# блаженный подонок

Андрей Алексеевич Калий

Случайные встречи, случайные связи Случайный стакан недопитой тоски Случайная жизнь, случайная радость Случайная пуля, случайный порыв. Все в мире случайно, расписание нету, Дорога, тревога, радость, печаль. Недокуренную сигарету Случайно берут впопыхах. Я люблю подмосковную осень. Особенно раннее октябрьское утро: легкая туманная дымка прозрачным шлейфом спускается откуда-то с неба и мягко стелется по зелено-коричневой траве лесных просек и полян, раскрашенный яркими красками осени пестрый ковер из листьев не так сильно слепит глаза кричащими красками, в рубиновых переливах лучей восходящего солнца серебрится легкая паутинка. В лесу стоит такая глубокая тишина, что стоит наступить ногой на сухую ветку, то хруст разнесется далеко-далеко. К станции я обычно ездил на маршрутке. Обленился. Понятное дело, что с восьми утра и нечего думать ехать своей машиной в Москву. Отстоишь в пробке больше часа, опять же на работу опоздаешь, а подниматься чуть свет для того чтобы проскочить все пробки, лениво. В электричке ехать тоже не сахар, но, все же, лучше плохо ехать, чем хорошо стоять. Ну, подумаешь потерпеть полчаса в вагонной давке, зато все новости услышишь. Грешным делом можно и с милой девушкой познакомиться. Когда живешь бобылем, то возвышенный момент знакомства с представительницами противоположного пола становится уже такой же обыденностью, как приготовление на завтрак овсяной каши. Покажите мне такого человека, который спросонья, почесывая шею, шлепает в трусах на кухню, чтобы засыпать три столовых ложки овсянки в кастрюлю с кипяченой водой, и при этом испытать возвышенные чувства. Овсяная каша и поэзия понятия диаметрально противоположные. В это утро я решил пройтись пешком к станции. Узкая тропинка весело петляла по лесу. Я шел и наслаждался осенью: вдыхал ее запах, как мальчишка, то радовался ее ярким краскам, то задумывался над каким-нибудь пустячным вопросом. Согласитесь, ведь по утрам в голову всегда лезет всякая бесхитростная глупость. Я тихо насвистывал под нос какую-то мелодию и, шаркая по влажной листве ногами, неторопливо шел к станции. Деревья уже сбросили с себя большую часть листвы и поэтому можно было неплохо рассмотреть платформу. Она уже кишела словно муравейник, торопящимися на работу людьми. Я с грустью подумал, что через несколько минут, и я вольюсь в эту пеструю, но безликую массу и стану как они, обычным пассажиром зеленой электрички. Он пришла точно по расписанию и выплюнула из вагонов часть людской массы, чтобы поглотить другую часть, потом ухнуть, протрещать динамиками и ехать дальше. В вагон меня буквально внесли. Сначала я старался трепыхаться, пытался быть вежливым, куда там. Инстинкт попадания в вагон уже захлестнул толпу, и она ничего и никого не замечала, а только двигалась вперед: задние напирали, первые ломали сопротивление тех пассажиров, что гуртились в вагоне. С горем пополам я сумел протиснуться к окошку и словно цапля стоял на одной ноге. Справа, слева и сзади меня крепко подпирали мои собратья-пассажиры. Не обращая внимания на короткие перебранки полусонных граждан, я уставился в окно. Перед моими глазами проплывали чудесные пейзажи осеннего леса. Как-то само собой вспомнился отрывок из стихотворения Пушкина: "Унылая пора, очей очарованья, приятна мне твоя прощальная краса, люблю я пышное природы увяданье, в багрец и золото, одетые леса". Кажется, я стал читать его негромко вслух, потому что стоявшая рядом со мною бабуля сделала мне замечание: - Что это вы мне на ухо бубните. Чай не в теятре, а в электричке едите, - раздраженно прошамкала она. Я не стал вступать в дискуссию. Так и проехал я свой получасовой маршрут, молча созерцая осенние красоты. После станции "Фили" в вагоне стало намного просторнее. Основная масса жаждущих попасть на свои рабочие места клокочущим потоком потекла по перрону, чтобы через несколько минут влиться в другой людской поток, бурлящий в метро. Я вздохнул, присел на первое освободившееся сидения и с наслаждением вытянул затекшие от неудобного стояния ноги. Едва я уселся, как сзади меня легонько хлопнули по плечу. Я обернулся. На соседнем сидении сидел сослуживец. Легкая улыбка скользила по его лицу. Мы поздоровались по-приятельски. Тоже удивительная странность: ездим на работу, и домой по одному и тому же маршруту, но встречаемся в электричке крайне редко. Хотя я не особо люблю общество сослуживцев после 18.00. Снова обыденные разговоры о службе, о несправедливом начальстве, о ничего не понимающих руководителях и т.д. Знаете, этого всего с лихвой хватает и на работе. Я состроил приветливое выражения лица. Поинтересовался, как у него дела что нового в его жизни. Наша беседа была очень скоротечна. Чтобы ответить на дежурные вопросы всегда хватает двух-трех минут. Естественно, после приветствия мы замолчали и ехали до нашей станции в молчании. Лишь когда вышли на перрон, он вдруг придержал меня за рукав кожаной куртки и спросил: - Послушай, ты ведь знал Петра Каравая? - Да, было дело. Снимали комнаты у одной женщины, когда я еще

ЧЕРВОННЫЕ ОКОВЫ

посвящается Светлане Гущиной

Случайные встречи, случайные связи

Случайный стакан недопитой тоски

Случайная жизнь, случайная радость

Случайная пуля, случайный порыв.

Все в мире случайно, расписание нету,

Дорога, тревога, радость, печаль.

Недокуренную сигарету

Случайно берут впопыхах.


Я люблю подмосковную осень. Особенно раннее октябрьское утро: легкая туманная дымка прозрачным шлейфом спускается откуда-то с неба и мягко стелется по зелено-коричневой траве лесных просек и полян, раскрашенный яркими красками осени пестрый ковер из листьев не так сильно слепит глаза кричащими красками, в рубиновых переливах лучей восходящего солнца серебрится легкая паутинка. В лесу стоит такая глубокая тишина, что стоит наступить ногой на сухую ветку, то хруст разнесется далеко-далеко. К станции я обычно ездил на маршрутке. Обленился. Понятное дело, что с восьми утра и нечего думать ехать своей машиной в Москву. Отстоишь в пробке больше часа, опять же на работу опоздаешь, а подниматься чуть свет для того чтобы проскочить все пробки, лениво. В электричке ехать тоже не сахар, но, все же, лучше плохо ехать, чем хорошо стоять. Ну, подумаешь потерпеть полчаса в вагонной давке, зато все новости услышишь. Грешным делом можно и с милой девушкой познакомиться. Когда живешь бобылем, то возвышенный момент знакомства с представительницами противоположного пола становится уже такой же обыденностью, как приготовление на завтрак овсяной каши. Покажите мне такого человека, который спросонья, почесывая шею, шлепает в трусах на кухню, чтобы засыпать три столовых ложки овсянки в кастрюлю с кипяченой водой, и при этом испытать возвышенные чувства. Овсяная каша и поэзия понятия диаметрально противоположные.

В это утро я решил пройтись пешком к станции. Узкая тропинка весело петляла по лесу. Я шел и наслаждался осенью: вдыхал ее запах, как мальчишка, то радовался ее ярким краскам, то задумывался над каким-нибудь пустячным вопросом. Согласитесь, ведь по утрам в голову всегда лезет всякая бесхитростная глупость. Я тихо насвистывал под нос какую-то мелодию и, шаркая по влажной листве ногами, неторопливо шел к станции. Деревья уже сбросили с себя большую часть листвы и поэтому можно было неплохо рассмотреть платформу. Она уже кишела словно муравейник, торопящимися на работу людьми. Я с грустью подумал, что через несколько минут, и я вольюсь в эту пеструю, но безликую массу и стану как они, обычным пассажиром зеленой электрички.

Он пришла точно по расписанию и выплюнула из вагонов часть людской массы, чтобы поглотить другую часть, потом ухнуть, протрещать динамиками и ехать дальше.

В вагон меня буквально внесли. Сначала я старался трепыхаться, пытался быть вежливым, куда там. Инстинкт попадания в вагон уже захлестнул толпу, и она ничего и никого не замечала, а только двигалась вперед: задние напирали, первые ломали сопротивление тех пассажиров, что гуртились в вагоне. С горем пополам я сумел протиснуться к окошку и словно цапля стоял на одной ноге. Справа, слева и сзади меня крепко подпирали мои собратья-пассажиры. Не обращая внимания на короткие перебранки полусонных граждан, я уставился в окно. Перед моими глазами проплывали чудесные пейзажи осеннего леса. Как-то само собой вспомнился отрывок из стихотворения Пушкина: "Унылая пора, очей очарованья, приятна мне твоя прощальная краса, люблю я пышное природы увяданье, в багрец и золото, одетые леса". Кажется, я стал читать его негромко вслух, потому что стоявшая рядом со мною бабуля сделала мне замечание:

- Что это вы мне на ухо бубните. Чай не в теятре, а в электричке едите, - раздраженно прошамкала она.

Я не стал вступать в дискуссию. Так и проехал я свой получасовой маршрут, молча созерцая осенние красоты.

После станции "Фили" в вагоне стало намного просторнее. Основная масса жаждущих попасть на свои рабочие места клокочущим потоком потекла по перрону, чтобы через несколько минут влиться в другой людской поток, бурлящий в метро. Я вздохнул, присел на первое освободившееся сидения и с наслаждением вытянул затекшие от неудобного стояния ноги. Едва я уселся, как сзади меня легонько хлопнули по плечу. Я обернулся. На соседнем сидении сидел сослуживец. Легкая улыбка скользила по его лицу. Мы поздоровались по-приятельски. Тоже удивительная странность: ездим на работу, и домой по одному и тому же маршруту, но встречаемся в электричке крайне редко. Хотя я не особо люблю общество сослуживцев после 18.00. Снова обыденные разговоры о службе, о несправедливом начальстве, о ничего не понимающих руководителях и т.д. Знаете, этого всего с лихвой хватает и на работе. Я состроил приветливое выражения лица. Поинтересовался, как у него дела что нового в его жизни. Наша беседа была очень скоротечна. Чтобы ответить на дежурные вопросы всегда хватает двух-трех минут. Естественно, после приветствия мы замолчали и ехали до нашей станции в молчании. Лишь когда вышли на перрон, он вдруг придержал меня за рукав кожаной куртки и спросил:

- Послушай, ты ведь знал Петра Каравая?

- Да, было дело. Снимали комнаты у одной женщины, когда я еще служил в городе К...

- Так вот, вчера мне попалась на глаза удивительная заметка...

- О нем? - я вдруг невольно напряг внимание.

- Да, к сожалению, о нем.

- Почему к сожалению?

- Его больше нет.

- Как? - мы шли неторопливо, но услышав это известие, я совсем остановился.

- Да вот так. Где-то на глухом сибирском полустанке он спас девушку от двух отпетых негодяев...

- Ну и что? - торопил я его с ответом.

- Ее-то спас, а сам погиб. Ножом пырнули.

- Нашли уродов? - не знаю, зачем спросил я.

- Да где же там найдешь. Сибирь.

Я опустил голову на грудь. Машинально запустил правую руку в карман в поисках пачки сигарет, но тут же вспомнил, что уже как три года не курю. Щелкнув пальцами, пошел дальше. Мы неторопливо шли и всю дорогу к офису и молчали. Уже взявшись за ручку входной двери, я обернулся и спросил:

- Коля, а ты откуда его знаешь?

- В командировке был вот и познакомился.

- Ну, у тебя ведь много командировок, ты со многими общаешься, как же ты смог его запомнить?

- Ты знаешь, мне тогда показалось, что такие люди как он уж слишком выраженные индивидуальности. В нем было что-то такое, что никогда не забывается. Я бы сказал какое-то холодное и презренное отношение к собственной жизни и еще взгляд его глаз. Меня тогда поразило, что его глаза не загорались, никогда он смеялся, никогда ему говорили неприятные слова. А взгляд был таким холодным, что казалось, на тебя смотрит не человек, а матерый бирюк. Жуткий взгляд. А еще поразила его легкая циничность к собственной персоне. Я уже тогда для себя отметил: такие люди либо становятся жестокими преступниками, либо героями... в любом случае он был тем индивидом, который способен на серьезный поступок. Такие, как правило, либо добиваются в жизни много, либо плохо заканчивают.

- Да, лучше и не скажешь, - открыв дверь, ответил я приятелю. Потом остановившись в фойе, обернулся к нему,: - Коль, а можно я возьму у тебя эту газету.

- Да, конечно, занесу.

Мы расстались у дверей лифта. Его кабинет находился на первом этаже, мне же надо было еще доехать до шестого этажа. Обычно я ходил пешком, знаете и так работа сидячая, а тут машинально вызвал лифт.

Звонок негромко звякнул, когда кабина лифта остановилась на шестом этаже. Я вышел из нее и, достав по пути из кармана ключи от кабинета, дежурно приветствовал сотрудников своего отдела. Замок в дверях послушно открылся. Войдя в кабинет, я повесил на вешалку куртку, сел за свой рабочий стол и включил компьютер. С утра я планировал закончить один материал, который мучил уже неделю, но известие о смерти Петра так потрясло меня, что я не мог сосредоточиться на работе. Машинально я открыл верхний ящик и обнаружил в нем свою старую курительную трубку и пачку уже окончательно высохшего табаку. Так же машинально я набил трубку. В ящике отыскал коробок спичек и закурил. Первая затяжка крепкого табачного дыма перехватила горло, и я сильно закашлял. Потом, проглотив слюну, сделал затяжку поменьше. У меня в голове все вертелись воспоминания десятилетней давности. Причем, как мне казалось, я много вычеркнул из памяти, забыл, а тут вдруг ярко и отчетливо всплыла вся моя неказистая и скудная на события и блага офицерская молодость.

***

Я уезжал из Москвы... На дворе стоял жаркий август. Солнце так щедро грело город своими лучами, что на проспектах и улицах в полдень от жары виделось легкое марево. Многочисленные торговцы мороженного и прохладительными напитками только и успевали загребать барыши. Многочисленные прохожие торопились укрыться от палящего солнца и раскаленных зданий в тени парков, скверов, у фонтанов и в офисах под прохладой кондиционеров. Казалось, что в своем бегстве от жары они напоминали спешно сдающихся в плен трусливых ополченцев. Я уныло и с какой-то скрытой завистью наблюдал за ними, и вяло шел по перрону к вагону поезда, который через полчаса должен был меня унести в далекий край туманных перспектив. Что меня там ожидало? Я старался не думать над этим прозрачным вопросом. В любом случае я сам выбирал себе профессию и если сейчас струшу и смалодушничаю, то можно сразу плевать себе в душу и презирать себя. Природная гордость не позволяла повернуть назад. Неизвестно почему мне в этот момент вспомнился день перед присягой. Тогда, за день до этого события, ко мне приехал старший брат. Он уже третий год тянул офицерскую лямку и всегда был для меня примером. В тот вечер мы сидели с ним на тактическом поле, и он серьезно спросил меня еще раз, готов ли я связать свою жизнь с военной службой.

- Владислав, еще не поздно отказаться. Завтра ты выйдешь из строя и скажешь, что не будешь принимать присягу. Ведь ты же поступил в университет. Я тебя пойму, а другие...да плевать на них. Сегодня быть офицером далеко не почетно. Давай, решайся. Завтра выходи из строя, и поедем кутить ко мне в Смоленск, - он крепко сжал мое плечо.

Я сидел опустив голову на грудь и молчал. О чем я думал? Не помню. Только вдруг неожиданно я разрыдался. Никогда не плакал, а тут взахлеб. Уткнулся в его плечо и выл, как белуга.

- Ну что ты, брат, успокойся. Решай. Завтра ты либо подпишешь себе приговор к двадцати пяти годам безысходности, либо вернешься к гражданской жизни.

Я ничего не ответил, только упрямо мотал головой из стороны в сторону. Потом глубоко вздохнул и еще всхлипывая, сказал, что нет, не выйду из строя. Брат грустно улыбнулся.

- Я знал, что ты не откажешься. И все же где-то глубоко в душе думал, что мой пример, пример моей полунищенской военной жизни..,- он замолчал, потом добавил: - Зачем отец нас воспитал такими патриотами?

Погруженный в воспоминания я не замечал, как меня за рукав рубашки дергал какой-то малыш.

- Чего тебе, мальчик? - тихо спросил я.

- Мы с мамой едем и у нас сумки тяжелые. Мама всегда говорила, что военные и милиционеры должны помогать всем людям. Помогите нам, пожалуйста, - малыш говорил так серьезно, что я невольно улыбнулся.

- Ну, где ваши неподъемные сумки? - спросил я его.

- Вот, - указал он своим маленьким указательным пальчиком на две объемные спортивные сумки. Рядом с ними стояла очень милая женщина невысокого роста.

Малыш крепко взял меня за руку и от нетерпения потянул меня в сторону сумок. Он так торопился показать маме, что он уже взрослый и смог найти помощь, чтобы погрузить в вагон тяжелый багаж.

- Игорек, как тебе не стыдно приставать к чужому дяде? Что же ты ставишь меня в неудобное положение? - улыбнулась женщина, обнажив белоснежный ряд красивых и ровных зубов.

У нее был слегка пухленькие губы, большие голубые глаза, которые окаймляла бахрома черных длинных густых ресниц. Ее волнистые белоснежные волосы легкой волной спадали на плечи. Ровные тонкие руки, словно выточенные из слоновой кости, казались совершенно не естественными, но очень привлекательными. Я на несколько секунд просто остолбенел и залюбовался ею.

- Ну что же ты стоишь? Скоро уже поезд поедет, - торопил меня мальчик.

- Да, да, конечно, извини, - сказал я и торопливо подхватил их сумки.

- Пока ты будешь нести наши вещи, мы покараулим твой чемодан, - твердо сказал малыш.

- Какое у вас купе? - спросил я у женщины.

- Третье, - торопливо ответила она и достала из дамской сумочки билеты.

Проводник, изнуренный жарой, мечтал поскорее плюхнуться в своем купе на полку и включить кондиционер. Он вяло посмотрел на билеты и махнул рукой. Я внес сумки, рассовал их под нижними полками и вышел на перрон.

- Разрешите доложить? Ваше поручение, товарищ Игорь, выполнено. Разрешите заниматься по личному плану? - полушутя полусерьезно отрапортовал я.

Маленький командир, неумело приложив ладонь к козырьку своей кепки, с серьезным видом выслушал мой доклад.

- Разрешаю!

- Слушаюсь! - ответил я.

Наблюдая за нашим рапортом, женщина звонко рассмеялась. У меня невольно дернулись плечи. Ее голос буквально поглощал меня, и в голове мелькнула мысль, что в таких богинь влюбляются сразу и навсегда. Она вытерла выступившие от смеха слезы носовым платочком и спросила меня:

- А вы тоже в этом вагоне едите?

- Да.

- А почему не заходите?

- Успею. Вот покурю и войду.

- Дядя, а разве офицеры курят? Им же не разрешается, - вдруг спросил меня малыш.

- Ну, ведь тут нет гауптвахты, поэтому меня могут только наругать. А так, правда, нельзя.

Они вошли в вагон, а я достал сигарету и закурил. Сделав глубокую затяжку, я поправил на голове фуражку и вытер капли пота со лба. Рядом со мной прошли две женщины.

- Счастливые люди, едут к морю из этого пекла. Господи, когда же мой дражайший супруг вырвется из плена своей работы и тоже увезет нас куда-нибудь, где плещет море, и нет кухонной плиты, - говорила одна другой.

"Счастливые...глупые бабы. Да я бы сейчас все отдал, только чтобы остаться в Москве. Хотя, что мне в ней? Военные здесь не служат, а так, приходят на службу, как на променад. Жилья нет. работают на двух-трех работах. Ни во что, и ни в кого не верят. Но почему же мне так трудно уезжать из столицы? Наверное, потому, что здесь прошли самые трудные, но в тоже время самые лучшие веселые годы юности. Два года нас смешивали с навозом, чтобы потом в течении трех курсов из окончательно свихнувшихся на уставе и нарядах, вылепить из бесформенного гражданского существа офицера. Получается, что каждый год нас чистили, чистили, чистили, чтобы в один прекрасный день просто одним легким движением, словно скульптор резцом, убрать все огрехи и выпустить нас новенькими и яркими, как новые патроны с конвейера".

- Ну что лейтенант, давай билет и заходи в вагон. Осталось пять минут до отправления, - вернул меня в реальность проводник.

Я полез в нагрудный карман белой рубашки и достал скомканный рыжий билет.

- Третье купе, проходи, - промычал проводник.

- У тебя пиво холодное есть?

- Да, как только тронемся, я тебе принесу. Повезло же тебе, лейтенант, - возвращая мне билет, улыбнулся проводник.

- С чего это вдруг? Сам-то, небось, в Москве живешь? А меня в Тмутаракань родина сослала.

- Причем тут Москва...эх, мне бы вместо тебя в том купе ехать, - смеясь, ответил на мой вопрос проводник.

Я не дослушал его ответ. Вошел в вагон. Здесь было прохладнее, чем на перроне. Медленно продвигаясь по узкому коридору, я рассеяно наблюдал, как пассажиры начинали уже стелить постели, готовясь приятно провести время в пути. У кого-то на столах лежали продукты и напитки.

Отсчитав два купе, я дернул ручку двери с табличкой "III" и просто замер на пороге от неожиданности. На нижней полке у окна сидела женщина, которая в считанные секунды воспалила своей внешностью мой больной с выпускного похмелья мозг.

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить, - обратился ко мне мальчуган.

- Разрешаю!

Он немного замялся, потом уже не так громко сказал: - Ну, мама мне постелила в низу, а я хочу на верхнюю полку. Вот так вот...

Он смутился и недоговорил.

- Ну, если хочешь, то разрешаю.

- Ура!!! - крикнул от восторга мальчишка и словно маленькая обезьянка вскарабкался на верхнюю полку.

- Ну, ты дай мне постель тебе там постелить что ли, - сказала женщина и вышла в проем между полками.

Я стоял как истукан там же в проеме. Потом опомнился и, подняв свой чемодан с нехитрыми пожитками, закинул его наверх. Справившись с ним, повернулся. В это время вагон дернулся и, потеряв равновесие, женщина прижалась ко мне. Это было так неожиданно, что я просто опешил. Мои руки невольно сомкнулись у нее за спиной. Ее губы были так близко, что удержаться и не поцеловать их, было нельзя. Сквозь тонкую ткань легкого летнего платья я почувствовал, как сильно стучится ее сердечко. Мое же не просто стучало, а вырывалось из груди. Ее легкое дыхание коснулось моего лица, и я едва не прижался своими губами к ее. Вовремя спохватился. "Что же я делаю? Здесь же ее ребенок", - пронзила мой мозг мысль. Она как электрошокер, мгновенно вывела меня из глупого состояния.

- Простите, пожалуйста, я... - не смог я закончить фразу. Смутился.

Она стдливо опустила глаза и сказала:

- Это вы простите меня, - потом подняла глаза и тихо сказала. - А вам очень идет военная форма. Вы как мальчишка с картинки. Белая рубашка, белые погоны, такое ощущение, что вы сегодня женитесь.

- Да, уже расписался, - ответил я. - На всю жизнь в супруги взял военную службу.

- А я-то думала, что вы и вправду женаты, - засмеялась она.

- Нет. Я одинок как Робинзон.

- Так впору обзаводиться Пятнице?

- Когда Пятниц раздавали, мне не хватило, - улыбнулся я ей в ответ. - Вы будете переодеваться?

- Да, - спохватилась женщина.

- Тогда я выйду.

Я вышел в коридор. Наверное взгляд у меня был таким же ошалевшим, как у кота, которого мальчишки решили искупать в реке. Потому что подошедший ко мне проводник, долго изучал мою физиономию.

- Что, не получилось? - наконец спросил он.

- Что не получилось? - переспросил я его.

- Ну, у тебя лицо такое красное, как будто тебе пощечин надавали.

- Ах, ты об этом, нет. Кстати, где пиво?

- Пойдем ко мне в купе, посидим, покалякаем. До Смоленска еще шесть часов пилить, так, что времени хватит.

Мы пили пиво с проводником. Оно было холодное приятное и быстро утоляло жажду. Тихо шелестел кондиционер, мерно стучали колеса вагона, за окном мелькали леса, поля, речушки, полуразваленные и полузаброшенные деревни, уныло чернели остатки некогда больших хозяйских построек. Одним словом современный пейзаж начала нового двадцать первого века. Я ехал в никуда. Мне было и грустно, и в то же время весело.

В Смоленск приехали под вечер. На перроне меня ждал старший брат. Мы обнялись. Покурили, поговорили. Ну что можно успеть сказать за десять минут? И много и ничего. Едва проводник попросил меня войти в вагон, я крепко обнял брата, потом, не оглядываясь, запрыгнул в уже движущийся вагон и снова пошел пить пиво с проводником.

***

Дверь кабинета скрипнула и я резко поднял голову. Трубка погасла. На пороге кабинета стоял Николай. Он держал в руках газету.

- Вот. Нашел.

- Спасибо, Коля.

Но Николай не уходил.

- Что-то еще? - тихо спросил я.

Николай, словно вор-домушник острожным цепким взглядом оглядел мой кабинет, потом выглянул в коридор и тихо, на цыпочках подошел к моему рабочему столу. Выражение лица его было таким загадочным, как у революционера-подпольщика. Он склонился надо мной и прошептал:

- У тебя есть чем закусить?

- Не понял? - недоуменно спросил я его.

- Ну, закусь какой-нибудь есть? Я тут немного коньяку принес. Помянем нашего общего знакомого?

- Ах, да. Извини. Что-то я сильно углубился в воспоминания, - сказал я и встал из-за стола. Пошарив в карманах куртки, нашел ключи от кабинета. Потом запер дверь и подошел к столу. В нижнем ящике нашел две рюмки и блюдце с практически засохшим лимоном.

- Прости, но другой закуски нет.

- Ерунда. Сойдет. Разве двум старым воякам нужны деликатесы? - виновато улыбаясь, пошутил он.

Я включил чайник, взял с журнального столика две чашки, банку растворимого кофе.

- Ну, придется пить без сахара, - сказал я, поставив все это на стол.

- Ерунда. Что ты извиняешься. Ты все равно богаче меня. У меня сотрудники дуют кофе, как воду. Не успеваем покупать, - отвечал он.

Не спеша Николай откупорил бутылку и наполнил рюмки коньяком. Молча не чекаясь мы выпили. Подождали, когда коньяк попадет в желудок, потом взяли по засохшей лимонной дольке. Николай снова разлил коньяк по рюмкам.

- Ну, пусть земля ему будет пухом. А герой он или негодяй, это не нам решать. Там другой суд. Не подвластный нашему пониманию, - он опрокинул рюмку.

Я тоже выпил. Помолчали. Вскипевший чайник требовательно щелкнул клавишей, и я сделал кофе. Пока я колдовал над чашками, Николай достал из кармана сигареты и зажигалку.

- Не возражаешь?

- Кури. Дай мне тоже сигарету, - попросил я, пододвигая к нему тяжелую хрустальную пепельницу.

- А как ты с ним познакомился? - полюбопытствовал он.

- Коль, я газету заберу...на память, ты не против.

- Нет, конечно, забирай. Так как вы столкнулись?

- Банально просто. Снимали комнаты у одной женщины, - я замолчал. - Да уж, было житье-бытье, даже не верится, что это все происходило в моей жизни...У тебя время есть чтобы послушать?

- Вагон. Все сделали.

- Тогда слушай. В поезде я познакомился с одной женщиной. Сам понимаешь, дорога, поезд, обычные разговоры. То да се, вот она и дала телефонный номер своей знакомой, которая сдавала комнату. Как я и ожидал, на мой вопрос о служебном жилье замполит части только удивлено поднял брови и сказал, что лейтенанту не следует задавать такие глупые вопросы ему, генералу. И добавил, сволочь носатая, мол, в городе полно незамужних теток, так что жилье с комфортом, в смысле с женщиной, найти не проблема. Видишь, никого не волновали мои светлые душевные порывы. Я едва успел написать все необходимые рапорта, как меня вызывал начальник и говорит, что меня уже в несли в план на выход в море. Представляешь, на десять суток. Потом меня сгрузят на берег возле одной из застав, и я должен буду объехать все пограничные подразделения сначала одного отряда, затем другого. Это называлось - ввод в должность. Я прикинул в уме, что меня не будет где-то около месяца. Попросил полковника выехать утром следующего дня. Он только удивленно поднял брови и ответил, что никто из-за одного сумасбродного лейтенанта выход в море задерживать не будет, поэтому у меня есть время до 17.00, чтобы решить все свои проблемы, то есть найти жилье. Выход в море в 20.00.

Я позвонил по данному мне телефону. Хозяйка сказала, что она уже в курсе и ждет меня.

Жестоко матерясь про себя я потащился на квартиру. Бросил в отведенную мне комнату свои нехитрые пожитки, отдал деньги за два месяца вперед хозяйке, сменил парадный мундир на повседневную форму и, сказав, что буду через месяц, полетел снова в штаб части.

***