САДЫ

В саду вишневом, как на дне костра, 
где угольки цветут над головою, 
лишь фениксы, воскресшие с утра, 
еще поют и поминают Гойю. 

Меж пальцев - пепел, так живут в раю, 
как мне признался кореш по сараю: 
"Вначале - Богу душу отдаю, 
затем, опохмелившись, забираю..." 

Причудлив мой садовый инвентарь, 
как много в нем орудий незнакомых: 
взмахнешь веслом - расплавится янтарь, 
высвобождая древних насекомых. 

...гудит и замирает время Ц, 
клубится время саранчи и гнуса, 
распахнута калитка, а в конце 
стихотворенья - точка от укуса. 

Подуешь на нее - апрель, апрель, 
гори, не тлей, не призывай к распаду, 
и точка превращается в туннель - 
к другому, абрикосовому саду. 
 

* * * * 

Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль 
мерзлых букв и мраморной крошки в твоих мечтах? 
Посреди зимы проклюнется редкий Гоголь, 
очарованный, утконосый птах. 

Снегопад, и ты живьем замурован в сказку, 
где, на всех - для плача и смеха - одна стена, 
и слепой художник вгоняет эпоху в краску, 
а его бросают - любовница и жена. 

Остается сирые книги в потемках трогать, 
браконьерствовать - водкой глушить тоску, 
и торчит звезды в заусеницах желтый ноготь - 
время штопать носки, уезжать в Москву. 

Что Москва? Не зря Долгорукий в пьяном 
пароксизме взялся за этот труд: 
дальновиден был - потому, что даже славянам 
на погосте нужен свой Голливуд, 

точка сборки, дворцовый ответ Бараку, 
вот и едем мы сквозь заснеженную страну - 
расстрелять поэта, отправить на Марс собаку, 
по большому счету выиграть войну. 


* * * * 

Над рекой поднимается клеверный луг, 
чуть касаясь корнями рыбацких фелюг, 
каждый корень, как пламя - из сопла, 
и вращает глазами восторг и испуг 
выражая копченая вобла. 

Всех жуков - не собрал, всех стрекоз - не словил, 
а теперь, возгораясь, гудит хлорофилл, 
а теперь, каждый клевер - пропеллер, 
и рванув изо всех ботанических сил, 
старый друг улетает на север. 

Потому что на севере - свой Голливуд, 
там в моржовых бикини грустит алеут - 
декабристов далекий потомок, 
там весною считает оленьи стада, 
замурованный в кубе таймырского льда - 
золотой мамонтенок. 

Ну, а вместо тебя, через год и вообще? 
Поначалу - пустырь на крови и моче, 
а затем, корпорация "Sever", 
ресторан, казино, дискотечная гать, 
до утра будут пьяные девки скакать, 
я их раньше - укладывал в клевер 


* * * * 

Провожай меня к берегам Дуная - 
от Днепра, где волны после грозы 
шелестят, поскрипывают, разминая 
плохо смазанные пазы. 

Отпусти в Кашталу, где португальцы 
давят солнце в мускатный жмых, 
и мелькают ласточки, словно пальцы 
у влюбленных глухонемых. 

Чуть дрожат валуны облаков Кемера, 
метроном кузнечиков - кружевной, 
так пульсирует и сиротеет вера: 
вот Он - есть, а вот Его - нет со мной. 

Вот он - есть, последний билет в Сарапул, 
но, опять плывут валуны облаков, 
это я - на одном из них - нацарапал: 
"Саша + Олеся", и был таков. 


* * * * 

Летний домик, бережно увитый 
виноградным светом с головой, 
это кто там, горем не убитый 
и едва от радости живой? 

Это я, поэт сорокалетний 
на веранду вышел покурить, 
в первый день творенья и в последний, 
просто вышел, больше нечем крыть. 

Нахожусь в конце повествованья, 
на краю вселенского вранья, 
в чем секрет, в чем смысл существованья? - 
вам опасно спрашивать меня. 

Все мы вышли из одной шинели 
и расстались на одной шестой, 
вас, как будто в уши поимели, 
оплодотворили глухотой. 

Вот, представьте, то не ветер клонит, 
не держава, не Виктор Гюго - 
это ваш ребенок рядом тонет, 
только вы не слышите его. 

Истина расходится кругами, 
и на берег, в свой родной аул 
выползает чудище с рогами - 
это я. А мальчик утонул.