого, то, во всяком случае, я получу удовольствие от путешествия и многое узнаю по дороге.

Через некоторое время из хижин начали появляться другие жители долины, спотыкаясь, позёвывая и потирая набрякшие веки. Руах не видел их, он смотрел, как туго натянутый парус гнал по Реке против течения небольшую бамбуковую лодку. За рулём сидел Бартон. Он обернулся только один раз и помахал своей чашей. Солнце заиграло на ней множеством сверкающих издалека блёсток.

Руах отметил про себя, что Бартон на самом деле был счастлив, потому что был со стороны принуждён принять подобное решение и избежать проклятой ответственности за управление этим маленьким государством. Теперь Бартон волен поступать, как ему заблагорассудится! Теперь он волен пытаться превзойти любое своё земное приключение.

- Полагаю, что так оно - к лучшему, - прошептал Руах сам себе. - Человек в дороге может найти Спасение, если стремится к нему... А впрочем, Спасение можно найти и дома. Это зависит только от человека. А я тем временем буду подобно персонажу Вольтера, как там его звали? "Это вы хорошо сказали, но надо всё же возделывать наш сад".

Он смотрел вслед Бартону с какой-то затаённой завистью, но боялся сам себе признаться в этом.

- Кто знает?.. Может, когда-нибудь он всё же встретится с Вольтером?.. Он тяжело вздохнул, но затем улыбнулся:

- Но с другой стороны, и сам Вольтер в любой момент может оказаться в моём государстве! В любой день он может вдруг объявиться возле меня!

19

- Я ненавижу тебя, Герман Геринг!

Голос то поднимался до крика, то застревал. Как если бы зуб шестерёнки его сна зацеплялся с зубцами сна другого человека, прокручивался по нему, а затем выходил из зацепления с его сном, и снова...

Покачиваясь на волнах пульсирующего гипнотического состояния, Ричард Френсис Бартон знал, что видит сон, но не мог ничего поделать с этим.

К нему вернулся тот самый его первый сон.

Всё вокруг было как в тумане. В свете вспыхнувшей молнии он увидел, что находится в невообразимой камере. В той самой необозримой камере с висящими телами. Следующая вспышка молнии - и безымянные ОПЕКУНЫ находят его и возвращают ко сну. Затем короткий обрывок сна, виденного им перед самым Воскрешением на берегу Реки.

Бог, элегантный старик в одежде средней руки джентльмена викторианской эпохи, имеющего достаток и воспитание, тыкал ему под рёбра стальной тростью и говорил, что он "должен ему за плоть".

- Что? Какую плоть? - удивился Бартон, смутно сознавая, что бормочет он это во сне.

- Плати! - приказал Бог. Лицо его расплылось, и на нём начали проступать черты лица самого Бартона.

Пять лет назад, в том самом первом сне, Бог ничего не ответил. Теперь, же он сказал:

- Сделай воскрешение своё достойным потраченного мною времени, ты, болван! Мне это стоило гигантских затрат и ещё более Гигантского количества страданий - дать тебе и всем прочим этим жалким ничтожествам Вторую Возможность.

- Вторую возможность чего? - снова удивился Бартон. И ощутил страх перед тем, что мог бы ответить ему Бог. И испытал огромное облегчение, когда Всех Отец - а только теперь Бартон обнаружил, что левый глаз этого Яхве-Одина исчез и из пустой глазницы ослепительно сияет адское пламя - не ответил ему. Он исчез. Нет, не исчез, а трансформировался в какую-то огромную серую башню цилиндрической формы, возвышающуюся над серым туманом, под которым ревело море.

- Чаша! - Он снова увидел человека, рассказавшего ему о Большой Чаше. Человек этот узнал об этом от какого-то другого человека, тому об этом рассказала женщина, которая, в свою очередь, услышала об этом... и так далее. Большая Чаша была одной из легенд, рассказываемой друг другу миллиардами людей, живущих на берегах Реки - Реки, подобно змею извивающейся вокруг этой планеты от полюса до полюса, вытекая из чего-то непостижимого и впадая в нечто, недоступное разуму.

Человеку или неандертальцу, кому - неизвестно, удалось преодолеть горы возле северного полюса. И он увидел Большую Чашу - Тёмную Башню - Туманный Замок - как раз перед тем, как споткнулся. А может, его толкнули. Безумно хохоча, он упал в холодную морскую воду. Упал в воду, всегда закрытую туманом, и умер. Но человек этот, этот неандерталец, снова пробудился где-то на берегах Реки. Как известно, здесь не было вечной смерти, хотя жалила она столь же мучительно.

И он рассказал о том, что видел. И рассказ этот начал путешествовать вдоль Реки быстрее, чем парусная лодка. И поэтому Ричард Френсис Бартон, вечный странник и пилигрим, страстно желал штурмом взять этот таинственный бастион Большой Чаши. Он обязательно должен раскрыть тайну воскрешения и тайну этой планеты, и он был уверен, что Башню эту возвели те же существа, что построили эту планету.

- Умри, Герман Геринг! Умри и оставь меня в покое! - кричал какой-то человек по-немецки.

Бартон открыл глаза. И не смог различить ничего, кроме бледного сияния многочисленных звёзд в открытом на дальнем конце помещения окне.

Он перевёл взор на какое-то тёмное пятно внутри помещения, в котором спал, и разглядел Логу и Питера Фригейта, спящих на циновке у противоположной стены. Он повернул голову в другую сторону и увидел белое полотнище, под которым спала Алиса. Её белое лицо было повёрнуто к нему, и тёмная копна волос разметалась по полу рядом с её циновкой.

Этим вечером одномачтовая лодка, на которой он с тремя друзьями шёл вверх по Реке, причалила к дружественному берегу. Маленькое государство Совьерия населено было большей частью англичанами шестнадцатого века, а во главе его был американец, живший в конце восемнадцатого - начале девятнадцатого века. Джон Совьер, основатель "потерянного штат" Франклина, ставшего впоследствии штатом Теннесси, встретил Бартона и его спутников с распростёртыми объятиям:

Совьер и его народ рабства не признавали и любого гостя задерживали не дольше, чем он сам хотел. Дав путешественникам зарядить свои чаши, а следовательно, и поесть, Совьер пригласил их затем на пирушку, устроенную в честь праздника Дня Воскрешения. После этого их отвели на постоялый двор для гостей.

Бартон обычно засыпал очень быстро, но сейчас ему заснуть никак не удавалось. Все остальные уже глубоко дышали и похрапывали, а его так и не сморила усталость. Проснувшись после этого короткого сна, казавшегося вечным, он услышал голос, вплетавшийся в его сновидения.

Герман Геринг, подумал он. Он убил этого немца, но Геринг обязательно должен был воскреснуть где-то на берегах Реки. Человек, который сейчас кричит и стонет в соседней хижине, тоже, видимо, один из тех, кто много страдал из-за Геринга. Но где? На Земле? Или в Речной Долине?

Сбросив тёмное покрывало, Бартон быстро и бесшумно встал. Застегнул на себе магнитными кнопками кильт, нацепил пояс из человеческой кожи и проверил, находится ли в ножнах из такой же кожи кремнёвый нож. Взяв короткое копьё с массивным каменным наконечником, он вышел из хижины.

Хотя луны на небе не было, сияние множества ярких многоцветных звёзд и бледных газовых туманностей давало такое же освещение, как на Земле в полнолуние.

Постоялый двор располагался в двух с половиной километрах от Реки, на одном из холмов второго окаймлявшего равнину ряда. Состоял он из семи хижин - однокомнатных бамбуковых строений с крышами из листьев. Неподалёку, под огромными ветвями железных деревьев, дубов и сосен, располагалось круглое строение, где отдыхали должностные лица Совьерии.

Вдоль берега Реки через каждые восемьсот метров стояли высокие башни из бамбука. На площадках этих башен всю ночь горели факелы, и часовые вели наблюдения, чтобы предотвратить неожиданное нападение.

Внимательно осмотревшись вокруг, Бартон подошёл к хижине, из которой раздавались крики и стоны.

Он отодвинул в сторону травяной занавес, и свет звёзд через открытое окно упал на лицо спящего. От изумления Бартон присвистнул. Он сразу же узнал светлые волосы и массивные черты лица спящего молодого человека.

Бартон украдкой осторожно вошёл в хижину. Спящий застонал, закрыл одной рукой лицо и наполовину отвернулся. Бартон замер, но затем продолжил осторожно красться вперёд. Он положил на землю копьё, вытащил нож и слегка прикоснулся его лезвием к впадине на горле спящего. Рука упала с лица, глаза открылись и посмотрели на Бартона. Англичанин кивнул и крепко прикрыл своей рукой рот немца.

- Слушайте, Геринг! Попробуйте только шелохнуться или завопить! Я опять убью вас!

Светло голубые глаза немца в полумраке казались тёмными, но было видно, как лицо его от ужаса побледнело. Он задрожал и попытался было сесть, но тут же бросил эту попытку, так как кремень ножа впивался в кожу на шее.

- Сколько времени вы уже здесь находитесь? - очень тихо спросил Бартон.

- Кто... - Геринг перешёл на английский. Затем глаза его ещё больше расширились. - Вы? Ричард Бартон? Не сон ли это? Это вы?..

Бартон почуял запах жевательной резинки в дыхании немца и вонь от пропитавшегося потом матраса под ним. Со времени их последней встречи Геринг заметно похудел.

- Я не знаю, сколько я здесь находился, - промямлил Геринг. - Какое сейчас время?

- Примерно час до зари. Вчера был праздник Дня Воскрешения.

- Значит, я здесь уже три дня. Мне хотелось бы напиться воды. Можно? У меня горло сухое, как у мумии.

- Неудивительно, - усмехнулся Бартон. - Вы и сами скоро будете, как мумия, раз так пристрастились к резинке.

Бартон встал, указал копьём на стоящий рядом на бамбуковом столике сосуд из обожжённой глины и произнёс:

- Можете напиться. Но не пытайтесь сделать что-нибудь другое.

Геринг медленно поднялся и, шатаясь, приблизился к столику.

- Я слишком слаб, чтобы оказать вам сопротивление, как бы я ни хотел этого. - Он с шумом напился, поставил сосуд на стол и взял с него яблоко. Откусив от него кусок, он сказал:

- Как вы здесь оказались? Я уже думал, что избавился от вас.

- Сначала отвечайте на мои вопросы, - сурово сказал Бартон, - и поживее. Вы поставили передо мной проблему, которая, как вы сами понимаете, мне вовсе не нравится.

20

Геринг начал было жевать, но тут же перестал, взглянул на Бартона и произнёс:

- Какую проблему? Здесь у меня нет никакой власти, и я не - могу ничего сделать с вами, как бы этого ни хотел. Здесь я просто гость. Эти наши хозяева - чертовски скромные люди. Они совсем меня не беспокоят, если не считать того, что регулярно спрашивают, всё ли у меня в порядке? Поэтому я не знаю, как скоро они погонят меня отрабатывать своё содержание...

- Вы не выходили из хижины? - нетерпеливо перебил его Бартон. - А кто же заряжал для вас чашу? Откуда у вас столько наркотической резинки?

Геринг хитро улыбнулся.

- Были у меня кое-какие запасы... километрах в 150 отсюда выше по Реке.

- Конечно же, силой отнятые у каких-нибудь несчастных рабов, - прошипел злобно Бартон. - Но если у вас там было всё так хорошо устроено, зачем же было уходить оттуда?

Геринг тяжело вздохнул.

Я... мне пришлось убраться оттуда. Я перестал им быть нужным. Я потерял своё влияние на них, проведя слишком много времени в пьянстве, курении марихуаны и жевании резинки. Они сказали мне, что я слишком размягчился. И убили бы меня или сделали рабом, если бы я вовремя не удрал. Так что одной прекрасной ночью... на лодке... я благополучно смылся и плыл до тех пор, пока не попал сюда. Часть своих запасов я обменял на двухнедельное пребывание здесь, и из этого срока прошло уже три дня.

Бартон с удивлением посмотрел на Геринга.

- Но вы же знали, что случится, если злоупотреблять резинкой! - сказал он. - Кошмары, иллюзии, галлюцинации. Полный моральный и физический износ. Вы же наверняка видели, что случается с любителями этого наркотика!

- У меня и на Земле было пагубное пристрастие к морфию! - вскричал Геринг. - Я боролся с этим злом, и, представьте себе, мне удалось на какое-то время победить эту привычку. Но затем, когда дела Третьего Рейха стали ухудшаться, а мои - становиться ещё хуже, когда Гитлер стал регулярно донимать меня, я снова стал наркоманом. А здесь, когда я очнулся в новом молодом теле для новой жизни, когда казалось, что предо мной вечная жизнь и молодость, когда не оказалось здесь ни сурового Бога на небесах, ни Дьявола в аду, которые могли бы в чём-то помешать мне, я решил, что могу поступать здесь так, как мне заблагорассудится. Я мог бы стать здесь даже более великим, чем фюрер там, на Земле! Та маленькая страна, где вы впервые встретили меня, была для меня только началом! Мне уже виделась перед собой империя, простирающаяся на тысячи километров вверх и вниз по обоим берегам Реки! Я мог бы быть повелителем в десять раз большего количества подданных, чем то, о котором Гитлер мог только мечтать!

После этого он захныкал, затем затих, чтобы снова выпить воды. Вытря после этого рот тыльной стороной ладони, он положил в него кусочек жвачки. Лицо его стало менее возбуждённым, и по мере того, как он жевал, на нём проступало выражение блаженства.

- Меня стал преследовать кошмар, в котором вы всаживали копьё мне в живот. Когда я просыпался, живот мой болел так, будто и в самом деле были проткнуты все кишки. Поэтому я стал прибегать к резинке, чтобы избежать боли и унижения. В первое время резинка помогала - я становился Великим. Я был Хозяином Мира - Гитлером, Наполеоном, Чингиз-ханом, Цезарем и Александром Великим одновременно, одним человеком, слившим эти образы в единый конгломерат. Снова я был командиром рихтгофеновской эскадрильи "Алая Смерть". Да, счастливые это были деньки - в некоторых отношениях даже самые счастливые в моей жизни. Но эйфория быстро сменилась омерзением. Я погружался в ад. Я видел себя, обвинявшего меня, а позади этого обвинителя - миллион других, но не Герингов, а жертв этого "великого и славного героя" и этого непотребного безумца Гитлера, которого я так боготворил. И во имя которого совершил так много преступлений.

- Вы признаёте, что были преступником? - спросил Бартон. - Это уже что-то новое по отношению к тому, что вы говорили раньше. Ведь вы говорили, что вас оправдали бы во всём, что вы совершили, но вас предали...

Он замолчал на мгновение, заметив, что ушёл несколько в сторону от своей первоначальной цели.

- То, что в вас пробудился призрак совести - довольно невероятно. Но это, возможно, объясняет то, что озадачивало пуритан - почему вместе с пищей чаши предлагают нам спиртное, табак, марихуану и наркотическую жвачку. По-видимому, наркотическая жвачка является даром с хитро замаскированной ловушкой для тех, кто злоупотребляет этим наркотиком.

Бартон приблизился к Герингу. Глаза немца были полузакрыты, челюсть отвисла.

- Вы знаете, кто я сейчас? Сейчас я путешествую под чужим именем, и у меня есть для этого основания. Помните ли вы Спрюса, одного из ваших рабов? После того как вас убили, раскрылось, причём совершенно случайно, что он - один из тех, кто воскресили здесь всё человечество. Один из тех, кого мы, за неимением лучшего слова, назвали этикалами. Вы слушаете меня, Геринг?

Немец кивнул.

- Спрюс убил себя, - продолжил Бартон, - прежде, чем нам удалось вытянуть из него всё, что мы хотели бы узнать. После этого кто-то из его сообщников появился в нашей местности и на время погрузил всех в сон - вероятно, с помощью какого-то газа - с целью, видимо, забрать меня туда, где находится их штаб-квартира. Но вышла промашка. Я тогда отсутствовал, отправившись для обменов вверх по Реке. Вернувшись, я сразу же понял, что меня ищут, и вот с тех пор я, если так можно выразиться, нахожусь в бегах. Вы поняли меня, Геринг?

Бартон энергично пошлёпал по щекам бывшего рейхсмаршала. Геринг приоткрыл глаза.

- Да слышал я вас, Бартон, - чуть слышно сказал он. - Просто, мне казалось, не стоило отвечать на это. Всё это - такая чепуха! Уплыть бы отсюда куда-нибудь далеко-далеко...

- Молчите и слушайте дальше, - прошипел злобно Бартон. - У этикалов повсюду есть агенты, которые ищут меня. Поэтому я не могу позволить себе оставить вас в живых, понимаете? Даже если бы вы были мне другом, всё равно я не мог бы вам довериться. А вы теперь - не человек, вы - жвачное животное!

Геринг хихикнул, встал и попытался руками обвить шею Бартона. Бартон оттолкнул немца так, что тот налетел на столик и удержался от падения только потому, что сильно вцепился в его края.

- Весьма забавно, - усмехнулся Геринг. - В тот день, когда я приплыл сюда, какой-то человек спросил у меня, не видел ли я вас. Он назвал ваше имя и очень подробно вас описал. Я сказал ему, что когда-то знал вас очень хорошо - даже слишком хорошо - и что я надеюсь, что с вами никогда больше не увижусь, кроме, конечно, того случая, если вы окажетесь в моей власти. Тогда тот человек сказал, чтобы я известил его сразу же, если увижу вас. Он сказал, что за это мне будет вознаграждение.

Бартон сразу же всё понял. Не теряя зря времени, он бросился на Геринга и вцепился в его горло двумя руками. Немец завопил от боли, затем прохрипел:

- Вы что, хотите ещё раз убить меня?

- Нет. Я не сделаю этого при одном условии. Скажите мне имя человека, который обо мне расспрашивал. Иначе...

- Ну, давайте! Давайте, убивайте меня! - закричал Геринг. - Чего вы добьётесь? Я проснусь ещё где-нибудь, в тысячах километров отсюда, вне вашей досягаемости.

Бартон указал на бамбуковую коробку в углу хижины. Догадываясь, что Геринг хранит в ней свой запас жвачки, он сказал:

- Проснётесь, но уже без этого! Как вы сможете добыть там такое количество этой дряни?

- Чёрт вас побери! - крикнул Геринг и попытался вырваться, чтобы схватить коробку.

- Скажите мне его имя, - прошипел Бартон, тряся немца от злости. - Или я сейчас же заберу жвачку и выброшу её в Реку!

- Агню! Агню его имя. Отстаньте только от меня. Его зовут Роджер Агню. Он спит в хижине, что стоит рядом с Круглым Домом, - прохныкал Геринг.

- Позже я ещё займусь вами, - сказал Бартон и ладонью рубанул немца сбоку по шее.

Внезапно за его спиной раздался какой-то шум, и Бартон резко обернулся. Он увидел какого-то человека, припавшего к земле снаружи у входа в хижину. Поняв, что его увидели, человек вскочил на ноги и бросился прочь. Бартон бросился вслед за ним. Через минуту оба они скрылись среди дубов и сосен, покрывавших холмы. Затем преследуемый человек скрылся среди высокой травы.

Бартон замедлил бег, перейдя на рысь. Неожиданно впереди мелькнуло белое пятно - отсвет звёзд на светлой коже. Погоня продолжилась. Бартон надеялся, что этикал не убьёт себя сразу же после поимки. У него был план, как извлечь из агента нужную ему информацию, включавший в себя и гипноз, но всё же нужно было сперва поймать этикала

Вполне возможно, что у этого человека есть устройство для беспроволочной связи со своими сообщниками, кем бы они ни были. Если это так, то ОНИ могут прибыть на летающих машинах, и он тогда проиграет!

Бартон остановился. Он потерял из виду добычу, и единственное, что ему сейчас оставалось - это разбудить Алису и остальных и немедленно бежать. Возможно, они успеют уйти к горной гряде и спрятаться там на какое-то время.

Но сначала обязательно нужно было побывать в хижине Агню. Маловероятно, что Агню вернётся туда, но попытаться стоило.

21

Бартон подошёл к хижине как раз вовремя, чтобы заметить, как мелькнула спина входившего в неё человека. Он сделал круг, чтобы оказаться от хижины с той стороны, с которой дольше мог бы оставаться незамеченным. Пригнувшись к земле, он осторожно крался до тех пор, пока не оказался перед входной дверью.

Сзади него откуда-то раздался громкий крик, и на мгновение обернувшись, Бартон увидел ковылявшего к нему Германа Геринга. Тот громко закричал по-немецки, предупреждая Агню, что Бартон находится рядом с хижиной. В одной руке немец держал копьё, которым уже замахивался на англичанина.

Бартон повернулся снова к хижине и с размаху налетел на тонкую бамбуковую дверь. Плечо его проломило эту непрочную преграду и сорвало её с деревянных петель. Дверь провалилась внутрь, ударив стоявшего сразу же за ней Агню. Бартон, дверь и Агню упали на пол, причём Агню оказался под дверью.

Бартон соскочил с двери, а затем прыгнул на неё обеими ногами. Агню дико вскрикнул и больше не издавал ни звука. Сдвинув дверь чуть в сторону, Бартон увидел свою жертву без сознания и с разбитым носом, из которого текла кровь. Отлично! Теперь, если шум не привлечёт стражников и ему достаточно быстро удастся справиться с Герингом, он сможет осуществить свой план.

Бартон поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть летящий к нему со свистом длинный чёрный предмет. Он отпрыгнул в сторону, и копьё с чмоканьем воткнулось в грязный пол хижины. Древко его дрожало как тело гремучей змеи, изготовившейся к броску.

Бартон вышел на порог, оценил расстояние до Геринга и метнул в него своё копьё. Оно воткнулось в живот немца, тот взмахнул в воздухе руками, вскрикнул и упал на бок. Бартон вошёл обратно в хижину, взвалил обмякшее тело Агню на плечо и вышел.

Из Круглого Дома стали доноситься крики. Появились факелы. Истошно орал часовой на ближайшей сторожевой башне. Геринг сидел на земле, скрючившись и вцепившись обеими руками в древко копья. Широко разинув рот, он уставился на Бартона.

- Вы... Вы снова сделали это! Вы...

Он опустил лицо вниз и издал предсмертный горловой клёкот.

Агню очнулся, резкими энергичными движениями, извиваясь, вырвался из захвата Бартона, упав при этом на землю, и сразу же побежал. В отличие от Геринга, он при этом не издавал ни звука. У него было не меньше причин не производить лишнего шума, чем у Бартона, а возможно, и больше. Бартон был ошеломлён настолько, что так и остался стоять с полотнищем в руках, или, точнее, с куском полотнища, которым были обмотаны бёдра Агню. Ему захотелось со злости швырнуть материю на землю, но вдруг он почувствовал что-то твёрдое и квадратное под подкладкой полотнища. Он переложил кусок материи в левую руку, выдернул своё копьё из тела мёртвого немца и побежал за Агню.

Этикал спустил на воду одну из бамбуковых лодок, лежавших вдоль берега на пляже, и отчаянно грёб по залитой звёздным светом Реке, часто оборачиваясь назад. Бартон поднял над плечом копьё и метнул его. Это было короткое копьё с толстым древком, предназначенное не для метания, а для рукопашного боя, но летело оно, однако, по прямой линии. Свой полёт оно завершило в спине Агню. Этикал упал вперёд и немного вбок, чем накренил своё лёгкое судёнышко. Лодка перевернулась. Агню из воды так больше и не появился.

Бартон выругался. Ему нужно было поймать этикала живым, но так же он не мог допустить, чтобы тот сбежал от него живым. Теперь оставалось только надеяться, что Агню не успел связаться с другими этикалами.

Он направился назад, к гостевым хижинам. Вдоль берега грохотали барабаны, и люди с зажжёнными факелами спешили к Круглому Дому. Бартон остановил какую-то женщину и попросил у неё на минутку факел. Она дала ему факел и стала засыпать его вопросами. Он ей ответил, что, наверное, обитатели противоположного берега совершили набег. Она всплеснула руками и заспешила к собиравшимся у ограды Круглого Дома.

Бартон воткнул факел в прибрежный песок и стал осматривать полотнище, оставшееся от этикала. В подкладке он обнаружил прорезь, закрытую двумя тонкими магнитными полосками. Она легко открылась, Бартон вынул оттуда прямоугольный предмет и посмотрел на него в свете факела.

Он долго затем сидел на корточках не в силах оторваться и выйти из состояния почти паралитического удивления. Фотография на этой планете была делом неслыханным. Но этот снимок был ещё более невероятным, поскольку его нельзя было снять на этой планете! Он мог быть сделан только на планете Земля, затерявшейся теперь в столпотворении звёзд где-то на сверкающем небе, и одному Богу известно, сколько тысяч лет назад.

Невероятность громоздилась на невероятности. Этот снимок был сделан в такое время и в таком месте, где, он знал абсолютно точно, не могло быть нацеленного на него фотоаппарата. Усы с лица были убраны, но тот, кто производил ретушь негатива, не стал утруждать себя убиранием фона и его одежды. Бартон разглядывал себя, чудесным образом запечатленного выше пояса и заточённого в плоский предмет из какого-то прозрачного вещества. Плоский? Когда он стал поворачивать этот квадрат, то увидел, что изображение поворачивается к нему в профиль. Если же держать его прямо, то было видно его изображение в три четверти.

- В 1848 году, - прошептал он сам себе, - когда мне было двадцать семь, и я был младшим офицером Ост-индийской Армии. Этот снимок сделан в голубых горах Гоа. Должно быть, когда я был там на отдыхе. Но, Боже мой, как? Кем? И как этикалам удалось заполучить этот мой снимок?

Агню, очевидно, носил его, чтобы точно идентифицировать человека, черты которого были похожи на Бартона. Вероятно, каждый из выслеживающих его охотников имеет такой же снимок. Вверх и вниз по Реке его ищут, возможно, десятки тысяч ИХ. И кто знает, сколько у них агентов и как жаждут ОНИ найти его? И почему он так нужен ИМ?

Положив снимок обратно в тайник, он направился к своей хижине. На ходу Бартон мельком проскользнул своим взглядом по вершинам гор - этих неодолимых громад, сжимающих речную долину с обеих сторон. Он заметил, как что-то мелькнуло на фоне яркого ковра межзвёздного газа. Лишь какой-то миг можно было его заметить.

Через несколько секунд оно оказалось над ним, возникнув как бы из ничего, и оказалось тёмным полукруглым предметом, но затем снова исчезло.

Вскоре он заметил и второй летательный аппарат, возникший на небольшой высоте, который, как и первый, через мгновение исчез.

"Этикалы заберут меня отсюда, а обитатели Совьерии удивятся, что заставило их заснуть в столь тревожный час" - понял Бартон.

Времени возвращаться в хижину и отрывать ото сна своих друзей не было. Если сейчас он потеряет хотя бы мгновение, то окажется в западне.

Бартон повернулся, вбежал в Реку и поплыл к противоположному берегу, находившемуся километрах в двух - двух с половиной. Но не успел он проплыть и сорока метров, как почувствовал присутствие над собой чего-то огромного. Он перевернулся на спину и посмотрел вверх. Над ним было только мягкое сияние звёзд. Затем прямо из воздуха метрах в пятнадцати над ним появился диск диаметром не менее двадцати метров, отрезав целый сектор неба. Он почти сразу же исчез, но затем снова оказался над Бартоном на высоте всего лишь метров пять-шесть.

Значит, у НИХ есть средства, чтобы видеть ночью на больших расстояниях!

- У-у, шакалы! - заорал он ИМ. - Всё равно я вам не достанусь!

Он перевернулся головой вниз, погрузился в воду и поплыл в глубину. Вода стала холоднее. В ушах появилась боль. Хоть глаза его и оставались открытыми, он всё равно ничего не видел. Вдруг сверху на него навалилась стена воды, и он понял, что это волна от чего-то крупного, внезапно оказавшегося в воде.

Аппарат погрузился в воду вслед за ним!

Для Бартона оставался теперь только один выход. ИМ достанется только его мёртвое тело - и больше ничего! Он ещё раз сбежит от НИХ, и снова будет жить где-то на берегах Реки для того, чтобы перехитрить ИХ и нанести ИМ ответный удар.

Он открыл рот и глубоко, ртом и носом одновременно, вдохнул в себя воду.

Вода, хлынувшая внутрь его тела, заставила всколыхнуться инстинкт самосохранения, но огромным усилием воли он удержался от того, чтобы сомкнуть губы и пытаться бороться с наступающей смертью. Умом он понимал, что будет жить снова, но клетки его тела не хотели понимать этого. В это же самое время они отчаянно цеплялись за жизнь. Для них не существовало этого воображаемого будущего. И они исторгали из его захлебнувшегося водой горла вопль отчаяния!

22

- А-ааааааааааааааааааааааа!

Этот крик поднял его с травы. Ощущение было такое, будто его подбросил трамплин. В отличие от первого воскрешения, на этот раз он не чувствовал ни слабости, ни замешательства.

Он знал, чего следует ожидать, и был готов к тому, что пробудится на траве возле чашного камня. Но он не был готов увидеть то, что видели его глаза. Вокруг него шла битва гигантов.

Его первым побуждением было схватить какое-нибудь оружие. Но под рукой не было ничего, кроме чаши, которая всегда была рядом с воскресшим, и пачки полотнищ различного размера, цвета и толщины. Он сделал шаг, схватил чашу и стал ждать. При необходимости ей можно было воспользоваться, как дубинкой. Она, правда, была очень легкой, но зато твёрдой и практически не повреждаемой.

Однако, похоже, было, что чудовища вокруг него целый день могут дубасить друг друга, ничего не ощущая.

Большинство из них было не менее двух с половиной метров роста, а некоторые даже под три метра. Их могучие мускулистые плечи были почти метровой ширины. Тела у них были человеческие, или почти человеческие, а кожа покрыта красновато-бурыми волосами. Они были не столь заросшими, как шимпанзе, но волос имели больше, чем любой из виденных Бартоном людей, а ему доводилось встречаться с наудивление волосатыми субъектами.

Выражение лиц, однако, было у них нечеловеческим, устрашающим, подчёркнутым к тому же их бешеным рычанием. Их глаз почти не было видно из-под сильно нависшего узкого лба. Огромные носы придавали этим гигантам вид обезьян с хоботом. Подбородок был резко скошенным назад.

В какое-нибудь другое время они, возможно, и позабавили бы Бартона. Но только не сейчас. Рёв, исторгаемый из их глоток, был столь же жуток, как и рычание льва, а огромные зубы заставили бы даже белого медведя дважды подумать, прежде чем нападать на них. В их кулаках размером с его голову были зажаты дубины, длинные и толстые как брёвна. Они яростно размахивали этим своим оружием, и если оно ударялось о плоть противника, кости ломались с таким хрустом, будто раскалывалась топором сухая колода. Иногда, правда, ломались и сами дубины.

Бартон дождался относительно спокойного промежутка времени и осмотрелся. Свет был тусклым. Солнце выставило только свою половину над горными вершинами противоположного берега Реки. Воздух был здесь заметно холоднее, чем в любом другом месте на этой планете, холоднее даже, чем на большой высоте, куда он забирался, тщетно пытаясь преодолеть уходящий круто вверх хребет.

В это время победитель одной из стычек осматривал поле битвы в поисках с кем бы ещё ему сразиться и увидел Бартона.

Глаза великана расширились. На какую-то секунду вид его был таким же ошеломлённым, как у Бартона, когда он открыл глаза посреди этой битвы. Видимо, раньше ему никогда не приходилось видеть такого создания, как и Бартону не приходилось видеть ничего хоть отдалённо похожего на него. Удивление это, однако, продолжалось совсем недолго. Гигант взревел, перепрыгнул через искромсанное тело своего прежнего противника и побежал к Бартону, подняв над головой топор, который мог бы уложить и слона.

Бартон тоже побежал, держа в руке свою чашу. Лучше уж сразу умереть, чем потерять её. Без неё придётся умереть с голоду или питаться рыбой и молодыми побегами бамбука.

Убежать ему почти удалось. Он быстро проскочил в образовавшийся на несколько мгновений промежуток между парой гигантов, схвативших друг друга руками и напряжённо пытавшимися опрокинуть соперника, и третьим гигантом, пятившимся под ударами дубины четвёртого. Как только он проскочил, двое борцов опрокинулись на третьего.

Он бежал достаточно быстро, чтобы не оказаться как раз под ними, но отброшенная в сторону рука одного из великанов задела его левую пятку. Удар был настолько силён, что вогнал его ногу в землю и моментально остановил его бег. Бартон с криком упал навзничь. Ступня его была раздроблена, а мышцы ноги - почти все порваны.

Однако, он всё же поднялся - необходимо было добраться до Реки. Если бы ему удалось это, он смог бы уплыть, если только прежде не потеряет сознание от боли. Он два раза подпрыгнул на правой ноге, а затем был подброшен в воздух.

Он взлетел, перекувырнулся и был пойман прежде, чем начал падать вниз.

Титан держал его в вытянутой руке: огромный могучий кулак сомкнулся на груди Бартона. Он едва дышал, так как рёбра были туго стянуты могучей хваткой. Бартон, несмотря на всё это, не выронил своей чаши, и стал теперь бить ей по плечу гиганта.

Легко, будто смахивая муху, гигант хлопнул своим топором по чаше и выбил её из рук Бартона.

Чудовище оскалило зубы и согнуло руку, чтобы рассмотреть Бартона получше. В нём было добрых восемьдесят килограмм весу, но рука гиганта даже не дрогнула от напряжения.

Какое-то мгновение Бартон смотрел прямо в тускло-голубые глаза, утонувшие под выступающими надбровьями. Затем титан заревел и поднял Бартона над головой. Бартон кулаками барабанил по его огромной ручище, отлично сознавая, что всё это тщетно, но не желая всё же сдаваться подобно пойманному кролику. И хотя он был чрезвычайно занят этим своим занятием, в его сознании всё же запечатлелось несколько интересных вещей из окружающего сцену битвы.

Когда он очнулся, солнце только поднималось над горными вершинами. И хотя с того момента, когда он вскочил на ноги, прошло всего лишь несколько минут, солнце уже должно было полностью подняться из-за гор. Этого, однако, не произошло. Оно висело на той же высоте, на какой он впервые увидел его.

Но самое главное - направленный вверх склон долины позволял видеть не менее, чем на шесть километров вдоль Реки. Чашный камень рядом с ним был последним. Дальше была только Река и равнина.

Это был конец обитаемой зоны - начало Реки!

У него не было ни времени, ни желания осмыслить, что это означало. Он просто заметил это, когда находился в железной хватке гиганта, охваченный яростью, болью и ужасом. Гигант уже изготовил свой топор, чтобы расколоть череп Бартона, но вдруг почему-то застыл и пронзительно закричал. Для Бартона это было чем-то вроде гудка локомотива. Хватка гиганта ослабла, и Бартон свалился на землю и тут же потерял сознание от боли в ноге.

Когда он снова пришёл в себя, ему пришлось заскрежетать зубами, чтобы не завопить от ужасной боли. Он застонал и сел. Тусклый свет дня почернел в его глазах. Сражение вокруг него продолжалось с прежней яростью, но похоже, что он оказался в крохотной зоне относительного спокойствия. Рядом с ним лежал толстый, как ствол дерева, труп едва не погубившего его гиганта. Череп его, на вид столь массивный, что должен был бы выдержать удар парового молота, был расколот, как скорлупа ореха.

Возле слоноподобного трупа на четвереньках ползал другой тяжело раненый. На мгновение Бартон забыл про боль. Ужасно искалеченный человек был Германом Герингом.

Оба они были воскрешены в одном и том же месте. Времени подумать, что же означало это совпадение, не было. Боль возвратилась. К тому же, Геринг попытался заговорить с ним.

Вид у него был такой, что не только говорить, но и жить ему оставалось совсем немного. Весь он был окровавлен. Правого глаза не было. Угол рта был разорван до самого уха. Одна из рук была полностью расплющена. На боку из кожи торчало ребро. Как ему при этом удавалось не только оставаться в живых, но ещё и ползать - этого Бартон постичь не мог.

- Ты... ты! - по-немецки хрипло начал Геринг. Затем внезапно обмяк. Из его рта на ноги Бартона брызнул фонтанчик крови, глаза остекленели.

Бартон попробовал понять, догадывается ли он, что хотел сказать ему Геринг. Впрочем, это не имело какого-либо значения. Сейчас следовало думать о более жизненно важных вещах.

Метрах в десяти от него, спиной к нему, стояли два гиганта. Они тяжело дышали, видимо, недолго отдыхая прежде чем снова броситься в битву. При этом один из них что-то сказал другому.

Сомнений никаких не было: великан не просто издал крик - он пользовался языком. Бартон не понял, конечно, ничего из сказанного, он понял лишь одно: это - речь! И для подтверждения этого ему не обязательно было слышать модулированный, членораздельный ответ другого.

Значит, это не какая-то доисторическая обезьяна, а одна из рас первобытного человека. Раса, неведомая земной науке XX века, потому что его друг Фригейт описал ему как-то все ископаемые расы, известные в 2008 году.

Он лежал, упираясь спиной в жёсткие рёбра павшего великана, и сметал со своего лица длинные, рыжеватые, пропитанные потом волосы, борясь со рвотой и болью в ноге. Если он начнёт кричать, то может привлечь внимание тех двоих, и они бы завершили работу. А если они даже не обернутся? Каковы у него шансы выжить с такими ранами в местности, населённой этими чудовищами?

Но ещё мучительней, чем боль в ноге, была мысль, что в первом же рейсе этого, как он назвал его, самоубийственного экспресса, он достиг своей цели. Шанс попасть в эту местность он оценивал как один к десяти миллионам, и он мог бы не попасть сюда, даже утопив себя десятки тысяч раз. Это была фантастическая удача. Такое, возможно, никогда больше не повторится. И вот теперь он вынужден весьма скоро потерять этот свой шанс.

Солнце выставило вторую свою половину из-за гор на противоположном берегу Реки и скользило теперь над их вершинами. Это место, о котором он только догадывался, существует на самом деле, и он очутился здесь с первой же попытки!

Зрение его стало ослабевать, боль уменьшилась. Он понял, что умирает. Причиной его слабости были не только раздробление кости ноги. Видимо, произошли и внутренние кровоизлияния. Он ещё раз попытался подняться.

Он встанет, пусть всего лишь на одной ноге, и помашет кулаком насмешнице-судьбе, и проклянёт её. Он умрёт с проклятиями на устах!

23

Алая утренняя заря коснулась его глаз. Он поднялся на ноги, зная, что раны его будут исцелены, и он снова будет невредимым, хотя и не до конца верил в это.

Рядом лежала его чаша и плотная пачка полотнищ различного размера, цвета и толщины.

Метрах в четырёх от него с невысокой ярко-зелёной травы поднимался другой мужчина. По коже Бартона пробежали мурашки. Светлые волосы, широкое лицо и светло-голубые глаза принадлежали Герману Герингу.

Немец был удивлён не меньше Бартона. Медленно, как бы пробуждаясь ото сна, он произнёс:

- Здесь что-то не совсем в порядке.

- И даже совсем не в порядке, - согласился Бартон. О порядке воскрешения возле Реки он знал не больше любого другого. Самого воскрешения он никогда не видел, но слышал описания свидетелей этого процесса. На заре, как только солнце поднималось над неприступными горами, рядом с чашным камнем в воздухе возникало какое-то мерцание. Затем искажение пространства моментально застывало, и прямо из ниоткуда на траве возле берега появлялся обнажённый человек. Рядом с ним всегда была чаша и полотнища.

Вдоль предполагаемых от 30 до 50 миллионов километров речной долины, на которых обитало примерно 35-36 миллиардов людей, каждый день предположительно умирало с добрый миллион человек. Как выяснилось, других болезней кроме душевных здесь не имелось, но всё же около миллиона человек - точный учёт не вёлся - убивали каждые 24 часа в бесчисленных войнах между примерно миллионом крохотных государств, при казнях преступников и в порывах страсти или ревности. Много людей погибало при несчастных случаях или совершая самоубийство. Поэтому всегда существовал обширный поток так называемых "малых воскрешений".

Но Бартону никогда не приходилось слышать, чтобы двое, умерших в одном и том же месте в один и тот же день, воскрешались вместе. Выбор местности для новой жизни всегда был случайным - во всяком случае, он всегда так полагал.

Одно такое совпадение вполне могло произойти, хотя вероятность его была равна одной двадцатимиллионной. Но два таких совпадения подряд были уже чудом.

В чудеса Бартон не верил. Нет ничего такого, чего нельзя было бы объяснить законами природы - если, конечно же, известны все относящиеся к этому факты. Их-то он и не знал, поэтому это "совпадение" не беспокоило его в данное время. Более необходимо было скорее решить другую задачу - что ему делать с Германом Герингом?

Этот человек знает, кто он такой, и может запросто выдать его любому этикалу.

Бартон осмотрелся и увидел, что к ним приближаются, причём вроде бы дружелюбно, довольно много мужчин и женщин. Времени хватало только на то, чтобы перекинуться с немцем несколькими словами.

- Геринг, я могу сейчас убить вас или себя. Но я не хочу ни того, ни другого - во всяком случае, сейчас. Вы знаете, что представляете для меня угрозу. И мне не следовало бы рисковать в отношении вас, вероломный шакал. Но сейчас я ощущаю в вас нечто новое, нечто такое, чего я ещё не понимаю. Так что...

Геринг, имевший репутацию человека, быстро восстанавливающего свои физические и духовные силы, уже оправился от потрясения. Он лукаво улыбнулся и сказал:

- Ну что, я застал вас врасплох?

Увидев, что Бартон весь напрягся, он поспешил поднять руку успокаивающим жестом и добавил:

- Но заверяю вас, что никому не открою, кто вы такой! Я клянусь, что не сделаю ничего вам во вред! Может, мы с вами и не друзья, но во всяком случае, мы знакомы друг с другом и находимся среди чужаков. Неплохо иметь рядом с собой хотя бы одно знакомое лицо. Я знаю это, потому что слишком долго страдал от одиночества, от душевной опустошённости. Мне казалось, что я сойду с ума. Это было одной из причин, почему я стал прибегать к наркотику. Поверьте, я не продам вас, Бартон.

Бартон, конечно же, не поверил ему, но подумал всё-таки, что в течение некоторого времени Герингу можно всё-таки доверять. Геринг хочет иметь здесь потенциального союзника, во всяком случае, до тех пор, пока не определит, что за люди живут здесь, и не решит, что он может, а чего не может здесь сделать. А к тому времени Геринг, возможно, и сам изменится к лучшему.

Нет, тут же сказал Бартон сам себе. Нет. Ты по-прежнему всё такой же. Каким бы ты ни был циником на словах, на деле ты всегда прощал слишком быстро, всегда готов был быстро забыть о нанесённом тебе вреде и предоставить твоему обидчику ещё одну возможность. Не будь снова глупцом, Бартон.

Прошло уже три дня, а он всё ещё не решил, как ему поступить с Герингом. Местным жителям Бартон представился как Абдул ибн Гарун, житель Каира девятнадцатого века. У него было несколько причин выбрать эту маскировку. В частности, он превосходно говорил по-арабски, знал каирский диалект этого времени и имел теперь возможность покрывать голову тюрбаном, в качестве которого использовал одно из полотнищ. Это хотя бы немного, но изменяло его внешний вид. Геринг никому не сказал ни одного слова, которое могло бы поставить под сомнение эту маскировку. Бартон был в этом абсолютно уверен, потому что проводил с немцем всё свободное время. Пока они не освоились с местными обычаями, жили они в одной хижине. Это было периодом их испытательного срока. При этом основным их занятием были воинские тренировки. Бартон был одним из выдающихся фехтовальщиков XIX века, и к тому же отлично знал различные разновидности боя как с оружием, так и голыми руками. После его демонстрации своих возможностей ему сразу же предложили стать новобранцем. Собственно, обещали даже, что он станет инструктором, как только достаточно хорошо овладеет языком.

Геринг добился уважения местных властей почти столь же быстро. При всех других его недостатках, в храбрости у него недостатка не было. Он был силён и искусен в рукопашном бою, очень общителен и привлекателен, особенно когда это было нужно ему для достижения своих целей, и почти столь же быстро, как и Бартон, овладевал беглой речью. Он был скор на приобретение и использование власти, приличествующей бывшему рейхсмаршалу гитлеровской Германии.

Эта часть западного берега была населена людьми, говорившими на совершенно незнакомом Бартону языке. Когда он, наконец, изучил его настолько, что мог задавать вопросы, он пришёл к выводу, что эти люди жили где-то в Центральной Европе примерно в начале бронзового века. У них было несколько странных обычаев, одним из которых было совокупление у всех на виду. Это было любопытно даже для Бартона, одного из основателей в 1865 году в Лондоне Королевского антропологического общества, повидавшего немало необычного в своих экспедициях на Земле. В отправлении этого обычая он участия не принимал, но и не ужасался этого.

С особой радостью он воспринял обычай рисовать усы и бакенбарды на лице. Мужчины были возмущены тем, что при воскрешении их навсегда лишили волос на лице и крайней плоти. С этим вторым надругательством поделать они ничего не могли, но зато первое были в состоянии в некоторой степени компенсировать. Верхнюю губу и подбородок они мазали тёмной жидкостью, приготовляемой из древесного угля, рыбьего клея, дубильных веществ и некоторых других компонентов. Особо фанатичные вместо краски наносили татуировку, терпеливо снося многочисленные болезненные уколы острой бамбуковой иглой.

Теперь Бартон был замаскирован вдвойне, но по-прежнему зависел от человека, который при первой же представившейся возможности мог бы предать его. Ему хотелось завлечь какого-нибудь этикала, но так, чтобы тот не мог опознать его. Бартону хотелось иметь уверенность, что он сможет убраться прежде, чем его засунут в сеть. Это было опасной игрой, подобной ходьбе по канату, натянутому над волчьим логовом, но именно в неё ему хотелось играть. Бегством он будет спасаться только в случае крайней необходимости, остальное же время он сам будет охотником, а не преследуемой жертвой.

Но самой неотступной была мечта о Тёмной Башне, или Большой Чаше. Чем играть в кошки-мышки, лучше было бы прорваться в самую цитадель, в замок, где, по его представлению, находилась штаб-квартира этикалов. Или, если уж говорить точнее, прокрасться в Башню, как мышь проникает в дом. Пока коты повсюду ищут её, мышь прошмыгнёт в Башню, а там уж она может стать тигром.

От этой мысли он рассмеялся, и смех его привлёк внимание двух его сожителей по хижине - Геринга и Джона Коллона, англичанина 17-го века. Смех его частично был вызван нелепостью видеть себя в образе тигра. Частично тем, что один человек может чем-то навредить Создателям Планеты, воскресителям миллиардов мёртвых, кормильцам и покровителям тех, кого они воскресили. Почему-то он верил в то, что именно он и мозг, который будет руководить им, будут причиной свержения этикалов. Он не понимал, почему эта мысль не покидала его разума. Однако, ведь и ОНИ боялись его. Если б он только знал - почему?..

Но этот смех только наполовину был вызван нелепостью таких видений. Второй половиной было то, что его "Я" верило, что он был тигром среди людей. "Человек всегда таков, каким он сам себя представляет" - снова и снова повторял он беззвучно.

- Ваш смех, друг мой, - заметил Геринг, - в чём-то очень особенный. В нём чувствуется что-то женское... что весьма удивительно для такого мужественного человека, как вы. Мне он напоминает... скрежет камня по стеклу. Или смех шакала.

- Есть во мне что-то от шакала и от гиены, - согласился Бартон. - Именно это часто утверждали мои завистники - и были при этом правы. Но во мне есть не только это.

Он поднялся с ложа и занялся физическими упражнениями, чтобы стряхнуть со своих мускулов остатки сна. Через несколько минут вместе со всеми он пойдёт к чашному камню, чтобы наполнить свой желудок. После этого - один час патрулирования местности. Затем муштра. После неё - уроки владения копьём, дубиной, пращей, обсидиановым мечом, луком, кремнёвым топором и боя голыми руками и ногами. Затем час отдыха, бесед и полдника. Час обучения языку. Двухчасовая работа на строительстве крепостей на границах этого маленького государства. Получасовой отдых, после чего - обязательный кросс на полтора километра, чтобы возбудить аппетит. Затем обед и вечер развлечений для тех, кто свободен от дежурства по охране или другой службе.

Примерно такие же распорядки деятельности были введены и во многих других крохотных государствах по обоим берегам Реки. Почти везде человечество воевало или готовилось к войнам. Граждане были обязаны поддерживать свою физическую форму и не терять умения сражаться. Тренировки, к тому же, давали гражданам занятия. Уж лучше такая однообразная военная жизнь, чем сидеть сложа руки и думать, чем бы ещё развлечься. Свобода от забот о хлебе насущном, квартплате, деньгах и других мелочных обязанностях, составлявших основные занятия и труд землян, вовсе не была такой уж благословенной. Шла грандиозная борьба со скукой, и руководители каждого государства мучительно бились над мыслью, что бы ещё придумать такого, что заполнило бы время их граждан.

Речная долина, которая должна была стать раем, стала ареной непрекращающихся войн, в которых находила выход жадность и агрессивность людей.

После обеда каждый мужчина и женщина были вольны делать всё, что им заблагорассудится, не нарушающее, конечно же, местные законы. Свои сигареты и спиртное или рыбу, выловленную в Реке, можно было обменять на более совершенное, чем ты мог сделать сам, оружие - лук, стрелы, хороший щит, а также на изысканные предметы домашнего обихода - чашки, тарелки, столы и стулья, бамбуковые флейты, глиняные трубы, барабаны из человеческой кожи или рыбьих шкур, редкие камни (а редкими здесь были любые камни), ожерелья из нанизанных и красиво раскрашенных костей глубоководных рыб, из нефрита или вырезанные из дерева, обсидиановые зеркала, башмаки и сандалии, писаные углём картины, редкую (а потому и дорогую) бумагу из бамбука, чернила и перья из рыбьих костей, шляпы из длинных грубоволокнистых трав, росших на холмах, маленькие тележки, арфы из дерева со струнами из кишок "речного дракона", дубовые кольца на пальцы рук и ног и многие другие предметы, столь же необходимые для жизни людей.

Когда темнело, наступало, разумеется, время для любовных утех, но Бартону и его товарищам по хижине это пока не разрешалось. Лишь когда они станут полноправными членами этого маленького государства, им будет позволено жить в отдельных домах и обзаводиться женщинами.

Джон Коллон был невысоким стройным юношей с волосами соломенного цвета, узким, но приятным лицом и большими голубыми глазами с тёмными, загнутыми вверх ресницами. Во время первого разговора с Бартоном, едва они познакомились, он сказал:

- Из тьмы материнского лоха я был освобождён и увидел свет божий на Земле в 1625 году. И слишком быстро снова оказался в лоне матери-природы, твердо надеясь на воскрешение, и как видите, в этом я не разочаровался. Хотя должен признать, что эта загробная жизнь - совсем не такая, какую нам обещали проповедники. Но откуда им, этим бедным слепым червям, вызвавшимся быть поводырями таких же слепых, было знать истину?

Когда через некоторое время Коллон сказал ему, что является приверженцем церкви Второй Возможности. Бартон весьма заинтересовался этим. Он уже во многих местах встречался с этой новой религией и давно хотел познакомиться с ней. Сам Бартон не был верующим, но у него было обыкновение тщательно изучать каждую религию. Познай веру человека - и будешь уже наполовину знать его. Познай его жену - и будешь знать его вторую половину.

Церковь Второй Возможности имела совсем немного и очень простых догм, некоторые из которых были основаны на фактах, но всё же большинство - на предположениях. В этом она не отличалась от религий грешной Земли. Однако сторонники Второй Возможности имели одно значительное преимущество над любой земной религией. У них не было затруднений в доказательстве, что мёртвые могут воскреснуть, да к тому же ещё и не единожды!

- Так почему же предоставили человечеству эту Вторую Возможность? - Коллон говорил тихо и искренне. - Заслужило ли оно его? Нет!!! Все люди, за незначительным исключением, нечестны, ничтожны, жалки, порочны, в высшей степени эгоистичны, ограничены, своенравны и омерзительны. И глядя на них, богам - или Богу - хочется блевать. Но и в этой божественной блевотине есть всё же сгусток жалости - простите меня за использование такого образа. Как бы ни был человек низок, есть в нём всё же искорка божественности. И это вовсе не праздная фраза, что сотворён человек по образу божьему. Даже в самом худшем из нас есть что-то, чего стоит спасать, и из этого "что-то" может быть сотворён новый человек!

Этой истиной и руководствовались те, кто дал нам новую возможность спасти свои души. Сюда, в эту Речную Долину на этой чужой планете под этим чужим солнцем, нас поместили, чтобы мы заслужили своё спасение! Я не знаю, сколько времени отпущено нам на это, а руководители нашей церкви даже не удосуживаются размышлять об этом. Возможно, перед нами - вся вечность... а может быть, лет сто или тысяча ... Но какое бы нам ни было отведено время, мой друг, его следует использовать!

- Но ведь принесли же вас в жертву на алтаре Одина норвежцы, придерживающиеся по-прежнему своей древней религии, - пожал плечами Бартон, - несмотря даже на то, что мир этот - вовсе не та Валгалла, которую обещали им их жрецы? Не кажется ли вам, что это означает, что вы зря тратили своё время и жизнь, проповедуя среди них идеи церкви Второй Возможности? Они по-прежнему веруют в тех же самых старых богов, правда с некоторыми изменениями в теологии, вызванными необходимостью приспособить её к здешним условиям. Они цепляются за свою прежнюю веру, что, в общем-то, делаете и вы.

- Для этого нового окружения у норвежцев нет объяснения, - Коллон покачал головой. - А у меня оно есть. Так страстно верить мне позволяет имеющееся у меня разумное объяснение, такое, которое со временем вынуждены будут признать и норвежцы. Меня они убили, но придёт к ним ещё какой-нибудь миссионер, придёт более красноречивый представитель Новой Церкви, и убедит их прежде, чем они распнут его на деревянных коленях своего идола и проткнут его сердце. Если же и ему не удастся переубедить их, то это сделает обязательно следующий миссионер.

На Земле святой истиной было, что кровь мучеников - это семена церкви. Ещё более эта истина оправдывается здесь. Если вы убьёте человека, чтобы заткнуть ему рот, он снова восстанет в каком-нибудь другом месте возле Реки. А на место убитого мученика придёт человек, замученный в тысячах миль от этого места. Церковь в конце концов победит! И люди тогда прекратят свои бессмысленные, вызывающие ненависть войны и примутся за настоящие дела - дела, делающие их достойными спасения.

- То, что было сказано вами о мучениках, применимо к любой идее, которой может быть одержим человек, - возразил Бартон. - Порочный человек, которого за это и убили, тоже восстанет, чтобы творить зло и дальше.

- Но победит обязательно добро. Не забывайте, что Истина торжествует всегда... - горячо начал возражать Коллон.

- Я не знаю, много ли у вас было возможности путешествовать на Земле и сколько лет вы прожили, - прервал его Бартон, - но, видимо, и то, и другое было у вас столь небольшим, что вы так и остались слепы.

- Но Церковь наша основана не только на вере, - вскричал Коллон. - У нас есть и фактические, весьма материальные основы учения. Скажите, друг мой, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы кто-то после воскрешения оставался мёртвым?

- Но это ж бессмыслица! - воскликнул Бартон. - Что вы имеете в виду? Мёртвый после воскрешения???

- Во всяком случае, имеется три случая, подлинность которых удостоверена, и ещё четыре, о которых церковь знает, но не была в состоянии их проверить. Это были мужчины и женщины, убитые в одном месте на Реке и перенесённые в другое. Тела их были воссозданы, но, как ни странно, в них не было ни искры жизни. Так вот - вопрос: почему же так произошло?

- Не представляю, - Бартон пожал плечами. - Если у вас есть мысли по этому поводу - высказывайте. Я слушаю вас потому, что вы говорите с уверенностью подлинного знания.

Он прекрасно мог представить это, так как слышал об этом ещё год назад. Но сейчас ему хотелось узнать, насколько рассказ Коллона соответствует слышанному им ранее.

Это оказалось той же самой историей. Вплоть до имён людей, воскрешённых мёртвыми. Эти мужчины и женщины были опознаны людьми, хорошо знавшими их на Земле. Все они были святыми или почти святыми. Один из них был даже причислен к лику святых официальной церковью на Земле. Существующее объяснение этих фактов заключается в том, что люди эти приобрели такое состояние святости, которое уже не требовало дальнейшего прохождения "чистилища" Речного Мира. Их души навсегда отлетели куда-то, оставив излишний груз материальных тел.

Скоро, утверждала церковь, и многие другие достигнут такого же состояния. И тоже покинут свои тела. И с течением времени, если только его будет достаточно много, Речная Долина наконец-то станет безлюдной. Все избавятся от своей порочности и будут озарены любовью к Богу. Даже самые испорченные, кто, казалось, были полностью потеряны, могут быть способны покинуть свою материальную оболочку. Всё, что нужно для достижения этой благодати - только любовь!

Бартон вздохнул, громко рассмеялся и сказал:

- Ну вот, ещё одна сказка, чтобы вселить в людей надежду. Все старые религии были дискредитированы - в чём некоторые отказываются признаться честно - и приходится поэтому изобретать новые.

- Но, однако, в этом есть смысл, - согласился с ним Коллон. - И если у вас есть более хорошее объяснение, почему все мы здесь находимся, то...

- Конечно же. Я тоже умею сочинять сказки.

Такое объяснение, однако, у Бартона было. Однако Коллону рассказать об этом он не мог, потому что это дало бы повод усомниться, что он тот, за кого себя выдаёт. Спрюс рассказал кое-что о том, что это за группа, к которой он принадлежит, и о целях деятельности этикалов. Многое из им сказанного подтверждало теологию Коллона. Но Спрюс убил себя, так и не успев объяснить, что же такое "душа". Можно было только предполагать, что душа была важной составной частью для воскрешения. В противном случае, когда тело обретает "спасение" и не живёт больше, не остаётся ничего, что могло бы нести в себе существенную часть человека. И поскольку вся эта загробная жизнь могла быть объяснена законами физики, душа тоже должна быть физическим понятием без ярлыка "сверхъестественного", как было это на Земле.

Бартон многого не знал. Но путешествуя по Реке, он составил более обширную картину того, что происходит на этой планете, чем имел любой другой человек. И с помощью этого своего небольшого знания он рассчитывал добиться знания большего, приоткрыть из любопытства крышку и проникнуть в святая святых. Чтобы совершить это, нужно достичь Тёмной Башни. А единственный способ попасть туда быстро - это воспользоваться экспрессом самоубийства. Но для этого сначала нужно привлечь к себе какого-нибудь этикала, затем одолеть его, сделать так, чтобы тот не мог себя убить и каким-то образом извлечь из него дополнительную информацию о том, что именно нужно сделать, чтобы попасть туда, куда ему нужно.

А пока что он продолжал играть роль Абдула ибн Гаруна, египетского врача, а ныне гражданина государства Баргавдиз, и в качестве такового он решил присоединиться к церкви Второй Возможности. Он объявил Коллону о своём разочаровании Магометом и его учением и о желании стать первым в этой местности новообращённым последователем Коллона.

- Хорошо, но тогда вы должны поклясться, что никогда не поднимите оружия против любого человека, и что даже не станете физически защищаться от нападения, друг мой, - заметил ему в ответ Коллон.

Бартон вышел из себя и заявил, что никому не позволит ударить себя и уйти после этого не отомщённым!

- Но в этом нет ничего противоестественного, - нежно возразил Коллон. - Просто это противоречит вашим прежним привычкам. Но человек может стать иным, чем он был прежде, если у него есть сила воли и желание.

Бартон в ответ сказал яростное "нет" и ушёл прочь. Коллон только печально покачал головой и по-прежнему оставался дружелюбным по отношению к Бартону. Не без юмора он называл иногда Бартона своим "пятиминутным неофитом", имея при этом в виду, разумеется, не время, в течение которого ему удалось обратить его в свою веру, а время, понадобившееся Бартону, чтобы с нею расстаться.

Вскоре Коллон заполучил второго своего новообращенца - Геринга. Первое время немец только насмехался и глумился над миссионером. Но затем, видимо, он снова пристрастился к наркотический жвачке, потому что у него начались кошмары.

Две ночи подряд он не давал Бартону и Коллону спать своими стонами и криками. На третий день вечером он спросил у Коллона, может ли тот принять его в свою церковь? Наряду с согласием Коллон потребовал исповеди, утверждая, что должен знать, что за особь вступает в его Церковь. Выслушав от него смесь самоунижения и само возвеличивания, миссионер сказал:

- Друг мой, сейчас мне всё равно, кем были вы там, на Земле. Важно для меня только то, кто вы сейчас и кем вы будете! Исповедь вашу я выслушал только потому, что она была бальзамом для вашей души. Вам нужно было перед кем-то выговориться. Я понял, что душа ваша глубоко растревожена мучительными сожалениями и печалью за то, что вы совершили, но некоторое удовольствие доставляет вам мысль, что некогда вы были весьма могущественным человеком. Многое из рассказанного вами я постичь не в состоянии, поскольку не знаю почти ничего о вашей эпохе. Да это и не важно. Только сегодня и завтра имеют значение для нас. Непрестанно заботиться следует лишь о каждом будущем дне!

Бартону показалось, однако, что Коллону вовсе не безразлично, кем был Геринг, но он просто не поверил истории о его земной славе и бесчестии. Здесь было так много самозванцев, что подлинные герои или злодеи обесценились. Бартон, например, уже встречал трёх Иисусов Христов, двух Авраамов, четырёх королей Ричардов Львиное Сердце, шесть Аттил, добрую дюжину Иуд (из которых только один мог говорить по-арамейски), нескольких Джорджей Вашингтонов, двух лордов Байронов, трёх Джесси Джеймсов, огромное количество Наполеонов, а также многих других, которые могли как быть, так и не быть теми, за кого себя выдавали.

Но кем бы ни был человек на Земле, ему всё равно нужно было приспособиться к здешней жизни. И было это не очень-то просто, потому что условия изменились коренным образом. Поэтому великие и выдающиеся земляне подвергались здесь постоянным унижениям, если заявляли о том, кем они были, и им просто отказывали в возможности подтвердить свою подлинность.

С точки же зрения Коллона унижение это было благословенным. Сначала унижение, после - смирение, говорил он частенько. А затем, с течением времени, приходит и человечность!

И Геринг впоследствии, странствуя по Речному Миру, попал в западню этого Великого Плана, как окрестил его Бартон, потому что в натуре его было предаваться излишествам, особенно с наркотиками. Понимая прекрасно, что жвачка рвёт на части тёмные стороны его души, по кусочкам вытаскивает их на свет божий, в результате чего сам он дробится на мелкие составляющие, он всё же продолжал жевать её столько, сколько мог достать. Затем в течение некоторого промежутка времени, когда после очередного воскрешения он был временно исцелён от этого пристрастия, он был ещё в состоянии противостоять соблазну. Но через несколько дней после прибытия в новую местность он не выдерживал, и ночь вспарывалась его пронзительными криками: "Я ненавижу тебя, Герман Геринг!"

Обсуждая начавшиеся у Геринга ночные кошмары, Бартон как-то сказал Коллону:

- Если это будет продолжаться, то он сойдёт с ума. И тогда он убьёт себя или вынудит кого-нибудь сделать это, чтобы уйти таким образом от самого себя. Но он вновь воскреснет, и это станет бессмысленным - от самого себя уйти он не сможет, и всё повторится заново. Так скажите мне честно, это место, где все мы находимся - не АД ли это?

- Точнее - Чистилище, - ответил Коллон. - Помните: Чистилище - это Ад, в котором ещё есть надежда!

24

Прошло ещё два месяца. Счёт дней Бартон отмечал зарубками на сосновой палке. Наступил день 14-й седьмого месяца пятого года п. в. (после Воскрешения). Календарный счёт Бартон вёл потому, что, помимо всего прочего, был ещё и летописцем. Это было сложным делом, потому что время на Реке особого значения не имело. Ось планеты проходила точно под углом 90 градусов к эклиптике, поэтому смены времён года здесь не было. Звёзды же настолько теснились друг к другу, что невозможно было отличать их по взаимному расположению или составить из них созвездия. Некоторые из них были такими яркими, что даже в полдень, когда солнце находилось в зените, оно не могло затмить их блеска и как призраки, не желающие отступать перед дневным светом, они почти не таясь ждали своего часа, ничуть не стесняясь пламенеющего дня.

Однако, человеку время было нужно, как рыбе вода, и если бы у него его не было, он бы его изобрёл!

Но это для Бартона был день 14-го июля 5-го года п. в. Коллон же, подобно некоторым другим, отсчёт времени вёл как продолжение его земной жизни. Для него это был 1667-й год н. э. Он не верил, что милый его сердцу Иисус испарился навеки. Для него Река эта была скорее всего рекой Иордан! И долина эта - долиной по ту сторону тени смерти. Он признавал, что загробная жизнь оказалась совсем не такой, какую он ожидал. Однако во многих отношениях это было намного более величественным местом, чем можно было себе представить. Что свидетельствовало о всеобъемлющей любви Бога к своему творению. Он дал ещё одну возможность всем людям, даже тем, кто этого не заслуживает! И если эта планета и не была новым Иерусалимом, она была местом, подготовленным для его возведения. Материалом же стать должна любовь к Богу и, конечно же, любовь к человеку. Они должны быть вылеплены и обожжены в этой печи и использованы в этой мастерской, имя которой - Речной Мир.

Бартон с этой концепцией был абсолютно не согласен, но ему был симпатичен этот человек, так настойчиво пытающийся утвердить её правоту. Коллон был искренен! Он не поддерживал огонь в печке красноречия цитатами из книг или страницами теологических догм. Он действовал не по чьему-то внешнему принуждению. Он горел пламенем, питавшимся сущностью его самого, и эта сущность была - Любовь! Любовь даже к тому, чего любить было нельзя - труднейшая, а потому и наиболее редкая разновидность любви.

Он рассказывал Бартону кое-что из своей земной жизни. Он был врачом, фермером и либералом с непоколебимой верой в свою религию. Однако было у него всё же много вопросов, ответа на которые он не находил. Вопросов в отношении своей веры и общества его времени. Он даже написал воззвание, в котором призывал к веротерпимости, вызвавшее в его время множество и похвал, и проклятий. Он был поэтом, хорошо известным своим современникам, но вскоре незаслуженно забытым.

- Эти мои строчки, может, и умерли, но правда их не умерла, - сказал он Бартону. Затем махнул рукой в сторону холмов, Реки, гор и людей. - Вы можете сами узреть всё это, стоит только пошире открыть глаза и не упорствовать в своём мифе о том, что это - работа подобных нам людей. Но даже если допустить это ваше предположение, то и тогда получается, что эти этикалы действуют по воле Создателя.

- А мне больше нравятся вот эти ваши строки, - перебил его Бартон.

Коллону было приятно, что хоть один человек, встреченный им в Речной Долине, помнит его, но он не думал, что Бартон совсем иначе, чем поэт, воспринимал смысл этих строк.

"Огонь наш возвратит..." - это значило, что надо каким-то образом проникнуть в Тёмную Башню, раскрыть тайны этикалов и повернуть их технику против них самих. Он не ощущал благодарности к НИМ за то, что ОНИ дали ему ещё одну жизнь. Он был взбешён тем, что ОНИ сделали это без его согласия. Если же ОНИ хотят услышать от него "спасибо", то почему же не скажут ему, зачем нужна эта Вторая Возможность? И почему ОНИ держат в тайне свои побуждения? Он обязательно найдёт ответы на эти "почему". Искра, которую ОНИ воскресили в нём, превратится в неистовое пламя, которое сожжёт их!

Он проклинал судьбу, так близко забросившую его к истокам Реки, а следовательно, и к Башне, чтобы через несколько минут унести обратно, куда-то в середину Реки, за миллионы километров от цели. Однако, раз он уже побывал там однажды, то сможет и ещё раз попасть туда. Не с помощью лодки, конечно же, потому что такое путешествие займёт слишком много времени и при этом его могут тысячи раз поймать и превратить в раба. А если же его убьют где-то посреди пути, то он может оказаться воскрешённым гораздо дальше от цели, и придётся ему начинать всё сначала.

Если же положиться на кажущийся случайным выбор места воскрешения, то он может ещё раз оказаться у истоков Реки. И это побуждало его отправиться путешествовать экспрессом самоубийства. Однако, несмотря на то, что он знал, что смерть его будет только временной, ему очень трудно было совершить этот необходимый шаг. Разум убеждал его, что смерть - это всего лишь билет на экспресс, но тело восставало против этого. Яростная борьба клеток его тела за существование превозмогала его волю.

Какое-то время он оправдывался перед собой тем, что ему интересно изучать обычаи и язык доисторических людей, среди которых он сейчас жил. Затем честность восторжествовала, и он понял, что просто ищет оправдания для откладывания этого унылого момента. Однако, он по-прежнему продолжал бездействовать.

Бартон, Коллон и Геринг уже покинули свою холостяцкую хижину, чтобы зажить нормальной жизнью граждан этого государства. Каждый из них поселился в отдельной хижине и менее чем за неделю нашёл женщину, чтобы жить с нею. Церковь Коллона вовсе не требовала безбрачия, хотя приверженец её мог дать клятву целомудрия, если ему это нравилось. Церковь же рассудила, что раз мужчины и женщины воскрешены в телах, сохраняющих все особенности своего пола (и если на Земле при этом были какие-то недостатки, то здесь они были восполнены), то очевидно, что творцы имели в виду, что плотью можно будет пользоваться. К тому же было хорошо известно, хотя некоторые и отрицали это, что половая жизнь имеет и другие функции, кроме размножения. А посему - "Вперёд, юные, катайтесь в траве" - было негласным лозунгом Церкви.

Другим неумолимым логическим выводом этой новой религии, которая, к стати, заявляла, что логике доверять не следует, было то, что разрешалась любая разновидность половых отношений, если она была добровольной и не сопровождалась жестокостью и насилием. Правда, использование детей во многих государствах каралось рабством, ибо смертная казнь здесь ничего не значила. Но эта проблема со временем сама перестала бы существовать, так как через несколько лет все дети непременно повзрослеют.

Коллон считал, что женщина, с которой живёшь, не должна только служить предметом удовлетворения потребностей своей плоти. Он настаивал, что необходимо любить женщину, с которой живёшь. За это Бартон смеялся над ним, говоря, что эта предпосылка очень легко восполнима: ведь Коллон любил всё человечество, а следовательно, теоретически, он должен был взять себе первую же женщину, которая скажет ему "да".

- Фактически так оно и было, друг мой, - сказал в ответ на это Коллон.

- Так значит, это всего лишь совпадение, что она красивая, умная и страстная? - усмехнулся Бартон.

- Хотя я и жажду стать более совершенным, чем люди, или, вернее, стать более совершенным человеком, я всё же ещё слишком человек, - совершенно серьёзно ответил Коллон. - А вам что, больше понравилось бы, если бы я специально мучил себя, выбрав в подруги уродливую каргу?

- Я полагаю, что вы более глупы, чем я думал ранее, - сказал Бартон. - Всё, что требуется от женщины мне - это красота и привлекательность. Мне абсолютно всё равно, какие там у ней мозги. И предпочитаю я блондинок. Есть во мне какая-то струна, которая отзывается только на прикосновение златокудрых женщин.

Геринг взял в свою хижину Валькирию, высокую широкоплечую шведку с огромным бюстом, жившую на Земле когда-то в 18-м веке. Бартон спросил его, не является ли она аналогом первой жены Геринга, дочери шведского исследователя графа фон Розена?

Немец признался, что она не только внешне похожа на Карину, но у неё и голос почти такой же. Казалось, что он был счастлив с нею, а она - с ним...

Как-то ночью, во время регулярного предутреннего дождя, сон Бартона совершенно неожиданно был прерван.

Ему показалось, что он слышал крик, но всё, что удалось услышать после пробуждения - это раскаты грома и треск упавшей неподалёку гигантской секвойи, в которую ударила молния. Но едва он закрыл глаза и стал опять погружаться в пучины сна, как тут же последовала встряска. В одной из соседних хижин пронзительно закричала женщина.

Он вскочил, отодвинул в сторону бамбуковую дверь и высунул наружу голову. Лицо ему окропил холодный дождь. Кругом была ночная темень, и только горы на западе освещались вспышками молний. Внезапно молния ударила совсем рядом и на мгновение Бартон почувствовал испуг. Гром оглушил его. Однако ему удалось разглядеть мельком две призрачные белые фигуры, находившиеся возле хижины Геринга. При свете следующей молнии Бартон разглядел Геринга, сомкнувшего свои ладони на горле Валькирии, в то время как женщина держала его за запястья, пытаясь оторвать руки от горла.

Бартон выбежал из хижины, поскользнулся сразу же на мокрой траве и упал. Едва он поднялся, ещё одна молния высветила стоящую на коленях выгнувшуюся назад фигуру женщины и искажённое яростью лицо склонившегося над нею Геринга. Коллон, обернув полотнище вокруг пояса, тоже вышел из своей хижины. Бартон подбежал к хижине Геринга, но немец уже исчез. Он опустился на колени возле лежащей на земле женщины. Пульса не было, как не было и стука сердца в её груди. Ещё одна молния мельком озарила лицо умершей - открытый рот с отвисшей нижней челюстью и глаза навыкат.

Он поднялся и закричал:

- Геринг, где вы?

И тут же что-то стукнуло его по затылку. Он упал лицом вниз. Оглушённый, он всё же поднялся на колени, упираясь руками о землю, но следующий тяжёлый удар снова поверг его. В полубессознательном состоянии он перекатился на спину и поднял вверх руки и ноги, чтобы защищаться. Молния высветила Геринга, стоявшего над ним с дубинкой в руках. У него было лицо безумца.

В наступившей тьме на немца налетело что-то белое и туманное. Два бледных тела покатились по земле. Они кричали, как дерущиеся на крыше коты, и в свете очередной вспышки Бартон увидел, что они вцепились ногтями в лица друг другу.

Бартон, шатаясь, поднялся и двинулся к ним, но был сбит с ног телом Коллона, отброшенного Герингом. Снова Бартону пришлось подниматься. Коллон вскочил на ноги заметно быстрее его и через мгновение уже снова бросился к Герингу. Внезапно раздался громкий хруст, и Коллон согнулся вдвое. Бартон ускорил своё передвижение, чтобы помочь товарищу, но снова поскользнулся. Очередная порция молнии и грохота - и Бартон увидел застывшего как на фотографии Геринга, занёсшего над ним дубину.

Бартон сразу же ощутил, как онемела его рука, которой он защитился от удара дубиной. Теперь не только ноги, но и левая рука плохо слушались его. Он сжал в кулак правую и попытался замахнуться ею на Геринга. Раздался ещё хруст, и ему показалось, что рёбра его выбиты из своих мест и впились в лёгкие. От боли он начал кататься по мокрой траве, постепенно теряя сознание.

Рядом с ним что-то упало на землю. Превозмогая боль, он протянул руку и обнаружил дубину. Должно быть, Геринг выронил её. Мучительно вздрагивая от каждого вдоха, он приподнялся на одном колене. Где этот безумец? Две тени плясали перед его глазами, то соединяясь, то наполовину разъединяясь. Ага, это хижина. А где же Геринг? То, что видели его глаза, почти не воспринималось им из-за мучительной боли по всему телу. Он подумал, что у него, возможно, сотрясение мозга, но тут же забыл об этом, увидев Геринга в мутном свете далёкой молнии. Точнее, двух Герингов! Казалось, что один из них сопровождал другого. Один из них шагал по земле, другой Геринг шёл по воздуху. Руки обоих были подняты высоко вверх, а ладони - обращены к дождю. И когда эти двое повернулись и пошли к Бартону, он догадался, что они пытались сделать, потому что одним голосом они кричали по-немецки:

- Господи, забери кровь с моих рук! О, Боже! Вымой их!

Бартон заковылял к безумцу с высоко поднятой дубиной. Он собирался сбить его с ног, но Геринг вдруг развернулся и побежал. Бартон в меру своих сил последовал за ним. Вниз по холму. Вверх по другому холму. Затем на равнину. Дождь прекратился, не было уже ни грома, ни молний и в течение пяти минут тучи, как всегда, разошлись. Свет звёзд падал на белую кожу Геринга.

Подобно призраку, он легко и бесшумно передвигался впереди своего преследователя, стремясь, видимо, выйти к Реке. Бартон неотступно следовал за ним, сам не понимая, зачем он это делает. Ноги его вновь наполнились силой, и в глазах больше не двоилось. Вскоре он настиг Геринга, сидевшего на корточках и напряжённо всматривающегося в испещрённые звёздами воды Реки.

- Теперь у вас всё в порядке? - спросил Бартон, тяжело дыша.

От неожиданности Геринг вздрогнул. Он вроде бы начал подниматься, но затем передумал. Застонав, он уткнулся головой в колени.

- Я знаю, что я только что сделал. Но почему? О, Боже, почему? Карина сказала мне, что утром, если не ночью, уйдёт от меня, что она уже больше не в силах терпеть мои ночные кошмары...

"Карина? - с удивлением отметил про себя Бартон. - Похоже, Геринг говорил, что так звали его первую жену".

- ...А я поступил довольно странно, - говорил тупо Геринг. - Я умолял её остаться, говорил, что очень люблю её. Что я умру, если она меня покинет. Но она ответила на это, что уже не любит меня. И вдруг мне показалось, что для того, чтобы удержать её, я должен её убить. Она, видимо, поняла моё намерение и с криком бросилась из хижины. Остальное вы и сами знаете.

- Я собирался прикончить вас, - сказал Бартон. - Но теперь понял, что как безумный, вы не отвечаете за свои поступки. Однако здешние люди подобного извинения не примут. Вы знаете, что они с вами сделают: повесят за ноги головой вниз и оставят висеть так до тех пор, пока вы не умрёте.

- Я не понимаю! - вскричал Геринг. - Что со мной происходит? Эти кошмары! Поверьте мне, Бартон, если я согрешил, то мне уже воздано. Но я не могу остановить эту расплату! Мои ночи превратились в ад, а скоро таким же адом станут и дни! А значит, у меня остался только один способ обрести покой! Значит, я должен убить себя. Но это не принесёт мне избавления. Я пробужусь - и снова наступит ад!

- Держитесь подальше от жвачки, - заметил Бартон. - Вам придётся стараться сдерживаться, но вы должны избавиться от этой привычки. Вы говорили, что на Земле вам удалось одолеть своё пристрастие к морфию!

Геринг поднялся и посмотрел на Бартона.

- Именно это я и делал. Я не прикасался к резинке с той минуты, когда появился здесь!

- Что? Но я же слышал...

- Вы полагали, что я пользуюсь этой дрянью, потому что меня постоянно преследуют ночные кошмары? Но нет, я не воспользовался здесь ни кусочком резинки. И как видите, ничего от этого не изменилось!

Несмотря на всю свою ненависть к Герингу, Бартон почувствовал жалость к этому человеку.

- Вы сами стали для себя Пандорой и теперь, похоже, вы не в состоянии закрыть крышку. Не знаю, чем всё это кончится, но мне не хотелось бы быть на вашем месте. Хотя я бы не сказал, что вы этого не заслуживаете.

- Я одолею это, - спокойно и решительно произнёс Геринг.

- Вы хотите сказать, что одолеете себя? - Бартон покачал головой. Затем с трудом повернулся и начал уже было уходить, но остановился, чтобы спросить напоследок:

- Что вы теперь будете делать?

Геринг махнул в сторону Реки.

- Утоплюсь! И попробую ещё раз начать всё с самого начала. Может быть, в другом месте мне повезёт больше. И к тому же я не хочу, чтобы меня подвязывали за ноги, как цыплёнка на витрине мясной лавки.

- Ну, пока! - сказал Бартон. - Желаю удачи.

- Спасибо. Знаете, вы не так уж и плохи. Один лишь только совет.

- Да?

- Я хочу дать вам один совет. Держитесь и сами подальше от резинки! До сих пор вам везло. Но однажды когда-нибудь она вцепится в вас так же, как и в меня. И у вас тоже появятся свои демоны, и будут они столь же тяжелы и чудовищны для вас, как и мои для меня.

- Чепуха! Мне нечего скрывать от себя! - громко рассмеялся Бартон. - Я уже достаточно нажевался этой дряни, чтобы понять это.

И он пошёл прочь, но предупреждение не выходило у него из головы. Он пользовался этим наркотиком уже двадцать два раза, и каждый раз клялся себе, что никогда больше к нему не прикоснётся.

Отойдя на некоторое расстояние, он оглянулся. Неясная белая фигура Геринга шла в Реку, постепенно погружаясь в серебристо-чёрную воду. Бартон развернулся и отдал честь, не в силах сдержать столь драматический жест. Чуть позже ему стало уже не до Геринга. Боль в затылке, утихавшая на некоторое время, стала более острой, чем прежде. Колени его стали подгибаться, и он вынужден был опуститься на землю всего лишь в нескольких метрах от своей хижины.

Затем он был, видимо, в бессознательном или полубессознательном состоянии, поскольку не помнил ничего, что с ним происходило. Очнувшись, он обнаружил, что лежит на бамбуковом ложе внутри своей хижины.

Было темно. Единственным источником света были звёзды, пробивавшиеся сквозь ветви деревьев в квадрат окна. Он повернул голову и увидел бледно-белое туловище сидевшего рядом с ним на корточках человека. Этот человек держал перед собой тонкий металлический предмет, мерцающий конец которого был направлен прямо на Бартона.

25

Как только Бартон повернул к нему голову, мужчина опустил этот предмет вниз и заговорил по-английски:

- Долго же мне пришлось разыскивать вас, Ричард Бартон.

Левой рукой, которая, как он надеялся, была вне поля зрения незнакомца, Бартон стал на ощупь разыскивать оружие. Но пальцы натыкались повсюду только на грязь.

- Теперь, когда вы наконец нашли меня, этикал проклятый, что вы намерены со мной сделать?

Мужчина слегка изменил позу и усмехнулся:

- Ничего, - он сделал паузу, затем продолжил: - Я - не один из них. - Он снова засмеялся, увидев реакцию Бартона. - Впрочем, это не совсем верно. Я один из них, но не с ними.

Он снова поднял устройство, направленное ранее на Бартона.

- Вот это говорит мне, что у вас сотрясение мозга и сломан череп. Должно быть, вы очень выносливы, потому что, судя по этим повреждениям, вы уже давно должны были быть мертвецом. Но вы ещё можете выкарабкаться, если не будете принимать этого близко к сердцу. К сожалению, времени выздоравливать у вас нет. Мои коллеги уже знают ваше расположение с точностью до пятидесяти километров. Через день или два они совершенно точно смогут вас опознать.

Бартон сделал попытку сесть и обнаружил, что кости его стали мягкими, как шоколад на солнце, а в затылок будто вогнали штык. Застонав, он откинулся на спину.

- Кто вы такой и что вы делаете?

- Я не хотел бы раскрываться перед вами, Ричард Бартон. Если, или, точнее, когда ОНИ вас поймают, ОНИ обязательно просмотрят всю вашу память вплоть до того момента, когда вы пробудились в предвоскресительной камере. Но ОНИ так и не узнают, что же заставило вас пробудится раньше срока. Они обязательно узнают об этом разговоре, и смогут даже увидеть меня, но только так, как видите сейчас меня вы - бледную тень без каких-либо отличительных признаков. ОНИ услышат мой голос, но не узнают его, так как я пользуюсь исказителем.

Когда ОНИ сделают это, то будут напуганы. То, что ОНИ медленно и неохотно начали подозревать, окажется правдой. Наличие среди них изменника будет для НИХ весьма чувствительным ударом.

- Хотелось бы знать, о чём вы там говорите, - проворчал Бартон.

- Постараюсь рассказать вам всё по порядку. Вам сказали чудовищную ложь о целях Воскрешения. То, что говорил вам Спрюс, и чему учит церковь Второй Возможности, это творение этикалов, - ЛОЖЬ! Всё это ложь! Истина же заключается в том, что жизнь вам, человеческим существам, дарована только для того, чтобы быть объектом научного эксперимента. Этикалы - трудно найти более неправильное применение понятия "этика" - перестроили эту планету в единый Речной Мир, поставили здесь чашные камни и воскресили вас всех только с одной-единственной целью. Им нужно было записать ваши обычаи и историю. А побочно - понаблюдать за вашей реакцией на Воскрешение и посмотреть, что получится, если смешать различные расы и эпохи. Вот и всё: научный эксперимент, и ничего больше. И когда вы отслужите этим целям - всё снова обратится в прах!

Легенда о предоставлении вам ещё одной возможности обрести спасение и вечную жизнь, ибо в этом заключается этический долг этикалов, - ЛОЖЬ! Люди, к которым я принадлежу, даже и не думают, что вы достойны спасения. Они, фактически, даже не верят, что у вас тоже есть "души"!

Всё это время Бартон молчал. Малый этот казался искренним. Во всяком случае он был сильно эмоционально возбуждён, потому что тяжело дышал, рассказывая это.

Наконец, Бартон заговорил:

- Я не могу представить, чтобы кто-то пошёл на такие расходы и такой труд только ради того, чтобы провести научный эксперимент и сделать описание истории.

- Время идёт очень медленно для бессмертных. Вы были бы весьма удивлены, если бы знали, чего мы только не делаем для того, чтобы вечность стала интересной. Кроме того, имея в своём распоряжении неограниченное количество времени, мы можем как угодно распоряжаться им, и нас не обескуражишь даже в высшей степени сомнительным проектом. После смерти последнего землянина для подготовки Воскрешения понадобилось несколько тысяч лет, хотя последняя стадия подготовки этого эксперимента длилась всего один день.

- А вы? - спросил Бартон. - Что делаете вы? И почему вы это делаете?

- Я являюсь единственным настоящим этикалом среди этой расы чудовищ! Мне противна эта игра с вами. Будто вы являетесь куклами или подобны лабораторным животным! Но ведь сколь примитивными и порочными вы бы ни были, вы всё же чувствительные существа. В некотором смысле, вы почти как... как...

Похожий на тень собеседник Бартона помахал своей совсем не похожей на плоть рукой, как бы пытаясь извлечь откуда-то из темноты нужное слово.

- Придётся мне использовать термин, которым вы сами себя называете, - продолжил он. - Вы такие же люди, как и мы. Точно так же, как и первобытные люди, начавшие впервые использовать язык, были такими же людьми, как и вы. Вы являетесь нашими предками. Возможно, я - ваш прямой потомок. Может быть, даже весь наш народ произошёл от вас.

- Сомневаюсь, - Бартон покачал головой. - У меня детей не было. Во всяком случае, таких, о которых бы я знал.

У него было множество вопросов, и он начал задавать их. Но этот человек не обращал на него теперь никакого внимания. Он сидел, приложив ко лбу своё устройство. Внезапно он оторвал его ото лба и перебил Бартона прямо на полуслове:

- Меня... у вас нет слова для этого... ну, скажем... нащупали. ОНИ обнаружили мой... ватан... или, по-вашему, эманация. ОНИ, правда, не знают, чей это ватан. ИМ только известно, что он принадлежит этикалу. Но ОНИ могут быть здесь уже минут через... пять. Я вынужден покинуть вас, Ричард Бартон.

Бледная фигура незнакомца выпрямилась.

- Вам тоже нужно покинуть эту местность, Ричард Бартон, - раздался его голос.

- Куда же вы возьмёте меня? - удивился Бартон.

- Никуда я вас не возьму! Вы должны умереть. Они должны найти только ваш труп! Поверьте - я просто не могу взять вас с собой. Это просто невозможно. Но если вы сейчас здесь умрёте, они на некоторое время снова потеряют вас. Тогда, возможно, мы ещё раз встретимся с вами. И тогда...

- Подождите! - воскликнул Бартон. Но я не понимаю. Почему они не могут обнаружить меня? Ведь ОНИ создали всю эту воскресительную технику! Неужели ОНИ не знают, где находится мой личный воскреситель?

- Нет! - гость снова усмехнулся. - У НИХ были только визуальные записи молекулярного строения всех людей Земли, без каких-либо смысловых обозначений, без имён. И предварительное размещение воскрешённых было случайным. ОНИ планировали расселить людей вдоль Реки примерно в хронологической последовательности с определённой долей примеси. К отдельным индивидуумам ОНИ планировали приступить несколько позже. Конечно, тогда ОНИ не имели ни малейшего понятия о том, что я буду противостоять ИМ. И что некоторых из ИХ объектов исследования я выберу себе в помощники для провала этого кошмарного Плана. Потому-то ОНИ и не знают, где вы или любой другой из вас. Вы могли бы сейчас поинтересоваться, почему бы мне не настроить ваш воскреситель так, чтобы он перенёс вас сразу прямо к цели, к верховьям Реки? Дело в том, что я действительно настроил его так, что когда вы умерли в первый раз, на следующее утро вы оказались возле самого первого чашного камня. Но вы тогда ничего не добились. Видимо, титантропы убили вас. Поверьте, для меня это был очень тяжёлый удар, поскольку я теперь не могу больше без риска разоблачения близко подходить к предкамере. Это запрещено для всех, кроме уполномоченных входить в предвоскреситель. ОНИ стали подозрительны! ОНИ подозревают тайное вмешательство. Так что теперь это становится вашим личным делом, Ричард Бартон. Придётся вам положиться на случай!

Что же касается других, то у меня никогда и не было возможности перенастроить их воскресители. У них всё происходит в соответствии с законами вероятности. Которая даёт один шанс из двадцати миллионов.

- Других? - удивился Бартон. - Кого других? Неужели есть ещё такие же, как я? И по какому же принципу вы нас выбирали?

- У всех вас нужная "эманация". Поверьте мне, я знаю, что я делаю. Думаю, я не ошибся при выборе.

- Но вы намекнули, что это вы разбудили меня раньше срока... в той камере. С какой же целью? Чего вы хотели добиться этим?

- Это было единственным, что могло убедить вас, что Воскрешение - вовсе не сверхъестественное событие. И это положило начало выслеживанию с вашей стороны этикалов. Вот... Возьмите это.

С этими словами этикал передал Бартону крохотную пилюлю.

- Проглотите это. Вы мгновенно умрёте и окажетесь вне пределов их досягаемости - на некоторое время. А клетки вашего мозга будут так разрушены, что ОНИ уже не смогут прочитать их содержимое. Спешите! И помните обо всём, что я вам сказал!

- А если я не приму ваш подарок? - тихо спросил Бартон. - Что если я позволю ИМ поймать меня?

- У вас не такая "эманация", чтобы так поступить, - гость издал тихий, слегка издевательский смешок.

Бартон уже почти решил не принимать эту пилюлю. С чего это вдруг этот высокомерный тип то и дело приказывает ему, Бартону!

Затем он сообразил, что злость - плохой советчик. Прими он пилюлю - и у него снова будет возможность поиграть в игру этого незнакомого человека и встретиться с теми, о ком он только что упомянул.

- Ну, хорошо, - согласился Бартон. - А почему бы вам самим не убить меня? Почему вы заставляете меня самому проделать эту грязную работу?

Незнакомец снова рассмеялся, затем сказал:

- У этой игры есть определённые правила, объяснять которые у меня нет сейчас времени. Но вы же умный человек, вы сами поймёте большинство из этих правил. Мы - этикалы, мы в состоянии даровать жизнь, но мы не можем непосредственно сами отбирать её. Не то, чтобы это было немыслимо для нас или лежало бы за пределами наших физических или технических возможностей. Просто это действие трудно выполнимо с психической точки зрения...

Незнакомец внезапно исчез, оборвав свою речь на полуслове. Без промедления Бартон не колеблясь положил в рот пилюлю и проглотил её. Через мгновение над ним сверкнула ослепительная вспышка...

26

И тут же глаза его снова наполнились светом, светом восходящего солнца. У него как раз хватило времени, чтобы бросить взгляд вокруг, увидеть свою чашу, свою пачку плотно уложенных полотнищ и... Германа Геринга!

Сразу же после этого Бартон и Геринг были схвачены небольшими смуглыми человечками с большими головами и кривыми ногами, вооружёнными копьями и каменными топорами. Полотнища они использовали только как наплечные накидки, зацепленные вокруг их толстых коротких шей. На их несоразмерно большие лбы были натянуты полоски несомненно человеческой кожи, удерживающие их длинные лохматые чёрные волосы. Похожи они были на монголов и говорили на незнакомом Бартону языке. На голову ему была нахлобучена пустая чаша, а руки связаны за спиной кожаным ремнём. Слепого и беспомощного Бартона погнали по равнине, подгоняя уколами в спину каменными наконечниками копий. Где-то поблизости стучали барабаны и женские голоса протяжно выли какой-то мотив.

Примерно шагов через сто его остановили. Стук барабанов прекратился, женщины замолчали. Не было слышно ничего, кроме пульсации крови в висках. Что за чертовщина происходит здесь? Неужели он участвует в религиозной церемонии, требующей, чтобы жертва ничего не видела? Хотя почему бы и нет? На Земле было не мало культур, в которых при ритуальном убийстве жертва не должна была видеть своего убийцу, чтобы призрак мертвеца не мог осуществить возмездия.

Но теперь-то эти люди должны были уже узнать, что никаких призраков не существует. Либо же они именно таковыми и считают воскресших вторично, именно призраками, которые могут быть возвращены туда, где они жили до этого, просто ещё одним убийством?

А Геринг?! Он тоже был воскрешён здесь! У того же самого чашного камня! В первый раз это ещё могло быть совпадением, хотя вероятность этого была слишком ничтожной. Но три раза подряд! Нет, это уже...

Первый удар по голове почти лишил его сознания. Он упал на колени, под черепом стоял звон, из глаз сыпались искры. Второго удара он не почувствовал, а очнулся - уже где-то совсем в другом месте...

27

Рядом с ним стоял Герман Геринг.

- Видимо, наши души - близнецы, - сказал он. - Похоже, что нам всегда придётся нести этот крест, взваленный на нас создателями этого мира.

- Бык и осёл в одной упряжке, - усмехнулся Бартон, оставив на совести немца вопрос, кем ему считать себя.

После этого некоторое время они были весьма заняты тем, что представляли себя людям, среди которых оказались. Как выяснилось чуть позднее, это были шумеры древнего классического периода, жившие в Месопотамии между 2500 и 2500 годами до н. э. Мужчины этого народа брили голову (что было непросто сделать каменным ножом), а женщины ходили обнажёнными до пояса. Это были в основном пучеглазые люди, у которых были уродливые (по мнению Бартона) лица и невысокие приземистые тела.

Но если степень их красоты была невысокой, то самоанцы доколумбовой эпохи, составлявшие здесь 30% населения, были по сравнению с ними более чем симпатичными. И были здесь, конечно же, пресловутые 10% всех времён и народов, причём наиболее многочисленны были обитатели 20-го столетия. Это было вполне понятно, поскольку их общая численность составляла почти четверть всего человечества. У Бартона не было, конечно, научных статистических данных, но во время своих путешествий он убедился, что жители XX века умышленно были расселены вдоль Реки в соотношении большем, чем следовало. Это было ещё одной особенности Речного Мира, понять которую он никак не мог. Чего хотели этикалы достичь таким расселением?

Вопросов было чересчур много, а времени думать над ними почти не было, и он не мог бы и надеяться получить его, проводя одну за другой "поездки" в экспрессе смерти!

Эта местность, в отличие от большинства других, посещённых им, сулила некоторый покой, что позволило бы ему осмыслить многие неясности. И он решил задержаться на некоторое время.

Но здесь был ещё и Герман Геринг! Бартону хотелось понаблюдать за ним. Одним из многих вопросов, которые он не успел задать Таинственному Незнакомцу (так Бартон мысленно назвал его), был вопрос о роли наркотической жвачки. Как она вписывается во всеобщую картину происходящего? Является ли она одной из важных составляющих частей Великого Эксперимента?

Геринг, к сожалению, продержался недолго.

В первую же ночь он начал кричать. Выскочив из хижины, он побежал к Реке, но то и дело останавливался по дороге, отмахиваясь от чего-то невидимого, или катался по траве, пытаясь кого-то схватить. Бартон следовал за ним до самой Реки. Здесь Геринг приготовился уже было броситься в воду, видимо, чтобы утопиться, но вдруг на момент застыл, стал дрожать, повернулся обратно и остался стоять, неподвижный, как статуя. Его глаза были открыты, но на окружающее он смотрел невидящим взором. Зрение его было обращено вовнутрь, Определить, что за ужасы он видел, возможности не было, поскольку он потерял дар речи.

Его губы беззвучно двигались беспрерывно в течение всех десяти дней, которые он ещё прожил. Бартон несколько раз безуспешно пытался накормить его. Челюсти его были крепко сжаты. Он морщился у Бартона на глазах: плоть высыхала, кожа западала и сквозь неё начинал проглядывать скелет. Наконец, в какое-то утро у него начались конвульсии, затем он приподнялся со своего ложа и закричал. И через мгновение уже был мёртв.

Бартон провёл его вскрытие с помощью кремнёвого топора и обсидиановых пилок. От первого же прикосновения вздутый мочевой пузырь немца лопнул и разлил своё содержимое по всему телу. Это не помешало, однако, Бартону вытащить зубы Геринга перед тем, как похоронить его. Зубы были предметом торговли, из них делались высокоценимые ожерелья. В дело пошёл и скальп Геринга. У индейского племени, жившего на другом берегу Реки, шумеры переняли обычай снимать скальпы со своих врагов. Они сшивали их между собой и изготавливали таким способом накидки, юбки и даже занавески. Конечно же, на рынке скальп ценился намного меньше, чем зубы, но всё же чего-то стоил.

Когда Бартон копал могилу у подножия гор возле большого валуна, в памяти его всколыхнулось воспоминание. Он оторвался от работы, чтобы попить воду, и совершенно случайно мельком взглянул на труп Геринга. Полностью ободранная голова и мирные, как если бы он спал, черты лица вскрыли клапан в мозгу англичанина.

Он уже видел именно такое лицо. Он видел это лицо, когда проснулся в колоссальной камере и обнаружил, что как бы висит, находясь в одном из рядов других висящих тел. Это лицо было у тела в одном из соседних рядов. Как и у всех спавших, голова Геринга была тогда безволосой, и Бартон лишь мельком видел его до того, как Попечители заметили его. Когда же он встретился с немцем позже, после массового Воскрешения, он не заметил сходства между тем спавшим и человеком с копной волос. Теперь же он знал, что этот человек занимал место поблизости от него.

Но возможно ли, чтобы два воскресителя, расположенные в пространстве столь близко друг к другу, стали действовать синхронно? Если это так, то всякий раз, когда он и Геринг будут умирать примерно в одно время, то оба будут воскрешаться возле одного и того же чашного камня. Так что шутка Геринга, что их души, должно быть, близнецы, была, видимо, не так уж и далека от истины.

Бартон снова приступил к рытью могилы, ругаясь при этом вовсю, потому что вопросов становилось всё больше, а ответов на них так и не было. Если уж ему представится возможность добраться до этикала, он вырвет из него ответы, какими бы методами для этого ни пришлось бы воспользоваться.

Следующие три месяца Бартон был занят тем, что изучал необычное общество этой местности. Его чрезвычайно заинтересовал новый язык, возникший в результате смешения шумерского с самоанским. Поскольку шумеры были более многочисленными, то их язык возобладал, но это была пиррова победа. В результате смешения получился жаргон - речь с начисто отброшенными склонениями и упрощённым синтаксисом. За борт были выброшены некоторые грамматические категории, в словах пропускались звуки, все виды и времена глаголов были сведены к одному только настоящему времени. Прошедшее время определялось обстоятельством времени. Все тонкости языка были заменены выражениями, понятными как шумерам, так и самоанцам, какими бы глупыми и наивными они бы ни были. И много слов из самоанского языка с несколько изменённым произношением изгнали шумерские слова.

Возникновение подобных языков-жаргонов стало вдоль Реки широко распространённым явлением. Бартон подумал, что если этикалы собирались записать все человеческие языки, то им нужно спешить. Старые языки отмирали, или, точнее, видоизменялись. Впрочем, судя по тому, что ему было известно, ОНИ уже завершили эту работу.

Вечерами, когда ему удавалось оставаться одному, Бартон курил сигареты, столь щедро поставляемые чашами, и пытался анализировать ситуацию. Так кому же верить, этикалам или Отступнику, этому Таинственному Незнакомцу? Или лгали они все?

Зачем Таинственному Незнакомцу нужно, чтобы он вставлял палки в колёса ИХ мироздательной машины? И что мог Бартон, обычный человек, заточённый в этой Долине, сделать такого, что помогло бы этому Иуде?

Ясно было одно. Если бы он не был необходим Незнакомцу, тот не стал бы так заботиться о Бартоне. Ему нужно было, чтобы Бартон обязательно попал в эту Башню на северном полюсе!!! Но...

ЗАЧЕМ???

Недели через две Бартон сделал вывод о единственно возможной причине этого. Незнакомец сказал, что, подобно другим этикалам, он не в состоянии сам непосредственно отнять человеческую жизнь. Но при этом совесть его была спокойной, если это делал за него кто-то другой, о чём свидетельствовала передача яда Бартону. Значит, раз ему нужно, чтобы Бартон непременно попал в Башню, то, очевидно, нужно это для того, чтобы Бартон убивал вместо него! Он просто выпустит тигра на своих соплеменников, откроет окно для наёмного убийцы.

Но ведь убийца наверняка захочет, чтобы с ним расплатились. Что же Незнакомец предложит в уплату?

Бартон глубоко затянулся, выдохнул дым от сигареты и сделал большой глоток доброго виски. Незнакомец попытается использовать его. Но пусть делает это очень осторожно. Бартон тоже воспользуется этим Незнакомцем.

К исходу трёх месяцев Бартон решил, что хватит размышлять. Пора уходить. В это время он плавал в Реке и, повинуясь этому импульсному решению, поплыл к её середине. Нырнул он как можно глубже, чтобы неподавимая воля его тела к жизни не могла вынести его на поверхность глотнуть драгоценного воздуха. Нет, он не допустит этого! Пусть водные стервятники пожрут его тело, а кости упадут на дно Реки. Итак, чем глубже, тем лучше! Ему не хотелось, чтобы тело его попало в руки этикалов. Если Незнакомец сказал правду, то из его мозга ОНИ, возможно, смогли бы извлечь всё, что он видел и слышал, если его тело попадёт к ним в руки до того, как будут разрушены клетки мозга.

Поэтому он старался, чтобы ИМ не удалось сделать это.

В течение следующих семи лет ему, судя по всему, удавалось скрываться от этикалов. Если Отступник при этом и знал, где он находился, он ничем не показывал этого. Бартон был почти уверен, что никто не знал о его местонахождении. Зачастую он и сам не знал, где он находится, как далеко или как близко расположена к нему Башня. Он продолжал идти, идти, идти... Всё время он был в движении. И однажды он понял, что, должно быть, поставил в некотором роде рекорд. Смерть стала его второй натурой. Если он не ошибся в своих подсчётах, то совершил он уже 777 рейсов Экспресса Самоубийства.

28

Иногда Бартон представлял себя планетарным кузнечиком, который сам бросается во мрак смерти, приземляется и осторожно щиплет травку, поглядывая одним глазом, не появится ли тень, выдающая внезапное нападение хищного сорокопута - этикалов.

Он много попробовал травинок на этом обширном лугу человечества. Попробует чуть-чуть - и снова в путь.

А иногда он представлял себя неводом, выхватывающем то там, то тут образцы из обширного моря человечества. Попадаются иногда и крупные рыбины, но в основном только килька, хотя, впрочем, у мелкой рыбёшки можно научиться тому же, если не большему, чем у крупной.

Сравнение с сетью, однако, не нравилось ему тем, что напоминало о значительно большей сети, забрасываемой на него самого.

Но какими бы сравнениями или аналогиями он бы не пользовался, он стал человеком, бывшим притчей в языках. Уже несколько раз он сталкивался с легендой о цыгане Бартоне, или, в англоязычных местах, о Скитальце-Бартоне, или, в некоторых других местах, о Скачущем Лазаре. Это немного тревожило его, потому что этикалы могли нащупать ключ к методу, посредством которого он избегал их, и принять соответствующие меры, чтобы изловить его.

К исходу седьмого года странствий, подытожив множество наблюдений за звёздами, видимыми и днём, и содержание тысяч бесед, он установил, как же проходило по планете русло Реки.

Это не было рекой в привычном смысле этого слова - змеей с головой и хвостом, устьем у южного полюса и истоком у северного. Это была змея с головой на северном полюсе, с телом, обвивавшем эту планету тысячами колец, причём так, что хвост этой змеи находился у неё во рту. Попросту говоря, Река вытекала из северного полярного моря, затем спускалась по одному из полушарий зигзагами вдоль меридианов, делала петлю вокруг южного полюса и затем снова зигзагообразно устремлялась обратно к северному полюсу, где впадала в то же самое гипотетическое полярное море.

А Туманный Замок, согласно титантропу, первобытному человеку, заявлявшему, что он видел Башню, вздымался прямо посреди покрытого туманом северного полярного моря.

Бартон сам лично не слышал этого рассказа. Но он видел этих первобытных псевдолюдей, живущих возле самого начала Реки, при первом своём "прыжке" и вполне допускал поэтому, что кто-то из них действительно взобрался на горы и увидел полярное море. А там, где прошёл один человек, непременно сможет пройти и второй!

Но как же эта Река течёт вверх?

Скорость её, казалось, была постоянной даже там, где ей полагалось бы замедлиться или вовсе остановиться. Бартон решил, что местами регулярно попадаются участки с локализованными гравитационными полями, побуждающими могучий поток устремляться вверх, пока он не достигал такого места, откуда дальше мог течь под действием естественного тяготения. Где-то, скорее всего под Рекой, находились устройства, создающие этот эффект. Их поля, видимо, были очень ограниченными, иначе люди, живущие в областях их действия, заметили бы отклонение силы тяжести.

По-прежнему вопросов было слишком много. Придётся ему и дальше идти по этому пути, пока он не попадёт туда, где есть КОМУ на них ответить.

Но лишь через семь лет после своей первой смерти он достиг, наконец, желанной местности.

Это был его 777-й прыжок. Он верил, что число "семь" было для него счастливым. Несмотря на насмешки своих друзей из двадцатого столетия, Бартон незыблемо верил большинству суеверий, оставшихся у него ещё от земной жизни. Частенько он смеялся над суевериями других, но сам верил, что некоторые числа приносят ему удачу и что приложение к глазам серебряной монеты снимает усталость с тела и обостряет его "второе" зрение - чувство, заранее предупреждающее его о поджидающих опасностях. Похоже было, правда, что на этой бедной минералами планете серебра не было, а то бы он не преминул им воспользоваться.

Весь первый день после воскрешения он провёл на берегу возле самой Реки. Он почти не обращал внимания на пытавшихся завязать с ним разговор, ограничиваясь при этом только любезной улыбкой. Здешние жители, в отличие от большинства виденных им мест, настроены были не враждебно.

Солнце начало свой дневной круг, чуть-чуть поднявшись над восточными вершинами. Пламенный шар скользил вдоль вершин ниже, чем ему когда-либо приходилось видеть. Кроме того случая, когда он очутился среди титантропов. Какое-то время солнце заливало долину теплом и светом, находясь над Рекой, а затем продолжило свой круг чуть-чуть выше западных вершин.

На долину легли тени, стало холоднее, чем в любом другом месте, кроме, разумеется, места его самого первого прыжка. Солнце спряталось за вершинами гор на месте, прямо противоположном тому, где оно было, когда Бартон впервые открыл глаза в этой местности.

Усталый после двенадцатичасового бдения, но зато счастливый, он осмотрелся, чтобы выяснить, что же за люди живут здесь. Теперь он знал, что находится в околополярной местности, но, судя по направлению течения Реки, на этот раз он оказался вовсе не у верховьев. На этот раз он был возле другого её конца - возле её устья.

Он повернулся, услышав голос, показавшийся ему знакомым:

- Абдул ибн Гарун!

- Джон Коллон? - изумился Бартон.

- Именно он самый! А ещё говорят, что чудес не бывает. Что вы делали с тех пор, как я в последний раз видел вас?

- Я умер в ту же ночь, что и вы, - сказал Бартон. - Правда, с тех пор мне приходилось умирать ещё не один раз. На этой планете немало плохих людей.

- Вполне естественно. Их было много на Земле. Но я всё же посмею заявить, что число их уменьшилось, поскольку церковь, слава Богу, оказалась способной воспитывать добродетельность. Особенно в этой местности. Но идёмте со мной, друг мой. Я познакомлю вас со своей подругой, женщиной очень прелестной и верной мне, и это в таком мире, который, кажется, всё ещё почти не ценит супружескую верность или любую другую добродетель. Родилась она в двадцатом веке и почти всю жизнь преподавала английский язык. Иногда мне даже кажется, что она привязана ко мне только из-за того, что я могу обучить её английскому языку своего времени.

Коллон издал характерный нервный смешок, по которому Бартон понял, что это была шутка.

Они пересекли равнину и подошли к подножию холмов. Здесь стояли хижины, а перед каждой из них на каменных площадках горели небольшие костры. Большинство мужчин и женщин были полностью закутаны от холода в полотнища.

- Какое угрюмое и промозглое место! - сказал Бартон. - Почему здесь вообще кто-то живёт?

- Большинство здешних обитателей - финны и шведы конца двадцатого столетия. Они привыкли к жизни в высоких широтах. Но ведь сами вы наверняка счастливы, что очутились здесь. Я помню ваше жгучее любопытство к высоким широтам и ваши соображения по поводу их. Здесь бывали и другие, подобно вам прошедшие по Реке вниз в поисках своей Крайней Туле*,<*) цель одной из земных экспедиций Бартона. - Прим. переводчика> или, извиняюсь, в поисках дурного золота на конце радуги. Но все они либо совсем не вернулись, либо вернулись, спасовав перед страшными препятствиями, ожидавшими их.

- Что же за препятствия там? - воскликнул Бартон, схватив Коллона за руку.

- Друг! Вы сделали мне больно! Во-первых, чашные камни скоро кончаются и становится негде больше наполнять свои чаши едой. Во-вторых, затем кончаются низменные равнины, и Река идёт между гор, через глубокие ущелья с обледенелыми стенами. В третьих, то, что находится дальше, мне неизвестно, потому что никто оттуда не возвращался, чтобы поделиться впечатлениями. Но боюсь, что там их ожидал конец - всех тех, кому свойственен дух гордыни.

- А на какое расстояние уходили отсюда те, кто вернулся?

- Вдоль изгибов Реки это будет около сорока тысяч километров. Год, если не больше, плавания под парусом. И только один всемогущий Бог знает, сколько потом нужно ещё пройти, чтобы добраться до самого конца Реки. Скорее всего, задолго да этого можно умереть с голоду, даже если загрузить провизией всю лодку после того, как пройден последний чашный камень.

- Есть только один способ определить длительность путешествия, - заметил Бартон.

- Вы по-прежнему всё такой же, Ричард Бартон! - воскликнул Коллон. - Ну почему вы до сих пор не бросили эту бессмысленную погоню за мирским? Почему вы не ищете столь же ревностно духовное?

Снова Бартон схватил Коллона за руку.

- Вы сказали Бартон?!

- Да... Сказал. Ваш друг, Герман Геринг, недавно поведал мне ваше истинное имя. Он рассказал также ещё и кое-что о вашем прошлом.

- Что? И Геринг здесь?

Коллон кивнул:

- Он здесь уже около двух лет. Живет примерно в трёх километрах отсюда. Завтра, если вы не против, мы повидаем его. Уверен, вам понравится то, как он изменился. Он победил распад своей личности, начатый наркотической жвачкой, и из осколков себя создал нового, гораздо более хорошего человека. Он, собственно, один из руководителей церкви Второй Возможности в этой местности Пока вы, друг мой, искали какой-то непонятный сосуд вне себя, он нашёл священный сосуд внутри собственного "Я". Своим безумием он едва не погубил себя, едва не вернулся к злым помыслам своей земной жизни. Но благодаря милости Божьей и своему горячему желанию доказать, что он достоин получения ещё одной возможности, он... Ну, в общем, сами завтра увидите. И я буду молиться, чтобы его пример пошёл вам на пользу.

Коллон стал рассказывать более подробно. Геринг умирал почти столько же раз, сколько и Бартон, кончая обычно жизнь самоубийством. Но не в силах переносить кошмары и отвращение к самому себе, он опять и опять получал лишь кратковременную и бесполезную отсрочку, зачастую лишь на один день, потому что уже через день после своей смерти он снова оказывался наедине с самим собой. Однако после того, как он очутился в этой местности и стал искать помощи у Церкви, человека, с которым он боролся, не стало.

- Потрясающе! - усмехнулся Бартон.

Заметив, что Коллон скривился, Бартон быстро сказал:

- Нет, нет, поверьте, я действительно рад за Геринга. Но у меня цели несколько иные. Я прошу вас обещать мне, что вы никому не расскажете кто я такой на самом деле. Позвольте мне оставаться Абдулом ибн Гаруном.

Коллон согласился молчать, но по нему было видно, как он был раздосадован тем, что Бартон не сможет повидать Геринга и увидеть, что может Вера и Любовь сделать с человеком. С человеком, казалось бы, самым безнадёжным и развращённым.

Коллон привёл Бартона к своей хижине и познакомил его со своей женой, невысокой стройной брюнеткой. Она была очень приветлива и дружелюбна и настояла на том, чтобы всем вместе незамедлительно отправиться к местному старейшине.

Вилли Ахонен оказался огромным мужчиной с тихим голосом. Он очень спокойно и терпеливо выслушал Бартона, приоткрывшего перед ним только часть своего плана. Бартон сказал ему, что хотел бы соорудить лодку, чтобы пройти на ней до конца Реки, ни слова не упомянув, что хотел бы провести её и ещё дальше. Но Ахонен, очевидно, уже не раз встречался с такими, как он.

Он понимающе улыбнулся и сказал, что лодку построить здесь Бартон может. Но люди его округа заботятся об окружающей среде и не допустят разграбления леса. Поэтому дуб и сосна должны оставаться в неприкосновенности, а вот бамбук можно использовать в любых количествах. Но даже и этот материал можно будет приобрести только на сигареты и спиртное, так что потребуется время, чтобы накопить это.

Бартон поблагодарил старосту и покинул его. Коллон пристроил его на ночлег в хижину неподалёку от своей. Но хотя он и устал очень за этот день, ему не спалось.

Незадолго до начала неизбежного на этой планете ночного дождя Бартон вышел прогуляться. Пожалуй, стоит пройтись к горам и переждать дождь под каким-нибудь выступом. Теперь, когда он был столь близок к своей цели, ему не хотелось быть застигнутым ИМИ врасплох. Было весьма вероятным, что этикалы сосредоточат здесь немало своих сил. И к тому же, ему показалось, что жена Коллона была одним из их агентов.

Он не прошёл и километра, когда начался дождь. Первая молния ударила в землю совсем близко к нему, и при свете её ослепительной вспышки он заметил, как впереди что-то мелькнуло на высоте около шести метров.

Со всех ног он бросился к ближайшей рощице, надеясь, что ОНИ не заметили его. Возможно, он успеет ещё укрыться среди деревьев, а затем пробраться к горам, и когда ОНИ погрузят здесь всех в сон, то обнаружат, что он опять улизнул...

29

- Долго же нам пришлось разыскивать вас, Ричард Бартон, сказал кто-то по-английски.

Бартон открыл глаза. Он перенёсся сюда столь неожиданно, что у него закружилась голова. Но только на мгновение.

Он сидел в кресле из какого-то очень мягкого материала. Помещение было идеально сферическим с полупрозрачными бледно-зелёными стенами, или, точнее, стеной. Другие точно такие же сферические камеры он мог видеть перед, над, за, а наклонившись вперёд, и под собой. Но эти другие помещения не просто громоздились на его сферу, а пересекались с ней, и это снова привело его в недолгое замешательство. Стены других сфер проходили сквозь стену его сферы, но становились после этого такими бесцветными и прозрачными, что он почти не различал их.

На противоположном краю его сферы был тёмно-зелёный овал, кривизна которого повторяла кривизну стенки. В овале была видна тень леса. Тень молодого оленя скакала на переднем плане этой картины.

Под этой картиной на той стороне сферы напротив него сидели двенадцать человек в точно таких же креслах, что и его. Шесть мужчин и шесть женщин. У всех них были чёрные или тёмно-коричневые волосы и очень смуглая кожа. У троих была небольшая складка эпикантуса. У одного из мужчин волосы были кучерявые до невероятности. У одной из женщин были длинные волнистые светлые волосы, завязанные сзади узлом.

Волосы одного мужчины были рыжими, как лисий мех. У него было красивое лицо с не резко очерченными чертами, большой вогнутый нос и тёмно-зелёные глаза.

Одеты все были в серебристые или пурпурные блузы с короткими дутыми рукавами, гофрированными кружевными воротниками и светящимися полосами на поясах. К тому же были на них кильты и сандалии. Как у женщин, так и у мужчин на руках и ногах был маникюр, губы были подведены яркой помадой, в ушах блестели серьги, а глаза ярко контрастировали на фоне подкрашенных век.

У каждого из них над головой, почти касаясь волос, кружился радужный шар диаметром в треть мера, светившийся всеми возможными цветами.

Бартон перевёл взгляд вниз. На нём самом было только чёрное полотнище, закреплённое на поясе магнитными застёжками.

- Чтобы вы не вздумали спрашивать, где мы находимся, я сразу заявляю, что подобных сведений мы сообщать не будем!

Это сказал рыжеволосый мужчина. Затем он улыбнулся, показав такие белые зубы, какие не бывают у обычных смертных.

- Ну что ж, ладно, - согласился Бартон. - Тогда на какие же вопросы вы будете отвечать? Может, вы скажете, как вам удалось найти меня?

- Меня зовут Лога, - представился рыжий. - Нашли мы вас благодаря сочетанию сыска и удачи. Это было довольно сложной процедурой, но я постараюсь для вас упростить её изложение. У нас было некоторое количество разыскивающих вас агентов. Очень небольшое, к сожалению, если принять во внимание, что возле Реки живут тридцать шесть миллиардов шесть миллионов девятьсот тысяч шестьсот тридцать семь кандидатов.

"Кандидатов? - удивился Бартон. - Кандидатов на что? На вечную жизнь? Значит ли это, что Спрюс сказал правду о целях воскрешения?"

- Нам и в голову не приходило, что вы ускользаете от нас с помощью самоубийства, - сказал Лога. - Даже когда вас обнаруживали в местностях столь удалённых друг от друга, что вы не могли совершить этот путь иначе, как воскрешением, мы по-прежнему не подозревали этого. Мы считали, что вы были убиты, а затем перенесены в ту местность. Шли годы, а мы по-прежнему понятия не имели, где вы в данный момент находитесь. К тому же у нас и без вас было множество дел, поэтому мы сняли почти всех агентов с "Дела Бартона", как мы назвали его, кроме нескольких у обоих концов Реки. Ведь вы стремились к ним, каким-то образом узнав о существовании полярной Башни. Позже мы обязательно выясним, откуда у вас такие сведения. А пока я хотел бы сказать вам, что нам очень помогли ваши друзья, Бартон. Геринг и Коллон. Хотя они, разумеется, не догадывались, что разговаривали с этикалами.

- А кто уведомил вас, что я нахожусь вблизи устья Реки?

Лога улыбнулся и сказал:

- Это не так важно. Мы всё равно изловили бы вас. Понимаете ли, каждое место в восстановительной камере - где вы так необъяснимо проснулись на предвоскресительной стадии - имеет автоматический счётчик. Эти счётчики были установлены для целей статистических исследований. У нас принято регистрировать всё, что происходит. Так что любой кандидат, число смертей которого превосходит некоторую среднюю величину, рано или поздно становится объектом тщательного изучения. Обычно поздно, потому что у нас и так не хватает рук...

Только после вашей 777-й смерти мы удосужились поинтересоваться случаями с максимальной частотой воскрешения. Ваш показатель, Бартон, был самым высоким. Полагаю, вас можно поздравить с этим своеобразным рекордом!

- А существуют и другие такие же?

- Таких совсем немного. И они не скрываются от нас, если вы это имеете в виду. Мы не догадывались, что именно вы выбрали это ошеломляюще большое число. Ваша предвоскресительная камера была свободной, когда мы заглянули туда, проводя статистическое обследование. Но два техника, видевшие вас, когда вы просыпались перед Воскрешением, опознали вас по вашей... фотографии. Ваш воскреситель мы настроили так, что как только ваше тело будет очередной раз воссоздано, сигнал оповестит нас об этом, и мы сможем точно определить куда вы попали и доставить вас сюда.

- А если бы я не умер ещё раз?

- Вам было предназначено умереть, Бартон! Ведь вы же собирались достичь полярного моря? И вам было безразлично, через устье или через верховье, не так ли? Так вот, через устье Реки это невозможно! Полагаю, присутствующие позволят мне приоткрыть вам эту маленькую тайну. Дело в том, что последние двести километров Река течёт по подземному туннелю. И любая лодка разносится там в щепки. Вы погибли бы, подобно другим, отважившимся на такое путешествие.

- Моя фотография, та, которую я видел у Агню, - сказал Бартон, - была, очевидно, сделана на Земле, когда я служил в Индии. Как вам удалось это?

- Изыскания, мистер Бартон, - Лога широко улыбнулся. - Изыскания...

Бартону очень захотелось сбить спесь превосходства с этой мерзкой рожи. С виду вроде бы ничто не удерживало его. Казалось, он мог спокойно встать, подойти к этому мужчине и ударить его. Но Бартон понимал, что этикалы не стали бы сидеть рядом с ним, не приняв специальных мер защиты. Скорее они выпустили бы на свободу бешеную гиену, чем рискнули бы без надёжной защиты остаться наедине с ним.

- Так вы нашли, что заставило тогда пробудится меня в камере раньше срока? - спросил он. - И что заставило прийти в сознание других таких же?

Лога смутился. Некоторые из мужчин и женщин, затаив дыхание, невольно подались вперёд в своих креслах (во всяком случае, так показалось Бартону).

Лога первым овладел собой:

- Мы провели тщательное исследование вас, мистер Бартон. Вы даже представить не можете, насколько тщательно мы всё проверили. Мы проверили и каждую составляющую вашего... психического облика, как сказали бы это вы. Или, если вам так больше нравится, "эманации". - Он указал рукой на шар над своей головой. - Но мы так и не нашли разгадки.

Откинув назад свою голову, Бартон смеялся громко и долго...

- Так значит и вы, ублюдки, ни черта не знаете?!

Лога натянуто улыбнулся.

- Нет. И думаю, не узнаем никогда. Один только ОН всемогущ! С этими словами Лога тремя пальцами правой руки приложился последовательно к своему лбу, губам, сердцу и половым органам. Остальные повторили этот его жест.

- И скажу вам, однако, - продолжил этикал через некоторое время, - что вы напугали нас. Может, это осчастливит вас хоть немного. Замечу также, что и сейчас вы немного пугаете нас. Видите ли, мы считаем, что вы, возможно, один из тех, о ком нас предупреждали.

- Предупреждали? И кто же это предупреждал? - изумлённо воскликнул Бартон.

- Э-э... нечто вроде гигантской логической машины. И её оператора... Эта машина - живая, - этикал повторил свой курьёзный жест тремя пальцами правой руки. - Это всё, что я могу сказать вам, несмотря на то, что через некоторое время вы всё равно не будете ничего помнить о том, что было... здесь, внизу.

- А что вы сделаете со мной? - спросил Бартон совершенно спокойно.

- Мы?.. Отправим вас назад, к Реке!

Гнев помутил рассудок Бартона, он не настолько, чтобы не заметить слов "здесь, внизу". Означает ли это, что логово этикалов и вся воскресительная техника располагается под поверхностью этой планеты?

- У нас имеются данные, которые показывают, что вы, возможно, располагаете потенциальной возможностью нарушить наши планы. Как вы можете сделать это и для чего это вам нужно - мы не знаем. Но мы доверяем своему источнику информации, причём так доверяем, что вы даже представить себе этого не можете.

- Но если вы верите этому, - удивился Бартон, - то почему бы вам тогда просто не подвесить бы меня за ноги в обыкновенный ледник? Или подвесить в пространстве между теми двумя прутьями и оставить меня висящим в предкамере, и пускай я поворачиваюсь там вечно как жаркое на вертеле, пока вы не завершите выполнение всех своих планов!

- Но мы не можем сделать этого! - вскричал Лога. - Одно только это перечеркнуло бы всё остальное! А как же вы тогда достигнете своего Спасения, если мы лишим вас этой Второй Возможности? К тому же, это было бы непростительным насилием с нашей стороны! Нет, это немыслимо!

- Но ведь вы уже совершали насилие, заставив меня пуститься в бега и скрываться от вас, - усмехнулся Бартон. - Да и сейчас вы творите насилие, держа меня здесь против моей на то воли. И вы ещё раз совершите насилие, уничтожая воспоминания о нашей маленькой встрече "тет-а-тет".

Лога при этом едва не выкрутил себе руки. Если он и был тем Таинственным Незнакомцем, этикалом-отступником, то он был великолепным актёром. С печалью в голосе он произнёс:

- В какой-то мере это правда. Мы вынуждены принимать определённые меры предосторожности ради собственной безопасности. Будь на вашем месте какой-нибудь другой человек, мы бы просто оставили его в покое. Мы действительно нарушаем сейчас наши собственные этические принципы, заставляя вас переносить всё это, но поверьте, мистер Бартон, мы расплачиваемся за всё это колоссальными душевными мучениями.

- Вы могли бы не делать всего этого, если бы просто сказали, для чего я и все другие люди, когда-либо жившие на Земле, были воскрешены? И каким образом вы совершили это?

Лога посмотрел на всех сидящих здесь этикалов, затем начал рассказывать. Время от времени кто-нибудь из присутствующих перебивал его. Наиболее часто это делала светловолосая женщина, и Бартон через некоторое время пришёл к выводу, что либо это его жена, либо она занимает более высокое положение, чем рыжий Лога.

Время от времени в разговор вмешивался другой мужчина. Как только он начинал говорить, лица других принимали выражение сосредоточенного внимания и почтения. Поэтому Бартон решил, что он является главой этой группы. Как-то раз этот мужчина повернул голову так, что из одного его глаза в глаза Бартона сверкнул яркий луч света. Это изумило Бартона, потому что до этого он не замечал, что левый глаз этого человека был как бы из бриллианта.

Бартон решил, что это, должно быть, какое-то устройство, обеспечивающее ему такое чувственное восприятие, каким остальные не обладали. И с этого времени он чувствовал себя неловко всякий раз, когда этот фасеточный сверкающий глаз поворачивался в его сторону. Бартон не знал, что можно было бы увидеть с помощью этой многогранной призмы, но чувство неловкости не покидало его.

К концу объяснения Бартон понял, что так ничего и не понял. Он знал теперь не более того, что знал раньше.

Этикалы могли просматривать прошлое чем-то вроде хроноскопа. С помощью его они могли произвести запись любого нужного им существа. Пользуясь этими данными как шаблоном, они могли осуществлять воскрешение с помощью преобразователя энергии в материю.

- А что будет, - спросил Бартон, - если вы воссоздадите одного человека в двух телах одновременно?

Лога криво улыбнулся и сказал, что однажды такой эксперимент был проведён. Живым при этом оказалось только одно тело.

Бартон улыбнулся как кот, только что сожравший мышь.

- Думаю, господа, что вы сказали мне неправду. Или, возможно, полуправду. Во всём этом чувствуется какой-то обман. Если человеческие существа могут достичь настолько изысканно высоконравственного состояния, что могут жить вечно, то почему же вы, этикалы, общепризнанно высшие существа, всё ещё находитесь здесь? Почему вы не стали и в самом деле Богами?

Лица всех, кроме Логи, стали суровыми. Лога же рассмеялся и произнёс:

- Весьма проницательное замечание. Великолепные умозаключения, мистер Бартон. Вы могли бы гордиться таким мозгом. Но сейчас на ваш вопрос я могу сказать только то, что некоторые из нас действительно "ушли дальше". Но от нас при этом требуется намного больше, чем... в общем, в отношении этики от нас для этого требуется заметно больше, чем от вас, воскрешённых.

- Я по прежнему думаю, что вы меня обманываете, - твердо сказал Бартон. - Но, однако, не могу с этим ничего сделать. - Он ухмыльнулся. - Не могу, между прочим, пока что.

- Если вы будете упорствовать в своём отношении к нам, - пожал плечами Лога, - то никогда не сможете достичь высшего состояния и не будете "идти дальше". Но мы чувствуем себя в долгу перед вами, мистер Бартон, за то, что не объясняем, что же мы делаем. И поэтому обещаем вам наилучшим образом оплатить этот долг. А когда мы поймаем других, таких же, как вы, мистер Бартон, которые тоже пытаются помешать нам, мы точно так же поступим и с ними.

- Однако среди вас есть Иуда, - сказал Бартон. Затем насладился эффектом своих слов.

Быстрее всех опомнился человек со сверкающим глазом:

- Скажите же ему правду, Лога! Пусть это сотрёт с его лица эту мерзкую самодовольную улыбку и поставит его на подобающее место.

Лога задумался, колеблясь в нерешительности, затем сказал:

- Хорошо, Танабар. Вам нужно теперь быть очень осторожным, Бартон. Вы не должны больше совершать самоубийств, а должны изо всех сил бороться, чтобы оставаться в живых. Бороться за жизнь, как делали это когда-то на Земле, когда считали, что жизнь у вас только одна. Дело в том, что человека можно воскресить только ограниченное число раз. После определённого числа раз - оно для каждого индивидуума различно, и невозможно предсказать, кому сколько на роду написано - носитель психических свойств уже не способен соединяться с телом. Каждая очередная смерть ослабляет силу сцепления между телом и носителем психических свойств. Поэтому со временем носитель психических свойств доходит до состояния, из которого уже нет возврата, становится... что ж, употреблю ненаучный термин... "загубленной душой". Он начинает бесплотно странствовать по Вселенной. Эти неприкреплённые носители психики, в отличие от тех, которые... как бы это выразить?.. "спасены", мы не можем обнаружить даже с применением всевозможных приборов, и они полностью исчезают из круга нашего восприятия.

Поэтому поймите - вам нужно отказаться от самоубийственного способа путешествия. Точно так же и продолжение самоубийств теми несчастными, кто не в состоянии смотреть жизни в лицо, хоть и не является непростительным грехом, но всё же отрезает дорогу назад.

Человек со сверкающим глазом кивнул и сказал:

- Этот предатель, этот грязный подонок, заверяющий, что помогает вам, на самом деле использует вас в своих корыстных целях. И он не сказал вам, что вы напрасно растрачиваете свою возможность достичь вечной жизни на осуществление его замыслов. Он, или она, кем бы этот предатель ни был, поймите это, является олицетворением зла! Зла, зла!

Так что, начиная с этого времени, вам придётся быть очень осторожным. Возможно, у вас осталась всего лишь дюжина смертей. А может быть, уже следующая ваша смерть будет для вас последней!

Бартон вскочил и закричал:

- Вы не хотите, чтобы я добрался до начала Реки! Но почему же? Почему?

- Прощайте, - спокойно сказал Лога. - И простите нас, если можете, за это насилие.

Бартон не видел, чтобы кто-нибудь из этих двенадцати направил на него что-то или сделал какое-нибудь другое движение. Но сознание покинуло его так же быстро, как вылетает стрела из лука. Правда, уже через мгновение, как ему показалось, он очнулся...

30

И первым, кого он увидел, был Питер Фригейт. Тот сразу же утратил свою обычную сдержанность - при виде Бартона из глаз его полились слезы. Бартон и сам слегка всплакнул. Он едва успевал отвечать на вопросы, следовавшие один за другим. Ему самому не терпелось узнать, что же делали Фригейт, Логу и, конечно же, Алиса после его исчезновения? Фригейт ответил, что они втроём долго искали его, а затем отправились вверх по Реке, надеясь найти его по дороге.

- А где же были вы? - поинтересовался Фригейт.

- Витал по миру взад-вперёд, то поднимаясь ввысь, то опускаясь вниз, - ответил Бартон, коверкая строчки давно забытой поэмы. - Но в отличие от Сатаны, я действительно нашёл несколько безупречных и честных людей, боящихся Бога и сторонящихся зла. Было их, правда, чертовски мало. Большинство же людей всё такие же невежественные, эгоистичные, самоослеплённые, лицемерные и трусливые, какими были они на Земле. И почти в каждом из них краснозадая старая обезьяна-убийца насмерть борется со своим сторожем - обществом - и, вырвавшись иногда на свободу, обагряет свои руки кровью.

Фригейт без умолку болтал почти всё время, пока они шли к большому зданию, в котором размещалось правление государства Телем. Бартон слушал его только в пол-уха. Его тряс озноб, сердце его гулко отдавалось в груди, но не потому, что он снова встретился со своими друзьями.

ОН ВСЁ ПОМНИЛ!!!

Вопреки тому, что обещал ему Лога, он помнил и о своём пробуждении в предвоскресительной камере много лет назад, и об этих двенадцати этикалах-инквизиторах.

Это можно было объяснить только тем, что один из этих двенадцати предотвратил блокировку его памяти, и причём сделал это так, что остальные не знали об этом.

Этим одним из двенадцати мог быть только Таинственный Незнакомец, этим этикалом мог быть только Отступник.

Но кто же он? Сейчас уже не было никакой возможности определить это. Но когда-нибудь он обязательно узнает это. А пока что придётся довольствоваться тем, что у него есть друг при Дворе, возможно, пользующийся им в своих собственных целях... Но придёт время, когда он, Бартон, воспользуется ИМ!

В этом мире были и другие люди, с которыми Незнакомец, по его словам, был тайно связан. Может быть, он разыщет их, и они вместе пойдут на штурм полярной Башни.

У Одиссея была Афина. Обычно из рискованных ситуаций ему приходилось выпутываться с помощью собственного ума и смелости. Но время от времени, когда богиня могла что-нибудь сделать для него, она подавала Одиссею руку помощи.

У Одиссея была Афина, а у Бартона был Таинственный Незнакомец.

- Что же ты собираешься теперь делать? - вежливо поинтересовался Фригейт, повернув на ходу голову к Бартону.

- Я построю корабль и отправлюсь в плавание вверх по Реке. До самого её начала!!! Хотите плыть со мной?