Город. Серебристые шпили башен впиваются в облачное небо, точно иглы в голубую подушечку с белыми кружевами. Глухо хлопают двери таверн и домов, впуская и выпуская людей. Вон толстый пекарь вышел из булочной - руки в боки, белый колпак на голове. Потянулся, улыбнулся солнышку, поглядел на кованый крендель над дверью. Вот бородатые плотники трубочками дымят, говорят о чем-то и смеются. А тут девушка в зеленом платьице куда-то спешит.
Цок, цок - цокают копытца по мостовым. Тюк, тюк - стучат в кузницах молоточки. Динь, динь - радостно звенят колокольчики лавок. В городе много кузниц и таверн. Много пекарен и лавок. В селе по-другому. А еще в городе шумно и интересно. И всегда есть на что посмотреть.
Сижу на крыше высокой колокольни, свесив ноги. Иногда качаю ими, но мне совсем не страшно. И удобно. Только крыша немного скользкая после дождя. Воздух дивный. Пахнет свежевыпеченным хлебом, точь-в-точь как в сельской пекарне, и дождем. Больше ничем.
Рядом, обхватив колени руками, сидит Мастак. Он, как обычно, что-то бурчит под нос и, как обычно, чем-то недоволен. Ворчит на солнце и на крышу. Только и слышно, что крыша мала, а солнце слишком ярко светит. Он всегда найдет повод поворчать.
Вообще-то Мастак хороший, но уж очень ворчливый. Он все время присматривает за мной и давно болен. Но его никто не может вылечить. Эта болезнь не лечится. В него вселился вредный дух, потому что Мастак однажды забыл надеть амулет. И дух теперь живет внутри Мастака. Иногда дух говорит, и тогда Мастак сильно злится: колошматит себя в грудь, скверно ругается и пытается прогнать духа. Но тот не уходит. Он знает, что если выйдет, его отправят в страшное место, куда отправляют всех вредных духов. Я никогда не снимаю амулет, иначе злой дух заберется и в меня.
Да и амулет мне нравится. Он напоминает сосульку. Такой же прозрачный, острый, только не тает нисколечко. И не холодный, наоборот - теплый. В селе таких амулетов не было, только сосульки -- большие и маленькие.
Я очень скучаю по селу и часто вспоминаю тот день.
***
Тогда все веселились. В этот день всегда веселятся. Кажется, его называют Днем всех живых. Люди верят, что в этот праздник никто не может умереть.
Веселилась и мама. Она у меня портниха. К ней часто приходят люди со всего села и несут ей испорченную одежду. Мою маму уважают. Говорят, что у нее золотые руки. Хотя они не золотые. Я проверял. Они самые обычные - розовые и мягкие.
Мама как раз сшила новое платье к празднику и надела его. Платье было голубое-голубое, почти как небо. Мама улыбалась, радовалась и дала мне и моей сестре по монетке, чтобы мы купили сладостей. Она дала монетку и моему старшему брату, но он не купил ничего. Он спрятал ее в тайное место. Таких монеток у него много-много. Однако я их никогда не беру. Папа говорит, что брать чужое нельзя.
Мой папа - герой. Так называют его люди. У него такие смешные волосы. Они белые, словно туман. Папа воевал за короля, и тот наградил его, когда война закончилась. Папа часто рассказывает, как сам король за храбрость повесил ему на шею награду: щит кругленький и маленький, на цепи тяжелой. Смешной этот щит - ненастоящий, с птицей в центре. Как игрушка.
Папа очень дорожит этой наградой. За нее ему иногда дают несколько монеток. Такой награды нет ни у кого в нашем селе. Еще у папы на щеке есть большой шрам, похожий на месяц. У меня тоже есть шрам, только на коленке и маленький. Это я упал, потому что у меня слабые ножки. Мальчишки все время смеются над моими ножками, дразнятся, а мама плачет. И мне становится плохо.
Я не люблю, когда мама плачет. Она же взрослая и не должна плакать. Тогда она тоже плакала, но не из-за моих ножек...
Мы собрались в таверне. Она у нас большая-пребольшая, намного больше нашего дома. И мальчишки, и девчонки, и родители наши - все были одеты празднично и улыбались друг другу. Нам даже без монеток надавали сладостей всяких. Было всем весело-весело, будто каждому смешинка в рот попала. И все танцевали, кроме меня. Но мне все равно было хорошо, только пахло там плохо: дымом и чем-то кислым, противным, особенно из больших кружек.
А потом папа и чужие отцы стали играть, совсем как дети. И все хлопали в ладоши и смеялись. Но мама очень огорчалась. Странные это были игры. Мне такие игры не нравятся. Я не знаю правил.
Папа стоял у стены, улыбался, подмигивал мне, а потом зачем-то поставил на голову яблоко - большое зеленое яблоко. Это было так смешно: папа с яблоком на голове. Он все кричал, что нисколечко не боится Смерти, скверно ругался и просил друзей, чтобы они зачем-то бросали в него ножи. И друзья бросали.
После вдруг стало тихо-тихо, как будто взрослые решили поиграть в молчанку. Только на самом деле они испугались. Даже папа испугался, потому что в таверне появились странные маленькие чужаки в черных балахонах. Мой старший брат тоже испугался и залез под стол.
Он спрятался от них, как мы прячемся, когда играем в прятки. Раньше брат никогда не прятался. Он почти взрослый, поэтому не играет в прятки. У взрослых другие игры.
- Значит, ты смеешься нам в лицо, -- сказал один из чужаков и пошевелил своей костлявой ручонкой. Странно так пошевелил худыми пальцами, словно сжимал что-то. Хотя я видел, что ничего в его ладони не было. Он сильно обиделся на папу. А папа застонал, и яблоко упало и покатилось прямо ко мне.
Вот тогда мама заплакала и подбежала к папе. Она так вскочила со стула, что зацепилась за гвоздик и порвала платье. Но ей было все равно.
- Простите его! Смилуйтесь, -- кричала она, обнимая папу. - Он не хотел.
Она плакала, и слезы падали на ее новое платье. Платье цвета неба.
- Тогда мы возьмем...
Злые чужаки хотели забрать мою сестренку. Но мама схватила ее и прижала крепко-крепко. Почти так же, как меня, когда соседский пес сорвался с цепи и напал на нас. Потом мама посмотрела на меня грустными и мокрыми от слез глазами.
Я не хотел, чтобы она плакала, поэтому я взял яблоко, поднялся, пошел к чужакам, и никто не смеялся над моими ножками. Я подарил чужакам яблоко и все-все свои сладости, чтобы они не забирали сестренку. Но они почему-то не взяли их. Вместо этого они забрали меня.
Они унесли меня далеко-далеко. Вернее унес Мастак, а другой почти сразу вернулся в село. Он будет жить там, пока я не расплачусь за обиду. Будет отдыхать в нашем доме. Так мне сказал Мастак. И еще меня одели в черный балахон с капюшоном.
Нет, одежда хорошая. Она соткана из тени, не мокнет от дождя, и в ней тепло даже зимой. Мама не умела шить такую одежду. Но я все равно люблю маму и скучаю по ней. Иногда смотрю на прохожих, мечтая увидеть ее.
***
Вот та женщина с корзинкой желтых цветов в руках похожа на маму. Платье у женщины голубое, только волосы другие - того же цвета, что и медная монетка. Идет себе по улице в сторону моста, смотрит под ноги. Хотя на что там смотреть-то? Камень да пыль дорожная. Думает о чем-то, наверное. Не видит пока карету.
Мне-то хорошо видно с колокольни, как она мчится, - и все разбегаются, кричат все. Лошади красивые, белогривые. Вертят головами и звонко стучат копытами, а возницы нет.
Я бы мог остановить лошадей. Честно-честно. Мне достаточно лишь прикоснуться к лошади, чтобы остановить ее. Правда, после этого она никогда не поднимется. Но мне нельзя помогать живым.
- Берегись! - кричат люди.
Но женщина не слышит их. Слишком поздно она замечает карету. Лошади - они глупые, не останавливаются. Женщина падает между ними, крутится под колесами, а карета подскакивает на ней, словно на кочках.
- Пора, - говорит Мастак. И мы точно два ворона, распахнув черные крылья, срываемся с крыши под звон колокола. Бим-Бом - громко звонит он, заглушая шум улицы.
Люди бегут со всех сторон, но они не могут помочь умирающей женщине. Я всегда чувствую, когда живым нельзя помочь. Не знаю, откуда. Просто чувствую - и все.
Никто нас не видит, потому что балахоны у нас волшебные. Женщина лежит на мостовой без движения. Платье на ней теперь грязное и рваное. А мостовая идет слегка под уклоном, и кровь ручейками бежит по ней, подхватывая желтые лепестки. Некоторые люди жмутся друг к дружке. Им страшно. Им всегда страшно, когда они видят мертвеца.
- Не бойся, друг, - говорю я женщине. Я называю духов друзьями, чтобы они не боялись. Но они все равно боятся. Прячутся в мертвецах, вредины ужасные. И тогда я выманиваю их амулетом. Сосулькой никакого духа не выманишь, а вот амулетом можно. Правда, только из людей, но, к сожалению, не из Мастака.
Амулет горит ярко-ярко, когда я беру его в руку, и духи слетаются на него, словно мотыльки на свет.