Тонкий и нежный звук флейты вкрался в блеяние толкущейся в вагоне толпы, машинально я оглянулся, выискивая уже запомнившееся личико. Девочку не было видно за всем тем сбродом, что тёрся друг о друга в этой толчее. Но я представлял, как дитя вошло из тамбура, задвигая, чтобы не обругали, не обозвали, не оскорбили, тяжёлую, перекошенную и оттого плохо двигающуюся дверь, как она проскальзывает через толпу, заставляя свой инструмент издавать жалобные звуки.
Безымянное существо прошло мимо меня, пустой пакетик висел на её запястье, туда должны были кидать подаяние. Бледная, с почти прозрачной кожей, на лбу у линии скальпа густо вымазанной зелёнкой (не для того ли, чтобы уберечь от насильников, выдав за больную?).
Несчастная девочка, в старенькой одежонке, с редкими светлыми волосиками, она проигрывала запомнившиеся во время немногих полученных уроков кусочки песен, интуитивно соединяя их переливами, останавливаясь то и дело, чтобы перевести дыхание, набрать воздуха.
При каждом ударе колёсных пар о стыки между рельсами, - очень хорошо пригнанными, между прочим, - девочку бросало то в одну сторону, то в другую, и, теряя равновесие, она чуть не падала, но старалась не касаться никого, зная видно, что могут оттолкнуть гораздо сильнее.
Не говоря ни слова, не выставляя на обозрение чужих глаз табличку с жалобным текстом, не прося денег никаким из способов, что используют поддельные нищие, настоящие цыгане, добровольные ампутанты и истинные калеки, девочка просто шла по вагону, играя на своей дешёвой пластмассовой флейте незатейливую мелодийку. Должно быть, откормленные тёмнолицые женщины в пёстрых платках, юные ветераны отгремевших три десятка лет назад войн, выставляющие напоказ свои культи, нищенки с неумело наложенным театральным гримом, должным изображать грязь и тени горя и усталости, и свёртком на руках, должным изображать ребёнка, куда убедительнее... Девочке не давали ни денежной бумажки наименьшего значения, ни даже самой мелкой монеты.
Но она и не просила, и такое невнимание окружающих её похоже радовало. Этому маленькому существу было стыдно брать деньги. Она понимала, как нужны сейчас деньги, и сделала всё от неё возможное, чтобы их заработать. Но просить, унижаться, льстиво заглядывать в глаза... нет! Она рано поняла цену деньгам и если, быть может, удастся вопреки всему вырасти, сохранив данную природой чистоту, если получится найти хороших людей, добыть оружие, припомнит тем оболтусам, что гоняют на папенькиных машинах и тратят папенькины баксы на путан, клубы и белый порошок. Но в первую очередь она придёт к тем...
Отца убили на рынке... то есть, базаре. Помешал чем-то новым хозяевам России, дорогу перешёл, - в самом что ни на есть прямом смысле, шёл за хлебом и перешёл дорогу важному баю, лишь недавно сменившему вонючий полосатый халат на дорогой кожаный пиджак с блёстками, - вот и ткнули ножом, которым незадолго до того корку арбуза, созревшего под далёким южным солнцем, вскрывали. Мать, пока похороны шли, - ещё держалась. В каком-то забытьи, на негнущихся ногах ходила по больнице, моргу, погребальным конторам, кладбищу, ещё пыталась доискаться правды в милиции, да куда там... А потом слегла - болезни накинулись разом, словно псы, с цепи спущенные на нищего, прислонившегося отдохнуть к воротам. Раньше бедно жили, а теперь - так тяжко стало... Хоть вещи из дома неси, продавай. Да кто ж купит? Кому нужны все эти облупленные шкафы да серванты советские, оставшиеся ещё от бабушек и дедушек, да ковры, побитые молью.
Из родственников никого не осталось, не было ни братьев ни сестёр, ни дядьёв ни тёток. Её мать с отцом и свекор со свекровью давно умерли, так что даже мизерной пенсией никто не мог помочь.
Родители родителей встретились и поженились в ту пору, когда во всех национальных республиках Союза что-то строили, пахали, "поднимали отстающие окраины", возводили для их жителей заводы и дворцы. Где уж там детей рожать да воспитывать, когда такая работа идёт, когда надо куда-то ехать, что-то сооружать, и всё это - с искренним воодушевлением, вызванным неслабой работой пропаганды. Между делом такие пары заводили одного ребёнка, не больше, наследуя ему эту привычку - иметь лишь одно дитя в семье.
Может и к лучшему, что не дожили до того позора, в который погрузилась вся страна, и не увидели, как ордам дикарей досталось всё созданное их руками.
Никого нет. Вдвоём остались, на целом свете...
Сколько родов ужалось до одного ребёнка... Сколько родов прервалось, сумев лишь передать малую капельку своей крови - крови завоевателей, исследователей, мудролюбцев, - вот этой девочке. Сколько фамилий исчезло, и сколько детей не родилось, из-за авантюр правителей государства - таких чужих для народа страны, - и из-за откровенной их враждебности народу. Дитя, несущее в себе чистую и богатую кровь, от отчаяния и безысходности стало бродить по вокзалам и поездам.
Омоновцы, охранники, уборщики, бармены, катальщики тележек в супермаркетах, продавцы и посудомойки, - мордовороты и хамоватые бабы, кашляющие мужики с желтушными лицами и синими костяшками пальцев и мечтающие быть гламурными проститутки пёрлись в столицу на работу, ругаясь и болтая, спя в дополнение короткой ночи, поедая бутерброды и разливая водку по пластиковым стаканчикам, выпивая уже сейчас, ранним утром. Они развалились на скамейках, они плотной толпой забили проход, и невозможно было пробраться через вагон. Это было по силам только двум крайностям - тяжелоатлету, снабжённому могучими мышцами, и маленькой худенькой девочке, тщедушность которой язык не поворачивается назвать полезным качеством, хотя сейчас она ей и пригождалась. Малютка проскальзывала буквально между ног этой толпы, под этими толстыми жирными жопами и отвисшими нажранными животами. Под прерывистый звук флейты она следовала по вагону, замкнувшись в себе, ни у кого не прося и ничего не желая.
- Дома надо учиться играть, а не в электричке! - рявкнула со своего места какая-то баба. - А ну прекрати, сейчас же! Прекрати!
Девочка, должно быть, и не услышала этих словесных выпадов.
- Прекрати, сволочь! Скотина! Перестань немедленно! Дрянь малолетняя! У меня от твоего свиста голова болит!
Ах, скажите пожалуйста, какие мы нежные! Интересно, у неё не от собственных криков башка разболелась? Хотя ведь место внутри можно в аренду сдавать, под хранение дерьма, - ведь там так пусто... Могла ли подумать так девочка? Нет, конечно же. Такие старые остроты может помнить только мизантроп и циник вроде меня. Девочка ничего такого не подумала, и играть не прекратила, попросту не обратив внимания на ярящуюся бабу.
- Сучка, прекрати играть! Проститутка! - на говно изошла тётка с больной головой.
- Да что вы на бедную девочку нападаете! - возмутилась наконец одна средних лет дама.
- Это не по правилам поведения в вагонах! - огрызнулась тётка.
- Вон, мужики в тамбуре курят - это тоже не по правилам! - заметила рассудительно женщина. - Отчего к ним не подходите, не требуете, чтобы прекратили?
- Вот если вам нужно - вы и подходите! - вызверилась на неё тётка. - А мне не нужно! Прекрати, блядь, играть!
Свист флейты смолк, хозяйка её достигла конца вагона и пролезла в щёлочку, которую получилось проделать между роликовой дверью и косяком, повиснув всем телом на рукояти задвинула дверь обратно. Над девочкой нависали гогочущие над непристойностями курильщики, отряхивали пепел вниз, старательно при этом не замечая ребёнка, но время от времени стреляя друг другу вниз глазками, подмигивая и делая пошлые жесты над головой девочки, там, где она не могла их увидать.
Как она переходила из вагона в вагон? Нет, она могла дотянуться, но ведь была слишком слаба, чтобы суметь повернуть тугую ручку, открыть тяжёлую металлическую дверь. На трясущейся, скользкой от мочи и блевотины сцепке (зачастую используемой в качестве своеобразного сортира) она просто не устояла бы, и перед ней оказалась бы ещё вторая такая же дверь. И отворить обе - лишь малая часть дела, ведь надо и закрыть за собой, иначе дымящие в тамбурах мордовороты живьём сожрут, им же шум усилившийся, доносящийся из-под пола стук колёс, мешает.
Девочка останавливалась в тамбуре, под ногами бугаёв с цигарками, и в клубах отвратительного дыма, шатаясь от каждого толчка электрички, ожидала следующей станции, чтобы за те несколько секунд, на которые приоткроются двери, успеть перейти в следующий вагон, сумев как-то уцелеть от копыт отары, забегающей в проём.
Свист дудочки доносился ещё некоторое время, умудрялся как-то пробиться через две железных двери и заполненное лязгом и грохотом механизмов пространство между ними, сквозь отвратительную толпу обывателей. А потом исчез, затерявшись в бесконечной череде вагонов...
Один из невольных свидетелей этой сцены вышел вслед за вспыльчивой тётенькой. Помог ей выйти, аккуратно и незаметно вытолкнув её в последний момент в закрывающиеся двери, к которым та подошла, приготовившись покинуть вагон на следующей станции, и выскочил следом сам. Несколько извечных сигаретных стояльцев тамбура отчего-то согнулись, схватившись кто за пах, кто за живот. На целой станции никого не было, то ли оттого, что для обывателя там было слишком неуютно и казалось, вот-вот волки завоют из обступавшего со всех сторон леса, то ли просто в это время суток и года никто сюда не стремился. Посёлок был далеко, в нескольких километрах по грунтовке, надёжно спрятанной сейчас сугробами. Не каждая электричка здесь останавливалась. То была довольно пустынная платформа.
Вот тебе, тварь, страх, вот тебе отчаяние! Всего, всего будет мало, ничем не искупить страдания того маленького существа, над которым ты посмела измываться. Вот тебе, тварь, холод!.. Там он и снял с неё шубу.
Ну что вы!.. Как могли подумать такое про него! Он не стал забирать вещичку себе - обноски ему не нужны, радоваться шубе с чужого плеча свойственно было царским холуям. И сжигать её он не стал. Зачем же портить? Да ещё и костёр разводить на снегу - погрейтесь тётенька, пожалуйста! Он вещь улучшил! Вместо одной шубы у тётеньки теперь две. Две половинки...
"Не топор вам, но бич"...
***
На девочку с дудочкой обрушился поток ругательств, и мне вспомнился ещё один виденный мною случай, когда одетый в не по возрасту большую затёртую куртку маленький мальчик, с рано огрубевшим от постоянного пребывания на морозном воздухе лицом, вытягивая из скверной гармошки песню, - по задумке автора, по нотам его - удалую, но в жизни ставшую тягучей и печальной, - шёл по вагону, ища жалобным взглядом того, кто пожертвует несколькими рублями. Вот один мужик - ох, как вольно разместился, вытянул, широко разбросал ноги, задницей сполз на самый край, почти улёгшись поперёк скамьи, можно решить, что какой промышленник, хозяйственник, собственник, на деле - охранник, возвращающийся домой, в подмосковный городишко, после смены, проведённой у входных дверей банка или ресторана, - вот этот мужик потянулся лениво к карману, начал долго и деловито там шурудить, виляя на крае сиденья тазом. У кого другого - сытого, хорошо одетого, и оттого в меру циничного, - эти его телодвижения вызвали бы некоторые, не очень приличные ассоциации, и, следствием их, - вполне законные насмешки. Но паренёк десяти лет от роду не обладал ещё тем чувством, что получило название от одного греческого слова, и, самое главное, не обладал ни тёплой одеждой, ни хорошим обедом незадолго до этого, кои могли бы послужить подпиткой весёлости.
Нет, мальчик подумал, что хоть кто-то, наконец, удосужился перебороть свою лень и полезть в карман, чтобы из горсти монет, смешанных со скомканными билетами, сломанными сигаретами, высыпавшимся табаком, выбрать самые мелкие, запылённые и покрытые слоем грязи непонятного происхождения. Чтобы, если не из жалости к несчастному мальчонке, так хотя бы из чувства брезгливости к содержимому собственных запасов, отдать наихудшую часть их ему, избавиться от этих одно-, пяти- и десятикопеечных монет, от полуцелковых и целковых, вымазанных неизвестной краской и лаком, на который налипла чёрная пыль - их всё равно не возьмут ни в одном крупном супермаркете, ни в одном баре. Они могут пригодиться только бездомному ребёнку, и если не окажутся сейчас у него - то так и останутся в недрах куртки охранника, будут накапливать грязь, и, быть может, супруга его, засунув руку в карман (интересно, что она там намеревается отыскать?), брезгливо выдернет, а потом вывернет тряпку над мусорным ведром. Или они вылетят на снег при резком движении, и лягут тёмными пятнами между красных плевков туберкулёзников и жёлтых собачьих отметин, или провалятся в подкладку и через некоторое время отправятся вместе с курткой в кладовку, к тем вещам, которые уже никто не наденет, но выбросить - жалко. Да, видно один из этих трёх вариантов судьбы - а может, и какой другой, но уж точно не оказаться в детской ладошке, - и ждёт эти жалкие грошики.
Мужик потянул из кармана что-то чёрное, прямоугольное, и в глазах мальчика проявилась обида, та самая, старая, затаённая, что росла где-то внутри, в области сердца, с самых первых лет жизни, - на этих людишек, безразличных к чужой беде, верящих, вопреки всему перед глазами, словам "всенародно избранного" о том, что "страна возрождается", что "жить стало лучше, жить стало веселей" и что "никакого кризиса нет и слово это лучше не употреблять", но не слышащим отчего-то фразу того же персонажа "Россия не для русских, а кто говорит так - придурки".
Ясно стало светловолосому мальчонке - что бы это ни было в руке пассажира, это не ему, вагонному бродяге с гармошкой, предназначено. Раз не монетки - точно не отдадут. И в эти секунды, в эти мгновения бессильной ненависти, беспомощной ярости и отчаяния, прорезались в его игре совсем иные звуки, и опять вовсе не те, коими предполагал радовать мир создатель музыки - фальшью ворвались в неё ускользающе короткие мотивы из тех гимнов, что от века призывали людей к мести и битве.
И вклиниваясь своей резкостью, своей убогостью, запищал тот самый маленький предмет, засветился, когда охранник вдавил одну из кнопок на нём пальцем. Белобрысый мальчонка со своей старой гармошкой как раз проходил мимо, и случилась с ним удивительная перемена, какая иногда ещё бывает в его возрасте: отблески кровной обиды, озаряющие глаза, сменились живейшим любопытством, достойным будущего Кулибина, или Попова, или Козырева. Он замедлил шаг, он замедлил его сколь было возможно, он даже перестал беспощадно сжимать и растягивать инструмент, заставил его застыть на одной ноте, еле слышной, ускользающей. Он сделал этот шаг очень медленным, чтобы рассмотреть экранчик телефона, зажатого в руке охранника, а очередной толчок вагона, будто в извинение за все прошлые и будущие пинки, помог, качнул мальчика к скамье, - так, что он оказался над самым плечом бугая.
Словно подловив момент, тот обернулся и упёрся злыми глазами навыкат в мальчонку, одновременно убирая мобильный из его виду. Рассерженный, полный негодования, презрения, брезгливости, - как! как этот оборвашка посмел глянуть... нет, захотеть глянуть на мой мобильный! да как такое!.. - охранник запрятал свою игрушку во внутренний карман, нарочито долго застёгивая молнию, похлопал, желая показать себе и другим, что вот теперь-то добро в надёжном месте. Очень удобное место, надо сказать, - удара кулаком оказалось достаточно, чтобы высокотехнологичное устройство обратилось в пластмассовое крошево.
А мальчик уходил дальше по вагону, из вагона в вагон, из электрички в электричку, играя теперь скучную, бесцветную мелодию. Из неё ушли все звуки, рождённые глубокими чувствами. Эти чувства покинули и внешнюю оболочку мальчика, - лицо, глаза, - забились обратно в своё обиталище. Кровная обида будет копиться, она будет расти, пока не переродится в кровную месть. И вот когда руки парня станут покрепче, когда плечи раздадутся, когда шея станет такой толстой, что голова не будет от каждого толчка болтаться на ней от плеча к плечу, вот тогда наступит это время - "время рвения и гнева". Для всех, от самого низа, - обывателя, - и до самой верхушки.
...А ему всего лишь хотелось посмотреть. Он ведь никогда не держал в руках телефон, никогда не видел, что там, на дисплее. И ему просто хотелось посмотреть. Он ведь даже телевизора не смотрел, разве только в освещённых витринах, да ещё мониторы под потолком в супермаркетах, и то недолго - охранники выгоняли, уши, наверное, пооткрутили бы, если б не брезговали прикоснуться. Пацаны рассказывали, что по телевизорам какие-то ммм... мультики показывают, но в магазинах только недоступные шоколадки и пиво рекламировали. Может, по мобиле мультики?..
Ему просто хотелось посмотреть. Всего секунду...
Дети быстро растут, и даже на объедках и отбросах он очень скоро возмужает.
***
Спасибо вам, дорогие вы мои россияне! Спасибо, за то что верите до сих пор в добрых батюшек-царей, не желая видеть, не собираясь замечать ничего. И отдельное спасибо дорогим нашим обывателям-москвичам, за то, что в 93-м, когда началась заваруха, не пошли к Чёрному Дому, не отстояли. Спасибо за то, что слонялись по убогим своим Арбатам, пока каратели-спецназовцы людей расстреливали, спасибо за то, что сидели в своих жалких квартирках и радуясь целостности и здоровью собственных тушек, повернули жирные хари к телевизорам, посмеивались над теми, которые "дураки, попёрлись туда". Спасибо вам и за то, что моей семье бежать пришлось из одной южной национальной республики. А те сотни тысяч, кому не удалось спастись, они вас поблагодарят, когда вы сдохнете. Ну, суки, издыхать будете - буду радоваться. Буду радоваться уже через пару лет!..
18-21 ноября 2008 года.
P.S. Некоторое время назад я узнал, что в одном подмосковном городке пропали двое семилетних детей. За несколько дней до этого исчезла девушка. Но об этом - в следующей статье, которую я постараюсь написать к середине следующей недели.