Аннотация: Добрался до финала "Современной Нереалистической Прозы - 2007", в номинации "Миниатюры".
Монстр
Годы провёл он с Одиночеством, с серым когтистым монстром, не замечая его страшного лика, и не считая своё существование и жизнь свою ущербными. Но потом человек этот встретил её. И устрашился своего Одиночества. И стал его бояться, хотя раньше, в какой-то мере, даже любил. Но теперь...
Она не захотела изгнать Одиночества, - его и своё, - навеки. И ушла, - вслед за ней плелось, цепляясь за подол длинной чёрной юбки, спотыкалось и падало на сухонькие коленки, слабо взвизгивая, её Одиночество, мелкое и ничтожное, жалкое, неприглядное. Как и все монстры из мира Тоски...
Как и наш герой раньше, она не замечала этот волочащийся следом призрак отчаяния. Не понимала, что потеряла единственный в жизни всей шанс навечно избавиться от этой твари, - твари своего земного персонального Ада, - положить конец мукам бесконечной дороги Одиночества, и своим мукам, - пыткам знанием, что за плечом не стоит никто, и что если двинуть локоть назад, то не обопрётся он ни на кого. Того человека, что мог избавить её от участи быть одной, и сам избавиться от того же удела, она не захотела понять.
Его одиночество ширилось, у монстра отрастали клыки, как будто корни их были пересажены от демонов Отчаяния и Суицида. И чтобы не оставаться наедине со своим чудовищем, наш герой нашёл себе хорошую девушку. И с ней было не так страшно оглядываться на вечно следующего по пятам монстра, не так страшно чувствовать затылком леденящее дыхание. Со временем он научился миновать чудовище взглядом, не обращать внимания на страшную морду. А что же спутница нашего героя? Она никогда не видела этого монстра, и лишь в редкие часы, когда закат разбрасывал по далёкому горизонту горсти тлеющей золы, или когда за окном струи бесцветного дождя пронизывали дрожащий от страха воздух, ей казалось, что в остекленевших, будто от боли или чего-то ещё, зрачках парня, отражается какое-то чёрное марево, страшное и гиблое. В такие минуты она прижималось к нашему герою, и влезала в сложенные на груди руки, оказываясь в объятиях любимого. И призрак ужаса и смерти убегал, и тени не ложились более на лицо, - наверное, спугивала возникавшая улыбка.
Так шли годы, и женщина, сама того не зная, почти прогнала Одиночество своего мужа прочь. Нет, тварь ещё ходила поблизости, но пряталась за спиной, и как бы быстро герой не оборачивался, ускользала от взора. Годы эти не пошли монстру на пользу, - в отличие от нашего героя. Чудовище похудело, под когтями образовались гнойные мешки, а страшные зубы стали раскачиваться, - но на удивление ни хозяин монстра, ни кто-либо другой не чувствовали гангренозной вони, ибо струи тошнотворного запаха держались лишь рядом с Одиночеством, мучая теперь только его. Слезились глаза, и со шкуры стали отлетать чешуйки. А там, где рос длинный густой мех, обычно забивающий рот и нос хозяина, чтобы не дать ему возможность кричать от дикой боли, - не той, презренной, телесной, а сердечной, душевной, - там, где рос удушающий мех, стала образовываться странная короста, сочащаяся гнилью.
Одиночество добивали тонкие и капризные крики, ставшие доноситься из маленькой спальни. Одиночество не могло больше спать. Крики будили и супругов, но вставая, они не казались раздражёнными. Потом постоянный топоток стал ввергать монстра в ужас.
Снова текли годы, безостановочно. Неизбежно. Голоса детей медленно приканчивали монстра. От него остался лишь гниющий костяк, обмотанный истлевшими, спадающими и рассыпающимися от звуков ребячьего смеха тканями. Одиночество не входило в гостиную пять последних лет, сидело в самой дальней кладовой, вздрагивая от громких криков и мощных раскатов хохота отца всего семейства. Оно медленно умирало, и чтобы продлить жизнь хоть как-то, решило перебраться из дома в сарай, - не так будет слышно этот губящий шум.
Одиночество поднялось и, взвизгивая от боли, всхлипывая на каждом шагу, стало пробираться к входной двери. Монстру повезло, - он выбрался в сад ровно за секунду до того, как дети шумной толпой побежали из комнаты в кухню, за матерью, обещавшей дать им чего-то вкусненького.
Одиночество плелось к сараю, когда увидело через окно, как хозяин её сидит на диване, один в комнате, и в глазах его опять, как когда-то, тоска и боль. И решив, что есть надежда ввергнуть человека в отчаяние, вернуть в царство Тоски, отдать на растерзание злобным демонам самоубийства, - решив, что это ещё возможно, тварь бросилась к стёклам.
Человек услышал, как что-то скребётся в деревянные рамы, а подняв глаза, увидел длинные сухие пальцы, обраставшие плотью, - демонской плотью, спаянной замешанным на людских слезах тленом. Плотью, что поможет монстру открыть окно и ворваться в сердце своего хозяина.
И тогда он поднялся, и сам отворил окно. И наклонившись к заострённому уху Одиночества, прошептал только одно слово:
"Сгинь!.."
Нечаянный порыв ветра подхватил тварь, и развеял над чёрной землёй. От неё ничего не осталось, - ни куска гнилой плоти, ни обрывка плёнок, что плавали на поверхности озёрец гнили в прорванных язвах и фурункулах.
А человек смотрел вдаль. И видел, как далеко на горизонте колышутся какие-то гигантские телеса - фигура чужого Одиночества. Он с трудом узнал в исполинской твари того жалкого гномика, что цеплялся за длинную чёрную юбку девушки, любимой им некогда.
Горько усмехнувшись, человек закрыл окно и задёрул шторы.
Дети и любимая жена вернулись в гостиную, - он не одинок уже много лет, но почему тогда боль не уходит из сердца?