Калий Андрей Алексеевич: другие произведения.

сапоги или без вины виноватые или курсантские байки прошлого столетия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    веселая и голодная жизнь середины 90х годов рождала в наших тщедушных тельцах здоровый дух борьбы и укреплялось в сознание понятие, что без юмора и смеха в такой жизни можно сойти с ума.


  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Андрей ВЛАСЕНКО

САПОГИ или БЕЗ ВИНЫ, ВИНОВАТЫЕ

(курсантские байки, о веселом времени девяностых годов прошлого столетия)

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   "УРА!" (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
   - Товарищ курсант, как вы должны приветствовать министра обороны? - строго спрашивал начальник курса самого тихого и незаметного из всей нашей серо-зеленно-суконной банды Леху Сутанова. - Ну, ну, не пугайтесь и не делайте вид, что встретили в лице генерала армии марсианина?
   - Я, я, я, - Леха на минуту задумался, - я, - набрав в легкие воздуха, а в душу храбрости, - я крикну "УРА!", - выпалил Сутанов.
   - Идиот, - резюмировал начальник курса. - Какое "ура", надо представиться и доложить чем ты занимаешься. Понял?
   - Понял. А если я в тот момент ничем не занимаюсь? - попытался уточнить Леха.
   - Вдвойне дурак. Так, старшина на три дня спрячь его куда-нибудь, а то по закону подлости он министру и попадется, - сказал начальник курса.
   И так мы ждали к себе на курс министра обороны. Мы его так усиленно ждали, как не ждут повзрослевшие дети заблудшего отца, как не ждут заброшенные на необитаемый остров бедные пассажиры спасительный парус. За неделю покрасили все сортиры на курсе и запретили нам туда ходить. Оправляетесь, мол, где найдете, а в туалет ни ногой. Мучились мы мучались, но выход нашли. Оккупировали туалет батальона обеспечения через плац. Бойцы повозмущались, но, видя, что нас в три раза больше чем их, притихли.
   И вот настал тот главный и долгожданный день - к обеду министр должен был ступить на паркет нашей казармы. С утра всех нарядили в парадную форму, выдали все, что можно было выдать, приготовили шикарный обед и строго-настрого наказали, чтоб никто не смел, показаться в радиусе ста метров от министра. Да, назначили лучших курсантов, ну тех, кто ближе всех к начальству, чтобы они приветствовали министра и не задавали глупых вопросов. К полудню вой министерской мигалки распугал всех котов, которые жили на мусорке, курсантов и офицеров. Начальник факультета и вся подфакультетская свора, сглатывая горькую слюну и потея от волнения, застыв, ждала заветного рукопожатия.
   Министерский "мерс" лихо оттормозился на середине плаца. Из машины вышло его высочество министр, весь расшитый золотом и увешанный наградными колодками. Высочество так сияло, что казалось, солнце на небе померкло от зависти. Он сделал пару шагов по плацу, потом что-то шепнул своему помощнику и остался один. Картина была потрясающая: пустой плац, тишина, черный "мерс" мигал синим бланшем мигалки и сияющий генерал. Но тут случился конфуз. В это время по плацу топал в солдатский сортир Леха. Он думал о чем-то важном, поэтому смотрел под ноги, а когда поднял голову, то увидел, что стоит один на один с его высочеством министром обороны. В это время вся звездная факультетская банда просто ошалела от такого поворота. Это не было запланировано. У начфака началась мелкая дрожь в коленях, и заскрежетали зубы. Он стрелял глазами по сторонам, надеясь найти нашего начальника курса. Напрасно, он тоже был стреляный воробей, еще раньше заметил Леху на плацу и быстренько ретировался из группы встречающих. А между тем на плацу разыгрывалась интересная пьеса.
   Сначала Леха хотел дать деру, но понял, что опоздал и корявым строевым шагом, шлепая ботинками на два размера больше, хотел пройти мимо. Но министр решил по-другому и захотел побывать в роли заботливого отца-генерала.
   - Ты куда направляешься, сынок?
   - В сортир, товарищ генерал, - бойко ответил Леха.
   - А, что, в вашей казарме нет?
   - Есть, только сказали, чтобы мы до вашего приезда туда не ходили.
   - Почему?
   - Не знаю.
   - Понятно, а как жизнь тут у вас?
   - Весело. Только кормят плохо.
   - Ну, в стране положение непростое, нужно потерпеть немного.
   - Так точно, только овес пусть хоть варят, а не парят, а то от него желудок пухнет, а толку нет никакого. И мяса нет, только жир да сало, и в бане белье сырое дают.
   - Хм, - промычал министр, - ну с обмундированием как?
   - Нормально.
   - А что же у тебя ботинки не по размеру?
   - Старшина сказал, что так я больше похож на страшный сон американского бойца. А воин, должен внушать противнику страх не только своей смелостью, но и внешним видом, - докладывал Леха и тут он пукнул, и очень громко.
   - Что сильно прижало? - поинтересовался министр.
   - Очень, - откровенно ответил Леха.
   - Ну, иди.
   Леха, понял, что случился конфуз, и чтобы загладить его во все горло заорал: "Ура!". Зомбированные сценой на плацу факультетские начальники тоже в один голос заорали: "Ура!".
   - Молодцы, бодро отвечаете, вижу, что у вас все хорошо! - проорал им с плаца министр, потом быстро плюхнулся в "мерс", который, мигнув мигалкой, смылся с плаца.
   После этого случая, Леху трахали все начальники в течение месяца. А он только молчал и удивленно глазами моргал. Так до выпуска и моргал.
   ***
   Конечно, все это смешно. Я потратил почти десять лет, собирая эти байки в кают-компаниях военных кораблей, на пограничных заставах, в командировках, одним словом везде, где бы мне ни пришлось оставить свой бледный след. Вообще, военная жизнь это один сплошной анекдот со слезами на глазах. Если бы не смеялись, давно бы уже свихнулись от безденежья, безквартирья и т.д. Поэтому наша армия и еще жива, и еще может дать отпор. А ты, дорогой читатель, пролистывая эти военные анекдоты улыбайся, даже можешь без опаски посмеяться. Тебе за это ничего не будет. Еще герой Олега Янковского барон Мюнхгаузен сказал, что смех продлевает жизнь тому, кто смеется. Ну а тому, кто острит, укорачивает. Только тебе, мой читающий друг, это не грозит.
  
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРОГО ПО РАСПОРЯДКУ
  
   КУР-КУР-КУРСАНТСКАЯ ШИНЕЛЬ
   - Это что на вас надето, товарищ младший сержант? - замначальника факультета, сдвинув брови, сурово спросил меня, оглядев с ног до головы.
   -Шинель. Товарищ, полковник, - ответил я.
   - Это шинель? Нет, товарищ младший сержант, это накидка из шкуры мамонта. Вы, в каком музее ее добыли, а? Она же у вас поросла волосами так, как будто вы ее специально носили в клинику для наращивания волос.
   Я оглядел свою шинель. Вроде бы выглажена, снизу бахромы нет, погоны чистые.
   - Не понимаю, товарищ полковник, - немного робко ответил я.
   - Не понимаешь..? Начальник курса, объясните вашему командиру отделения, что ему нужно сделать.
   Тело батьки воеводы выросло передо мною, словно сивка-бурка и закрыло своей мощью солнце. Я немного поежился от предстоящего душевного разговора, даже вжал в плечи голову.
   - Товарищ младший сержант, - начал свою заутреннею мой любимый начальник курса. - Это кто же вам так удружил? Где вы достали такой раритетный экземпляр? Скажите, эта не та шинель, в которой вышагивали чудо-богатыри господина Суворова?
   - Нет, - ответил я, - такую выдали на складе.
   - Выдали значить, а зачем вам глаза, вы, что не видели, что вам всучили?
   - Но кроме этой шинели моего размера не нашлось.
   - Тогда.., побрить ее и завтра с утра представить мне.
   Все я видел в своей жизни, но чтобы брить шинель, такого еще не было. Делать нечего, вечером я намочил ее, взял одноразовый станок, измазал шинель пеной для бритья и приступил к цирюльным работам. Ближе к полуночи я ее выбрил и повесил сушиться. Но что-то мне подсказывало, что так просто это бритьё мне не пройдет.
   Когда я утром увидел, во что превратилась моя шинель, то пришел в ужас. Она была от воротника до низа в каких-то беловатых подтеках, да еще и вся скукожилась. Надел я ее и настроение мое испортилось еще больше. Шинель стала короче и в рукавах и по длине. Вид у меня был, как у сбежавшего из плена солдата. Хорошо, что построение из-за большого мороза на плацу отменили. Я с облегчением вздохнул.
   Занятия прошли нормально, я уже практически забыл о приказе начальника курса, как после обеда он вызвал меня в канцелярию.
   - Ну, показывай свою кутузовскую шинель.
   Я понял, что просто так мне сегодня не выпутаться. Делать было нечего, приходилось нести свой крест. С кислой миной на лице, я втиснул свое тело в то, что когда-то называлось шинелью и, пряча глаза, зашел в канцелярию. Когда начальник курса увидел меня, чуть со стула не грохнулся. Потом он громко смеялся, да так, что на глазах у него выступили слезы.
   - Ты что, - немного успокоившись, спросил он, - в атаке захватил ее? Ничего путного не нашлось? Ты себя в зеркало видел?
   - Так точно.
   - Ну и как?
   - Уродливо.
   - Значить так, за то, что рассмешил спасибо, но за порчу обмундирования, два наряда по курсу. И еще, даю неделю, чтобы ты нашел себе нормальную шинель.
   - А где?
   - Ты что маленький? Ты целый командир отделения и уже полгода как курсант. Включай соображаловку.
   Наряды я честно отходил, но вот что делать было с шинелью, тут проблема посерьезнее? И тут мне несказанно повезло. В каптерке у приятеля я нашел новую шинель. Она была гладкая, красивая, офицерская из классного сукна, но вот беда, на два размера больше моего. А безрыбье и рак рыба, поэтому делать было нечего, я ее забрал. Отчистил ее от пыли, пришил погоны, выгладил, и на первый взгляд она показалась мне ничего.
   ...На построение я вышел в новой шинели. Она была мне до пят, и я больше напоминал кавалериста, нежели курсанта военного университета. Конечно, в этом был какой-то шарм, я бы даже сказал традиции, что ли советского курсанства. Но мою находчивость снова не оценили.
   - Товарищ младший сержант, вы, что украли из музея шинель товарища Буденного? А может вы еще служили в его Первой конной? Скажите, сколько вам лет? - любопытствовал заместитель начальника факультета.
   - Двадцать товарищ полковник.
   - А, я и забыл, вы же у нас с Кубани, казак кубанский, небось, и верхом на лошади скакать умеете? - продолжал издеваться полковник.
   - Так точно, умею, только не на лошади, а на коне, - поправил я его.
   Лучше бы я этого не говорил. Замначфака не оценил мой бравый ответ, а покраснел от злости и сказал:
   - Значит так, либо ты завтра представляешь мне своего коня, припаркованного у курилки, либо меняешь шинель на нормальную, либо я из тебя самого коня сделаю, лихого московского скакуна.
   Подошедший начальник курса оказался еще щедрее на обещания. Он сказал, что определит меня конюхом в кавалерийский полк, так как я не хочу быть курсантом военного университета. И еще добавил, что пока я не приведу в порядок шинель, в увольнение я выйду только после выпуска. Суровая кара, оказаться пять лет в заточении в казарме меня не прельщала. Ладно, был бы я Эдмуном Дантесом, можно было еще надеяться на встречу с аббатом Фария, но этого быть в принципе не могло. Хоть и жил в нашей казарме лет двести назад князь Трубецкой.
   - Сейчас же поднимайтесь наверх и ждите меня, - скомандовал начальник курса.
   Я обреченно поплелся наверх в казарму, размышляя над превратностями курсантской судьбы. Ну, где я возьму им лошадь? Легче уж шинель найти. Только я об этом подумал, как в расположении увидал новую офицерскую шинель. Глаза мои засветились от счастья. Лежит, никто не берет, значить ничья. Примерил ее, как раз по росту. Схватил в охапку и быстро спрятал под матрас своей кровати. От счастья мои глаза светились как кремлевские звезды. Я готов был прыгать и смеяться от счастья. Пока я радовался своей нечаянной находке, как в казарму вошел начальник курса.
   - Ну, заходи ко мне в канцелярию, командир эскадрона, - съязвил он.
   Я, уже не пряча глаза в пол, а с высоко поднятой головой и твердым шагом вошел в кабинет начальника курса.
   - Значить так, если к вечеру у тебя не будет нормальной шинели, я тебя.., - дальше он не закончил свою фразу, но и так было понятно, что он меня, а не я его.
   - Товарищ капитан, разрешите занятия пропустить и заняться шинелью?
   - Ну-ну, разрешаю, только помни, если не выполнишь приказ к вечеру, я тебя в шинель петровских времен одену, и буду показывать за деньги на плацу. А еще сформирую для тебя потешное отделение, чтобы потешали весь факультет, понял?
   "Да понял, понял, - мелькало у меня в голове, - выполню я ваш приказ". Я вышел из канцелярии вздохнул полной грудью, взял у приятеля-каптера ключи и заперся в каптерке один на один с новой шинелью. Я пять раз ее примерял. Она была словно сшита по мне. И не так как у других, с непонятной войлочной подкладкой внутри, а подбита ватой и, стало быть, теплее, чем у других. С каким наслаждением я пришивал на нее погоны, гладил утюгом. В конце концов, еще раз посмотрел на себя в зеркало и уже хотел, было выходить из своей пошивочной мастерской, как вдруг меня торкнула одна мысль: "А вдруг у нее есть хозяин и я кого-то просто подставил? Но если она кого-то из курсантов, то на ней обязательно должно быть клеймо, ибо курсант без бирки, как...". Я внимательно осмотрел свое приобретение. Нет, клейма на шинели не было. Я вздохнул с облегчением. Тут же в каптерке нашел хлорку и вывел на внутренней стороне полы номер своего военного билета. Все, теперь эта шинель моя, и никто, даже сам президент не сможет забрать ее у меня.
   Я вышел из каптерки, повесил свою новую шинель в шкаф и только собрался уходить, как меня окликнул дежурный по курсу:
   - Андрюха, ты шинель тут на табуретке не видел?
   - Чью?
   - Да замполит факультета оставил свою новую шинель на курсе, торопился на построение.
   - Он тебе об этом говорил?
   - Нет, никому не сказал.
   - Значит теперь она моя.
   - Ты че, шинель замполита увел? Ну, ты даешь, - пришел в восторг дежурный по курсу. - Ну, ты даешь? А как он узнает?
   - Не, не узнает, я на ней свою бирку хлоркой нарисовал.
   Мы весло смеялись над тем, что сделали бяку замполиту, потому что редкостней рептилии на нашем факультете не было. Он всегда говорил, что его работа, быть ближе к курсантам и радеть о них, яко о своих детях, а на самом деле эта сволочь только доставляла нам массу проблем и неприятностей. То на концерт казахской народной музыки нас потащит, то еще на демонстрацию народного творчества одного из северных племен нашей страны. А то и вообще, в воскресенье устроит политинформацию с утра и до обеда и все увольнение коту под хвост. Одним словом, сволочь была еще та.
   Мы бы еще долго смеялись, если бы на курс не вплыло замполитское тело. На лице у него была озабоченность и грусть.
   - Дежурный по курсу, я тут шинель оставлял, ты не видел?
   - Никак нет, - едва сдерживая улыбку, отрапортовал сержант.
   - Точно?
   - Так точно.
   - Странно, я же помню, что здесь ее оставил. Полтергейст какой-то. Но я с вами разберусь. Гопники какие-то, а не курсанты, шинель нельзя оставить, - ругаясь, сказал он, уходя из расположения.
   ***
   На следующем строевом смотре я светился, как именинник. Еще бы, на мне была прекрасная, по росту подогнанная офицерская шинель.
   - Вижу, что мои слова дошли до вас, товарищ младший сержант, - сказал начальник курса. - Вот объясните мне, почему вас пока не натянешь, вы не шевелитесь? Неужели сразу нельзя было добыть такую шинель и не быть клоуном на плацу?
   Я промолчал. А в это время между шеренгами ходил замполит и внимательно высматривал свою шинель. Задумчивый и чем-то озадаченный он подошел и ко мне.
   - Странно, - промямлил он. - Странно, откуда у вас эта шинель? - спросил он меня.
   - Выдали на складе, товарищ полковник, - четко ответил я, глядя ему честно в глаза.
   - Что-то она смахивает на ту, которую получил я.
   - Никак нет, товарищ полковник, на ней и бирка есть, что она моя.
   - Покажите?
   Я отвернул полу шинели. Замполит долго изучал клеймо, но так ничего и не смог ответить. Так и ушел ни с чем. Едва я перевел дух, как по плацу раздался рык замначфака.
   - Где этот боец Первой конной, а ну иди сынок сюда.
   Я вышел из строя.
   - Я так понимаю, что коня ты не нашел, а казачек?
   - Нет, не нашел, зато шинель новую добыл.
   - Да вижу, ладная шинель. И где же ты ее достал?
   - Друзья со старших курсов помогли.
   - Молодец, хвалю.
   Я стал обратно в строй и уже спокойно достоял строевой смотр. Вот такая история со мной приключилась.
   Теперь, отслужив уже полтора десятка лет, я с улыбкой вспоминаю эту историю. А что же замполит? Да он был такой пройдохой, что выклянчил себе еще одну. Так что с него не убыло.
  
   УНИКУМ
   Все началось со следов, оставля-емых курсантами на стенах учебно-го корпуса. Вы ради интереса возьмите и проведите подошвой ар-мейского сапога по стене. Что оста-нется? Правильно, черная полоса. Вот с этих самых следов и началась наша история. В общем, следы эти - сущая болезнь всех воинских под-разделений нашей славной армии.
   Если корова, проходя по лугу, может оставить после себя кучу добра, которое с пользой впос-ледствии переработают земля-ные черви, то наш военнослужа-щий не только не может, а просто считает своей обязанностью оста-вить след сапога где-нибудь. Ну, скажем, на стене или паркете. Вот ведь живет у нас в мозгу этот про-клятый червь самолюбия и прямо-таки заставляет оставить отпеча-ток на том месте, где ты побывал. Я, например, всегда клеил фотогра-фии голых женщин. На глупый воп-рос любого начальника: "А это что у вас за порнография висит?" - я бод-ро отвечал: "Картину "Рождение Ве-неры" видели? Так там тоже баба голая нарисована. Однако порногра-фией ее никто не называет, а наобо-рот, считают шедевром живописи".
   Тут спрашивавший зависал, слов-но компьютер, и тщетно пытался уловить мысль, но она где-то заблу-дилась меж его извилин. Признать, что картину он и в глаза никогда не видел, значит, показать себя дура-ком перед подчиненным. Ну, какой командир на это решится? Наоборот, начальник принимал, как правило, важный вид, раздувал щеки, словно морской еж, и говорил следующее: " Дак, эта картина - шедевр, она у нас в Третьяковской галереи висит, а военная казарма - не выставка художеств". И уходил от греха подальше.
   Ах, самолюбие! Как же приятно играть на твоих струнах и показы-вать человеку, что он ни черта не смыслит в элементарных вещах. Но откуда ему, умному, знать, что в Тре-тьяковке находятся полотна только русских художников, а этот шедевр написан каким-то иностран-цем. За эти художества я и получил прозвище "эстета хренового". Хотя до сих пор не знаю, кто же написал вышеупомянутую карти-ну. Но речь пойдет не о ней и даже не о юных художественных дарованиях в курсантских пого-нах, а чуточку о другом, об искусстве местных народных умель-цев".
   Возвращаемся к злосчастным по-лосам. Наша курсантская группа от-вечала за порядок в учебном корпу-се. Как обычно, нам доставались самые гадкие и ответственные объекты для уборки и наведения по-рядка. Но этот участок требовал особого подхода. Главная задача при уборке храма мудрости заключалась в отмывании стен от следов сапог. А они имели такой вредный хими-ческий состав, что если оставляли этот "шедевр народного творчества", то уж стирать замучаешься. Ты можешь пыхтеть, кряхтеть, пус-кать слюни и даже пузыри, елозить по нему тряпкой до отупения, но так и не уберешь его.
   Перефразируя Воланда, скажу пря-мо; "Настоящее искусство не убь-ешь!" Скорее, пальцы от грязи отмо-ешь, чем этот "шедевр" курсантско-го творчества уничтожишь. И вот так каждую субботу перед увольне-нием мы, до боли в спине, корячи-лись в этих коридорах, наводя поря-док и торопясь получить свой драго-ценный пропуск на свободу.
   Всю эту высокоинтеллектуальную работу возглавлял сержант, а с ним работало несколько курсантов "юных дарований". У нас на гумани-тарном факультете вообще все были дарованиями, только не знаю, от ка-кого слова: то ли дарить они могли что-то, то ли их самих подарили на-шей бурсе. Но зато каждый имел по семь пядей во лбу и три в уме. А так, в общем, все были себе на уме.
   Терли мы, терли эти злосчастные полосы, и вдруг одного из нас осени-ла мысль. Она его именно осенила, и, словно Пушкин, этот гений устре-мил свои очи в даль, а затем выдал витиеватую фразу: "А что, если их оттирать бензином?!" Он пошел, при-нес чуточку бензина и показал, как хорошо уничтожаются чужие "про-изведения". При этом его лицо сияло таким блаженством, будто он унич-тожал врага. С этого времени рабо-та наша пошла споро и качественно. У начальства закралась подлая мыс-лишка. "Что-то там не чисто", - ду-мали они, но мешать процессу не ре-шались. Затаились, ждали, а вдруг что-то случится. И накаркали-таки, нехорошие, дышло им в глотку.
   Я же говорил, что у нас все кур-санты - великие таланты, причем во всех областях: искусства, на-уки, житейских вопросов и многого другого.
   Так, жил с нами кур-сант по имени Серега. Он у нас был не просто дарованием, а прямо-таки унику-мом. Только все, к чему прикасались его руки, тут же исчезало, превра-щалось в хлам, отказывалось рабо-тать. И если хотели завалить какую-нибудь работу, так обязательно по-ручали ему. Не везло человеку. Вот есть такие люди на свете, не прет им масть, хоть плачь. Но он не уны-вал. В его угловатой черепушке по-стоянно колобродили мысли, не хва-тало им места в голове, и перли они наружу, словно перфолента из теле-графа.
   У него много было страстей, но вот какую-то, чуть ли не языческую, он имел к огню. Все проверял на го-рение. Подойдет, подожжет, смотрит и улыбается, дескать, горит, класс-но. А что ему не гореть-то, сухому дереву или бумаге, или еще какому-нибудь горючему материалу? Од-нажды в цирке увидал он, как факир пламя изо рта изрыгал, так после этого вообще покой и сон потерял. На него больно было смотреть, о чем-то Серега переживал. После это-го парня совсем отстранили от ра-бот, где что-то могло загореться, и перевели на водные: полы мыть, окна чистить и все другие задания, что связаны были с водой. Слава богу, эта жидкость не горела.
   Но однажды не хватило у нас в группе людей на работу в учебном корпусе, и решили доверить Сереге это ответственное задание. Он как узнал, что ему бензин в руки да-дут, так от радости зарделся. А когда увидал емкость с этим неф-тепродуктом, то вообще потерял-ся: в глазах его запрыгали нехо-рошие огоньки. Что-то он замыш-лял. Старший на объекте судьбу ис-пытывать не решился и стал за Серегой пристально наблюдать. Одна-ко видит, что курсант исправно ра-ботает, никаких буйных признаков не проявляет, сопит от напряжения в две дырочки. Успокоился сержант и ушел. Только лучше бы он этого не делал.
   Как только контроль над ситуаци-ей ослаб, Серега аж засмеялся от счастья и тут же приступил к вы-полнению своего коварного замыс-ла. Но для его осуществления потре-бовался ассистент и зритель, хотя бы в одном лице, чтобы по достоин-ству оценить Серегин талант. Это юное дарование решило продемон-стрировать фокус соседу по объек-ту. "Хочешь, - говорит, - я тебе кое-что покажу?" Тот согласился. "Я на-бираю в рот бензина, потихоньку его выпрыскиваю, а ты поджигаешь струю зажигалкой". Сговорились, уточнили обстановку и начали. Се-рега хлебнул бензинчика, кивнул го-ловой, мол, начали.
   У старшего на объекте чуть эн-ное место в тартарары не прова-лилось, когда он увидал на сте-нах учебного корпуса отблески огня. В памяти он перебрал всех матерей, каких знал, проклял все, на чем свет стоит, и нервно зашеп-тал: "Ну, все . . . уволят, на губу посадят за пожар". Подпрыгивая, словно огонь поджаривал ему зад-нее место, как молодой козлик, он поскакал к месту происшествия. Его взору представилась душераздира-ющая картина. На лице Сереги нежно голубыми отблесками играло пламя. Все присутствующие стояли с испу-ганными лицами, и только глаза ви-новника происшествия светились удовлетворением. Фокус удался. Серегу мало волновали небольшие издержки и погрешности, это можно поправить, зато сам процесс прошел здорово. Всем своим видом он на-поминал кота, которому удалось сло-пать хозяйскую сметану, только не мурлыкал.
   Спустя мгновение сержант пришел в себя. Как в бою, верно, оценил об-становку, схватил тряпку и давай ею елозить по горевшей физиономии. Но вот оказия, тряпка-то была пропи-тана бензином. Пламя с горя-факира сбили, но он вдруг начал дымиться. Тут, недолго думая, окунули Сереги-ну голову в ведерко с водой, на этом спасение "новоявленного мага" ус-пешно завершилось.
   Когда об этом происшествии доложили начальнику курса, тот сначала издал несколько неопре-деленных звуков, нечто между "о" и "е", а потом как захохотал на всю канцелярию, что стекла в ок-нах задрожали. А потом смеялся весь факультет над незадачливым факиром. Его тут же наградили но-вым прозвищем - Дракон.
   Правда, курить он мог теперь толь-ко в присутствии командира отде-ления, и тот ни на шаг не отпускал его от себя. Зато, каким счастливым ходил целую неделю Серега! А тем временем в его голове роились, ко-пошились и бродили новые мысли. "Подумаешь, не вышло с этим, ерун-да. Теперь придумаю еще что-нибудь сногсшибательное", - вероятно, фан-тазировал он. Я же говорил, что из него мысли лезли, словно перфолента из телеграфа. Одним словом, "уни-кум".
  
   ЛЕХА
   Это был просто Леха. Маленький, щупленький, я бы даже сказал плоскенький, то есть, что спереди, что сзади он был совершенно ровным, как будто свежее отструганная доска. На Буратино он не был похож лишь только тем, что носик имел махонький, размером с пуговку, но задранный кончиком к верху. Эта деталь его носа на долгие пять лет стала предметом изощренности ассоциативного мышления наших офицеров. Боже, как только они не называли этот член лица человеческого. Самое пристойное выглядело так - трамплин для мандовошек. "Что это вы, товарищ курсант, трамплин свой чешете. Почешите снизу, где две булочки, ведь ваши мозги именно там находятся. А вы не знали? Ах, вы не знали?! Тогда каким, извиняюсь, половым местом вы думали, когда ползли по стене в самоход, а?" - так наш начальник курса, его тезка, но поколибристей примерно раза в три в росте и раз пять в ширину, по отцовски беседовал с потерявшим от страха разум и чувство самосохранения, Лехой.
   Вообще-то Леху мог обидеть любой. Из-за этого, он научился жить как моллюск и стал извлекать пользу из своего тщедушного тельца.
   При всех неописуемых достоинствах, у него было еще три сверх достоинства. Во-первых, - он занимал мало места. Помню, однажды в увольнении, его родственники куда-то уехали, и ему негде было преткнуться. Ночевать в казарме, из которой только что вырвался пошло, спать в подъезде - не этично. Менты загребут. А я с двумя приятелями снял трехместный номер в гостинице. Деньги ушли почти все, едва наскребли на едьбу. А выпить то тоже хочется. И тут Леха говорит жалобным голосочком: "А с вами можно?" Отчего же нельзя, можно. Ну, Леха от счастья аж порозовел, а то бледен был, как белая петербургская ночь. От такого великодушия с нашей стороны он даже пузырь купил литровый. Сам он пил мало, а нам в самый раз, что бы забыть казарменный бред. Но, говорим, Леха, спать ты будешь на креслах. Он согласился. И еще, добавляем, в гостиницу ты попадешь, только когда стемнеет и то через окно. Ему и это было не помеха. В общем, в одиннадцать ночи, мы уже порядком окосевшие вспомнили про Леху и выглянули в окно. Он стоял и жалобно выл на наше окно. Сцена впечатляющая - одинокий и бездомный пес, никому не нужный в огромном городе. Ну, мы поругали себя и втянули его в номер. Налили первую, затем вторую и вдруг стук в дверь. В щелку я увидел, что это дежурная по этажу. Явно кто-то сдал нас, и теперь эта кудлатая девственница времен хрущевской оттепели, пергаментная кожа, хочет взять нас. Ха, наивная.
   Так,- говорю, - Леха живо в одежный шкаф и закутайся в мою шинель. Ты в ней как раз потеряешься.
   И в правду. Эта прелестница с того советского света обшарила все. Три раза заглядывала в одежный шкаф и не нашла Леху. С тем ушла, качнув целюлитными бедрами. Соблазнить нас хотела мать жеребца Пржевальского. Я порылся в шкафу после ее ухода и нашел Леху спящего стоя. Во парня расперло с холода то. Мы не стали его будить. Так он бедняга и спал - стоя в шкафу. А мы развалили свои упитые тела на широких кроватях.
   А еще Леха мало пил. Его колбасило сразу. Он не успел стакан допить, как уже был пьяным и добрым. А потом Леха сочинял стихи. Про девушек за забором, про теплое море и про еду. У него было одно слабое место. Он очень любил покушать. Все его эмоции занимала еда. Ну, его бедного обделяли за курсантским общим столом. Малый, значить мало ест. Но Леша любил покушать. У него даже кличка была соответствующая "Маленький ротик, блядский животик". Зато он носом чуял, где готовят что-то вкусное и главное на халяву. А все же он был, не заменим. Никто не мог так технично и ловко как он, пролезть в тридцати сантиметровое в диаметре отверстие вытяжного вентилятора.
   - Так что вы делали в половине первого ночи на проспекте, вы засушенное подобие человека? - не унимался начальник.
   - Я... я... я... это... окно мыл, - промямли Леха.
   - Что-о-о, - у начальника курса начал срабатывать рефлекс охоты удава на таракана.
   Дальше в канцелярии было тихо. Вышел Леха оттуда пожеванным и помятым, и только нос его, этот великолепный трамплин стоял в правильном положении - в направлении каптерки. Там в это время старшина курса воровал из моей сумки домашнюю ветчину, а она так яростно пахла чесноком, что устоят просто было не возможно.
   КОРОТКО, НО ВЕРНО
   От безделья и скуки, а так же от серой, с прямыми белыми полосками одеял, жизни мы спасались, как могли. Самым неприхотливым и в тот же момент интересным занятием были попытки найти глубокий смысл в некоторых словах и фразах. Это занятие стимулировало нашу бурную фантазию и позволяло не засохнуть душе от скучных лекций по военному делу. Еще мы вспоминали несуразные речи наших начальников. Самое главное, этим высокоинтеллектуальным делом можно было заниматься, не отрывая свое бренной тело от самой любимой курсантской женщины - военной кровати.
   КУРСАНТ - колоссальная, универсальная рабочая сила абсолютно не желающая трудиться.
   ФИЗО - физическое изнасилование здорового организма.
   1-й курс - приказано выжить;
   2-й курс - без вины виноватые;
   3-й курс - они помнят родину;
   4-й курс - веселые ребята;
   5-й курс - господа офицеры ноги на стол, или их знали только в лицо.
   КМБ - кроткий марш-бросок.
   "Скажем дружно, на хер нужна, нам такая злая служба"
   "Мягко выражаясь, грубо говоря"
   "Все не так уж плохо, все намного хуже"
   "Сюда я больше не ездок, и не ездун и не ездец, последним лагерям - пиз...ц"
   "Нае...и ближнего своего и возрадуйся, ибо он нае...т тебя дважды".
   "Жопа в мыле, яйца в грязи, вы откуда? - Мы из связи"
   "Кто е...тся в дождь и грязь? - Наша доблестная связь".
   "Вся в дерьме и в жопе ветка появилася разведка".
   "Плечи - во, и жопа - во, значит мы из ПВО"
   "Университет борется за звание называться военным"
   Пехотная эмблема: звезда, окаймленная дубовым венком (капуста) - "Сижу в кустах и жду героя"
   "Тебя здесь обзовут неряхой,
   Сотрут достоинство и честь,
   А ты в душе пошлешь всех на х..й,
   И как всегда ответишь - "Есть!".
   "Наша радость от вашего убытия не имеет границ".
   "-Хотели сделать как лучше...
   -А получилось как всегда..?"
   "Пьяный десант - хуже черта, а голодный курсант хуже пьяного десанта".
   "Жизнь в 20 лет прекрасна, если в твоей руке рука девушки, а не приклад автомата".
   ЧПОК - чрезвычайная помощь оголодавшим курсантам.
   Курсанта первых двух курсов еб...т пока он движется, зато потом курсант третьего курса весь год еб...т все, что движется.
   Для курсанта праздник, что для лошади свадьба - голова в цветах, а жопа в мыле.
   Что не отдых, то активный, что не праздник, то спортивный.
   СЛОН - солдат любящий офигительные нагрузки.
   Служи, братан, как я служил, а я нас службу х... ложил.
   Все умные ходят в ногу и строем.
   Мутняк чистой воды.
   Дело ясное, что дело темное.
   Кто здесь не жил - пусть радуется.
   Кто здесь жил - пусть гордится.
   Кто здесь будет жить - пусть вешается!
   "Д,Артаньян и три мушкетера" - наряд по курсу.
   Отпуск - 30 дней, которые потрясли мир.
   Взвод - Али-Баба и сорок разбойников.
   Отбой - я люблю тебя жизнь.
   Бег в противогазах - земля в иллюминаторах.
   Курсант в столовой - Багдадский вор.
   Санчасть - у Христа за пазухой.
   Вечерняя поверка (проверка) - мертвые души.
   Сержант - дикая собака Динго.
   Каптерка (кладовка) - остров сокровищ.
   "Лучшее поощрение - не наказание".
   "Попорвцы и Дзисовцами" - курсанты 2-го (бывшего 7-го) факультета Военного университета МО РФ.
   КЛОУН - контрактник любящий очень усиленные нагрузки.
   На заборе "Х...Й" написано, а там дрова.
   "Честные в Москве не служат".
   "Каждый курсант должен быть либо поощрен, либо наказан".
   Надпись на обложке курсантской тетради: "Забудь надежду, всяк сюда смотрящий".
  
   ЖЕНЩИНЫ - ВПЕРЕД!
   Мудрым был человек, изрекший: "Мужчины, Женщину,- всегда пропускайте вперед!" Я теперь всегда так поступаю. Ну, посудите сами, что бы без них, женщин, делали в этой бренной жизни? Ведь и польстить, и поругаться, и про-сто поболтать было бы не с кем. А между тем их жизнь можно срав-нить с работой минера. Ведь они, бедные, и не подозревают о ковар-стве мужчин, когда те, галантно раскланиваясь, пропускают их впе-ред. Им даже невдомек, что их ждет, и смело шагают впереди муж-ского населения планеты. Я бы им памятники рукотворные и неруко-творные ставил. А мужчине, кото-рый изрек вышеупомянутую мысль, вообще, помнится, решили всем курсом монумент воздвигнуть. Жаль, градоначальни-ки не поняли нашу инициативу.
   А вот за замполита нашего чарку вылили, как и полагается. Это же он нам, недотепам, говорил: "Баб, мужики, завсегда вперед пропускайте. Это так заведено правилами хорошего тона, и не нам их менять". Но мы до тре-тьего курса ни черта не по-нимали сущности этого га-лантного жеста. Дело было вот как.
   После двух лет казармы перевели нас жить в обще-житие. Красота! Общага находилась в городе, ни тебе забора, ни КПП, словом, рай, да и только. Через дорогу многопрофильная больница, где молоденьких медсестер, как та-раканов на кухне, ближе к парку находилась медицинская академия, а через остановку на троллейбусе - уни-верситет и пединститут. В общем, ра-боты для нас было непочатый край. Но офицер для того и создан, что-бы курсантам весь этот кайф ис-портить.
   Командиры и начальники быст-ро организовали дежурную службу во главе с офицером, установили пропускной режим на входе и еще кучу мелких пакостей, которые от-равляли нам жизнь. И подбирали таких офицеров для дежурства, у которых отпечаток интеллекта на-прочь отсутствовал, взгляд был ту-пой, но решительный. А при виде курсантов у них с клыков капала слюна, и нервно дергался кадык. И не стало нам жизни вольготной. За-тосковал народ. Стал втихаря водоч-кой баловаться и мучиться вопро-сом, как же девчонок-то на курс пригласить?
   Но наш военный всегда находит выход даже из самой плохой ситуа-ции. Вот так и "чудо-богатыри" на-шего курса в один прекрасный ве-чер все дружно уставились на ре-шетчатое окно в бытовке. Оно вы-ходило на балкон соседнего корпу-са, в котором жили офицеры. Де-журного на проходной не было. Тут же вытащили стекло, нашли мест-ного "Илейку Муромца", он повел плечиками, поднатужился, и прутья решетки раздвинул. Ура! Вот она, воля, вот он, пьянящий воздух свободы, окно в прекрасную ноч-ную жизнь "прорублено" нами. И началась у нас красивая жизнь.
   Начальник курса приезжал на ве-чернюю поверку, видел, что все на месте, и спокойно уезжал домой. А у нас только жизнь начиналась. Все шло хорошо. Это и убило нашу бдительность. Однажды какой-то "доброжелатель" рассказал о наших ночных похождениях и визитах де-виц на курс через окно старшим на-чальникам нашей бурсы. Но наш не-посредственный командир поступил мудро. В нем проснулся инстинкт сы-щика, и вышел он на тропу шпи-онской войны со своими подчинен-ными, то есть с нами. Измазал не-друг решетку какой-то гадостью и от удовольствия стал руки потирать. А жидкость эта имела противное свой-ство - плохо отстирываться и остав-лять следы на одежде. Только не учел наш славный ко-мандир, что на курсе очень хорошо развита круговая порука среди кур-сантской братии. Застав начальника курса за его гнусными действиями, дежурный по курсу не замедлил предупредить братьев по крови о предстоящей каверзе. И тут на вы-ручку пришло золотое правило - пропускать женщин вперед. Господи, сколько же юбочек, блузок, колго-ток было принесено в жертву женс-ким полом ради спасения курсант-ской жизни от взысканий. Спасибо вам, милые дамы, в ноги бы вам поклонился, хоть и были вы дале-ко не святые. На этом можно было бы, и закончить мой рассказ, но только дело этим не закончилось.
   Решил начальник факультета как-то в воскресенье объявить нашему курсу сбор по тревоге. Что ему так заблажило, не знаю, но курс со-брали весь с горем пополам. Отсут-ствовал батько-воевода нашего под-разделения. А денек выдался теплый, солнечный, впору пивка попить и в парке погулять с милой девуш-кой. Но нет, стоим и паримся на курсе, ждем-с. А начальника курса все нет и нет. Вдруг смотрим, лезет наш отец-командир в окно. А одет он был во все, светленькое и чистенькое. Народ онемел и затаил дыхание, предвкушая развязку этой сцены. Он спрыг-нул с подоконника и стал внимательно рас-сматривать загадоч-ные полосы на своей одежде. А в коридоре стояла такая тишина, что было слышно, как тараканы грызут сухие корки хлеба в наших комнатах.
   Вдруг тишина над нами раскололась, и помещение огласилось трехэтажной бранью. "Какой идиот изма-зал решетку маслом?" - вопил начальник курса, как резаный. Никто ему не ответил, лишь где-то в глубине строя прозвучала мудрая фраза: "Уважаю я, Вася, самокри-тичных людей, ох уважаю". После этой фразы у начальника глаза ста-ли, как у морского ежа, сам он на-дулся словно мыльный пузырь, и лицо приобрело окраску помидора. Наш славный командир быстро продефи-лировал к себе в канцелярию, и на его дорогих штанах красовались ярко-рыжие полосы, плохо смыва-емая печать его художества. Мы же спокойно разошлись по своим де-лам.
   Прошло время, начальник курса напрочь потерял охоту к рисованию и на всех художников смотрел, как на личных врагов, а окно заколо-тили железными полосами крест на крест. А я, памятуя о прошлом, те-перь всегда пропускаю женщин впе-ред. Вдруг чего там впереди, чем черт не шутит.
  
   ГИДРАНТ
   Эта потрясающая история случилось со мною на третьем курсе.
   Было серое мартовское утро, когда пропищал, напрочь задушенный подушкой будильник. Нехотя, вспоминая всех и вся, я, почесывая живот, продрал свои очи. Что-то мне подсказывало, что этот день так просто для меня не пройдет. К третьему курсу, любой курсант, если не научился интуитивно чувствовать предстоящую засаду, просто зря учился два года. В общем, морально себе, готовя к предстоящим сюрпризам, я съел холодный завтрак, всунул свое тело в шинель и нахлобучил на голову шапку с кокардой. Все, я готов и шагнул в плесневеющий мартовский московский рассвет.
   Предчувствия меня не обманули. Едва я разложил тетради и учебники на парте, как в аудиторию вбежал командир моей группы. Глаза его выражали безумный испуг, как у пойманного таракана, а на лице остался отпечаток приятной беседы.
   - Ты че, - начал он свою заутреннюю, - ты че, совсем нюх потерял... Я что, должен подставлять свою задницу начальнику курса из-за тебя... Я тебе устрою праздник, я тебя на все выходные в наряды засуну... Он, он, он тебе сниться по ночам будет, ты будешь здесь ночевать...
   - А что случилось, - выслушав его псалом, спросил я.
   - Где гидрант? Ты вообще в подвале был?
   А подвал. О господи, ну когда же с меня снимут это проклятие. Подвал, территория, за которую отвечает мое отделение. Значить вчера мои любимые отморозки там не убирались. Это плохо. Значить сейчас меня будут драть.
   Отдышавшись немного, мой замкомвзвода выпалил:
   - Иди, тебя начальник курса на беседу ждет.
   Я пошел, как на Голгофу. Знаю, зовут не на пряники.
   -Ну-у-у, - издало его величество начальник курса.
   Я молчал.
   -Ну-у-у, - продолжал он.
   Это второе протяжное "НУ" меня насторожило. Либо дело действительно плохо, либо у нашего воеводы заело где-то.
   - Где гидрант?
   О господи, опять этот гидрант. Косу сдалась эта железяка, тем более вделанная в стену, к которой прикрепляется пожарный шланг. Хотел бы я посмотреть на этого богатыря, который с дуру выдернул ее. Хотя курсанты на все способны. Удивляюсь, откуда в этих тельцах столько дури. Ведь зарплаты не дают, пайковых тоже, порой жрут китайскую вермишельку, и откуда они силушку черпают. Наверно от голода и злости.
   - Вчера вечером он был на месте. Разрешите еще раз проверить? - спросил я.
   - Ну, ну, топай, только если его там нет, я из тебя самого сделаю гидрант,- успокоил веселый начальник.
   Перспектива быть замурованным в стену и постоянно жить в сырости, меня, естественно, не вдохновляла, и я как породистый рысак поскакал в подвал. Спускаюсь, вижу это чудо советской гидросистемы на месте. Пощупал его, облегченно вздохнул и потопал обратно докладывать.
   - Товарищ капитан, проверил, на месте,- доложил я.
   - Ну, пойдем, проверим, - сказало девяносто килограмм офицерского тела.
   Широкими шагами, словно Маяковский, мой горячо любимый начальник отмерял метры коридора, я трусил сзади. С приближением к подвалу, меня будоражили мысли, опережая друг друга. "Нет, что-то я не доглядел, иначе бы эта помесь Кинг-Конга со стратегическим бомбардировщиком не изволил сделать и шага",- зудело у меня в голове.
   - Ну и где?
   - Да вот же он, в стене.
   - Кто он?
   - Что. Гидрант, - сказал я с гордостью.
   - Это? - удивленно спросило начальствующее тело.
   "Ах, вон оно что, мой начальник впервые увидел эту совершенную конструкцию тушения пожара", - понял я. Значить не это он имел в виду, готовься Андрюха, сейчас начнется коррида, но ты будешь в роли красной тряпки. Быком - начальник курса, а тореадором мой командир группы, - подсказывала мне интуиция.
   Так и вышло. Коррида началась с завывания сирены, которую включает подлодка, выходя из базы. Начальник выл долго, но когда устал, сказал:
   - Умник значить, а куда подевалась..., - тут он замялся в поисках нужного слова, но видать не нашел его сказал, - ... второй гидрант.
   Ну, тут уж меня прямо рвануло от смеха. Я быстро оглядел печальную стену подвала и, не найдя, признаков хищения второго гидранта, улыбнулся.
   - Вы чему улыбаетесь, а-а-а, - протянуло капитанское существо, - чему? Плакать надо, вы про..., потеряли имущество. Я вам устрою жизнь. Она будет у вас такой же скучной, как эти стены, да, кстати, а почему они такие серые? Покрасить, понятно, и найти... гидрант?
   Закончив свою лекцию, начальник потопал вверх. Я долго соображал, что же потерялось и где его найти. И тут меня озарило, это же они деревяшку с ниточками, на которой печать ставиться они называют гидрантом. Идиоты. Недолго думая, я сбегал в соседнее гражданское здание, как шпион проник в их подсобное помещение, приемом японских ниндзя ликвидировал деревяшку с висевшего там гидранта и так же не замечено исчез.
   Прикрутив на свой гидрант, я пошел докладывать. Начальник снова спустился со мною вниз.
   - Ну вот. Теперь все нормально. Вас пока на кукан не натянешь, вы не шевелитесь. Идите на занятия.
   Но, я нашел случай заняться его образованием. Рядом с нашей бурсой развалили дом и, проходя мимо развалин, я увидел ржавый гидрант, и меня осенило. Я припер его в подвал, спрятал, а на другой день заметил, что начальник, уходя, забыл захлопнуть дверь своей канцелярии. Я тихо прокрался в эту камеру военной инквизиции, привязал над дверью гидрант и прикрепил к нему бумажку с надписью "Это- гидрант!".
   ***
   - Ну-у-у? - завыл начальник.
   Это "ну" не сулило ничего хорошего для меня, сознавал я, но зато наградой мне была огромная, размером со спелую сливу шишка на лбу у начальника.
   - Твой гидрант? - спросил меня наш Кинг-Конг.
   "Ну, наконец-то, теперь он знает, что это такое, и запомнит на всю жизнь, а дальше уже не важно", - успел подумать я.
  
   БАЛУ
   - А-а-а.., Морозов!, Ну иди сюда детинушка моя неразумная, - рявкнул на всю казарму наш батько-воевода начальник курса. От его громогласного рыка, даже забияка курсовой кот спрятался под тумбочку дневального и только морду выставил. Центральный проход в казарме, кишевший курсантами, вмиг опустел. Все куда-то исчезли. А Морозов, собравшийся было взять низкий старт, так и застыл в позе стайера на старте. Он спинным мозгом почувствовал, что сейчас ему расскажут очень интересную сказку, но далеко не очень приятную для него. Осторожно, выигрывая время и ожидая, что начальник отвлечется на другого курсанта, он медлил. Но, Дэн в эту секунду был один на центральном проходе, словно пингвин не успевший спрятаться от браконьеров, и в его глазах появилась серая неподдельная грусть.
   - Ну, иди сюда, мой дорогой друг, я хочу услышать от тебя новую басню, - продолжал начальник, улыбаясь во все свое широкое лицо.
   Обычно такая улыбка вызывала у курсанта такую же дрожь, как у попугая появление кота у открытой клетки.
   Спрятав шею в плечи, Дэн осторожно, неторопливо поплелся в канцелярию. В точности, как жертвенный теленок заклание.
   ***
   У Морозова была неподдельная любовь к свободе. Он по ней очень тосковал. А какая у курсанта свобода - увольнение в город аз в неделю и то, если повезет. А обломать его тебе могут в два счета. Первыми на свободу шли "блатные", потом - "позвоночники", за ними - подхалимы разного калибра и масштаба, следом отличники и хорошисты учебы и службы, а уж затем - все остальные смертные, чьи грехи были не так тягостны. Дэн относился к первым двум категориям, но ему катастрофически не повезло с папаней. Его батька-прапорщик решил свое оболтуса сделать офицером и нашему воеводе наказал драть своего отпрыска нещадно. Ну, а начальник курса приложил максимум усилий, чтобы из недоразвитой обезьяны сделать переразвитого чурбана.
   Насколько сильно Дэн любил свободу, настолько же ненавидел учебу. Именно из-за этой проклятой науки он со скучным видом провожал счастливчиков в увольнение. Но учиться он никак не хотел. Зато в его олове родилась одна гениальная мысль. Однажды...
   Дело было в мае. В Москве цвели каштаны, девчушки надели мини-юбки, открылись шатры-кафешки, тепло, кайф. Любовь цвела! А Дэн скучал, снова лишенный увольнения. Мыкался, он мыкался по казарме и придумал. За углом нашей казармы, на улице, стояли таксофоны. Вот Дениска и решился.
   - Морозов? Чего хочешь, - едва завидев его в проеме дверей канцелярии, спросил начальник курса.
   - Товарищ капитан, отпустите позвонить, тут за угол, мама волнуется, - жалобно проскулил Дэн.
   Даже у нашего "Горы-человека" сердце растаяло.
   - Ну, иди.
   Морозов опрометью метнулся к таксофону. Набрал номер телефона замначфака, тот был большим дружбаном его папашки и, едва в трубке послышалось: "Алло!", - Дэн рискнул. Это был шанс!
   - Володька, здорова, как там мой оболтус?
   -А -а-а, Петро, здорово, да ничего, без увольнения в казарме мается, все как ты просил,- ответил замначфака.
   - Ну, ты, это, можешь сказать, чтобы его отпустили, а я тебе потом пятьдесят литров бензина хорошего спишу?
   - Да без вопросов, только ты его уж там отдери по полной, разгильдяя.
   - Само собой, - сказал Дэн и повесил трубку.
   Все, дело сделано, ура, свобода обеспечена. Он не шел, летел по проспекту в родную казарму. Едва он переступил порог казармы, как громогласный галс свыше, из канцелярии, рявкнул:
   - Морозов, тебе пятнадцать минут собраться не успеешь, останешься в казарме навечно, - изрек начальник курса.
   Дэн собрался за десять. Нашел чьи-то туфли в каптерке, плевать, что они были на два размера меньше, втащил свое не худое тельце в китель с чужого плеча и в таком обличии предстал перед начальником курса.
   - Да, видок у тебя. Беглый военнопленный, ну иди, потешай народ, - благословил его на свободу отец-командир и вручил счастливый билетик-увольнительную на свободу.
   Да плевать, что вид был затасканный и пожеванный, главное добежать до первого подъезда, и там переодеться в гражданку.
   Так Морозов ходил в увал практически месяц, пока совсем не потерял нюх. Он до того обнаглел, что звонил замначфака из соседнего кабинета, а тот, рассматривая, пустую бутылку из-под водки говорил, что, дескать, пора завязывать либо со службой, либо с водкой. Но служба без водки просто не может быть, а водка без службы - это уже пошло. Поэтому полковник лез в свой сейф, крестился и открывал второю. К вечеру наряд провожал его до остановки такси.
   И однажды Дэн прокололся. Провернув свою операцию, он счастливый умчался в пьянящую майскую Москву, а в это время... А в это время в гости к замначфаку приехал Денискин батяня. Он зашел в кабинет замначфака и сказал: "Здорово!".
   Тот сидел к гостью спиной в изрядном подпитии и разговаривал сам с собою:
   - Вот, опять голос, уже сзади.., а только что был в соседнем кабинете, нет, надо что-то делать с этими глюками, - бормотал он про себя.
   - Володька (так звали нашего замачфака), ты чего там бормочешь, али не рад меня видеть? Я тебе бензинчику привез, - говорил, ошалевший от такого приема гость.
   Тут полковник соизволил повернуть свое звездное тело и удивленно спросил:
   - А ты не белая горячка, не приведение?
   - Да нет, на, потрогай.
   Полковник ощупал гостя и удовлетворенно показал ему на стул:
   - Накатим?
   - Давай, по маленькой, ты, это, болвана моего сегодня отпусти, мать очень просила, а я тебе бензина за это привез, как и договаривались, - закусывая коркой хлеба, стибренного с курсантского стола, пробасил папаня Дэна.
   - Чего? Так ты ж звонил полчаса назад, я его и отпустил.
   - Я? Я не звонил, - чуть не поперхнулся водкой гость,- слушай, а ты часом не перестарался с водочкой, а?
   - Да нет же, только голос твой слышал и в трубке и в кабинете.
   - Давай выясним?
   - А как?
   Они переглянулись и в один голос заорали: "Дежурный!"
   Тот вырос перед ними, как Сивка-Бурка, готовый в любой момент совершить подвиг, спросил: "Закуски надо, товарищ полковник?"
   - Ты, это, малыш, не хами - обиделся Володька,- лучше скажи, Морозов полчаса назад заходил в соседний кабинет?
   - Заходил, там была Лена, и они о чем-то говорили.
   - А о чем? - поинтересовался замначфака.
   - Я свечку не держал, не знаю, - ответил дежурный.
   - Какая свечка, оболтус, божий день на улице? Он звонил или нет?
   - Да, звонил.
   И замначфака и Дэна папашка в один голос заорали: "Вот засранец, нае...л!".
   Утром в понедельник на плацу состоялась коррида. Начальник курса изнасиловал бедного Дениса словами так, что у того даже щеки побледнели. Перспектива, которою ему нарисовал наш отец-командир, была сплошь из серого казарменного цвета без полутонов. А это уже скучно. И Дэн опять затосковал. Но ему снова повезло...
   В нагрузку нашему курсу поручили облагородить спортивный городок, то есть выгрести все дерьмо, что там накопилось за многие годы и покрасить заборы. Ну, с рабочей силы по очистке этих курсантских конюшен проблем не возникло, а вот где зять краску? Ее никто не давал. А начальник курса должен был как честная давалка - как хочешь, но дай и сделай. И поручили эту неприятную процедуру моему другу Ромке, в группе которого и числился это обалдуй Денис. Роман уже извелся, за неделю ни одного стоящего контакта, хоть собирай деньги с курсантов и покупай за свой счет. А откуда рубли у курсантов? Мы учились во времена коммунизма - зарплата, слово номинальное, нам ее месяцами не платили. Подслушав случайно разговор Ромки со мною в качалке, Роман сетовал на то, что не может добыть краски и начальник курса скоро из него самого маляра или химика сделает, Дэн смекнул.
   - Рома, а давай я краску привезу, только в увольнение надо суток на полтора? - предложил он.
   - А ты точно привезешь?
   - Рома, ты же меня знаешь, - но тут Дэн осекся.
   - Ладно, на безрыбье и раком станешь, пошли к начальнику.
   Беседа в канцелярии длилась не долго. Огроменный кулак начальника курса перед носом Дениса был самым твердым и убедительным аргументом, это на тот случай, если Дэн опять всех кинет.
   - Давай, отпускай его, а ты, Морозов, запомни. Без краски лучше на курсе не показывайся.
   Прошла суббота, за ней стремглав пронеслось воскресенье, и наступил понедельник - день расплаты за все наши грехи, совершенные в выходные.
   Начальник на плацу с ходу к Роману:
   - Ну и где этот король лакокрасочный?
   - Звонил, сказал, что опоздает, ведра тяжелые, два ведра тащит,- рапортовал Роман.
   -Ну-ну, - промычал отец родной.
   Морозов появился в аккурат перед занятиями грустный и... без краски.
   - Где? - заорал на него Роман.
   - Не поверишь. На пешеходном переходе стибрили. Поставил на землю, чтобы передохнуть, пока разминал руки, унесли.
   - Ну, пойдем к начальнику.
   Разговор в канцелярии уже был на другой ноте. Уже два кулака красовались перед лицом Дэна. Но ему решили дать еще одни шанс.
   Он приехал на другой день счастливый и сразу к Роману.
   - Привез, тока в каптерке на первом курсе оставил, наша была закрыта.
   Занятия закончились, и едва курс построился после обеда, как начальник с ходу:
   - Где добыча, Морозов! - в глазах его не шуточно горел огонь страсти, как у гориллы самца перед брачным периодом. А он в такие моменты очень опасен, начальник курса.
   - Тут, на первом курсе в каптерке, - залепетал Морозов.
   - Неси.
   И курс застыл в ожидании. Спектакль закончился полным фиаско Дэна. Едва отворилась дверь нашего расположения, и с двумя ведрами краски вполз Морозов, как за ним следом влетели первокурсники. Они висели на его плечах и орали: "Отдай гадина нашу краску!"
   Спор решил наш воевода - просто скомандовал: "Брысь отсюда, мелюзга".
   Однако развязка этой сцены произошла спустя пару минут. Мезонсцена была такая: посреди центрального прохода Морозов с краской, рядом с ним начальник курса, с левого фланга начальник первого курса, а с правого начальник факультета.
   - Викторович, это же грабеж, - возмущался начальник первого курса. - Средь белого дня воруют краску у меня.
   Рефери в этом споре стал начальник факультета и пристыдил нашего воеводу, за то, что тот потакает межкурсовой розни. Конфликт уладили, а потом, когда казарма очистилась от гостей, тишину расколол рык нашего воеводы.
   В общем, из канцелярии Дэн выполз такой, как будто его облизала Гадзила. Как потом выяснилось, он давно приметил краску у первокурсников и составил свой коварный план. Только за этот план он снова поплатился заключением на курсе. Не до шуток ему. Все подкалывают, подшучивают. Так прошло две недели. А Дэн все такой же ходит, ни живой, ни мертвый.
   Дело было в четверг, после обеда.
   - Что, Морозов, тоскливо,- улыбаясь, спросил его начальник курса.
   - Да, не до веселея, дедушка вчера умер. Мамин отец, а я его сильно любил,- ответил Дэн.
   - А что же ты молчишь? Хоть ты и разгильдяй, а тут дело такое...- промычал начальник, - Сейчас тебе писарь выпишет отпускной, а ты напиши рапорт. И давай, едь.
   Приехал Дениска в понедельник, такой тихий и грустный. Все его жалели и простили ему прегрешения. Однако дело вскрылось неожиданно.
   У нас на курсе постоянно ломались табуретки и тумбочки. Курсанты, вообще, такой народ, что ему хоть чугунные поставь, все равно сломает. У нас даже цветы были все искусственные и висели на расстоянии вытянутой руки, чтобы не достали. А что? Бывало, использовали листики в качестве туалетной бумаги.
   К отпуску, значит, у нас на курсе наметилась недостача мебели, а мама у Дэна работала кем-то в руководстве мебельной фабрики. Ну и наш отец-командир обратился к ней за помощью. Та приехала, а батько-воевода с порога ей, мол, соболезнования приношу, Денис все рассказал. А она в ответ:
   - А кто умер-то? Когда?
   - Да отец Ваш, вот уже как две недели прошло,- опешил от такого поворота начальник курса.
   - да нет, мой папа в полном здравии, слава богу, это вас ввели в заблуждение.
   - Извините, - протянул начальник и покраснел, как помидор. А в этом состоянии он еще опаснее, чем самец-горила в брачный сезон. Это все, ядерная война покажется так, взрывом петарды.
   В общем, он договорился по поводу мебели и проводил почтенную женщину. Но как только дверь за ней закрылась, благородная улыбка сползла его лица, и казарма наполнилась таким воплем, словно пятилетнего кота кастрировали без наркоза.
   - Морозов!!!
   В этом крике было исполнение таких чувств, что будь поблизости самка гиббона, она бы оценила мужские достоинства нашего командира. Денис пропал в канцелярии надолго. А вышел, как будто потерял несколько килограммов и сантиметров. Вот так.
   Все-таки он потом уволился, говорят, в ГАИ пошел работать прапорщиком. А почему его Балу звали, так он очень сильно походил на этого прикольного медведя из мультиков. Вот так.
  
   КРАСНЫЙ
   Не место красит человек, а он его. Только иногда, красить приходиться это место другим. Так у нас на факультете появился вновь назначенный заместитель начальника факультете. Его представление нам на плацу затянулось минут на сорок и больше напоминало митинг борющихся за свои права обездоленный негров где-то в Конго или Намибии. Наш новоявленный зам воодушевленно рисовал нам новый подвиги во имя чести и славы факультета, от которых мы грустнели в каждой секундой. А в конце своей пламенной речи он заявил, что фамилия его Красный, а это цвет победы, поэтому мы всех порвем и начнем с себя и с факультета. И мы начали рвать. В первую же ночь весь курс смылся в самоход заливать навалившееся горе. Половина курсантов встречала рассвет в отделении милиции, и Красный приехал за ними. А потом на плацу он начал их рвать. Долго рвал, аж устал. Десятерых отправил на губу, а остальных лишил самого святого - увольнения до отпуска. В заключении сказал, что труд сделал из обезьяны человека, а из курсанта он сделает настоящего офицера. Ну да, выгребать всякое дерьмо, подметать плац и скоблить паркет, а потом строем ходить на концерт казахской музыки, добавили нам интеллекта и хороших манер.
   Но самое оригинальное решение он объявил всему красному на факультете.
   Однажды, стоя в коридоре возле пожарного шкафа он долго изучал его ярко-красную цветовую гамму. Потом тряхнул головою и объявил:
   - На факультете один человек красный - это я. Дневальный перекрасить шкаф в белый цвет.
   Вот так, один получает место, а другой его красит.
   И все же мы ему досадили. Ночью втихаря выкрасили дверь его кабинета красной краской, а белой начертали его фразу: "Красный - это я!". Дверь была дубовая. А потом и унитаз в офицерском туалете тоже в красный цвет выкрасили, хотели еще и писсуары облагородить, но краски не хватило. В общем, нас снова наказали неделей строевой подготовки, но после этого мы уже никого не хотели и не стремились рвать.
   - С вами только задницу можно от натуги порвать на британский флаг и рожу себе оставить вечно красной, - раздосадовано вещал он нам на плацу. Что делать, еще не нашлось то средство, которое испортило бы нам жизнь. Нашу веселую курсантскую жизнь! Эх!.
  
   КУРИЛКО
   Нет, как же все-таки несправедлива, бывает жизнь к людям. Вот получит человек уважаемый пост, будет ходить важным и напыщенным, а его фамилия нет-нет, да и сыграет с ним злую шутку. Служил у нас один уважаемый офицер, начальник старшего курса по фамилии Курилко. Знатный был офицер, весь правильный, до идиотизма, казалось, что он с уставом и родился. Его курсанты обожали, каждое утро добрым словом поминали, в ином конечно смысле. Его всегда хвалили большие начальники и ставили всем в пример. Но однажды...
   Наш генерал, по национальности хохол, часто коверкал фамилии. Ну, чурбан, чурбаном. Как такому идиоту генеральское счастье подфартило, до сих пор не понимаю. Ему бы все жизнь руководить уборкой мусора, сараев и конюшен. Он в этом деле был дока. Но наши факультетские воеводы его сильно боялись и поэтому к его посещению к нам на территорию готовились основательно. За неделю красили бордюры, чистили плац, и запрещали курить. Да, но старшим курсам было глубоко плевать на эстетические вкусы генерала. В понедельник перед построением они украсили курилку окурками в радиусе десяти метров. Когда начфак увидел, как над этим местом надругались курсанты, он пришел в ужас. А курилка располагалась рядом с плацем, и чтобы попасть на него надо было протий рядом с ней. Но убирать было уже поздно, полосатые генеральские штаны уже выползали из служебной "Волги".
   Нчфак, как школьник, чуть ли не в припрыжку поскакал помогать, обремененному золотыми нашивками телу выползать наужу. Он вертелся возле генерала, как юла, пытаясь провести его другой тропинкой, но тот как упрямый бык пер на курилку. И когда он ее достиг, вместо приветственного: "Здравия желаю, товарищи курсанты!", над плацем громыхнуло: " Ну, кокая здесь б..ь курило-то". А эхо исказило его фразу и послышалось, в общем, кто курилко.
   - Я, Курилко, - раздался голос с другого конца плаца.
   Офицер думал, что его сейчас будут опять облизывать, но тут случилось не вероятное.
   Наш командир только и проронил: " Ой, дурак. Сейчас начнется бой без правил!"
   - Ты, - неуверенно спросил генерал, а потом как зарычит, - Ты-ы-ы-ы... Я курсантов натягиваю, чтобы в чистоте жили, а ты свинячить, ах ты... - он захлебнулся переполнившими его чувствами.
   - Значить берешь веник, совок и подметаешь, а потом расскажешь мне, откуда у тебя никотин закапал, - приказал генерал.
   - Он некурящий, товарищ генерал, и лучший офицер факультета,- робко попытался спасти нашего факультетского святого. Но генерала было уже не остановить:
   - А ты, - он ткнул пальцем в начфака, - будешь контролировать его работу, курящие-некурящие. Я вас всех порву. Курсанты свободны, а товарищи офицеры все сюда, и мы будем смотреть мастер-класс лучшего офицера, как он наводит показательный порядок.
   Мы тоже смотрели из окон аудитории, а потом слушали воспитательную речь генерала о вреде курения и о чистоте, и о том в как из-за таких вот, как Курилко наша армия находиться в глубокой траншее. Воспитательная работа проводилась на чисто русском языке, и далеко не галантно, зато пробирала аж до кобчика. Многообразие родной речи нас поразило, а витиеватость фраз генерал нам очень понравилась, и мы взяли ее на вооружение. Только после этого случая курилку ликвидировали, и мы стали заниматься спортом, каждый день. Вот это была уже тоска.
  
   НОСКИ
   У Андрюхи Неходова сучилось страшное горе - у него пропали носки. Пусть они были старые, штопанные перештопанные, с вытертыми пятками и окаймлялись густой бахромой и ниток, пусть они были тонкие и китайского производства, но это были его, личные, частные, любимые, как мамины пирожки, черные уставные, военные носки. Вчера с вечера, готовясь к утреннему патрулю, он бережно и нежно постирал их душистым турецким мылом, которое ему пристали в посылке из дома. Потом аккуратно повесил их и не куда-нибудь, а у изголовья своей кровати, чтобы ни дай бог, какая-нибудь не бережливая курсантская сволочь из однокурсников не сперла их под покровом ночи. Потому что тема носков в курсантской казарме, это особенное явление. Носки - это богатство, носки - это пропуск в увольнение, носки - это часть твоей гражданской жизни, свободной и пьяной. И пусть они бывают нестиранными, дырявыми, вытертыми, но ведь в туфлях не видно. Их прятали у самого сердца, в нагрудном кармане хэбэ, чтобы не свистнули. Они были на вес золота. Дав их поносить однокурсникам, можно было неплохо заработать на аренде, и еще заставить выстирать их тому, кто взял их у тебя на прокат. На ночь их прятали в наволочку от подушки, под матрас, куда угодно, но только, чтобы они были рядом, чтобы чувствовать их, ощущать. Если форму в кладовой еще можно было отыскать, на худой конец собрать, петлицы, хлястик от шинели, галстук, можно было у кого-нибудь умыкнуть, то носки - нет. Вы подумаете чушь? Нет, дорогие мои. В увольнение нас отпускали не часто, а когда мы вырывались на свободу, то о носках уже не думали. Было много других заманчивых предложение, куда потратить свои кровные рубли.
   Утром заступающих в патруль подняли рано. Андрюха продрал глаза, сразу машинально нырнул рукою под низ спинки кровати и с облегчением и радостью почувствовал, что носки на месте. Вздохнув, потопал в умывальник. Едва он вытер своё лицо, как в расположение вбежал дежурный по курсу и, подгоняя проснувшихся матерными словами, потолкал эту заспанную отару в столовую на завтрак. Ели быстро, потому что нужно было еще получить парадную форму.
   Быстрое поели и поскакали наверх в казарму. Получили форму. С наслаждение Андрюха одел свой мундир, с удовольствием посмотрел на начищенные до блеска туфли и предвкушал, что в этом патруле он обязательно получит благодарность и в ближайшие выходные уйдет в суточное увольнение. Еще лелея эту мечту, он машинально просунул руку за спинку кровати и едва не вскрикнул от ужаса. Носков там не было. Мечта о сладком увольнении сразу покрылась серой дымкой казарменных стен, прореженная белыми полосами темно-синих военных одеял. Все! Жизнь испорчена! Трагедия не поправима. А что же делать с патрулем? Ведь если он сейчас не заступит, то его снимут с наряда и поставят дневальным по курсу или рабочим на кухню, а там для курсанта настоящая Голгофа. В панике, он принял самое правильное решение. Зажмурив глаза от отвращения, он измазал черной и жирной ваксой свои ноги. Они заблестели так же черно-сочно, как и его туфли. Его уже торопили в строй, а он все дул и дул на ваксу, чтобы она быстрее высохла.
   - Неходов, твою мать, че ты там вошкаешься, а ну быстро в строй не добежавший сперматозоид, - рявкнул заспанный старшина.
   Он нехотя осмотрел шеренгу. Дал команду показать носки. У Неходова похолодело в груди. Однако, в сером утреннем свете, никто не заметил, что носков у него нет, а ноги вымазаны ваксой. Облегченно вздохнув, что пронесло, он вместе со всеми вышел на улицу. Было сыро и прохладно. Ноги без носков мерзли, но Андрюха этого не замечал. Он очень сильно переживал и все гадал, какая же сволочь украла его драгоценные носки.
   Мучимый своими переживаниями он добрел до комендатуры. Там их построили, назначали к офицерам и его величество комендант, соизволил проверить внешний вид курсантов. Его беспредельно тупой и бездонно пустой взгляд остановился на Андрюхиных ногах.
   Комендант не выразительно посмотрел на него и попросил задрать правую штанину. Его глаза округлились от удивления.
   - Так, так, - промычал он, - А ну, голубь сизокрылый, покажи-ка свои носки.
   Не доверяя свои глазам, комендантское тело наклонилось, потрогало руками Андрюхины ноги, выпрямилось, понюхало черный состав, замерло на несколько секунд, потом как рявкнет:
   - Ты что, совсем перловки объелся. У вас там, что все с ума сошли? Это же надо додуматься, а, вместо носков лапы свои измазать ваксой. Так ..., - комендант не договорил и о чем-то задумался.
   Его крик пробудил Андрюху ото сна, встрепинул и тут он вспомнил. Вспомнил, что подгоняемым дежурным, он второпях по привычке засунул носки в подматрасник. От радости он даже вскрикнул:
   - Ура, вспомнил, - и так весело по-детски громко рассмеялся.
   Не понимая, что он там вспомнил, комендант принял его смех, как издевательство над собою.
   - Так, - сказал он своему помощнику, - этого, смехуна, сначала мыть полы в комендатуре, и пусть все очки до блеска выдраит, а мы пока подготовит его юнкерскому благородию эскорт до гауптвахты. Посидит там суток пять, поймет, как над комендантом потешаться, уродец.
   ...Андрюха честно отдраил всю комендатуру и загаженный комендантский сортир, честно отсидел пять суток на губе, а когда лысый и слегка запуганный вернулся на курс, то сразу полез под подматрасник своей кровати. С каким наслаждением и блаженством он ощутил в своих пальцах тонкую ткань носков. "Вот они, на месте, вот оно - счастье, а в увольнение все равно когда-нибудь отпустят", - оптимистично думал он.
  
   КНОПКА ОТКЛЮЧЕНИЯ
   Скажите мне, ну кто любит лекции? Нет, есть такие усидчивые и правильные уникумы, которые могут три часа слушать монотонный монолог преподавателя, безумно увлеченного своим предметом. Скажем так, до третьего курса, когда нас постоянно контролировали наши курсовые офицеры, мы, конечно, мучаясь, но стойко переносили это монотонное убийственное издевательство. Ну а на третьем курсе, извините, душа не выносила такой пытки и попросту засыпала, слюнями рисуя на парте, картину Дали. Конечно, после лекции, уязвленный таким невниманием лектор учинял над нами свою подлую расправу, требуя конспекты у тех, кого он застукал спящими, но это было уже не важно. Тем более что писали мы в модных блочных тетрадях. Вынул блок у того, кто не спал и показал. Почерки никто не сличал.
   По понедельникам, после бурных выходных спалось особенно сладко. К концу третьего курса многие преподаватели уже привыкли к нашему сонному царству и тешили себя надеждой расправиться с нами на зачетах и экзаменах. Только мы успокоились, как на нашу голову с учебного отдела начали падать проверяющие. О, это особый сорт людей, таких нигде не встретишь. Какая-либо мимика на их лицах отсутствует полностью. С первого взгляда можно было принять такого офицера не за живое существо, а за китайскую игрушку, которую ключиком завели, и она движется, пока не раскрутилась пружинка. На курсантов они глядели, как на объект повышенной опасности для всего российского народонаселения и хуже того, видели в них ни собственных Платонов и быстрых разумом Ньютонов, а наоборот настоящих врагов всей передовой науки.
   Но самое противное было в этих неутомимых стражах науки их подленький подходец к исполнению своих обязанностей. Придет такой вот тихий и скромненький майорик или подполковничек, станет скромненько у стеночки и смотрит. А потом крадучись на цыпочках подойдет к заранее намеченной жертве и задаст какой-нибудь глупый вопрос, например, что за лекция, а как много курсант написал, а почему у соседа написано больше, а у него мало. Еще, негодяй, начнет ковыряться в твоей тетради и если увидит, что она одна на все предметы, тоже задаст глупый вопрос, почему она одна. Да потому что больше в чемодан не помещается. Ну а когда, не дай бог, увидит на страницах курсантской научной деятельности шедевры кустарной живописи, то досконально их изучит, придет в неописуемый восторг и туту же запишет твою фамилию в свою толстую и подлую тетрадку. Но однажды с одним из таких вот проверяющих вышел сущий анекдот.
   Пришел вот такой же рьяный блюститель научной чистоты к нам на лекцию по "Педагогике". А преподаватель по этой дисциплине был не только нудным, но и зорким. Пытались мы с ним бороться, но через месяц ретировались и сдались на милость победителя. Каждый завел отдельную тетрадку и исправно вел лекции. В общем, входит этот цербер из учебного отдела и шасть по курсантским тетрадкам. Уже и свой блокнот раскрыл и ручку размусолил, чтобы записать нерадивых, а не вышло. Раз прошел по аудитории все проверил - не за что зацепится. Другой раз, опять пусто. Видим, начинает нервничать и тихонько психовать. Колпачок шариковой ручки стал нервно жевать. И в третий раз решил совершить обход аудитории, авось повезет. Бродил, бродил между рядами и, замечаем, что чего-то он обнаружил. На лице сразу появилась улыбка, руки трястись перестали.
   - А ну, голубь мой ясный, - присаживаясь за парту, сказал он моему другу, - Покажи-ка мне последнюю страничку своей тетради.
   Друг был парнем не робким, смело переворачивает тетрадь на последнюю страницу и гордо демонстрирует ему творения своей незамысловатой живописи. Смотрим, проверяющий увлекся. Что-то пишет в свой блокнот, да так вдохновенно, что аж сопит от удовольствия.
   Довольный собой, он напоследок попросил приятеля:
   - Другой мой, я оценил степень ваших живописных творений. Но вот смысл одного рисунка я так и не понял. В чем суть?
   - Которого? - спросил курсант.
   - Да вот этого "Кнопка отключения преподавателя".
   - О-о-о, товарищ майор, этот рисунок имеет прикладное значение.
   - Какое? - любопытство взяло вверх над служебной чопорностью.
   - А вот какое, присаживайтесь рядом и смотрите.
   Дружбан усаживается поудобнее и трах головой о тетрадь, в аккурат в точку отключения и в такой позе комментирует:
   - Видите, преподавателя я не вижу и не слышу, я его отключил, понятно?
   - Ага, а можно мне попробовать.
   - Пожалуйста, только приложиться надо как следует, - посоветовал друг и подвинул ему тетрадь.
   Их оживленный диалог заинтересовал и лектора и нас. На несколько минут в аудитории воцарилась тишина. Смотрим, проверяющий напрягается и.., трах головой о парту. У преподавателя от такого поведения проверяющего очки сползли на кончик носа. Вдруг, видим, что после контакта с партой, представитель учебного отдела начинает бледнеть и тихо сползать под парту с жалким лепетом: "Убили, убили...сволочи".
   Не убили, рано он обрадовался. Через минуту он вскочил, как молодой козлик и, потирая ушибленный лоб начал вопить как кот, которому прищемили хвост дверьми. Как-то неестественно подпрыгивая и вопя, он проскакал по аудитории, на миг остановился в дверях и погрозил кулаком моему другу. Когда он оторвал руку ото лба, мы увидели, что там ярким красным помидором горела здоровенная шишка. Взвизгнув еще раз, он исчез за дверями аудитории.
   После непродолжительной паузы, преподаватель пришел в себя:
   - Товарищ курсант, доложите, чем вы так огорчили проверяющего, что он начал биться головой о парту?
   - Да ничем. Он попросил показать ему, как действует кнопка отключения преподавателя, ну я ему и продемонстрировал. Он захотел сам попробовать, ну и...
   - Что значит, ну и?
   - Ну и шарахнул о парту со всей дури. А под тетрадкой в парте шляпка от гвоздика торчала, вот к ней и приложился...
   - Так, - протянул педагог, - Шагом марш к начальнику курса и все ему доложите.
   Начальник не разбирался, а сразу вставил дружбану шпалу по самые небелунги и назначил на все выходные в наряд. А этот проверяющий из учебного отдела теперь с опаской подходил к нашим тетрадям и всегда проверял конспекты у моего друга, со злорадством их шерстя.
   НУ, НЕ МОГУ!
   Как же сделать так, чтобы не сидеть на скучных занятиях, а с пользой для дела и тела провести время? Этим вопросом мы мучались первые пару недель на третьем курсе. Москва предоставляла множество возможностей заработать копеечку, но вот в чем была загвоздка - командование никак не разделяло наше стремление честно подколымить где-нибудь копеечку. Что делать, время было голодное, денег нам не платили, казалось, что армию проверяют на выживаемость в самых экстремальных условиях. Помогла нам решить этот вопрос жуткая эпидемия гриппа в столице. Проклятая простуда косила голодные курсантские тела и укладывала их на койки госпиталей и санчастей. Наша санчасть за неделю переполнилась и больными и халявщиками, которые под эту марку бесстыдно косили под больных. Видя, что проблема приобретает серьезный оборот, командование бурсы приняло решение, тем, кто проживает в Москве, разрешить болеть дома, то есть отправить на домашние лечение. И тут эпидемия гриппа вообще стала зашкаливать. Как ни пытались врачи вычислить примазавшихся к больным, не получалось. В общем, за несколько дней очереди к терапевту преобразовались в хвосты. Чем только не старались наши курсанты заработать заветный квиток, предписывающий лечение дома. Один даже горячую воду в презервативе под мышку засунул. И почти получилось, но.., когда его попросили раздеться, проклятая резиновая штука предательски выпала. Другой натер перцем подмышки, жрали какую-то гадость, пили дешевые напитки, от красителей которых горло и глотка приобретали ярко красный цвет.
   Когда командование поняло, что их попросту начинают надувать находчивые курсанты, обозлилось и решило, что каждого больного после приема у врача, должен еще обследовать и начальник курса. Что тут началось...Ух и натерпелись же некоторые. У одного из начальников курса для всех больных было одно лекарство. Он отправлял своих подопечных в сортир и советовал как можно лучше опорожниться. И так, каждый раз встречая очередную группу так называемых освобожденных, он громогласно, на весь плац, на всю Кудринскую площадь возвещал им свой рецепт от любой болезни, чем вызывал искреннее любопытство столичных зевак и многочисленных прохожих. И вот однажды, получив шикарный втык от старших начальников, этот отец-командир стоял на плацу мрачный, как московская подворотня. Суровым и пронизывающим взглядом он изучал приближающихся к нему своих курсантов, ставших на время больными. Они еле передвигались. Казалось, что еще немного и сырой осенний ветер поднимет их и развесит на ветвях ближайших кленов. Особенно раздражал командирский глаз Серега Масков, замыкающий эту потерпевшую поражение в битве с простудою рать.
   Громогласный рык начальника курса заставил курсантов выровняться в шеренге и предъявить ему медицинские справки, которые разрешали им лечение на дому. Скрежеща от злости зубами, начальник курса не спеша, прошел вдоль шеренги, потом еще раз, наконец, остановился возле Сереги и выдал:
   - Что заболели? Так пойдите и поср..е, товарищ курсант, - рявкнул он на него.
   - Так не могу, - отвечал Серега.
   - Что значить не можете? Вы что совсем уже охренили от счастья и лени, а.., - не унимался начальник курса.
   - Нет, просто не могу, у меня и справка есть, - продолжал свой доклад Серега.
   - Засуньте себе ее в задницу, - рычал, поймавший кураж начальник.
   - Не могу, не пролазит, - уже робко, глядя из-подо лба, возражал несчастный курсант.
   - Вы что издеваетесь? А ну показываете, где и что у вас болит, сейчас я вас быстро вылечу, - поднимая к локтям рукава кителя, горланил начальник.
   Серега, как настоящий военнослужащий, понял, что приказ надо выполнять и стал расстегивать штаны.
   - Что вы делаете, товарищ курсант? - недоуменно спросил начальник.
   - Хочу показать то место, где у меня болит.
   - А зачем же штаны снимаете? - растерялся начальник.
   - Так у меня геморрой, - ответил Серега.
   На плацу стало невыносимо тихо. Начальник растерянно и глупо хлопал глазами и медленно вращал, качал головой из стороны в сторону. Вдруг он заметил, что у решетчатого забора, отделявшего плац от нормальной жизни, стали собираться любопытные и зеваки. О боже, что он на мгновение представил. Завтра, нет уже сегодня вечером, какая-нибудь вшивая газетенка напишет, нет развизжит о том, что начальник курса заставил раздеться на холодном плацу бедного курсанта, а еще может быть и хуже. Какой-нибудь щелкопер вообще уличит его в садизме и однополой любви. Господи! Он даже затрясся от страха, его лоб покрылся бисером пота. Он представил, как завтра в кабинете у начальника училища его, образно говоря, поставят в такую позу! От нее он получит такой заряд! Одним словом, будущее ему рисовалось в лучшем случае на Дальнем востоке.
   - Показывать, товарищ капитан? - равнодушно спросил Серега.
   - Идиот, марш домой,- взвизгнул в ответ начальник. - А эти все, кто не с геморроем, марш ко мне в кабинет, я вам там проведу терапию.
  
   УТКИ
   Это случилось в обычную голодную московскую осень конца девяностых годов. Нас, курсантов третьего курса, сбросили с плеч с великим облегчением командование факультета, выпустив нас на свободные харчи в славную столицу. Говорили, что это мера вынужденная, что наша курсантская столовая не может вместить все курсы и поэтому питаться старшекурсники должны самостоятельно. Поначалу мы были не против. К тому же нам пообещали платить пайковые деньги. От удовольствия, потирая руки, мы уже строили планы, сколько скопим, куда потратим, и как будем питаться. Приехали из летнего отпуска, привезли домашних харчей, нам тут же дали и зарплату, и пайковые, и все шло очень хорошо, весело, сытно-вкусно и приятно. Но вот отзвенел золотым листопадом сентябрь, отплакал теплыми дождями октябрь, зарыдал тоскливыми строчками ноябрь. Домашний харч уже не то чтобы давно переварился в желудке, а уже и смешался со стоками столичной канализации, да так, что не поймешь, где были мои пирожки, а где Димкины грибочки домашнего соления. О них остались только сладкие воспоминания, от которых не совсем сладко было в желудке. Деньги, по какому-то недоразумению тоже закончились. Мы ждали, ждали день, ждали неделю, ждали месяц, но от командования никаких вестей о нашем жаловании не было. Зато мы каждое утро слышали урчащую музыку своих желудков, которые непременно хотели кушать.
   Сначала подчистили все запасы. Их хватило не надолго. Потом наскребли копеечек и накупили китайской лапши, которая от кипяточка разбухала и хоть была противною на вкус, но все же еда. Так протянули еще недельки две. Ну а потом стало совсем невмоготу. Каждый вечер мы выходили в город, как голодные волки, на охоту за едой. Нет, мы не воровали. Приспосабливался кто, как мог. И вот в этот момент наступил у нас на курсе поистине революционный разлом коллектива. Были москвичи, которым было не знакомо это жестокое чувство голода, и были мы, выброшенные чувством глубокого патриотизма и одновременно глубокого пофигизма командованием училища на сырые ноябрьские московские улицы. Кто-то, спрятав свою гордость, соглашался жить с некрасивой девушкой или женщиной, отрабатывая свой вечерний паек ночным старанием в кровати. Кто-то устраивался работать охранником в какой-нибудь ближайший продуктовый ларек и окончательно тупел и спивался на этой работе, кто-то шел в охранники на Лужники, ну а кому не везло, тот становился настоящим городским индейцем, находя в себе недюжую находчивость и смекалку. К таким особям относился и я. Поначалу такая жизнь меня немного удручала, но потом я вошел во вкус и чувствовал себя настоящим чингачкуком московских подворотен, прудов и парков. Я специально еще раз перечитал всего Купера, Верна и Майн Рида. Я научился делать силки на доверчивых городских голубей, выжидать в засаде доверчивых обитателей московских парков и самое главное, охотиться на живущую в московских прудах дичь. Я был не одинок в своих охотничьих делах. Нашлись сподвижники, для которых гордость и свобода были дороже рабской сексуальной неволи и профессий нашего социального дна. Мы были вольными стрелками и охотниками. Над нами смеялись однокурсники, наши подвиги вызывали у них презрение, но на самом деле они нам завидовали. Ну, представьте, каждый вечер у меня с приятелями на столе дымилась мясо. Да выглядело оно не особо аппетитно, но зато позволяло нам выжить. Видя такое отношение к нам со стороны однокурсников, мы поняли, что наша пища им не нужна и поэтому без опаски, что все это будет кем-то съедено, оставляли мясо в холодильнике. Но напрасно мы так считали. В голове некоторых завистников уже зрел коварный план и однажды...
   Однажды, в ноябре я с такими же, как я индейцами вышли на охоту в ближайший парк, в глубине которого находился небольшой пруд, где весело и беззаботно жирели дикие утки. Они нагло клевали крошки, которыми их угощали щедрые прохожие, с призрением смотрели на свою кормежку, которую им сыпал парковый сторож, пока был трезв, вызывающе купались в пруду. И вот мы решили, что утки достаточно приручены и нам не составит труда поймать парочку селезней или уточек сегодня на ужин.
   На улице моросил мелкий и холодный дождь, тугая чернильная пелена московской ночи была продырявлена желтым светом уличных фонарей, которые не светили, а так, просто бледнели. Ночка выдалась самая нужная, темная и холодная.
   Мы пришли в парк и сели на скамейку напротив пруда, выбирая дичь пожирнее. Но вот беда, какой-то сердобольный дедушка, совершая свой вечерний моцион, так проникся к этим нахальным водоплавающим, что просто прирос к берегу. Он все бросал и бросал им хлебные крошки, а эта потенциально готовая к употреблению дичь нагло ныряла и глотала подаяния. А в это время в черную гладь холодной воды вперили свой голодный и циничный взгляд три пары наших глаз. В мыслях мы уже видели этих уток сваренными на своем столе, и от этого злость к сердобольному дедушке разгоралась еще больше. И все же разум, подавил чувства к одинокому прохожему. Мы поняли, что дедушка оказывает нам неоценимую услугу. Сейчас он их прикормит, и нам и не надо будет мучиться, подзывая этих уточек к себе. Видим, дедуля навострил лыжи домой. Наш охотничий инстинкт пришел в боевую готовность. Мы напряглись и сжались как пружинки, готовые мгновенно осуществить свой план. Наш слух обострился до предела. Мы слышали, как жалобно дрожит одинокий лист на лысом клене, как вздыхает мелкий дождь, как мучается от свободы главный селезень в пруду, как тихонько покашливает добросердечный дедушка. И вот, кашлянув еще пару раз, он повернулся и неспешно побрел домой. Это послужило для нас командой фас. Натянув на голову черные капюшоны, мы рассредоточились. Колька аккуратно подходил к воде и подзывал уточек, а мы с Витькой, со стороны близь растущих кустов тихонько подкрадывались незамеченными к воде. И как только Колька входил в доверие к водоплавающим, резко без крика и шума мы падали в воду, хватая руками доверчивую и глупую дичь. Все шло по плану, до того, как мы с Витькой погрузились в воду. Каждый из нас успел схватить по утке и мгновенно скрутить им шеи, чтобы дичь не смогла подать свой громкий sos ночному сторожу. Нам так хотелось есть, что мы не чувствовали ни холод воды, ни царапин от когтей, ни боль хлещущих по нашим лицам крыльев уток. Довольные удачной охотой, мы стали выбираться из воды, как вдруг строжка у пруда отворилась, и из нее на свежий воздух выползло окончательно упитое тело сторожа. Картина, которою он увидел, напоминала нечто ужасное и мистическое. Два, закутанных в черное, мокрых существа, в свете вышедшей из-за туч зловещей луны, выходили из мутной застоявшейся воды пруда.
   - Вы, кто..? - испугано заикаясь, прошептал сторож, когда мы вышли из воды.
   - Посланцы.., слуги темноты, мы выходим каждую ночь из воды на охоту за пьяными душами, - зловеще и холодно, тихим могильным голосом ответил ему я.
   Ноги у сторожа подкосились, голова свалилась набок, он обмяк и медленно приземлил свою пятую точку на мокрую и холодную землю. И только рукой он автоматически крестился, шепча что-то о белой горячке и еще о какой-то чертовщине. Похоже, сторож не верил своим глазам и все списывал на паленую водку, которая подарила ему такой глюк. Но когда я подошел к нему и своей мокрой и холодной рукой сжал его запястье, хранитель парковых уточек взвизгнул, подскочил и с криком нечистая, поскакал, как сайгак к выходу из парка. Мы же, спрятав добытую дичь, потопали к себе в общежитие.
   Однако съесть нам уточек не удалось. Когда мы их сварили и увидели, какого цвета получился бульон, то нас чуть не вывернуло. Синее утиное мясо колыхалось в какой-то бормотухе из синих, зеленых и красных химических кругов. Поразмыслив немного, решили, что это мясо без достойной доли спирта есть чревато. Поскребли по карманам, нашли нужную сумму на пузырь и ушли на рынок, оставив уток остывать на кухне. Мы же знали, что их никто не съест. Но уверенность наша была преждевременна. Когда через час мы появились с бутылкой дешевой водки на кухне, мяса в кастрюле не было. Огорченные и голодные мы пошли спать, решив, что больше в этот, загаженный пруд, в котором плавают не экологически чистые утки, на охоту больше не пойдем. А вообще, сошлись во мнении, что безопаснее и проще ловить в силки голубей. Они и жирнее и вкуснее. После мы узнали, что наших уточек сожрал курсовой офицер, который был большим поклонником Бахуса, проще говоря, любил выпить, поэтому денег на еду у него не бывало.
   А по Москве поползли слухи, что в том парке, где мы охотились, поселилась нечистая сила. И еще говорили, что бывший сторож этого парка бросил пить и ушел в монастырь. Но нас это уже не интересовало. Жалко было добытой дичи. Обидно. Единственное, что нам грело душу, это то, что курсовому утятина тоже в прок не пошла. Полночи он обнимал белого брата в курсантском сортире и клятвенно заверял чрево унитаза, что больше не будет воровать еду у курсантов и бросить пить без закуски.
  
   ТРУСЫ
   Это случилось на третьем курсе, когда казарменный коммунизм в нашем защитного цвета коллективе достиг своего апогея. Если на первом, втором курсе дело ограничивалось зубными щетками, зубными пастами, щетками для обуви, кремами, бритвами и одеколонами, то на третьем курсе уже не брезговали одеждой с чужого плеча. А Москва, Москва манила, как веселая заводная и легкодоступная девчонка, зазывая нас в свои злачные места, где юная кровь разгоралась, как высохшая слома. Но попасть в эту жизнь можно было лишь прилично одетым, по моде и тому подобное. Но и тут мы находили выход. Понятно, скудный курсантский бюджет не мог из нас сделать аленделонов или еще какого-нибудь стильного мачо, но зато были товарищи. У кого-нибудь можно было взять на прокат стильное пальто, что-то из прикольного прикида, обувь, одним словом, если было надо, то, пройдясь по общаге, можно было вырядиться заморским принцем и все ради того, чтобы совратить какую-нибудь любвиохотливую особь женского пола.
   Однажды вечером в субботу, а это был ноябрь, мои товарищи готовились к выходу в город. Ну, это те товарищи, которые смогли зажилить личные деньги и не угостить товарищей едой. Нас жило в комнате четверо. Мы с приятелем не участвовали в ритуале подготовки для выхода в свет, а молча сидели на своих двухъярусных кроватях и озабочено чесали твердые пятки. Да, было над, чем поразмыслить. Наши юные пери оставили нас в гордом и безденежном одиночестве и все что мы могли себе позволить, это наскрести рубликов и купить пузырь водки. Мысль была превосходная, но реализовать ее оказалось небольшой проблемой. Дело в том, что если в курсантском общежитии обитатели учуют запах халявной водки, то слетятся как мухи на мед. Один из жильцов нашего бунгало, пижон Павлуша, быстро смылся, а вот второй что-то закопался. Мой друг терпел, терпел, и не вытерпел:
   -Ты чего ковыряешься? Тебя уже ждут доступные пиво, чипсы и девушки. Давай, вали и не раздражай нас своей довольной рожей.
   - Да погоди ты. Вы это, трусы мои новые не видели, только один раз их одел, думал сегодня надену, в тумбочку шасть, а их там нет. Случайно не видели?
   - Ты чё, охринел от счастья? - не выдержал я такого наглого намека.- Нахрена они нам нужны, мы, что фетишисты? Вообще за такое морду бить надо.
   - Ладно, ладно пацаны, давайте без паники, я ни в чем вас не подозреваю, все нормально, - сказал он, нахлобучиваю на свою голову блатной картуз.
   Ну, наконец-то он ушел, обрадовались мы. Быстро оделись и бегом на рынок за пузырем. Вернулись в общагу довольные, улыбаемся. Только достали рюмки и банку тушенки, как дверь отворилась, и в комнате нарисовалось лицо нашего дорого однокурсника, который задал идиотский вопрос, а что мы делаем.
   - В наперстки играем, - зло огрызнулся мой друг.
   А-а-а, - промычал вошедший, - мне, это, Паша обещал дать свое кашемировое пальто, так я возьму.
   - Давай бери и топай отсюда, девочки уже всеми слюнями истекли, дожидаясь тебя, - продолжал язвить я.
   - А тебе что, завидно? - нагло ответил однокурсник, удаляясь с пальто.
   Ну, все, думаем, с дружбаном, можно и выпить. Только собрались налить по первой, как в предбаннике услышали шарканье туфлей курсового офицера. Еле-еле успели спрятать водку и рюмки.
   - Что, пьете сволочи? - ехидно спросил он.
   Морда у него была уже красная, изо рта полыхало смачным запахом свежего перегара. Мы поняли, что эта сомнительная командирская личность ищет опохмел. Ага, так и дождался.
   - Нет, ужинаем, - ответил я.
   - Че, тушенку без водки?- не унимался курсовой офицер.
   - С чайком, - отрапортовал я, помешивая в кружке остывший с полудня чай.
   - Ну, налей и мне, - попросил курсовой, - А у вас еще и гитара, нет, явно вы не чай собираетесь пить. Гитару в комнату вечером просто так не берут. Значить собрались забухать. Анну встали, сейчас я проверю вашу комнату, - вдруг взбесился наш маленький начальник.
   Почему маленький, да потому что был у нас и большой начальник - начальник курса, и очень большой - начфак. А еще и потому что наш курсовой был маленького роста, пузатенький такой, больше напоминал детскую игрушку пупса, чем офицера. Если бы не военная форма, его бы можно было выставить манекенов в отделе детских игрушек рядом с пупсиками и другими куклами.
   В общем, это игрушечное создание, провело в нашей комнате не игрушечную работу. Перерыл все, заглянул в самые пыльные и потаенные уголки. Измазавшись в пыли и грязи, он стал еще смешнее и, если бы ему предложили сыграть роль забулдыги, уверен, лучше кандидатуры на этот важный эпизод режиссер фильма точно бы не нашел.
   - Куда же вы ее спрятали? - не унимался наш маленький начальник. - Нет, этого не может быть, гитару вечером курсанты в комнату просто так не приносят, - бормотал он себе под нос.
   Мы чуть не лопались от хохота, видя его озабоченное опохмелом, изможденное жутким недопитием красное как помидор лицо. Наивный, хотел нас взять с поличным. Отобрать водку, да еще и сдать нас начальнику курса, который бы любил нас по всем правилам армейской арифметики недели две. Не, мы уже были тертыми курсантами. У нас не только сформировалась особенная сооброажаловка, но и чутье на предстоящие неприятности обострилось, как у самого беззащитного животного в саване.
   - Ладно, наливай чаю, - уже успокоившись, примирительно попросил курсовой, - И все же признавайтесь, где пузырь? - устало и обреченно спросил он последний раз.
   - Нет никакого пузыря, мы вообще - спортсмены, - стойко, как на допросе в гестапо отвечал мой друг, попеременно передвигая в штанах бутылку водки, чтобы не заметил маленький начальник.
   Начали мы пить чай. Пили долго. Конечно, мы с другом смерились с тем, что пить нам придется глубокой ночью, и уже не для того, чтобы поднять себе настроение, а потому что нам его испортили. Пить зло, жестоко, резко.
   Маленького начальника с горячего чая торкнуло. Он вдруг открыл нам некоторые пикантные стороны своей биографии, чем не добавил нашего уважения к его пропитой личности. Потом он взял гитару и так нежно и тихо запел, что нам совсем тоскливо стало.
   Время шло медленно, чай остывал, начальник над гитарой завывал, мы грустнели. И вдруг спасение пришло само по себе. Где-то через полтора часа нашего чаепития к нам в комнату ввалилось совершенно пьяное тело дружбана курсового офицера.
   - Ваня, ик, поехали, ик, там водки, ик, пруд, ик, и, ик, никто, ик, пить не хочет, - проикало существо.
   Наш курсовой слетел с кровати как будто с горячей сковородки. Через десять минут мы услышали их удаляющиеся неровное шарканье ступней.
   - Уф, - продышал мой друг, - вот зараза, чуть не нашел, - сказал он, доставая пузырь из штанов. - Думал не удержу.
   Чтобы больше не испытывать себя мы налили по первой, хряпнули, быстро накатили по второй и собирались выпить по третьей, как дверь в нашу комнату снова заскрипела. Мы быстренько спрятали недопитую бутылку и молча уставились на дверь. В наших глазах светилась надежда, что нам послышалось. Но чем больше и шире дверь раскрывалась, так же быстро угасала надежда. Из города вернулся Пашка-пижон. Он молча разделся и завалился на свою кровать. Видно было по его кислой роже, что ему не подфартило, как он не брызгался своим французским одеколоном.
   Мой друг взял в руки гитару и заскулил что-то тоскливое и жалостливое о несчастной безответной любви. Но допеть этот шедевр своего сочинения он не смог. В комнату, так же удрученно, как и Пашка, вполз четвертый сожитель нашей тесной коморки, Ванька. Он также молчаливо разделся и завалился на койку. На несколько минут в комнате повисла тишина. И вдруг, только-только мой дружбан хотел вылить свою тоску в самом кульминационном куплете песни, напрягая свои голосовые связки и до белых пальцев сжимая гитарный гриф, двери нашего убежища просто отлетели в сторону. На пороге весь красный от злости, с пеной ярости на губах, как бугай-одиночка, стоял наш однокурсник, который брал у Пашки пальто на прокат.
   Без лишних слов он решительно подошел к лежащему на кровати Пашке и сунул ему два раза в морду.
   - За что? - завопило пижонское нутро.
   - Мало, тебе гаду, такая подстава, я чуть не ё..ся на месте, когда это достал из кармана, - с наслаждением потирая кулаки, отвечал однокурсник.
   Тут уж за Пашку вступились и мы с другом, сказав, что беспредела не допустим и просто так бить Пашку, хоть он и пижон и грязный слизняк, но все же живое существо, бить не позволим.
   - Хорошо, слушайте. Взял я у этого дурака пальто и пошел на свидание с одной очень перспективной девушкой. У нее своя квартира, хорошая работа, одним словом, жил бы как у Христа за пазухой. Все практически было на мази. В этот вечер я хотел провести решительную атаку на ее хрупкую крепость и заполучить не только ужин каждый вечер, но и ее хрупкое тельце на каждую ночь. Она была практически готова раствориться в моей бескорыстной курсантской любви. Все шло хорошо, мы уже полтора часа гуляли по Арбату. Я аж вспотел от нетерпения, вот-вот чуть-чуть и мы счастливые покатим к ней домой. Через пятнадцать минут она сдалась и счастливые мы пошли к метро. Вдруг ей захотелось мороженного. Ну, я естественно не мог отказать своей ненаглядной и перспективной в этой маленькой и дешевой слабости. Купил, угостил. Она ела с аппетитом и удовольствием, а я уже видел ее обнаженную на мне сверху. Я так сильно предался эти хорошим мыслям, как не заметил, что она испачкала себе щечку. Нет бы ее поцеловать и слизать след мороженого со щеки, нет, я как дурак нежно ей сказал, что она испачкалась. Моё божественное создание улыбнулось и попросило носовой платок. Я, как истинный военный джентльмен, носовой платок ношу только на строевой смотр, а так забываю. Но, думаю, Пашка-пижон точно носит его в кармане пальто. Шасть туда, щупаю, ага, точно, какая-то тряпица есть. Ну и, не глядя, с нежным взглядом подаю эту тряпочку ей. Она как заорет, как покрыла меня матом, обозвала педиком и фетишистом. Я ничего не понял. Мое нежное создание залепило мне хорошую пощечину. Я ничего не понял, лишь только, когда она растворилась в ночной темноте, я посмотрел на то, что держал в руке. Оказалось - мужские трусы.
   - Ничего себе, - хохотали мы с другом.
   - Слушай, а ты их не выбросил? - поинтересовался Ванька.
   - Не, злой был, поэтому совсем забыл.
   - А ну покажи.
   - Вот они, - гордо, как будто захваченное знамя противника однокурсник достал из кармана белые мужские трусы.
   - Опа-на, - просвистел Ванька,- так это же мои новые трусы.
   Через минуту комната наполнилась яростным пятиэтажным матом и человеческим месивом. Пашку били уже вдвоем. Он вопил, как белуга, но ему не верили.
   Под этот шум, мы с дружбаном быстро оделись, незаметно прихватили недопитую водку, и ушли допивать ее в соседний дворик на детские качели. Но добраться до них мы так и не смогли. Нам повстречались, отвергнутые подруги. Минуты мы вчетвером молчали, потом обменялись некоторыми словами и пришли к выводу, что не плохо было бы помириться, как раз у одной из девушек родители слиняли куда-то в отпуск. В общем, вечер мы закончили здорово, сытно, пьяно и в объятиях своих красоток. Что еще нужно воину в выходной? Да, когда я своей рассказал историю с трусами, она только пожала плечами и сказала:
   - Ну, подумаешь, мужские трусы. А вот если я у тебя найду вдруг женские и не мои, то берегись.
   Засыпая, я понял, что женщины ничего не понимают в жизни, а в особенности в курсантской. Ну, кто будет из нас прятать женские трусы, зачем они. Вот мужские, это другое дело. Они могут сгодиться.
  
   ОБГАЖЕННАЯ ЛИРИКА
   Это было осенью. Той прекрасной подмосковной осенью, когда яркий пожар листвы сжигает душу, и в этом огне немыслимых страстей рождаются самые высокие и благородные чувства, которые жили только миг и тут же растворялись в самых потаенных уголках сердца. Но иногда, непредвиденные ситуации рушат наши образы, и очей очарование превращается в одну секунду обыденным и пошлым явлением. Так случилось и с нашим курсовым офицером.
   Дело в том, что это создание из лейтенантских погон и различной мерзопакости еще оказался и мечтателем. В общем, дело было так...
   Едва отдышавшись от КМБ, мы, толпою с обостренными инстинктивными рефлексами, были заброшены в убогий уголок Подмосковья на помощь лихим трудягам сельского хозяйства. Дырища была еще та. Может быть, пресыщенный светской жизнью благоверный А.С.Пушкин и нашел бы себе здесь занятие по душе и наверняка бы оставил нам в наследство еще одно великое произведение, но нам было не до местных красот. В селе, где мы жили, было три дома. В них, значить жили, две бабки и один дед. Эти живые легенды пятилеток знали, чем спекулировать. Они продавали нам все, за стибренную с колхозных полей капусту, свеклу и другие овощи. Мы же, движимые единым инстинктом, сохранить свою жизнь, то есть наесться до отвала, шли на все, лишь бы успокоить свою многострадальную плоть. Естественно, наши отравленные военной пищей желудки, не всегда справлялись с нагрузкой, и попасть вечером в туалет было проблематичнее, чем в театр "Ленком". Держать в себе выпирающее наружу добро тоже было трудно, поэтому мы облюбовали заросли близлежащего лесопарка под места общественного пользования. И однажды, мой благоверный, и мечтательный однокурсник Макс так переборщил в употреблении домашнего молока, что ему стало худо. В сортир не пробиться и он сказал нам:
   - Все, братва, пойду и сольюсь с природой.
   Был неписанный закон, не гадить вокруг озера. Мы ведь не совсем оскотинились в этой глуши столетних девственниц. Но давление в нижнем клапане у Макса было настолько велико, что он пренебрег и этим. Он шмыгнул в раскидистые ближайшие и густые кусты и мир для него засверкал всеми тонами и полутонами. Макс наслаждался. Когда момент истинны, прошел, он поглядел на свое нерукотворное произведение, с облегчением вздохнул, и с наслаждением натянул штаны.
   И вот, он вернувшийся в лоно природы, облегченным, довольным и можно сказать счастливым, огляделся по сторонам и обалдел от увиденной картины. Вечерние сумерки тихо спустились на землю, в легкой паутинке плыли капельки дождя, прозрачный, словно легкий женский шарф, над землею плыла легкая дымка тумана, и яркие тона и полутона осеннего леса стали мягче и нежнее. И тишина стояла такая, что было слышно, как на воду пруда падал лист. " Красотища-то, какая", - восхитилась его душа. - А я непотребное создание, черствое животное в слепоте своих низменных желаний не заметил этого. Это же ..." - дальше он думать не мог, ибо его разум был настолько возмущен поступком хозяина, что слов не хватало, а в голову приходили только матерные эпитеты и сравнения. Закончив бичевать свою подлую человеческую сущность, Макс решил прогуляться вдоль озера и насладиться этой неповторимой красотою. Но едва он прошел с десяток метров, как капризный желудок вернул его в серую действительность жизни. Сначала там, в чреве что-то булькнуло, ойкнуло, а потом как придавило, будто ты проглотил стокилограммовый кусок железа. Макс понял, что еще немного и промедление будет ему стоит испачканных штанов, которые стирать здесь негде. Согнувшись, на полусогнутых он, как под обстрелом, пригибаясь к земле, затрусил к густым кустам на окраине парка. Только там, под раскидистой кроной столетнего дуба, в густых кустах он с облегчением вздохнул. Он снова начал думать о приятном и хорошем, о далеком отпуске, о ближайшем увольнении, через месяц, о жареной картошке, о большом и сочном куске мяса, о вкусном сладком пироге и о стакане холодной водки. Макс так размечтался, что начал причмокивать от наслаждения, но вдруг его приятные мысли нарушил шорох приближающихся одиноких шагов. И это были не курсантские шаги. Нет, не тяжелые, бухающие, закованные в тяжелые кирзовые сапоги, а легкие, обутые в элегантные туфли офицерские шаги. Макс присел в кустах еще ниже, чтобы случайно не поспасть на глаза офицеру и затих. Он еле дышал. Хорошо, что желудок к этому моменту успокоился и не уже не издавал глубоких выдохов. Шаги неумолимо приближались, и через пару минут Макс в десяти шагах от себя увидел спину своего курсового офицера. Явно курсовой пришел сюда не за тем, чем курсанты. Макс еще больше затаился в своей засаде.
   А между тем, курсовой снял фуражку, поправил волосы и как-то влюблено стал смотреть в седеющую от сумерек осенью даль. Осенние краски в сумерках утратили свой яркий и вызывающий контраст и стали мягче, нежнее, больше напоминали пастельные тона.
   - Господи, красота-то, какая. Так и хочется читать во все горло стихи...Пушкина, Есенина, самому писать! - ликовала офицерская сущность.
   "Лирик хреновый, черт тебя сюда принес, вали поскорее отсюда", - чертыхался в кустах Макс.
   Осенний душевный намаз курсового офицера продолжался все яростнее с каждой минутой. Казалось, что он сам сейчас подпрыгнет и поднимется в осеннее небо. Офицер читал стихи, напевал песенные куплеты, что-то пытался сам рифмовать, а Макс с замиранием сердца услышал тихое подлое урчание своего желудка.
   "Только не сейчас, только не сейчас, пусть это лирическое создание уйдет, потом хоть всю ночь буду, тужится, но только не сейчас...", - причитал про себя Макс.
   Но курсовой не собирался в ближайшие полчаса уходить, а наоборот, он упивался, наслаждался осенней красотой. И вот, когда его бессвязные рифмованные строчки начали выстраиваться в нечто напоминающее куплет, он стал декларировать их молчаливому лесу и кажется, сам начала уверовать в свою гениальность, как вдруг его лирический настрой прервал жуткий звук. Казалось, что рядом что-то взорвалось. Офицер онемел от неожиданности и прислушался. Взрыв, но уже немного слабее повторился, но уже в сопровождении какого-то яростного бульканья. Курсовой пришел в себя, сориентировался, где взрывается, нахлобучил фуражку и твердой поступью направился к кустам, в которых Макс освобождался от ненужного груза прожитых суток.
   - Ну и что вы здесь делаете? - сурово, без тени лирических упоительных ноток, раздвинув кусты, спросил курсовой офицер.
   - ...какаю.., туалет занят, а у меня что-то желудок болит? - оправдываясь, лепетал Макс.
   - Выходи, - скомандовал курсовой.
   Сконфуженно, Макс поднялся, нервно шаря у коленок, пытаясь натянуть спущенные штаны. Наконец ему это удалось, и он вышел из своего убежища.
   - Вы понимаете, что вы сделали? - грозно спросил его отец-командир.
   - Да, гадил в запрещенном месте, - сокрушался курсант.
   - Нет, вы не просто гадили, вы в дерьмо превратили эту первозданную красоту, вы дегтем измазали прекрасный пастельный пейзаж этого осеннего вечера, вы.., вы.., вы, да вы просто совершили преступление перед всем человечеством, обгадив мою лирику, тем самым лишили общество прекрасных поэтических строк. Вы своим поступком сделали больше зла, чем Дантес выстрелом. Вы убили еще не родившегося поэта, произведениями которого могло наслаждаться человечество, - вещал офицер.
   - А как фамилия этой не родившийся поэтической звезды? - съязвил Макс.
   От этого вопроса офицер потерял нравственное самообладание и так обложил Максима, что тому снова захотелось в кусты.
   - Значить так, сейчас берете лопату, и все следы курсантского пребывания закапываете в землю, бесчувственное создание, - резюмировал свое выступление курсовой.
   - Есть, - уныло и безрадостно ответил курсант.
   Макс примерно представлял, какую площадь успели за неделю удобрить его собратья по курсантскому цеху. От этого становилось еще скучнее. Он вяло подошел к домику, в котором мы жили, грустный и мрачный.
   - Макс! - радостно побежал к нему его друг Миша. - Макс, пойдем на спорт городок, я у бабки на капусту полтора литра молока и буханку хлеба выменял. Пойдем, поедим...
   Мишаня не успел закончить свой радостный монолог, как получил кулаком в лоб.
   - Пошел ты со своим молоком, - обозлился Макс.
   - За что? - завопил обиженный Мишка.
   - Из-за таких как ты, теперь вот придется всю ночь землекопом работать, - вздохнул Макс и взял лопату.
   Сколько он работал, мы не знаем, но говорят, пришел только под утро. А утром курсовой закончил свою месть тем, что в парке по его приказу была установлена большая табличка, на которой аршинными буквами было написано "Ответственный за чистоту и порядок парка курсант Максим З..."
  
   МЕТЛА
   Вот говорят, мол, техника уже вытеснила первобытно-общинные орудия труда, которые сумели не просто дожить до нынешнего столетия, а даже быть незаменимыми все эти несколько миллионов лет, как мохнатая азиатская или африканская обезьянка встала на задние лапы и вязала в руки палку, которую так и не выпустила. С этой палкой потомки обезьянки, ну наши с вами предки, делали все что хотели, присобачивали ее, к чему только могли, а главное, постоянно усовершенствовали агрегаты, которые к ней присобачивали. Наверное, так родилась метла. Обычная, дворницкая метла из стеблей сухих кустарников. Возможно, несколько сот тысяч лет назад это инструмент можно было соорудить за несколько минут, но как сделать его здесь, в конце двадцатого века, на Садовом кольце закатного в асфальт и пыль самого большого города России? Практически никак. Что там говорить о каких-то кустах, когда самого главного, палки-черенка, на которое бы вешалась эта хозяйственная экибана, найти было невозможно. А территорию убирать надо. А, как и чем ты будешь ее убирать, это уже никого не интересовало. Даже самого хозяйственного из людей нашей необъятной страны, велико крановщика, незаменимого строителя, колобастого футболиста и кепочного кардинала мэра Юрия Лужкова. Ну, правда, не мэрское это дело метлами заниматься. Но, каждый раз, проезжая по Садовому кольцу, он почему-то особенно тщательно и внимательно наблюдал, а как убран тротуар от перекрестка Садовой и Спиридоновки до перекрестка Садовая - Малая Бронная. Почему? Да, потому что это была территория Военного университета Министерства Обороны. А здание университета давно вызывало у столичных чиновников жуткий спазм ниже пупка от жадности. Ну, вы представьте, в центре Москвы, в блатном районе стоит это серое огромное здание, и дохода в карман чиновничий не приносит. Деньги не освоенные гнию, сохнут, валяются, а взять нельзя - военные хозяева. Наверное, не один столичный чиновник двинулся рассудком, подсчитав, сколько же можно хапнуть хрустов только за один месяц с этого бриллиантового места. Но, как говориться, око видит, да глаз неймет. И решили градоправители тихой и мелкой осадой брать нашу бурсу. Начали, сволочи с территории. Увидят бумажку на тротуаре, петицию напишут, припишут горы мусора, и штраф огроменный напишут. Министр обороны естественно, натянет кого надо за это, так сказать безобразие. Тот, кого надо, натянет еще кого надо и так по цепочке до нас, а уж нас не просто натягивали..! Нас жестко рвали и правых и виновных. Потом разбирались. Вот чтобы сэкономить бюджет родного Министерства, наш начальник курса каждый вечер ставил, чуть ли не боевой приказ по уборке территории. Объяснив нам всю важность предстоящей задачи, он спрашивал, все ли нам понятно. Долго нам было все понятно, пока у нас не вышли из строя обычные метлы. Как они появились на курсе, мы не знали, но то, что их не закупали, это точно. И вот в один прекрасный весенний день, когда тучи студентов загаживают тротуары не только своими гражданскими ботинками, но всяким другим мусором, эти метлы истерлись полностью. Мы с надеждой думали, что их хватит ну хотя бы до конца июня, а потом мы на стажировку уедем и в отпуск, но суровая правда жизни уничтожила нашу хрупкую надежду.
   Когда в один из дней я доложил начальнику курса о том, что орудия труда пришли в негодность, он пожал плечами, сделал удивленной лицо и провещал:
   - А голова тебе на что, а, командир отделения? Ты уже третий курс заканчиваешь, а самостоятельные решение еще принимать не научился. А как же ты будешь через два года солдатами командовать? Думай и решай, но если завтра утром территория будет не убрана, я из тебя пылесос сделаю, и ты мне всё Садовое кольцо от мусора уберешь, понял?
   - Так точно, - безнадежно ответил я.
   После визита к начальнику курса, я собрал свое горемычное отделение и нарисовал им завтрашнюю перспективу, которой обещал наградить меня и всех моих подчиненных наш батька-командир. Стали мы держать совет, прямо, как Кутузовский в Филях. Думали, мы думали, и решили, что отступать некуда, позади нас только бульварное кольцо и если нас заставят еще и его убирать, что можно ставить жирный крест на нашей веселой стажировке и долгожданном летнем отпуске. И тут у Сереги Попова родилась гениальная мысль. А что если метлу позаимствовать у дворника? Мы сначала вроде бы обрадовались, но очень быстро снова впали в уныние. Кокой же дворник отдаст свое орудие труда, которым он на хлеб зарабатывает. Тем более договориться с Рамшанами и Джамшутами, оккупировавших дворницкий клан Москвы было просто не возможно, даже в силу того, что эти дети гор и пустынь с трудом по-русски могли назвать свое имя, а уж тем более вести деловые переговоры. Мы снова погрузились в думу, и через полчаса я принял решение.
   - Так, братва, будем проводить операцию по захвату метлы. Надо все проработать до мелочей. Проезд на троллейбусе у нас бесплатный, это на руку. Серега, завтра в полседьмого утра встречаемся здесь. Потом выдвигаемся к зданию театра "Сатиры" и ждём. Я стою и наблюдаю, когда дворник закончит мести и поставит метлу к забору и отвлечется. Как только к остановке подойдет троллейбус, я даю тебе знак, ты хватаешь метлу и прыгаешь в "рогатый". Уезжаешь. Проедешь две остановки, выйдешь и перейдешь на другую сторону Садового кольца. Сядешь на троллейбус, доедешь до здания нашего факультета и выйдешь на остановке. Все понял?
   - Да, - кивнул Серега.
   - Андрюха, теперь с тобой. Как только дворник отвлечется на Серегу и начнет панику, ты хватаешь еще две метлы и бежишь в сад Аквариум, перелазишь через забор на территорию нашей бурсы, в карауле наши ребята стоят, они прикроют и помогут, и как сайгак по степи скачешь через Патрики на Спиридоновку. Встречаемся в семь двадцать у ворот КПП. Вся операция должна занять не больше сорока - сорокапяти минут.
   - Понятно, - кивнул головой Андрюха.
   - Ну, - обратился я к Сереге, - Тебе играть первую скрипку, смотри, не подгадь и не насторожи дворника. Понял? Остальные не прохлаждаться будут у КПП, а прикрывать нас. Вдруг за нами будет погоня? Всем все ясно?
   Все мои подчиненные кивнули, и мы разошлись по домам.
   Я плохо спал ночь. В голове вертелись различные мысли, снились метлы, совки, дворники-равшаны и громко смеющийся начальник курса, потирающий руки. Проснулся я рано. Еще бледнела в окне московская ночь. Собрался и поехал на место проведение операции. В назначенный час я встретился со своими подчиненными. Еще раз, уточнив диспозицию, рассредоточились по заранее оговоренным позициям...
   Дворник, урча под нос одну из своих кочевых песен, на языке понятном верблюдам и варанам, с энтузиазмом мел тротуар. Казалось, что он получает такое наслаждение, как будто попал в Учкудук, после длительного путешествия по пустыни. Несколько раз он обернулся в нашу сторону и даже улыбнулся. Но нам было не до улыбок. Подходило время "Ч". Как только сын пустыни Каракумы собрал свои три метлы и, поставив их к стене, занялся чисткой урн, я подал Сереге знак к готовности. Буквально через две минуты к остановке подошел троллейбус. Едва последний пассажир вышел из него, я дал отмашку Сереге и тот со скоростью сайгака подскочил к метлам, схватил одну и аршинными шагами буквально влетел в закрывающую заднюю дверь троллейбуса. Дворник только и смог, что глазами проводить Серегин рывок. Через несколько секунд, когда троллейбус отъехал от остановки, дитя пустыни завопило, словно укушенный коброй верблюд. По инерции он пробежал несколько метров за рогатой электронной машиной, не подозревая, что этим облегчил дальнейшее выполнение операции. Видя, что дворник потерял внимание, я дал отмашку Андрюхе и тот, как тигр выскочил из ближайшей подворотни, схватил две оставшиеся метлы и так рванул через сад Аквариум, что я сам удивился его сноровке. Поняв, что преследовать троллейбус бессмысленно, дворник вернулся обратно, но был еще сильнее сражен увиденной картиной: Андрюха с двумя его метлами в руках пролетев по садовым дорожкам, перебросил орудия труда через стену, ограждавшую нашу бурсу от сытого и довольного столичного мира, с ловкостью красного орангутанга взмыл на стену, показал какой-то немыслимый знак дворнику, и исчез за стеной.
   - Ай, ай, ай, - скулил дворник. Он схватил за рукав случайного прохожего и стал ему плакаться, - Один веника на рогатом уехала, другая, через парк убежала, а мне работать надо, а веника нету..! - убивался гордый сайгак пустыни Кара-кум.
   Прохожий его внимательно выслушал, покачал головой в знак сочувствия, но ничем помочь не смог. Попробовал "равшан" через стену перелезть. Только он подтянулся на своих закопченных солнцем и московской пылью раках над стеной, как ему в глаз кто-то запустил недоеденным огурцом.
   - Ай, шайтан, собака, глаз выбил - завопил дворник, подпрыгивая на одной ноге, держась рукою за пораженный глаз.
   Видя, что операция прошла успешно, я спокойно пошел на факультет. Подходя к КПП, я с удовольствием смотрел, как мои подчиненные, словно заправские дворники, умело мели тротуар. Вжик, вжик, пели в их руках метлы, и приятнее музыки в этот момент для меня не было.
  
   ХАЛЯВЩИК
   К каждому псу на роду написано быть где-то и как-то полезным человеку. А уж если этот пес живет в воинской части, то он еще приносит неоценимую, а главное, бесплатную, пользу государству. У каждого такого военного пса есть даже воинское звание, но, как правило, выше ефрейтора они не поднимаются по служебной лестнице. Почему? Да просто, нагуляв жирок на сытных объедках из курсантской столовой, такая псина становиться важной и не в меру ленивой. Но вместе с этим, как любой ефрейтор преисполнена долга выше даже самого заслуженного генерала. Появилась такая божья тварь и у нас на факультете. Голодным щенком-заморышем он, жалобно скуля, в холодный и дождливый осенний день, подполз к дверям нашего КПП. Сердобольные курсанты сжалились над ним и забрали в казарму. В тот вечер, маленький песик, наверное, впервые в жизни наелся до отвала и уснул у тумбочки дневального. Но, сытый желудок не убил не в нем чувство благодарности за спасенную жизнь. В ту же ночь он спас от неминуемого взыскания весь наряд по курсу. Как и положено, после двух часов ночи, наряд в полном составе дрых. А дежурный по военному городку, желая получить благодарность, тихо крался по лестнице, чтобы поймать наряд спящим и затем накатать жуткую телегу о том, что служба на нашем курсе была образцово похерена. Но не тут то было. Едва учуяв чужака, щенок, как укушенный, звонко залаял, подняв всю казарму, словно по тревоге. Дежурный по курсу сразу сообразил, что кто-то чужой ползет на курс. Быстро привел в чувство всех дневальных и сам, хоть и с заспанным лицом, а все же не спящий встретил дежурного офицера. У того от злости, что не получилось застать в врасплох спящий наряд, аж скулы свело. Он долго ничего не мог ответить, а только с ненавистью смотрел на довольного щенка. Офицер долго бродил по казарме, пытаясь хоть к чему-нибудь придраться, но тщетно. Уходя, он сделал запись в книге дежурств о том, что на курсе незаконно проживает псина. Он еще пытался лягнуть нашего нового сторожа, но тот так изловчился, что не только увернулся от удара, а еще и вцепился дежурному в штанину. От испуга офицер заорал, как слониха в брачный период. Казарма наполнилась отборной армейской бранью, но наш наряд щенка в обиду не дал. Расстроенный и укушенный офицер быстро смылся из казармы. А курсанты, отблагодарили бдительного помощника порцией молока. Только ослабленный желудок песика не смог справиться с такой большой пищевой нагрузкой, и под утро добрая половина центрального прохода казармы была украшена его жидкими экскрементами. Но песику это простили, однако, не забыли для порядка потыкать мордой в его же извержения. Кличку ему дали Звонок, за звонкий голос. Когда начальник курса увидал нашего нового казарменного жителя, то долго изучал дворняжку. Однако Звонок так преданно и жалостливо смотрел ему в глаза, что сердце наго командира растаяло, и он разрешил до весны держать щенка в казарме. Попался он на глаза и нашему первому начфаку. Тот был добряком, настоящим боевым офицером и, увидев, как песик самоотверженно не пускал его к нам на курс, облаяв всего с ног до головы, рассмеялся и угостил Звонка колбаской. И зажил наш песик припеваючи. Да и мы перестали тревожиться по случаю неожиданных появлений дежурных по военному городку. А гадить научили его ходить в курсантский туалет.
   Время быстро пролетело. Прошла зима, отплакал капелью март и в апреле мы выпустили пса на свободу. Он подрос, окреп, заматерел в голосе. Обнаглел от счастья и как положено от сытой и беззаботной жизни, обленился. Уже не поднимался с нами по подъему, не бегал на зарядке, а лишь вяло зевал и нехотя помахивал хвостом. За это его переименовали в Халявщика и присвоили народное звание - ефрейтор. Но верность и преданность в нем такая классная житуха не уничтожила. Даже в самую жаркую ночь он неизменно ночевал у дверей нашей казармы, бдительно охраняя нас от всяческих паскудных и подлых штучек дежурных по городку.
   Ближе к лету у Халявщика проснулась его собачья совесть. Он вдруг посчитал верхом наглости валяться в пыли в курилке, когда его друзья в жаркую погоду парятся на плацу во время факультетских посторонний. Поэтому пёс тоже стал не пропускать их. И так привык выходить на построение вместе с курсантами, что ничто и никто не могли помешать занять ему законное место во время построения, а именно на левом фланге пятого курса. Когда начальник факультета приветствовал строй, Халявщик не отлынивал, а во всю свою собачью глотку отвечал вместе со всеми: "Здравия желаем!". Только по своему, по-собачьи. Потом, когда начфак подзывал к себе начальников курса, пес также трусил за ними по плацу и занимал своё место в шеренге.
   А когда начальник факультета распекал кого-то из начальников курса, он непременно обращался к Халявщику:
   - Правильно, товарищ ефрейтор?
   Пес в ответ тявкал, подтверждая правоту старшего начальника.
   При прохождении торжественным маршем, Халявщик шагал впереди первой коробки, гордо задрав хвост. Пройдя с первым взводом, до конца плаца, пес стремглав летел на его середину, где находился начальник факультета и уже вместе с полковником наблюдал за прохождением торжественным маршем остальных взводов и курсов.
   Весело было всем, было как-то по-доброму приятно созерцать эту картину. Даже взыскания, которые мы получали во время таких построений, казались не такими уж и строгими. Но вот настали другие времена...
   Осенью на наш факультет назначили нового начальника. Он был весь такой строгий, усатый и плешивый. Когда резко говорил, казалось, что грызёт семечки и рычит одновременно. Мы его прозвали Тигрокрысом. Так вот этот Тигрокрыс сразу невзлюбил Халявщика. Тот соответственно отвечал ему тем же. Но долго так продолжаться не могло. Однажды во время построения, Халявщик, как и всегда занял своё законное место. Начфак начал что-то громко говорить, а пес поддакивал ему из строя громким лаем. Получалось как в цирке. Только дрессировщик за такого сообразительного пса получает аплодисменты зрителей, а наш начфак - курсантские смешки. В конце концов, Тигрокрысу это надоело, и он заорал:
   - Уберите эту псину с плаца.
   Пятикурсники спрятали его в глубине строя. Может быть, и пронесло бы пса в этот раз, но чувство долга сыграло с ним роковую шутку. Когда начальники курсов выстроились в одну шеренгу перед начфаком, Халявщик тоже затрусил туда.
   Едва он занял место рядом с начальником пятого курса, как раздалось противное шипение Тигрокрыса:
   - А это что еще за блохастая псина здесь? А ну пошёл вон, - взвизгнул начальник факультета и пытался носком туфли ударить Халявщика.
   Не ожидавший такой подлости, наш пес обиженно заскулил и, поджав хвост, опустив голову, огорченно побрел прочь с плаца. По курсантскому строю прошёл неодобрительный гул.
   Два дня мы не видели Халявщика. Обыскали все потаённые и укромные места во дворе, в казарме, столовой, но нигде не было нашего верного друга. Отыскался он через неделю. Дело было так.
   На очередном построении начфак беспощадно драл кого-то из курсантов пятого курса. И когда он дошёл да самого интересного момента о жизненных перспективах нарушителей из кустов, которые окружали курилку, вразвалочку, с наглым взглядом выполз наш пес. Был он каким-то не нашим: в некоторых местах вырвана шерсть, на задней лапе рваная рана, в глазах презрение к жизни и злость. Видимо Халявщик утверждался на московских улицах и превратился из верного долгу военного пса, в простую разбойную псину из подворотни. Он ковылял по плацу, а начфак не замечал его. И только полковник хотел сказать что-то обидное нарушителям воинской дисциплины, как подкравшийся к нему сзади Халявщик, задрал заднюю лапу и обфурил окантованные и выглаженные, из дорогого сукна для офицеров высшего состава, полковничьи брюки. Закончив своё подлое дело, пес задрал морду и посмотрел в онемевшие от возмущения глаза Тигрокрыса. Тявкнул на него, и также не спеша, поплёлся с плаца.
   Начфак завыл, потом задрожал и чуть не плача заскулил:
   - Ну, сука, ну гад, поймать и сдать в живодёрню! Вы слышали мой приказ, товарищи курсанты?!
   Ни один из курсантов даже не пошевелился, чтобы поймать Халявщика. Нам было и смешно и горько. Смешно, потому что пёс отомстил за обиду нехорошему человеку, горько - мы навсегда потеряли верного друга. Начальник факультета еще выл на плацу несколько минут, а Халявщик, глотая свою горькую собачью слюну, прошёл через КПП, на мгновенье остановился, обернулся...Потом рыкнул и, не оглядываясь, побежал через шумевший машинами проспект.
   ...Как-то я, уже, будучи курсантом пятого курса, перед самым выпуском увидел в Трубецком парке похожую собаку. Позвал её, но пес только внимательно и насторожено посмотрел на меня и скрылся в кустах.
  
   ПОЖАРНЫЙ ШЛАНГ
   Уж сколько раз твердили миру, что не в каждую дырку нужно заглядывать, а вдруг там прячется неприятная засада? За неверие порой наступает постыдная расплата.
   Это случилось на четвертом курсе. Дежурным по общежитию заступил майор по кличке Плетка. Он был из слушателей и к четвертому курсу мы не особо стремились знать как фамилия дежурного. Плетка, так плетка. Нет, сначала его называли Кащеем Бессмертным, но потом перекрестили. Не дотягивал он до кощея. Да он был тощ до безобразия, длинный как коломенская верста, но в его глазах не было твердости и уверенности. Поэтому на роль Кащея он подходил с большой натяжкой. А потом кто-то подметил, что говорил он так, как будто плетка свистела: отрывисто, громко и со свистом. Когда он заступал на дежурство по нашему серпентарию, курсанты младших курсов вешались. Он доставал их всем: то неожиданными побудками среди ночи, то по ночам считал тараканов на курсантском столе, то еще что-нибудь выдумывал, одним словом житья от него не было. Но вот однажды он почему-то решил навестить наш курс. Жили мы у самых облаков, на последнем шестом этаже. Общежитие было построено еще при Сталине и имело не только высокие потолки, но и длинные и крутые лестницы. Лифта не было. Бывало, перегрузившись спиртным, наши курсанты не могли добраться до курса и засыпали либо на лестничных клетках, свернувшись калачиком, либо на младших курсах. Майор плетка решил совершить героический подвиг и подняться таки на шестой этаж.
   В тот вечер я дежурил по курсу. Вечерняя поверка уже прошла, и курсанты занимались согласно распорядку: кто готовился на ночную работу, кто резал закуску и разливал водку, кто примарафетился в самоход. Я в комнатных тапочках составлял строевую записку, чтобы спустить ее с помощью пожарного шланга дневальным на первый этаж. Одним словом был обычный будничный вечер в курсантском общежитии, как вдруг...
   Вдруг скрипнула входная дверь и, мирно дремавший на тумбочке дневальный, приоткрыл один глаз. Сначала спросонья он ничего не понял. На курс вползло, что-то бесформенное, длинное, в ядовито-зеленой офицерской шинели с огромным аэродромом-фуражкой на голове. Дневальный наверное так бы и продолжал дремать если бы эта шерстяная масса не просвистела резким голосом.
   На зов дневального и свист Плетки я вышел из комнаты.
   - Товарищ дежурный, - начал свистеть майор, - почему у вас дневальный спит, почему вы в тапочках, почему курсанты не готовятся ко сну, а бродят, словно на Бродвее. Почему распорядок дня не соблюдается?
   - Днем, соблюдается, а про ночь никто не говорил, - ответил я.
   - Умный, да! - засвистела Плетка. - Да у меня дембеля кровью ссали пре виде меня, да меня как огня боялись все солдаты в гарнизоне, да сам командир полка с опаской подходил ко мне со спины, да я вас, курсантов сопливых щас размажу.
   - Полегче, товарищ майор, у нас на курсе есть ребята, которые неплохо боксируют и я думаю, что свет может нечаянно погаснуть, - предупредил я ретивого дежурного.
   - Что? Вы мне угрожаете? Так, на курсе пожар, кухня охвачена пламенем, выполнять действия по вводной! - разгневано приказал дежурный по общежитию.
   В это время из своей комнаты высунулось заспанное лицо старшины:
   - Кто там визжит? Кому в ухо дать?
   - Да вот, - говорю, - дежурный по общаге сказал, что у нас на кухне пожар, требует пожарный расчет и ликвидировать возгорание, а еще он хочет, чтобы мы вытащили все курсовое и личное добро на улицу, - доложил я.
   - Пошли ты его подальше, и скажи, что краны не работают, - ответил старшина.
   Я подхожу к Плетке на кухне и докладываю, так, мол, и так, старшина запретил добро выносить, а пожарные краны у нас не работают.
   Но Плетка не унялся, он почувствовал себя как минимум командующим фронтом. Кричал, визжал, топал ногами, в итоге я приказал одному дневальному размотать пожарный шланг, а другому открутить пожарный вентиль. Я был в полной уверенности, что вода оттуда не побежит.
   И, правда, шланг как полузадушенный удав издал тихое и протяжное шипение, дернулся пару раз и затих.
   - Все, - докладываю я плетке, - нет воды, значит, условный пожар мы условно потушили. А теперь, - говорю, - наступило не условное время отбоя, поэтому я включаю дежурное освещение, товарищ майор, и прошу, не шумите.
   Плетка чуть не взорвался от злости. С визгом: "А-а-а-а...", он выхватил шланг у дневального и уставился в его отверстие своим выпученным правым глазом. Вот дурак. В это время шлаг, предупредительно изрыгнув из своей длинной утробы воздух, как дал мощной струёй да прямо в рожу Плетке. Того аж с ног свалило от такой водяной атаки. Его гордость, огромная офицерская фуражка-аэродром взметнулась под самый потолок, а сам дежурный в считанные секунды принял водные процедуры с головы до ног. Благо второй дневальный быстро сумел закрутить пожарный вентиль и шланг успокоился. Дописав еще несколько струй на бренное и мокрое тело дежурного по общежитию, мирно уснул в его руках.
   Что потом началось...Плетка выл, стонал, клацал зубами от злости, но поделать ничего не мог. Приказ его мой наряд выполнил, а то что он обмочился, так сам виноват. Со злостью и ненавистью майор отбросил пожарный шланг и поплелся в свою дежурную каморку, оставляя за собой мокрый шлейф.
   На утро он написал рапорт о том, что на нашем курсе вся служба образцово похерена и кроме этого, курсанты специально спровоцировали, чтобы он обмочился. Воющем телега легла на стол начальнику курса. Тот внимательно изучил сей мокрый документ:
   - Не понимаю, что ему не так. Курсанты все сделали правильно, радоваться надо, что пожарный кран в рабочем состоянии?
   Немного подумав, наш батько-воевода резюмировал:
   - А что обмочился, так сам дурак, нечего заглядывать в каждую дырку. Да!
  
   ХЛОРНАЯ ЗАСАДА
   - И что это, товарищ младший сержант? - грозно сдвинув брови и надув щеки и живот, спросил меня наш курсовой офицер коротышка.
   - Где? - выражая неописуемое любопытство и животный страх тушканчика перед удавом, спросил я.
   - Вот это все.., почему это все не белое? - повторял свой вопрос курсовой офицер, тыча пальцем в унитазы курсантского туалета. - Все эти очки должны быть белее свадебного платья невесты, чище самой девственной души, а блестеть должны как зеркала в королевском замке. А у вас что?
   - Разрешите уточнить - цвет платья невесты после свадьбы или до, блеск зеркал до того как по замку прошли туристы или же после них? - съязвил я.
   - Ты, что издеваешься? - пропищало коротконогое создание.
   Его глаза стали наливаться кровью, пухлые щеки краснеть как два огромных помидора, а с губ закапали первые капли слюны-ненависти ко мне.
   - Значить так, в увольнение не пойдете до тех пор, пока в туалете очки не будут сиять, как лысина товарища Ленина, а пахнуть, как в парфюмерном салоне. Все!
   Вот так разрушились ближайшие счастливые надежды и чистые нежные мысли курсантов четвертого курса пятой группы второго отделения. Проклятый туалет, трехлетнее наказание меня и моих подчиненных. За что? Мое израненное половой тряпкой и шваброй самолюбие тихо скулило, сглатывая последние горькие капли нанесенной обиды. А за окном цвела сирень, светило солнце, май шумел теплым ветерком и пенился свежим пивом, сводил с ума короткими девичьими юбками и их соблазнительным смехом, ночными прогулками по укромным полутемным паркам и легкими, слегка стыдливыми поцелуями. Но сегодня вечером я и мои подчиненные были практически лишены этих сладостных минут, потому что дамокловым мечом весел над нами туалет. Вернее не он, а наш не допивший с утра курсовой офицер.
   Я собрал своих курсантов и объяснил, что этот вечер мы проведем, не обнимая хрупкий и горячий стан своих нежных фей, а наоборот, прижимаясь своими руками к холодному и омерзительно скользкому нутру унитаза.
   Покряхтели, порычали, поматерились мои чудо-воины, но взяли в руки куски кирпича, и пошли чистить унитазы. Через час изнурительного труда, который можно сравнить только с потугами сурка пытающего изнасиловать кобру, все унитазы были очищены от желтого налета, исторического следа наших предшественников.
   Но что же делать с запахом? Едкий и неприятный запах исторического наследия был, просто не убиваем, как в сказках русский дух. Мы с курсантами уже вылили все имеющиеся у нас парфюмерные жидкости с самыми стойкими французскими запахами, но что французский аромат против русского духа? Ничто. В этом мы убедились и заскучали. Наши размышления прервал курсовой офицер. Он уже где-то поправил здоровье и подобрел. Его круглое, как у колобка лицо, порозовело и напоминало рыло молочного поросенка. От выпитого, его крысиные глазки замаслились и тихо блестели.
   - Что? Не можете с запахом справиться? Эх, вы, салаги, - пропел он, заглядывая в очки унитазов. - Почистили хорошо, хоть брейся без зеркала. А запах, можно убить, посыпав чуть-чуть хлорочки. Они и дезинфекция и приятно. Хлорки насыпьте, и может валить в увольнение. Хотя, вам, наверное, там уже нечего делать, всех девчонок разобрали, пиво уже нагрелось или го успели разбавить. Так что ехать вам предстоит домой, несолоно хлебавши, хе-хе-хе, - издевался курсовой.
   Ох и взбесил же он нас эти своим "хе-хе". Хлорку мы нашли и решили устроить праздник чистоты и дезинфекции. От души насыпали этого добра в унитазы и быстро смылись с курса.
   ***
   В понедельник утром курсовой с ходу начал выворачивать, мня наружу. Не стесняясь в выражениях, он кричал, что жизнь мою загубит на корню, а туалет станет местом моей постоянной дислокации на курсе.
   Подоплеку его красноречивого утреннего намаза я узнал после построения. Оказывается, это чудо решило сходить в туалет. Пред тем как пристроиться на очко, он смыл хлорный бархан, и с глубоким чувством облегчения взгромоздил свое тело на незаменимое и уникальное изобретение человеческой нужды. Вечер был жарким, поэтому хлорка быстро вступила в реакции с теплой водой. Через пару минут из нутра унитаза стали обильно выделяться продукты этой химической реакции. В итог наш курсовой офицер не вытерпел такой мощной хлорной атаки и с криком, похожим на: "Сдаюсь на вашу милость!", в опущенных до колен брюках, семеня ногами, словно гейша, выскользнул из туалета. Он не переставая тер глаза и орал, что найдет меня и отымет, как голодный матрос резиновую женщину. Потом он полчаса замачивал свое лицо в умывальнике, промывая глаза, не переставал материться. Ругал все и вся. Его откровения увлеченно слушал дежурный по курсу и, в конце концов, предложил ему поправить здоровье. От этого наш курсовой офицер не отказался.
   Еще несколько недель моё отделение мучилось с уборкой и чисткой туалетов, но теперь без особых придирок на запах. Больше о хлорке речи не было.
  
   ПОНЕДЕЛЬНИК
   Если сказать, что понедельник день тяжелый, значить, не сказать ничего. Для курсанта каждый понедельник был не просто тяжелым днем, он был для него своего рода ссудным днем каждую неделю. Люди мы были веселые и поэтому грехов пред начальником курса, у каждого хватало с лихвою. Но до раздачи пряников и нарядов существовала хаотичная прелюдия, напоминающая травлю тараканов. Их травят, а они стадами мечутся по комнате. Так и курсанты, продравши утром под заунывное завывание дневального по курсу, пытаются понять после веселых выходных, где они, кто они и какой сегодня день недели. Потом начинаются безумные поиски своей военной формы, утюгов, чтобы прогладить смятые, словно салфетки, брюки, чистых или более менее чистых носков. В это время, дежурный по курсу, словно неумелый пастух пытается вразумить взбившееся стадо ошалевших от воли быков, пытается выдворить всех с курса. Да, и самое интересное, все общаются на чисто матерном языке, но при этом прекрасно друг друга понимают.
   Полуодетое войско, словно лихая банда какого-нибудь Стеньки Разина, вываливается на улицу, вселяя ужас в мирных прохожих и непреодолимый страх у милиционеров. Презирая все преграды, вваливаясь в вагоны метро и троллейбусы, эта кишащая зеленая масса, застегивающая на ходу шинели и брюки, пахнущая стойким военным казарменным запахом застиранного белья, гомонящая и протискивающаяся к сидениям, чтобы еще немного покемарить, выдавливает полузадушенных граждан из общественного транспорта. Спокойно и тихо в такие моменты вместе с нами могли ездить только наши меньшие братья по разуму, существа из среднеазиатских республик и далеких Китая и Вьетнама. Они умудрялись забиваться в самые узкие щели и ниши в общественном транспорте.
   А между тем на плацу уже вальяжно расхаживали взад-вперед самые счастливые люди на этой земле, курсанты-москвичи. Не брошенные на погибель в хмельное нутро столичной ночной клоаки, выглаженные, выкормленные заботливыми мамашами, они светились счастьем и излучали уверенность. У них всегда были цивильные сигареты и деньги, что у нас у обычных обывателей дешевых московских забегаловок, было редкостью.
   Расстреляв сигареты у москвичей и накурившись до отвала, мы бесформенной толпой выползали на плац. Так же не торопясь, шаркая брели к месту построения нашего курса. Шутя и смеясь, разбивались на учебные группы и пытались смахнуть со своих лиц последние следы душной, казарменной, пропахнувшей военщиной, нервной воскресной ночи.
   Но едва на плацу появлялась громадная фигура нашего начальника курса, как бесформенная курсантская масса в считанные секунды преобразовывалась в прямоугольники и с надеждой и любовью смотрела на приближающееся командирское тело. Оно, как "Титаник", смело плыло на наши зеленого цвета айсберги. Только в отличие от горемычного теплохода, наш начальник курса не боялся курсантских айсбергов, а смело рушил их своим жестким командирским форштевнем.
   Вот с этого момента и начиналось то, что зовется в народе военным понедельником. Под грозным взглядом нашего командира мы лихорадочно начинали вспоминать все свои прегрешения, старые и недавно случившиеся, гадали, пронесет или нет в этот раз. Хуже всего было командирам отделения. Они стояли в первой шеренге и словно штрафники принимали на себя первый жар испепеляющего командирского взгляда. Правда, мне немного повезло, за моей спиной стоял курсант, который был выше меня на полторы головы, поэтому весь командирский жар меня только касался.
   - Ну и.., что молчите, как будто у архиерея на приеме? - пробасил батько-командир, обращаясь к командиру нашей группы. - Вам нечем меня порадовать? Вы вообще знаете, чем занимаются ваши чудо-богатыри под покровом столичной ночи? Значить вам нечем меня порадовать. Тогда я вам расскажу, только для вас радости будет мало.
   Так начиналась процедура раздачи слонов и пряников. Оказалось, что наши находчивые курсанты сумели за одну ночь совершить массу веселых поступков.
   Началось все с того, что, уходя в самоход, курсанты привязали дежурного по общежитию офицера к стулу и тот, спросонья долго не мог сообразить, почему он долго не мог встать из-за стола. Затем трое красавцев загуляв с какими-то подмосковными матронами, проводили их домой в глубокое Подмосковье, возвращались на такси, но обманули таксиста, оставив на заднем сиденье пустой бумажник.
   Наши караульные решили разрулить ситуацию в Ермолаевском переулке, где тусовались жрицы продажной любви. Кратко и деловито они изложили свои требования их сутенерше. Та позвонила каким-то быкам. Те приехали, но ночное сражение проиграли и сели за стол переговоров. За этим серьезным занятием караульные были застигнуты дежурным, которому было предложено вступить в долю. Однако, тот отказался и арестовал всех, и курсантов, и быков, и проституток, и вызвал милицию. Когда милицейский наряд тоже хотел его, уговорить на мирное разрешение конфликта, дежурный арестовал и ментов, причем воспользовался помощью арестованных им курсантов. Те не только выполнили приказ, но еще и оттузи ментов. В этой процедуре курсантам помогали и быки.
   Мы бы узнали еще много интересного, но на плацу появился начальник факультета и промывание мозгов, и кара за совершенные грехи приобрела более серьезный масштаб.
   В конце концов, нас лишили суточных увольнений на месяц и заставили после занятий заниматься строевой подготовкой. Так закачивалось утро понедельника. От всех этих неприятностей иногда спасало то, что все пары были лекционными, и мы могли выспаться, чтобы с новыми силами пропасть в хмельной и похабной столичной ночи.
  
   ДЕЦЫЛ И ПЕЦЫЛ
   Эта история случилась со мною в мой первый военный август. Был обычный жаркий и абсолютно безликий и сухой, как общевоинский устав, день. После завтрака наши командиры, чтобы как-то разнообразить наш однообразный КМБэшный мир, решило развлечь нас уборкой показного туалета. Почему показного, потому что в него никто не смел даже войти, не говоря уже о том, чтобы опорожниться. Этот туалет должен был стать лицом нашего курса и когда приедет перегруженное золотыми нашивками генеральское ополчение, с гордостью ему показать каких высот в овладении военным искусством достигли курсанты за месяц КМБ.
   Мне достался очень ржавый и забрызганный белой краской писсуар. Я обреченно вздохнул и, возблагодарив всевышнего за очередное испытание, принялся приводить писсуар в нормальный вид. Я сопел от старания и даже не ходил на перекур. В итоге первым закончил очистку так называемого боевого объекта. Я даже с некоторым восторгом залюбовался его девственно белыми сиянием. Вывел меня из этого высокого состояния курсовой офицер.
   - Так, Власенко писсуар самый лучший. Благодарю, товарищ курсант за рвение и старание, и за быстрое выполнение поставленной задачи, - отечески, это вчера еще юношеское убожество, всего на один год старше меня, потрепало мое плечо.
   - Товарищ лейтенант, я не писсуар, а правильно говорить, что объект, который привел в порядок самый лучший, - поправил я вчерашнего курсанта.
   - А за пререкания вам, товарищ курсант, наряд на работу, понятно? Грудва, - обратился он к моему командиру отделения, - после обеда определите участок работы этому правильнку.
   - Тогда уже не правильнику, а праведнику, - зло поправил я курсового.
   Тут он вообще взбесился и стал вертеться, как только что пойманная на крючок рыба.
   - Вы что, совсем от счастья обалдели? Вам что здесь университетская кафедра? Нет, здесь самая что ни на есть задница нашего общества -армия. Я из вас сделаю настоящего военного.
   - Если такого как вы, то не стоит таких жертв, - парировал я.
   В общем, короткий митинг закончился еще более коротким решением - два наряда на работу.
   Тогда я понял, что не стоит обольщаться первой награде, она может обернуться неприятностями.
   После обеда меня определили заниматься чисткой выгребной ямы, то есть уборкой территории вокруг мусорной ямы. Елки-палки, вот это было настоящим наказанием. По краям ямы возвышались серые горы недоеденной перловки, ошметки гнилой капусты холмиками зловонили так, что без противогаза к ним нельзя было подойти ближе чем на пять метров. Весь остальной хлам казался сущим пустяком против этих пищевых бастионов. Наверное, если бы рядом было стадо свиней, то они бы от счастья визжали и хрюкали. Но мы ведь курсанты - будущие офицеры?! Для меня это был настоящий шок. Но больше всего возмущало, что те приносил к этой яме всяческие отходы, норовил вывалить все с краю, а не сбросить на дно.
   Я и еще несколько таких же гвардейцев, перекурили это дело, и взялись за лопаты. Не буду в подробностях описывать эту работу, чтобы у читателя не случились рвотные позывы. Только после этой работы, я вообще не мог есть в нашей столовой дней пять.
   Вернулся я к своей группе ближе к пяти часам вечера и застал собратьев по службе за очень интеллектуальным занятием - изучением Военной присяги. Наш командир группы встретил меня с напускной строгостью, сразу поставил на вид остальным курсантам мой отрицательный пример и сказал, что так будет с каждым, кто решиться не неповиновение своим командирам. Я сказал ему, что его понимание жизни соразмерно с мироощущениями бездомных дворняжек. Но он так и не понял моей саркастической фразы.
   После процедуры принародного бичевания, сел на заднюю парту, открыл устав, прочитал три раза присягу, закрыл, повторил два раза эти десять строчек наизусть и откинулся на спинку стула. В этот момент я понял, что сильно устал. Парта моя находилась возе открытого окна и мне в лицо пьяняще благоухали цветы жасмина, было как-то нежно тепло, легкий теплый ветерок ласкал мои докрасна выбритые щеки и я, незаметно для себя, уснул.
   Не помню, что мне снилось, но, наверное, что-то красивое и приятное, потому что лицо моё выражало блаженство и счастье, да такое, что даже слюни потекли на парту. Проснулся я от неприятного ощущения, будто кто-то меня уничтожает своим взглядом. Так и вышло, в открытом окне светилось от удовольствия рожа курсового офицера.
   - Так, - со злорадством протянул курсовой, - значить наказание вам в прок не иду, спите значить, нарушаете дисциплину значить, а ну-ка доложите мне текст Военной присяги.
   Я протёр глаза и сказал, что выучил еще не всю, ну чтобы порадовать, а потом и поиздеваться над глупым лейтенантом.
   - Сколько же выучил?
   - Да, децел.
   - Сколько? - обалдев от такой наглости, изумился курсовой офицер.
   - Ну, децел.
   - Снова издеваешься.
   - Нет. Вы же знаете, что есть такой язык "Эсперанто"?
   Курсовой напрягся, и огляделся. На него внимательно смотрели двадцать пять пар глаз его подчиненных и показать себя обалдуем в данной ситуации значить порушить постамент единоначалия. Одним словом, предстать дураком в глазах подчиненных он не хотел.
   - Ну, знаю.
   - Так вот, - продолжал издеваться я над его самолюбием, - в одном из авторитетных московских университетов инициативная группа предложила и разработала новую, адаптированную к умственным возможностям нынешнего населения страны, упрощенную счетную систему.
   - Так, дальше, - продолжал наливаться краской курсовой офицер.
   - Ну вот, самую большую величину в этой счетной системе они назвали ДЕЦЕЛ.
   - А дальше, - не унимался лейтенант.
   - Один децел - это три рецела, один рецел - это три пэцела, а один пэцел - это десять тысяч долбодятлов.
   - Кого? - возмутился курсовой офицер.
   - Долбодятлов, тех идиотов, которые верят в этот бред, - я не смог закончить фразу, потому что громко рассмеялся.
   Вместе со мною громыхнул в дружном хохоте весь наш взвод. Лейтенант понял, что над ним просто поиздевался какой-то курсант и уже со зверины выражением лица вбежал к нам в аудиторию. Он долго объяснял, что мы тоже существа не особо развитые, что жизнь нас отпустила только справить естественные надобности, что врачи на комиссии ошибочно всех признали годными, особенно психиатр и дерматолог. Обещал нам много всего интересного, но в итоге выгнал на плац и заставил заниматься строевой подготовкой. Набольшее его ума и фантазии не хватило. Мы дружно топали и улыбались. А к курсовому приклеилась кличка "Децел". Теперь, когда он слышал это слово, то прям, выходил из себя и награждал произнесшего это слово курсантом каким-нибудь взысканием.
  
   ПОЛЕВОЙ ВЫХОД
   До долгожданного отпуска оставалась ровно неделя. Уже были куплены билеты на поезд, собраны вещи и прикуплена модная гражданская одежда, когда наши командиры задумали устроить нам испытание на прочность. Поимая, что за неделю до отпуска курсанты становятся самыми опасными социальными элементами и торопятся полюбить продажную гражданскую жизнь всем телом, решили избавить гражданское население столицы от безумной и дикой курсантской орды, отправив нас на неделю в полевые лагеря в леса глубокого Подмосковья. Туда, где в радиусе десяти километров были деревни с населением не более пятидесяти человек. Свое решение они аргументировали тем, что нам необходимо закрепить свои теоретические знания на практике. Собрали мы свои вещмешки, противогазы, платки, автоматы, погрузились в грузовики и тоскливо помахали рукой разлагающейся столичной жизни.
   Целый день мы тряслись по ухабам разбитых подмосковных дорог, глотая мелкую рыжую дорожную пыль. К вечеру прибыли куда-то в лесную чащу. Небольшая поляна была окружена высокими соснами и вонючим болотом. Мириады комаров, учуяв богатый ужин, остервенело пикировали на наши шеи и ну давай безбожно жалить нас. Отбивались мы от них, что было сил. Тут еще наш преподаватель по тактике, подполковник стал торопить нас разбивать лагерь: ставить платки, копать выгребную яму и гауптвахту. Где-то к трем часам ночи мы справились со всем и усталые завалились спать, безразлично отдав себя на растерзание лесным комарам. Но едва мы уснули, как сумасшедший преподаватель, движимый военным инстинктом и азартом поднял нас по тревоге и сказал, что враг наступает на наш лагерь с северо-запада и мы должны за три часа окопаться и встретить супостата проливным свинцовым дождем.
   Стали мы окапываться. Сыро, промозгло, туман как молоко, ничего не видно. Вырыли окопы для стрельбы стоя, соединили их ходами, а через полчаса все окопы были на половину заполнены болотной жижей. Преподаватель, посмотрев на часы, сказал, что у нас до начала атаки осталось полчаса, поэтому можно перекурить, но сидя в окопах. Стоя по пояс в холодной болотной жиже, мы нещадно курили казенные сигареты без фильтра. Сидели в окопах два часа. Враг так и не появился. Препод торжественно нам заявил, что враг, узнав о нашей готовности, трусливо бежал, не приняв боя.
   Мы вылезли из окопов, выжали промокшую форму, и собирались было уже отдохнуть, как тактик придумал новую вводную. Оставил тридцать человек охранять и оборонять наш лагерь, а остальных восемьдесят душ построил в походные колоны и приказал преследовать трусливого супостата. Ругаясь, мы побежали по лесу догонять улепетывающего противника. Ну ладно, бежать по утреннему прохладному лесу, приято. Но наш воевода и тут придумал нам засаду, крикнув:
   - Вспышка справа.
   По этой команде мы попадали на землю, закрыв лицо руками. И надо же такому случиться, что пятеро курсантов, не разобрав, куда падают, упали лицом в свежие коровьи лепешки.
   Встали, снова побежали. Вдруг снова команда:
   - Занять рубеж обороны и окопаться.
   Окопались, лежим, а препод снова зверствует, орет:
   - Химическая атака, газы!
   Натянули противогазы. Лежим и сопим. А многие курсанты, чтобы легче было бежать в противогазах, на всякий случай, вырвали клапана выдоха. Воевода и тут придумал пакость, забросал наши позиции шашками со слезоточивым газом. Началось повальное бегство из окопов к ближайшему роднику. А подполковник злорадно улыбался и говорил, что военная наука не терпит халявы.
   И вот мы снова бежим. Те, кто испортил для собственного облегчения противогазы, бежали в них. К вечеру доплелись до какой-то опушки и попадали от усталости. А воеводу снова ужалила гениальная мысль. Ночуем здесь, костров не разводим, поглощаем холодную тушенку и запиваем ее теплой водой из фляг.
   Стемнело. Препод поставил новую задачу, загнал на деревья один взвод, чтобы они следили за передвижением противника, а нам приказал быть готовым к решительному и внезапному броску. Лежали мы на земле, все в грязи и в ветках, дремали по очереди. Вдруг слышим храп. Ага, срубила-таки усталость нашего воеводу. Решили, что поспать ему не дадим. Слышим, сквозь туман тоненький звук колокольчика. Ну, думаем, вот он шанс. Старшина с испуганными глазами растормошил подполковника и сказал, что враг на подходе. Воевода, не успев продрать очи, гаркнул:
   - За мою, атаку, - выхватив пистолет, ринулся в туман.
   Мы за ним. Не успели мы его догнать, как услышали отборную и сочную ругань, а потом увидели, как наш бравый воевода улепетывает от деревенского пастуха. Своим героическим натиском, подполковник разогнал пастуху все стадо. Стегая подполковника по спине длинным кожаным кнутом, пастух гнался за ним, а тот во все лопатки, перепрыгивая канавы и кочки, словно породистый рысак, драпал от праведного наказания. Видя, что праведная пастушья ненависть возымеет верх и повергнет в полый разгром нашего воеводу, поспешили к ему на помощь. Поймали пастуха, успокоили его, собрали разбежавшихся коров и угостили сигаретами.
   Видя, что опасность миновала, преподаватель тактики поправил помятое обмундирование, почесал исхлестанные кнутом места и, не скрывая радости счастливого избавления от пастушьего плена, построил нас и приказал выдвигаться в лагерь.
   Отмахали мы еще несколько километров и усталые и грязные вернулись в свой лагерь. Только упали на траву и сняли сапоги, как прозвучала новое задание.
   - Товарищи курсанты, наша рота попала в окружение и сейчас, под покровом темноты мы засыпаем все окопы, сворачиваем лагерь, чтобы он не достался противнику, а рано утром, по отделениям выбираемся из леса к железнодорожной станции. Каждому командиру отделения будет выдан маршрут и компас, а также обозначено время, в которое он должен уложиться и выйти к назначенному пункту. Кто опоздает, получит неуд и останется на две недели в казарме и половину отпуска проведет в спасительных работах по облагораживанию казармы.
   Всю ночь мы уничтожали наш лагерь и вырытые саперными лопатками фортификации. С рассветом получили маршруты движения и двинулись. Мое отделение шло быстро, уж очень нам хотелось успеть. Переплыли речушку, пересекли большое поле, вышли к шоссе и залегли. Черт его знает, вдруг кто-то из наших начальников и вправду следит за нами. Даже если уложимся во время, они скажут, что мол, из окружения надо выходить скрытно, а не прогуливаясь.
   Лежим в придорожных кустах вдруг видим, что по дороге в открытом УАЗике, попивая холодное пиво, едет наш воевода. И решили мы ему испортить счастливый миг наслаждения. Я открыл карту и увидел, что на пути у нас большой дачный поселок. Поскольку зона окружения закачивалась как раз перед поселком, то не было смысла делать крюк в пять километров и огибать его. Мы пошли прямо. На нашем пути нарисовался дачный забор, фигня какая. Перемахнули через него, и попали на двор какой-то крутой дачи. А там на стриженой зеленкой поляне, возле бассейна с чистой и теплой водой нежились полуголые красивые молодые девицы, за столиком сидели брюхатенькие солидные дяденьки и неторопливо попивали коктейли. Увидев нас, они онемели. Видя, что надо действовать быстро и решительо, я подошел к одному из почтенных особ в плавках:
   - Так, граждане, мы - разведка. Прокладываем маршрут движения таковых колон. Обойти ваш поселок они не успеют, значить пойдут напрямик, - решительно сказал я, прихватив со стола спелое яблоко.
   Радист Серега сделал вид, что передает в рацию какую-то информацию.
   - Что? Повторите приказ. Значит напрямик, есть! - рявкнул он в передающее устройство. - Товарищ младший сержант, приказ подтвержден, танки пройдут здесь.
   Я поправил на груди автомат, сказал отдыхающим, что лучше бы им смыться, а отделению приказал двигаться дальше.
   Мы вышли на улицу и полезли через огород другой дачной усадьбы.
   - Ах ты, паразит, что ж ты по моим овощам сапожищами топаешь, - навстречу нам, ругаясь, выбежала бойкая бабуля.
   - Тихо, мать, в Москве готовят переворот, и сейчас здесь пройдут танки, - утихомирил я хозяйку.
   - Сынки, - уже миролюбиво залепетала бабуля, - а мимо танки не могут пройти?
   - Это не к нам. Там у стации в машине сидит наш командир все вопросы к нему, - сказал я, как отрезал.
   Мы ушли, исчезли в лесу. Оставались последние несколько километров до точки сбора. Времени у нас было еще вагон и маленькая тележка. Мы решили немого отдохнуть. Вдоволь насладившись безмятежной прохладой и тишиной леса, мы собрались и не торопясь потопали к стации. То, что мы увидели у стации, нас приято развеселило. С лопатами и транспортами, с граблями и палками безумная толпа встревоженных дачников в лихой погоне неслась за УАЗиком нашего воеводы.
   Как потом выяснилось, миролюбиво настроенная содово-огородно-отдыхающая демонстрация просила нашего воеводу избавить их дачный поселок от военного вмешательства, а этот контуженый чалдон сказал им в ответ что-то обидное, ну и слово за слово вызвал нешуточный гнев дачных масс, которые решили покарать супостата праведным судом Линча по-русски. Так закончился наш полевой выход. Памятуя о нем, наши командиры больше не рисковали устраивать военизированные учения, а наоборот, торопились как можно быстрее отправить всех курсантов в отпуск.
  
   СЛАВИК
   Есть такой тип людей, у которых на лбу не просто написано, а прямо таки выжжено клеймо неудачника. У одного из наших многочисленных курсовых офицеров такое тавро буквально горело на широком и не обезображенном интеллектом лбу. Звали его Вячеслав Климович, в курсантском обиходе - Славик.
   Была у Славика заветная мечта - стать знаменитым военачальником. Ради достижения этой цели он готов был брать штурмом самые крепкие и неприступные бастионы курсантских крепостей. С первого же дня, когда нам представили его на плацу, он начал свою бурную командную деятельность. После обеда, вместо положенных и святых для каждого курсанта получаса свободного времени, мы томились на плацу под палящим августовским солнцем. Ну, думали, побеситься наш новый летейнантик полчасика и больше не станет нас доставать. Не тут то было. Этот стратег в зачатии после самоподготовки устроил нам час строевой подготовки, а потом еще час физподготовки. В то время, когда мы стирали горячий и едкий пот со своих ошалевших от такой стремительной атаки лиц, наши однокурсники четырех других групп вальяжно балдели на спортгородке принимая вечерние солнечные ванны. В общем, с самого начала мы решили помочь нашему лихому командиру быстрее выбиться в люди и поскорее сплавить его на повышение. Но даже наше всеобщее желание не смогло побороть один из пороков нашего нового командира. Он очень любил выпить, да не просто выпить, да так, чтобы душа развернулась, чтобы звезды лейтенантские слетали с погон, чтобы едрит твою за ногу и тому подобное. Крепился Славик не долго. Через две недели наш бравый лейтенант приполз на курс в дымину пьяный. Дежурный по курсу, чтобы спасти его честь и достоинство от дежурного по факультету за шиворот затащил на курс и уложил спать. Вы думаете, он оценил этот героический поступок? Вот уж, еще и всыпал дежурному за какую-то мелочь, а утром доложил начальнику курса, что наряд нес службу плохо. Вот тут уж любое стремление сделать нашего лейтенанта великим военачальником погасло. Как Славик не старался пробудить в нас чувство сознания и понимания его высоких мыслей и идей, ничего у него не получалось. Все что он не делал, все почему-то получалось наоборот.
   Решил он как-то наш караул проверить. Дело было осенью. Уже во всю плаксивые дожди смывали с московских мостовых последние свидетельства летних загульных вечеров, уже деревья щедро отправляли цветные послания прощальной любви, уже собаки не бегали по паркам, а ютились в подворотнях и у мусорных баков, одним словом все живое прощалось с веселой жаркой жизнью, готовясь к суровым зимним будням. В один из таких мерзких вечеров в голове у нашего Славика и созрел коварный план проверки караула. Он уже потирал от удовольствия руки, видел, как во время факультетского развода начальник факультета вызывает его из строя и при всех объявляет ему благодарность, пожимает его мужественную руку и ставит в пример другим офицерам. От предвкушения минуты славы, Слава аж закрыл глаза.
   Одно он почему-то не учел. Проверять караул самостоятельно он не имел права. Но разве такая мелочь могла остановить будущего великого завоевателя. Если бы Тамерлан узнал о честолюбивых замыслах нашего Славика, он бы почувствовал себя нашкодившим младенцем. И так к делу.
   Ближе к девяти вечера Слава оделся в бушлат, натянул ватные штаны, берцы, а на голову нахлобучил черную вязанную шапочку. В таком виде, неприметном для московских улиц, он прошмыгнул в переулок и стал ждать. В этот переулок выходила часть забора нашей бурсы. Он был старый и низкий. Его никак не могли отремонтировать, но каждый раз дежурный инструктировал начальника караула о том, что у этого забора лучше не ходить, а вести наблюдение за обстановкой у него на расстоянии. Так нам это было и нужно. Даже самый смелый дежурный не заходил в это опасное место. Мы же там оттягивались по полной. Зная об этом, Славик решил нанести свой удар именно в этом месте. Он думал застать врасплох какого-нибудь незадачливого курсанта, который в этом месте напрочь теряет бдительность. Выждав, когда совсем стемнеет, Славик вкарабкался на забор и перевали свое пухленькое тело. Он еще весел на руках, когда почувствовал ужасный удар по почкам. Потом его долбанули чем-то тяжелым по затылку. Голова у Славика пошла кругом. Не успел он сказать ой, как его уже волокли за ноги по мокрому асфальту под свет фонаря.
   Когда дотащили до места, Славик решил было встать, да не тут-то было. Грозный окрик: "Лежи, сука!" и удар под дых вновь прилепили его к асфальту. Он что обидное хотел сказать тем, кто его бил, но эти еще больше усугубил свое положение. Его несколько раз ткнули лицом в грязную лужу, приговаривая, заткнись и лежи спокойно. Неизвестно, сколько продолжалась бы эта пытка, не подоспей дежурный по училищу.
   - Товарищ полковник, во время нашей смены была предотвращена попытка проникновения на охраняемую территорию. Во время задержания нарушитель оказал физическое сопротивление, - бойко доложил караульный.
   - Ты, что Маслов, охринел, какой задержанный, я твой курсовой офицер, ты, что не узнал меня? - успел пропищать окончательно замордованный Славик.
   - Лежи, гад, - скомандовал второй караульный.
   - Ну, ну, товарищи курсанты, давайте не так строго, - упрашивал караульных воспитанный на советских офицерских традициях седой полковник, дежурный по училищу.
   - Да мало мы ему дали, за такое надо еще не так отметилить, - вставил свое веское слово начальник караула, злорадно улыбаясь.
   В общем, после этой короткой дискуссии, Славу подхватили подмышки, заломив руки за спину и связав их валявшейся под ногами проволокой. При этом пару раз сунули Славику под дых. Слава ойкнул, но притих и больше не возмущался.
   Утро на плацу началось с дружного хохота. Ребята, стоявшие в карауле, в цветах и красках рассказывали, как они вязали Славика и тузили его, не боясь получить взыскания.
   Когда на плацу появился начальник факультета, он с ходу, не здороваясь с курсантами, заорал на весь плац:
   - Где этот чертов диверсант?
   Славик понуро вышел из строя и обреченно потопал к начфаку.
   Наш седой полковник, замученный взятками и курсантскими залетами, коротко сказал:
   - Идиот, - и, махнув рукой, вызвал на середину плаца весь состав караула и объявил им по трое суток отпуска за бдительное несение службы, смелость и находчивость, проявленные при задержании учебного нарушителя.
   Оказалось, что дежурный по училищу, по всем правилам составил рапорт на имя начальника училища. Тот не долго разбирался, вызвал нашего начфака и в самых доходчивых формах порекомендовал провести отеческую беседу с не в меру ревностным лейтенантом. Короче, впаяли Славику строгий выговор за самодеятельность.
   Полгода он не донимал нас своими наполеоновскими стремлениями. Прошла осень, отвыла метелями и оттерщала морозами чокнутая московская зима. Наконец-то в город Юрия Долгорукого и Юрия Лужкова пришло весеннее тепло. И в это время у Славы родился гениальный план, как заслужить прощение начфака. Всю зиму наш полковник, обремененный женой и разбитной дочкой, с ненавистью смотрел на возвышающийся над газоном снежный сугроб, который с каждым днем становился все выше и выше. И вот весной, чтобы ублажить начфака, Славик, решил ликвидировать этот вражеский объект. Он вызвал меня после занятий и поставил боевую задачу. Так и сказал:
   - Товарищ младший сержант, слушайте боевой приказ. Сегодня после обеда, вы со своим отделением уничтожаете это злостный нарыв на газоне, который портит весь строгий военный пейзаж у нашего плаца. Одним словом, берете лопаты и разбрасываете снег по плацу. Завтра к утру, под солнечными лучами он быстро растает.
   - Товарищ лейтенант, может не стоит, под утро еще серьезно подмораживает, как бы хуже не вышло? - пытался я вразумить нашего македонского в кепке.
   Куда там, он даже слышать об этом не хотел. Все война объявлена, полный привет противнику, который уже тает. Я козырнул своему великому в будущем командиру и пошел отдирать от парт заспанные рожи своих подчиненных. Конечно, они были не в восторге от такого приказа, но делать нечего, надо так, надо. К вечеру мы полностью управились с вражеским сугробом. Весь плац был покрыт белым снежным покрывалом. А утром.., а утром случилось то, о чем я предостерегал своего лихого командира. Естественно, весь снег за вечер и ночь растаять не смог, а под утро ударил морозец и превратил плац в снежно-ледяную пустыню. Когда утром начфак увидел эту картину, он просто ошалел от такой наглости. Кто же посмел так надругаться над его гордостью, над его строевым плацем. Где же теперь он будет себя чувствовать великим полководцем. В общем, начфак расценил происшедшее, как диверсию и личное оскорбление, пощечину. Но это было еще ничего. Самое интересное началось, когда полковник стал пересекать эту снежную пустыню. Скользя и чертыхаясь, как ошалевшая от испуга корова, он диким взглядом окидывал пространство, моля о помощи, но на его беду, ни одной живой души рядом с ним не оказалось. Паника и осторожность пропали тогда, когда начфак кобчиком испытал на прочность лед на плацу. После этого, он как молоденький козлик подпрыгнул, круто выматерился и, уже не замечая сугробов, лихо летел по снежной пустыне к нашей казарме. На пороге казармы он столкнулся с нашим начальником курса. Потирая ушибленный кобчик и завывая, он так натянул нашего капитана, что у того аж уши побелели. Естественно, начальник курса быстро узнал за чьи грехи с самого утра его морально изнасиловали. Капитан вызвал Славика:
   - Твоя идея с плацем?
   - Моя.
   - Почему со мной не согласовал?
   - Хотел сюрприз сделать.
   - Вот и иди к начфаку. Там тебя ждет большой сюрприз...
   Слава еще много раз попадал в такие тупые пердряги, пока факультет от него не избавился. Едва появилась возможность выдвинуть его на вышестоящую должность на другой факультет, Славу тут же сплавили. Как потом нам рассказывали, он и там не преставал чудить. И все же великим полководцем он не стал. Говорят, продолжил свои подвиги уже на ниве охранного агентства.
  
   ВОЗРАЩЕНИЕ
   Летний отпуск, как июньская ночь, такой же приятный и скоротечный. Только войдешь во вкус, как приходит время паковать чемоданы, выслушивать напутствие родителей, утирать слезы местным Дульцинеям, клянясь им в верности, ну как минимум до следующего отпуска. Описать чувства, какие испытываешь за несколько дней до окончания отпуска всегда сложно. В этот момент у тебя в груди борются два чувства - сенитементально-благородное патриархального быта малой родины и хищническо-захватническое новых территорий в городе, который на пять лет стал для тебя пристанью радостей и проблем. Там ведь тоже ждут свои фройлены и мамзели. Одним словом, есть в окончании отпуска своя изюминка. Потом, в купейном вагоне, если повезет, спутницей может оказаться очаровательная и милая особа, пытающаяся высосать до конца чудесные мгновения южного развратного забытья.
   Я всегда любил последние дни отпуска. Как застоявшийся в стойле жеребец, я готов был скакать и скакать по неизведанным тропам и дорогам молодой, бурной и полной страстей и переживаний жизни. А потом, со мною всегда приключались интересные случаи. Вот хотя бы этот.
   Я возвращался в Москву. Было приятно тепло на душе. Мою начисто выбритую голову приятно ласкал августовский ветерок, правда стекающий пот путался в густой черной бороде, и мне иногда приходилось ее почесывать. Одет я был, как и все приезжающие с жаркого юга - шорты, яркая футболка, легкие шлепки и черные солнцезащитные очки. В руках мешался огромный чемодан с военной формой и мамиными пирожками. Важнее конечно было второе. Если форму можно было еще где-то добыть в каптерке, то мамины пирожки достать было негде. И вот я с облегчением и радостью ступил на родной перрон Курского вокзала. Но не успел я сделать несколько шагов, как был настигнут сержантом московской милиции. Я было хотел пошутить и сказать фразу из фильма "Иван Васильевич меняет профессию", что с радостью обнимусь с родным московским милиционером, но мой искренний порыв был остановлен холодной и грозной фразой:
   - Гражданин, предъявите документы.
   Строгому милиционеру я показал военный билет. Он внимательно и долго изучал все записи и печати. Потом загадочно посмотрел на меня и выпалил.
   - Это не ваши документы. Пройдемте в отделение для установления личности.
   Я не стал спорить и поплелся за сержантом.
   В отделении было душно и пыльно. Шустрые милиционеры сразу взяли меня в оборот.
   - Ну, рассказывай, как ты настоящего курсанта завалил и воспользовался его документами?
   Я понял, что попал в интересное положение и решил полностью насладиться этой смехопанорамой.
   - Не помню где, но вот форму я его точно забрал. Да, там, в сумке, - сказал я.
   Милиционеры набросились на мою поклажу, как коршуны на раненого кролика. Вытрясли все и запеченную в духовке утку, и пирожки, и даже вареные яйца. Все продукты они одним махом отложили в дальнюю сторону, сказав, что мне это больше не понадобиться, а им пригодиться как вещдоки. Интересно, думал я, они, что будут проводить генетическую экспертизу или просто сожрут мои продукты. Потом, самый опытный наверное, продолжил допрос. Я молчал, как партизан, как учил замполит, как воспитывал начальник курса.
   Прошел час в глупых вопросах и еще более глупых версиях. Потом в отделение зашел толстый и потный полковник.
   - Кто это? - жирным и кривым перстом указал он на меня.
   - Да вот завалил курсанта, а не сознается, - доложил опер.
   - А откуда был курсант?
   - Из военного университета.
   - Сообщили начальнику?
   - Нет еще, сейчас.
   Опер тупо пытался найти телефон нашей бурсы. Ничего не найдя, он спросил:
   - А ты часом телефон не выведал у курсанта?
   - Конечно, - ответил я и назвал номер канцелярии начальника своего курса.
   Опер позвонил.
   - Тут такое дело, - вещал он в трубку, - вам надо приехать на курский вокзал в отделение милиции и опознать вещи вашего курсанта. Есть подозрение, что его завалили.
   Окончив разговор, он повесил трубку, позвал сержанта и тот определил меня в "обезьянник". А это чудесное помещение находилось возле входной двери. Сами же милиционеры решили подкрепиться моими же продуктами.
   - Не пропадать же добру, - мудро изрек толстый сержант.
   Мой начальник курса влетел, как вихрь в отделение и сразу же поглотил меня своим пылким любящим взглядом.
   - Ты что тут делаешь, чудо многогранное? А что это у тебя на лице? Борода? Ты, что совсем от счастья отбился, а ну марш бриться или я сам тебя лично и бесплатно побрею своей зажигалкой.
   Менты в этот момент обалдели.
   - Э-э-э, это задержанный, - завыли они.
   - Это - мой курсант-разгельдяй, сейчас он побреется и будет как колобок.
   Мне дали тупой станок, и я под холодной водой, почти на сухую уничтожал последнюю связующую с отпуском нить. Пока я там сдирал с лица четные волосы, начальник успел сдружиться с ментами и они уже втроем уничтожали мою провизию. Когда они меня увидели бритого, дружно рассмеялись и сказали, что я похож на колобка. Потом начальник курса подписал какие-то бумажки, дал мне отцовский подзатыльник и повез в казарму. Но по дороге ему стало, что-то не по себе. Его глаза стали рыскать по окрестности в поисках чего-то важного. Знаете, так голодный папуас, попавший в город, ищет любимый муравейник или гнилое дерево, чтобы полакомиться любимыми деликатесами.
   С каждый минутой, глаза начальника все больше и больше округлялись, он стал чаще переминаться с ноги на ногу и кряхтеть, а потом не выдержал и завыл.
   - У тебя, что продукты просрочены?
   - Наверное, немного испортились от жары.
   - Так, и где же мне сейчас приземлиться?
   Положение по истине было ужасным. В центре Москвы, где стекаются в одну мощную струю политики и гастробайтеры, проститутки и милиционеры, бомонд и бомжи, мой начальник курса оказался в самом интересном положении. Издалека он напоминал ракету, двигатели которой вот-вот готовы были выплюнуть из своих сопл раскаленный огонь сгоревшего топлива.
   - Я твои продукты ел, вот и ищи мне отхожее место, - взвыл он.
   Мы вышли на Площади революции. На ней в это время проходили какие-то строительные работы. Я подошел к рабочим и вкратце объяснил ситуацию. Они закивали головами и согласились помочь. У них там под лесами было сооружено что-то в виде туалета: из не оструганных досок деревянный ящик с дыркой накрывал глубокую яму. Начальник этому обрадовался, как автолюбитель подаренному "мерсу". Пока он там наслаждался одиночеством, я спокойно пил пиво, курил и выведывал профессиональные секреты у рабочих. Как потом оказалось, правильно я делал. На следующий день, начальник курса вывел меня из строя и проставил индивидуальную задачу, выкопать яму два метра в длину и ширину и в глубину. Я копал, а он все приговаривал, что не стоит, было, мне бороду отращивать. После этого случая, я постоянно бреюсь. А вот что случилось с ментами после уничтожения моих протухших продуктов я так, к сожалению, и не узнал.
  
   ПУШКИН И ДАНТЕС
   Четвертый курс - самое золотое время для любого курсанта. Ты еще не выпускник, но тоже солидный человек на факультете. Тебе негласно разрешаются мелкие неуставные шалости, как-то немого длиннее обычного прическа, усы, можно даже носить золотые кольца и перстни. Жить не в казарме, а снимать квартиру, ходить на занятия не с сержантской сумкой, а с цивильным дипломатом. Классное и веселое беззаботное время. Только нам не повезло. Как раз когда мы перешли на четвертый курс, к нам пришел новый заместитель начальника факультета. Полковник рассудил так: первые три курса, застроенные и затюканные уставом и службой проверять несправедливо, пятый курс - не этично, остался только четвертый. Этих балбесов, думающих, что они уже имеют право на многое, просто необходимо вернуть в лоно уставной военной жизни, а то на шею сядут. Начал новый заместитель начальника факультета проверять нас уже на первом строевом смотре.
   А у нас на курсе служили два приятеля. Один из их был командиром отделения, другой - обычным курсантом. Закадычные друзья во всем подражали друг другу. Вместе они отпустили шикарные длинные бакенбарды и гордились ими, словно они служили их самовыражением. И так стоим а плацу. Полковник в сопровождении начальника курса внимательно осматривал нас с ног до головы и тут наткнулся на одного из друзей.
   - А это что у тебя сынок, бак? Твоя фамилия не Пушкин случайно? Товарищ капитан, - обратился он к начальнику курса. - Почему вы не доложили мне, что на вашем курсе обучается сам Александр Сергеевич Пушкин.
   Задетый за живое язвительным замечанием заместителя начальника факультета наш командир от злости закусил губу и пошел проверять нас сам. Он уже почти дошел до последней шеренги, когда его внимание привлек второй любитель бакенбардов.
   - Товарищ полковник, - крикнул он из глубины строя, - а вот и Дантес нашелся.
   - Да, точно, похож, - прищурив глаза, ответил подошедший полковник. - Знаете что, товарищ капитан, я бы советовал вам эту поэтическую парочку на праздники в наряд по курсу поставить, чтобы они подумали о своем будущем. Ладно бы оба и Пушкин и Дантес были лихими вояками, как например Михаил Юрьевич Лермонтов. А то один дурачился в царских палатах, а другой и вовсе пидором оказался. В общем, разберитесь с этим гнусным литературным наследием.
   После развода в канцелярии начальника курса, потупив глаза в пол, стояли два приятеля, любители бакенбардов.
   - Значит так, на выходные в наряд, а завтра вы оба мне наизусть читаете "0Евгения Онегина", понятно, и попробуйте только сбиться, до выпуска в наряд по курсу у меня ходить будите. Или сбривайте бакенбарды, - сказал им начальник курса.
   Через неделю оба приятеля стояли на плацу с гладко выбритыми висками.
   - Вот это правильно, - оглядев их, сказал заместитель начальника факультета. - А то еще не дай бог, девицу не поделите и дуэль устроите. Нам чепешек на факультете ненужно.
  
   ТАРАКАНЬИ БЕГА
   - Что-то у вас на курсе слишком много тараканов, товарищ капитан, - пожевывая жиденький ус, задумчиво промычал начальник факультета.
   - Сам удивляюсь, товарищ полковник. Третий месяц курсантам денежное довольствие не платят, я уж даже не знаю, чем они питаются, а тараканов с каждым днем все больше и больше. Аномалия какая-то, - вытянувшись в струнку бормотал начальник курса.
   - Товарищ капитан, в армии нет аномалий, а есть разгильдяйство. Завтра же мобилизуйте курсантов на борьбу с этим прусским отродьем, - с брезгливой ненавистью, сказал начафак, щелбаном снимая со своих брюк наглого рыжего длинноусого таракана.
   - Есть! - рявкнул начальник курса.
   И началась у нас на курсе беспощадная война с рыжими полчищами длинноусых и крылатых насекомых. Они поначалу не особо понимали, что пленных в этой войне не берут и все так же нагло шевелили усами из под холодильника, тумбочек, шкафов и других потаенных мест. И вот в одно из воскресений мы провели последнюю, так сказать, решительную кампанию на уничтожение остатков рыжеусой своры находников. После такой массированной атаки, таранья братия исчезла с курса. Возможно, они перешли к ночным партизанским действиям, пользуясь тем, что суточный наряд после полуночи напрочь теряет бдительность и дрыхнет до утра по комнатам. А может еще придумали какую-нибудь потаенную тактику, но днем мы рыжеусых негодяев не видели. Теперь же, завидя случайно забредшего с нижних этажей таракана, курсанты испытывали такие эмоции, какие испытывает толпа горцев, увидев в своем ауле ишака из чужого аула. Мы гонялись за ним с улюлюканием по общежитию, а бедное насекомое, пережившее мамонтов и саблезубых тигров, в панике не могло найти укромное место, где бы могло спрятаться. В общем, тараканы забыли дорогу к нам на курс и лишь изредка, самые безбашеные и отчаянные решались поживиться у нас остатками пищи.
   В один из дней, страдая от безделья и попутно неся службу дежурным по курсу, я поймал одного такого таракана-шустрика. Выложил из пустых спичечных коробков на столе нечто подобное гоночной трассы в Монако и запустил по ней рыжего бегунка. Чтобы он не вылез, я карандашом координировал его курс. Может быть мне эта забава и надоела бы быстро, если бы в комнату не вошел опухший от сна и одуревший от безделья мой дневальный Андрюха.
   - Что делаешь? - спросил он осипшим ото сна голосом.
   - Да вот, таракан у меня сдает тест на гоночной трассе.
   - Прикольно. А давай еще дорожку сделаем и я принесу второго.
   - Давай, поймаешь - приноси.
   Полчаса Андрюха ползал под всеми шкафами и холодильниками на курсе, но своего усатого гонщика не нашел. Он долго думал, что-то бормотал, а потом сбегал на этаж ниже и оттуда принес своего рыжего красавца. Мы быстро перестроили трассу и запустили. Андрюхин таракан оказался ленивее моего. Я выиграл в одну калитку пять забегов. Гордый своим подопечным посадил его в банку и накрошил в нее хлебных крошек. Андрюха же наоборот, посадил своего незадачливого гонщика в пустую тару и сказал, что он с голоду сдохнет, если не прибежит первым. Через два часа мы снова попробовали своих гонщиков на трассе. Мой меня не подвел, но и у Андрюхиного дела после голодовки пошли лучше. Он проиграл всего два корпуса моему. Ободренный таким результатом, Андрюха снова посадил его в пустую банку, а сам куда-то исчез. Через час я застал своего дневального за очень умным занятием. Он нашел большую коробку из под настольного хоккея, проклеил на ней все щели, выложил прямых семь дорожек, нарисовал старт и финиш, вставил задвижку на старте и обклеил все это прозрачной пленкой. Получился мини ипподром. Не откладывая испытания нового гоночного трека, мы запустили по нему своих скакунов. За этим занятием нас застали наши однокурсники, вернувшиеся с самоподгототовки. Они по достоинству оценили нашу идею и все ринулись ловить тараканов на младший курс. Через неделю на курсе уже существовало двадцать гоночных коробок, существовало несколько лиг, проводились различные первенства по тараканьим бегам, открылась букмекерская контора и самое главное, на курсе перестали пить водку и хулиганить, ну бить морды гражданскому населению. Кто-то завел себе целую тараканью конюшню, кто-то начал всерьез заниматься отбором самых быстрых и выносливых особей, а один даже где-то откопал книжку "Наставление по тараканьим бегам".
   Начальник курса сначала не понял, что стало с его бешенным стадом. Он пытался выяснить, просчитать, проанализировать, почему измученные животными инстинктами захватывать и разрушать его башибузуки стали вдруг тихими и спокойными овечками. Через неделю он узнал, из-за чего случилась такая перемена. Вначале он хотел захлопнуть эти тараканьи соревнования, но потом, увидев все это воочию, сам проникся и увлекся ее. Для него даже его ближайший и пригретый курсант специально ловил тараканов. Дошло до того, что с младших курсов приходили офицеры тоже со своими тараканами. Однажды, вернувшись с самоподготовки мы услышали на курсе дикий болельщицкий ор. Думали, сборная России нечаянно выиграла у сборной Бразилии в футбол. Все оказалось более прозаично. В канцелярии у начальника курса собрался весь факультетский бомонд, кроме начфака, и наблюдал за тараканьими бегами. Одним словом, забава нашей покойной императрицы так пробрала все наше военное существо, что мы уже подумывали о межвузовских соревнованиях по тараканьим бегам. Но все идеи в одночасье разрушил начальник факультета.
   Как-то он зашел с проверкой на наш курс. Походил, походил, понюхал курсантские сортиры, поковырялся в пыли под шкафами, два раза чихнул и покраснел. Собирался, было уже уходить, но вдруг решил заглянуть в одну из комнат. А там, Серега устроил тренировки своим усатым скакунам. Они резво бегали по столу, набираясь нужной физической формы, когда в дверном проеме нарисовалось полковничье лицо.
   - Это что? - прорычал начфак.
   - Готовлю спортсменов к соревнованиям, - доложил Серега.
   - Каких спортсменов?
   - Рыжих и усатых, - попытался пошутить Серега. Потом опомнился, лишнее сбрехнул. У начфака были рыжие усы.
   Потом было построение на плацу. Полчаса начфак драл Серегу, говорил, что у нас на курсе процветает пошлость и вакханалия и хуже того, подпольная букмекерская контора. Одним словом, полковник разбил стройную идиллию нашей жизни. Тараканьи бега были уничтожены. После этого курсанты сова вернулись в свое животно-инстинктное состояние: стали пить водку, таскать на курс проституток, бить морду гражданскому населению и милиции. Да, тараканы снова вернулись к нам на курс, но на них уже никто не обращал внимания, а давил как супостатов.
  
   СЕТКА-РАБИЦА
   На гауптвахте всегда найдется чем заняться. Практически все начальники этих арестантских мест отличаются прямолинейной, но изощренной фантазией. В лице арестованного они видят одновременно бесплатную рабочую силу и подопытное создание для новых форм воспитания сознательно заблудших и предавшихся пороку воинам. Такой гибрид ломовой лошади и подопытного кролика - создание с лошадиной задницей и кроличьими ушами. Но начальникам гауптвахт не до эстетической идиллии. Кроме того, в этом огороженном колючей проволокой месте всегда идет громадная и глобальная стройка, чистка, уборка и ломка. После каждого занятие строевой подготовкой арестованные зубными щетками и гуталином красят плац, самые талантливые и владеющие красивым почерком переписывают историю гауптвахты, рукоделистые, ну эти: художники, каменщики всегда при нужном деле, а вот что делать тем арестантам, которых бог обделил талантами, а время безделья и высокой родительской должности напрочь уничтожили даже зачатки того, что превратило обезьяну в человека. Такие оболтуса как не странно пудовыми гирями, тяжелой обузой весят на шее начальника гауптвахты. Он их ненавидит, он их строит, он их шпыняет, а сделать ничего не может. Ну добавит еще десять суток, ну и что. После первых трех, когда молодой мозг бойца еще воет от фантазий и эмоций этого унитазного места, а потом, что называется - статистика.
   Учился у нас на курсе сын одного видного и заслуженного деятеля искусств. Вот на сколько его папаша был талантлив и трудолюбив, настолько его благоверный отпрыск был бездарен и ленив. Благодаря высокому папашкиному положению, это двадцати летний ожиревший пингвин уничтожил в своем курином мозгу последний росток совести. Все увольнения у него заканчивались чепэшками: то с ментами не поладит, то в ночном клубе его охранники оттузят, то проститутки оберут. В вытрезвители он был чаще чем на курсе. Когда нашим начальникам надоело это создание, они решили его уволить. Только подготовили документы, как тут нарисовался папашка. Он нажал кой-какие потаенные пружины в Министерстве обороны и нашим же командирам еще и по шее насовали за этого гамадрила. Обалдев от такого, воеводы окончательно потеряли интерес к военной жизни. Стали частенько выпивать и ломать голову, как же избавиться от такого знаменитого всероссийского счастья. Помог случай.
   Как-то в мае к начальнику курса заехал его бывший сослуживиц. Сослуживиц отслужив в дальних гарнизонах застаканного военного округа (забво) окончательно свихнулся от тоски по большим городам и командование гарнизона решило, что теперь ему можно доверить должность заместителя гауптвахты. О-о-о, сослуживец от счастья прослезился и обслюнявился. Особенно от него доставалось курсантам. Он их ненавидел всем нутром. Почему?, да кто же его знает, видно сильно торкнуло его в бескрайних и безлюдных забайкальских степях.
   - Пашка, что такой грустный сидиш? - гаркнул он с порога канцелярии нашему начальнику курса.
   - Есть проблема, курсант меня достал. Пьет, сука, дебоширит, с ментами дерется и всякие безобразия делает. Житья не стало от него. Только за полгода из-за него схлопотал выговор и строгач. Что с ним делать, ума не приложу.
   - Тоже мне проблема, давай его ко мне на губу. Через день человеком станет. Кровью ссать будет, как белуга взвоет перед родами. После моей губы сам рапорт на отчисление напишет.
   - Не получиться.
   - Почему?
   - Папашка у него весь заслуженный-перезаслуженный на всю необъятную нашу родину. Везде у него свои знакомые, тоже заслуженные. Да если я его задвину к тебе, то меня со света сразу сживут.
   - Не, не переживай. Папашка за границу выезжает?
   - Да.
   - Вот в это время ты его вяжи и сразу ко мне, - потирая руки, предложил сослуживиц.
   ...Через две недели заслуженный папик улетел на очередное грандиозное мероприятие в латинскую Америку за госсчет. Наш начальник курса как об этом узнал, так не свет ни заря примчался на курс и тут же на утреннем построении объявил звёздному сыночку трое суток ареста. Тот похлопал глазенками, а звонить то некому, папик за океаном, в бассейне дорогого отеля мошонку свою мочит. Заслуженного сыночка России тут же повязали и повезли на губу. И все по началу складывалось хорошо, но...
   Папик тоже оказался предусмотрительным человеком и попросил знакомого генерала курировать свое непутевой чадо. И только это чадо доставили на губу, как в канцелярии нашего начальника курса, блаженствовавшего от провернутой операции, зазвонил телефон. С первых секунд разговора блаженство с лица нашего командира от волнения и страха начало стекать крупными каплями пота. Он сказал, что заслуженный ребенок России находиться на гарнизонной гауптвахте. Трубка его за такой ответ чуть не покусала, вернее тот, кто был на другом конце провода.
   Генерал позвонил на губу и потребовал, чтобы чадо освободили. Нарвался на забайкальского стрелка по сусликам. Тот ничего внятного не доложил, сказав лишь, что вышеназванному курсанту добавили еще пять суток за хамство начальнику гауптвахты.
   - Вы хоть знаете, чей это сын? Его отец заслуженный деятель искусств страны, он вхож в такие.., места? - задыхался от негодования в телефонной трубке голос генерала.
   - Понятия не имею, товарищ генерал, кто его папаша. В музеи я не хожу, в библиотеки не записан, концерты мне один человек производит - моя жена, а в места и я тоже хожу, в том числе и отхожие, - бодро отвечал сослуживец нашего воеводы.
   - Майор, ты хоть понимаешь, что тебе за это светит? - уже визжал как кастрированный мурзик генерал.
   - Не, не понимаю. Того кто служил в застаканном военном округе даже толстой резиновой женщиной не напугаешь, - отвечал майор.
   Генерал понял, что с таким чалдоном каши не сваришь и достал начальника гауптвахты. Полковник долго извинялся, обещал разобраться, но в понедельник. По-видимому звездонутый дядя на том конце провода устал так долго общаться с офицерами поэтому прохрипел, чтобы заслуженное чадо ни на какие работы не назначали, выпускали в город под конвоем за сигаретами и прессой.
   Но этому чудному дитяти пресса была до фонаря. Его мучила другая жажда - спиртовая. Толку что выводили его в город - деньги то отобрали и опечатали. Выдаст замначальника губы червонец на сигареты и все. Так что закрутила его зеленая тоска. Он и так прикидывал и так, как же ему водкой разжиться и доспел. Увидел перед выходными воротами с гауптвахты большой рулон сетки-рабицы и решил его загнать. В покупатели наметил бабульку, что торговала на тротуаре возле губы семечками и сигаретами. В воскресенье после обеда заслуженное несчастье нашего курса вышло совершить променад. Прошелся туда-сюда по улице и неторопливо подошел к бабуле.
   - Водка есть? - тихо спросил он.
   - Есть служивый.
   - В долг дашь?
   - Не, не дам.
   - А поменяешь.
   - Смотря на что, - прошипела ушлая бабуля.
   - Сетка-рабица нужна?
   - Пригодится на даче.
   - Литр водки, рулон сетки.
   - Когда принесешь?
   - Сегодня вечером.
   - Договорились, внучек.
   Вечером, звездонуля начал действовать решительно. Сказал очередному конвоиру, что начальник гауптвахты пообещал бабушке, что торгует семечками и сигаретами на тротуаре, сетку. Мол, она ему какая-то родственница. Конвойному до лампочки что за сетка. Он пожал плечами и сказал, что если заслуженный хочет облагодетельствовать старушку и прогнуться пред начальником губы, то пусть сам ее тащит. Томим спиртовой жаждою, вип-арестованный, корчась в потугах, все-таки взвалил себе на плечи сетку и попер ее на улицу. А бабуля уже ждала его. И даже сынка своего напрягла на старом "Запорожце". Сынуля подхватил тяжелую сетку, словно порышко, кинул ее на багажник на крыше машину и пропукав выхлопными газами затарахтел по улице.
   - Вот служивый, получи обещанное, - тщательно вытирая подолом длинной и широкой юбки, бабуля вручила звездному чаду два пузыря "Столичной". Только он хотел их спрятать за пазуху, как конвойный без разговору отобрал пойло и еще пинком ускорил передвижение вип-персоны по тротуару. Все это происходило вечером в воскресенье, а утром в понедельник...
   А утром в понедельник задумчивый начальник губы долго изучал пустое место, где еще перед выходными лежал рулон сетки-рабицы. Его задумчивость прервал доклад заместителя. Не дослушав сообщение своего зама, он грозно спросил.
   - Ты сетку спер?
   - Никак нет, я же помню, что ей мы должны были огородить вольер для собак на даче командующего округом.
   - Правильно, тогда кто?
   - Узнаю.
   Зам не долго мучил себя дедуктивным методом знаменитого Шерлока Холмса, он прямо с ходу построил весь караул и сказал, что завтра они окажутся на местах тех, кого еще сегодня охраняют, если к обеду не узнают, куда подевалась сетка. Этот воспитательный финт принес успех и через час заместитель начальника гауптвахты знал, куда подевалась генеральская сетка. Допрос вип-арестанта он начал спокойно, без устрашения. Но звездное дитя никак не соглашалось признать вину. Тогда он приказал привести его в подвал, где находился канализационный люк. С одного удара безбашенный майор снес чугунный люк и заговорил тихо и холодно, что если заслуженное чудо не признается и не вернет незаконно украденное добро обратно, то остаток этого дня он проведет по уши в дерьме городской канализации. А если и это не поможет, то завтра он, стахановскими темпами, детской лопаткой, будет черпать все это зловоние.
   Похоже, этот метод воспитания тоже подействовал. Звездный сын попросил пять минут подумать.
   - Товарищ полковник, он сознался. Просит папашке позвонить, чтобы тот привез сетку, - доложил майор.
   - Тогда требуй не один рулон, а десять. У кого же, как не у этих кровопивцев народных еще брать.
   ***
   На следующее утро возле ворот гауптвахты сиял зеркалами и тонированными стеклами белый "Мерседес", а рядом с ним пыхтел старенький "ЗИЛ", набитый рулонами сетки-рабицы. Начальник гауптвахты пригласил заслуженного родителя к себе на чашку кофе, мол, пока оформляются все документы на выход сына из дисциплинарного учреждения. Папашка поверил. А зря. Пока он там кофий дул с полковником и слушал пошлые армейские анекдоты, его сынуля пахал как проклятый. Таскал сетку на склад. Когда он взвалил себе на спину последний рулон и дрожащими ногами сделал несколько шагов, к нему подошел заместитель начальника гауптвахты.
   - Ну что, ущербное создание, как тебе военная служба?
   - Тяжко.
   - Рапорт на отчисление напишешь?
   - А если нет?
   - Под этим рулоном я тебя и похороню, - твердо и решительно занес свою карающую длань зам.
   - Тогда напишу.
   - Подписывай, - сунул в его дрожащие пальцы ручку майор.
   Когда заслуженный деятель искусств, элегантно вытирая капельки пота со лба и брезгливо ступая в своих дорогущих туфлях по дорожке, подплыл к выходной калитке с гауптвахты, его в конец замученное трудотерапией чадо, скучно сидело на серо-зеленом вещмешке.
   - Пап, я не хочу быть офицером, - резко заявил он своему заслуженному родителю.
   - Ну и ладно, найдем тебе вуз по твоим способностям. Не может же быть такого, чтобы у меня, гениального и заслуженного родился бездарный сын, - сказал он, садясь в "Мерседес".
   ***
   Утром во вторник, наш курсовой воевода, скучая, изучал замысловатые грязные потоки, которые бежали с крыши по окнам его канцелярии.
   - Пашка, что киснешь? - гаркнул с порога сослуживец.
   - А что есть чему радоваться?
   - Вот, рапорт твоего вип-засранца на отчисление.
   - Ну, ты порадовал, как удалось?
   - Неси пол-литра, расскажу, да, пока не забыл. Тебе сетка-рабица не нужна?
  
   ДЫРКА
   Что думает при виде забора законопослушный европеец? Известно, что, за забор ходить нельзя, нужно обойти. Россиянин, при виде забора соображает, что в нем должна быть где-то дырка. Курсант военного училища мыслит так, если есть забор, должна быть дырка, а если ее нет, то ее надо сделать. Поэтому в ограде любого военного училища имеется такое отверстие. Причем пользуются им все от генерала, до курсанта первокурсника. В заборе нашего училища тоже было такое отверстие. Кто только не проходил сквозь него. Однажды, первый зам начальника училища, движимый страстью поймать курсантов-самовольщиков, рано утором караулил заветную дыру. Вдруг через нее вползло тело начальника училища. Зам оторопел от неожиданности и застыл с открытым ртом. Генерал влез, отряхнул мундир и сказал заму:
   - Да, непорядок, надо бы заделать, - с тем и ушел.
   В другой раз уже замполит училища караулил курсантов у дырки. Стоит он, значит, караулит, не смыкая глаз. Вдруг видит, в проеме показалась нога, обутая в военную туфлю. Только замполит изготовился в прыжке повязать самовольщика, но через секунду застыл в позе статуи бегуна. Через дырку в заборе вползло тело первого зама начальника училища.
   - Да, - сказал зам, поправляя мундир, - надо бы заделать, - и ушел.
   Только замполит сглотнул слюну, как на него буквально выпал наш колобок начальник тыла.
   - Товарищ полковник, - возмутился замполит, - ну вы то куда лезете. Надо бы заделать дырку.
   - А пошел ты, тебе надо ты и делай, - огрызнулся тыловик и покатился в штаб.
   Замполит плюнул и ушел. Больше вопросов о дырке в заборе не возникало, пока в училище не назначили нового коменданта. Этот гибрид строевого устава и военной мысли сразу начал разведывать, где же в заборе дырка. Нашел и приказал ее заделать. Думал, его за это похвалят, но вышло наоборот. Первым его отымел начальник тыла. Через эту дырку он втихаря сплавлял стыренные продукты и обмундирование. Поэтому, когда тыловик увидел, что золотоносное отверстие заделано, смачно выматерился и собственноножно проломил новое отверстие. На другой день он чуть не покусал коменданта и сказал, что такие вопросы надо согласовывать с ним.
   Комендант согласовал, снова заделал и опять получил нахлобучку теперь уже от первого зама. Тот был еще тот ловелас, и когда его жена желала поймать золотовышетого, но неверного супруга, то приезжала на КПП и ждала его. Естественно зам делал ноги через дыру в заборе. И вот он уже намылился к очередной своей крале, как с КПП доложили, что приехала его жена. Зам ругнулся, но вышел к ней. Сказал, что сегодня много работы, ждут министерскую проверку, в общем, не жди любимая верного супруга. А сам, через полчаса уже топал к заветному отверстию в заборе. Подошел и просто онемел от злости. Дырка была заколочена.
   - Кто это сделал? - спросил он скучающего рядом с заделанной дырой курсанта с молотком.
   - Комендант, - ответил курсант.
   - Ломай, а потом заделаешь, понял, - дал команду зам.
   - Так точно, - ответил курсант и с ноги вышиб приколоченные доски.
   - Утром проверю, - погрозил пальчиком уходя, зам.
   А утром следующего дня, зам уже имел коменданта, разъясняя ему, что своими несогласованными действиями он подрывает маневренность училища во время вражеской атаки. Он говорил, что эта дыра в заборе тайный выход подготовленного подразделения, которое должно было в назначенный час выдвинуться через него и ударить врагу во фланг.
   Комендант снова согласовал и снова заделал дыру в заборе. Поставил туда суточный наряд и, переодевшись в курсантскую форму, сам заступил на службу. Всю ночь было тихо. Он уже закимарил, когда под утро раздался жуткий треск. От сильного удара доски отлетели, и в проеме показалась наглая рожа курсанта пятого курса.
   - Стоять! - рявкнул комендант.
   Пятикурсник недоуменно посмотрел на него и со словами, ты что, салага, охринел, двинул ему в глаз. У коменданта в глазах сразу небо звездами засияло, а снизу подмокло.
   Комендант и это пережил. И снова заделал дырку. Но опять неудачно, в аккурат перед выпуском. А, как известно, лихие выпускники не отличаются особой верностью своим курсантским Дульцинеям. После красивого и торжественного выпускного действия, они просят Дульциней подождать их на КПП, а сами через дыру в заборе исчезали навсегда. Так должно было быть и в этот раз. Золотопогонная толпа оставит свои нежные создания ждать их на КПП, ломанула к дыре в заборе и увидела, что она забита досками и рядом торжественно вышагивает комендант. Дальше пошел такой дипломатический разговор.
   Выпускники: - Пропустишь?
   Комендант: - Нет.
   Выпускники: - Ящик водки.
   Комендант: - Нет.
   Выпускники: - А в глаз?
   Комендант: - Ладно, два ящика водки.
   Выпускники: - Договорились.
   Принесли два ящика водки и вынесли доски.
   Неизвестно сколько бы еще продолжалась эта тихая война за дыру в заборе, если бы не пришел новый начальник училища. Как оказалось, он был сведущ в заборно-дырковых делах и сразу же вызвал коменданта. Тот излил ему всю свою израненною дыркой душу. Начальник предложил в том месте поставить ограду из высоких бетонных плит. Комендант в три дня выполнил приказ. Ходил довольный, руки потираючи. Рано обрадовался. Курсанты всех курсов решили отметить это событие поголовным самоходом. Поймали где-то забулдыгу тракториста на большом тракторе и предложили заработать. Забулдыга за литр водки готов был совершить любой подвиг. Не то что бетонную секцию из забора выворотить, но и разрушить великую китайскую стену. Ближе к вечеру он подъехал, зацепил секцию и выворотил ее из забора.
   Утром комендант со слезами на глазах наблюдал, как через огромное отверстие в бетонном заборе стройными рядами возвращались курсантские толпы. Тут он просто взвыл и убежал прочь. В итоге место павшей в битве за свободу бетонной секции заколотили досками, и в ней снова образовалась чудная дыра. И снова сквозь нее уходили и приходили военные различных рангов и званий.
  
   ВОДОЛАЗ
   Вечерело. Полевой лагерь затихал от строевого и боевого дня. Измученные плацем и уставом курсанты торопились хоть немного отдохнуть от жесткого распорядка КМБ. Кто-то спал в палатке, кто-то , спрятавшись в кусты, втихаря грыз что-то вкусное, кто-то вслух мечтал о грядущих увольнениях. До отбоя оставалось несколько блаженных тихих минут: когда дежурный по курсу не орет, как самка гориллы в брачный период, когда начальник курса не ходит как кот Баюн вокруг строя и рассказывает страшные сказки, когда самая красивая девушка на свете, медсестра из санчасти Света, мило улыбаясь, проходила мимо нашего лагеря в офицерское общежитие. И только два курсанта не могли наслаждаться вечерней предотбойной идиллией. Один из них командир отделения Рома, другой - его нерадивый подчиненный Кирюха. Они сидели возле курсантского туалета, и Рома ставил Кирюхе боевую задачу: вычистить это отхожее место от банок, которые набросали курсанты в канализационную яму.
   - Ром, может ну его, никто же проверять не будет? - взмолился Кирюха.
   - Нет, надо паря, - непреклонно отвечал Роман.
   Дело в том, что прошлой ночью Кирюха слинял в самоход к какой-то местной переспелой крали. Всю ночь он нежился в ее горячих объятиях, а в это время его одногруппники, вывалив языки на плечо, искали Кирюшу во всех потаенных уголках полевого лагеря. Под утро юный любовник нарисовался на курсе и сразу же попал в лапы нашего командира. Пытка в канцелярии была не долгой. Кирюха во всем сознался, когда могучая длань командира очень громко и доходчиво убила толстого таракана на столе. Но это было еще не все. Следующий день Кирюхина группа провела на строевом плацу, когда весь остальной курс наслаждался музыкой каких-то залетных артистов.
   - Нет, Кирюха, надо. Ну, посуди сам, ты всю ночь сексом наслаждался, а мы из-за тебя всю ночь лазили по кустам и канавам, в грязи и всякой гадости. Потом занимались строевым онанизмом на плацу в то время, когда другие группы расслаблялись. Поэтому ползи в яму с дерьмом. Одевай ОЗК, противогаз, перчатки, бери лопату и вперед. Скажи спасибо, что еще после отбоя разрешил командир тебе работать. Не так стыдно. Давай облачайся и лезь, а то я тебя прямо так в камуфляже туда засуну, и ты так пропахнешь военным дерьмом, что за всю оставшуюся жизнь не отмоешься, - пригрозил Ромка.
   Делать нечего, Кирюха облачился в резиновый общевойсковой защитный комплект, натянул на голову противогаз. Ромка, придерживая веревку, спустил его вниз. На дворе совсем стемнело. Ромка, услышав, что его подчиненный работает, сам прилег у дерева и уснул. Ему снились голубые, как небо глаза и золотые волосы любимой девушки. В общем, он заснул крепким богатырским сном. А в это время, наш курсовой офицер прогуливался рядом с медсестрою Светой. Курсовой все старался увести ее в уголок потемнее, чтобы на практике продемонстрировать чумовой медсестричке свою любовь. Та из вежливости ломалась. Но вот курсовому удалось все таки увлечь ее под раскидистое дерево, недалеко от сортира. Вот уже легкие поцелуйчики набирая силу, сменялись жаркими и страстными засосами, уже дыхание у обоих сбивалось от страсти и вожделения, уже рука курсового взяла твердый и верный курс под юбку Светлане, как вдруг, откуда-то из-под земли раздалось глухое мычание.
   Случилось страшное. Кирюха, старясь обходить топи испражнений, споткнулся и провалился по грудь в саму трясину зловонного вещества. Первым делом он хотел снять противогаз и позвать на помощь, но едва приподнял его, понял, что он просто задохнется от химического вещества, не успев даже крикнуть: "Я!". Он стал дергать за веревку, чтобы Ромка его вытащил. Куда там. Роман спал крепким богатырским сном. Тогда Кирюха понял, что спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Барахтаясь, как муха в сметане, он все же смог доползти до стенки ямы, нашел приступочек и собирался выползти наружу. Однако в ОЗК не то, что выход силой, подтянуться сложно. Кирюха не обладал богатырским телосложением, а был малым хилым, поэтому сил хватило только зависнуть над ямой и висеть на руках. Тут в темноте он увидел два человеческих силуэта и стал звать их на помощь, то есть мычать из-под противогаза. Этими силуэтами оказались наш курсовой офицер и медсестра Света. Они уже были готовы упасть на траву и слиться в едином экстазе, когда в лунном свете рядом с ними из ямы выползло страшное и вонючие чудовище. Светка завизжала, как тревожная серена, а курсовой, сначала ошалел от увиденного, но потом набрался храбрости и двинул сапогом чудовищу в лоб. Чудовище, а это был Кирюха, провалилось в яму. Естественно, после этой ужасной сцены Светка и курсовой офицер смылись. Кирюха же, снова окунулся в зловонную жижу. Набравшись сил, он снова начал свой путь на свободу. Медленно, сантиметр за сантиметром он полз к заветному приступочку, и уже почти дополз, мыча ругательства, как вдруг сверху зазвенела тугая мужская струя. Кирюху это возмутило еще больше, чем чистка отхожее места и он, задрав голову в противогазе, стал мычать возмущения. Тот, кто писал сверху, а это был изрядно хмельной начальник факультета, обалдел, услышав это, решил проверить, что там в яме. Навел фонарик и обомлел. На него из недр курсантского сортира отсвечивали два огромных глаза с хоботом.
   - Ой, ё.., - испуганно простонал начфак и, не застегивая штаны с резвостью молодого козлика рванул из сортира.
   Собрав последние силы, Кирюха поднапрягся и выполз таки наружу. Устало, ползя по траве к спящему у дерева Роману, он тихо стонал. Дополз до Ромки и выдохся. Ужасный химический состав, которым был измазан ОЗК Кирюхи, распугало бы все живое в радиусе километра. Но на Ромку и это не подействовало. И лишь только переворачиваясь на другой бок, Роман рукой вляпался в кирюхин костюм и тут он проснулся. Наконец-то унюхав зловонье, он пришел в себя и решил, что подчиненного надо отмывать. Сходил и принес два ведра воды, окатил Кирюху и легкими пинками возродил курсанта к жизни.
   Утром, Кирюха в гражданке и с чемоданчиком уже топал к КПП. После чистки курсантских дучек, у него напрочь пропала охота к курсантской романтики. Начальник курса, довольный тем, что избавился от будущего чэпешника, пил кофе. Курсовой с красной рожей от стыда объяснялся с медсестрою Светой, а начальника факультета мы не увидели. В это время он с замполитом пили водку и все рассказывал ему о ночном чудовище в туалетной яме.
   - Да, не Николаич, не может быть, - хрустя соленым огурцом, не верил замполит. - Наверное, вчера ты либо водку плохую пил, либо какие-то аномальные явления в природе вчера были.
   - Ну, ладно, как стемнеет, пойдем, Леонидович и посмотрим.
   Когда курсантский лагерь-муравейник уснул тяжелым и крепким, пропитанным потными портянками, кээмбэшным сном, начфак и замполит, таясь, прокрались к сортиру. Навели на очки фонарики и долго смотрели в чернеющее и вонючее чрево туалетной ямы.
   - Вот видишь, Николаевич, никого. Я же говорю, что вчера аномальные явления тебя подкосили, - говорил замполит.
   - Ага, явления, все равно теперь сам ночью в сортир не пойду. Ты будешь меня сопровождать. Ладно, пойдем водку допьем, и спать, завтра полевой выход, - сказал начфак.
   Они ушли. Снова таилась и пугалась ночная тишина, снова под раскидистой кроной слышались чмокания поцелуйчиков и снова тихо и нежно светила луна. А Кирюха эту ночь спокойно спал дома никому ничем необязанный.
  
   РЕЗИНОВЫЙ КОНФУЗ
   Водки много не бывает. Сколько не бери, все равно снова побежишь в магазин. Мои веселые однокурсники Мишка, Витька и Димон отмечали тридцать дней до выпуска. Правда они каждый день что-то отмечали. Благо за три месяца до выпуска родина стала отдавать нам финансовые долги за голодные предыдущие годы. Практически каждый день нам давали деньги. От такого может голова пойти кругом, даже у выдержанного на паленной водке курсанта пятого курса. Вот у моих приятелей в один из майских вечеров она и закружилась.
   Пробудившись после обеденной пьянки, Димон пошарил по комнате и нашел только батарею пустых поллитровок из под водки. Он долго пытался понять, как же они так смогли столько выпить. Решение этой задач так напрягло хмельные мозги, что вызвало головную боль. Димон махнул рукой, поняв, что без пол-литра с этим не разобраться, легонько пнул ногою Витька:
   - Вставайте поручик, дамы и водка ждут вас, - высокопарно хотел пробудить он спавшего Витька.
   Не подействовало.
   - Слышь, копченный, а ну подорвался, у нас водка закончилась, - уже грубее прохрипел Димон.
   - Как закончилась, мы же брали много? - недоуменно переспросил Витек.
   - Закончилась, буди этого задохлика Мишаню. Пойдем еще купим. Надо же чем-то ночью заниматься.
   - А может к бабам поедем, в пединститут? - пропищал утомленный прошлой попойкой Мишка.
   - Сначала водки возьмем, а потом посмотрим, - сказал, как отрезал Димон.
   Через час опухшая ото сна и водки лихая троица шаркала по вечернему городу. Было тепло и приятно. Семейные люди чинно гуляли со своими отпрысками и женами, бездомные собаки лениво виляли хвостами и не поднимаясь с горячих тротуаров, так же лениво и без интереса провожали глазами прохожих. Одним словом был отличный идеальный майский столичный вечер.
   Затарившись водкой Димон, Мишня и Витек топали в общагу, чтобы в жестоком сражении уничтожить горючие запасы. Вдруг на них из подворотни выпало небритое, как дикобраз и вонючее, словно трехнедельная нестиранная портянка, существо.
   - Мужики, дайте выпить, - прохрипело существо.
   - С какой радости мы должны тебе наливать? - резонно заметил Димон.
   - Выпить хочется, просто мочи нет, - аргументировало существо.
   - Резоно, - резюмировал Мишаня, - ну а ты нам что за это дашь?
   - Две бутылки водки взамен на бабу резиновую, - предложило существо.
   - Бутылку тебе и баба наша, - ответил Димон.
   - Идет, - и существо с радостью отдало сверток Диману.
   После этого обмена троица шла минут пять молча. Потом возмутился Мишаня, мол, зачем нам эта резиновая кукла, когда голодных женщин в округе так же много, как и тараканов на курсантской кухне.
   - Да, Димон, ну нафига она нам нужна? - подержал приятеля Витек. - Надо было хотя бы ее проверить.
   - Ага, надуть посреди улицы, - огрызнулся Димон.
   Приятели снова замолчали и, не говоря не слова, пришли в общагу. Снова накрыли стол, открыли бутылки, включили музыку. Тут же к ним в комнату вломилось еще человек пять, таких же измученных в битвах по уничтожению спиртовых запасов родины. Расселись за столом и принялись поправлять здоровье. После третьей бутылки захныкал Мишка, мол, хочет к девушкам и тут Димон вспомнил о резиновой кукле. Он сказал об этом собравшимся и все с восторженным гикаьем и смехом стали надувать ее. Через десять минут резиновая дама с удивлено открытым ртом, в военной фуражке, с сигаретой, зажатой между пальцами и пластиковым стаканчиком, восседала во главе курсантского стола. С нею фотографировались, чекались, щупали ее и просто прикалывались. Правда через двадцать минут она уже не вызывала оживленного курсантского интереса. Собутыльники обсуждали более насущные проблемы. В это время на курс, как диверсант, пробрался дежурный по общежитию. Офицер знал, что пятый курс ведет себя безобразно и решил, что на его плечи легла великая миссия спасти утопающих в водке будущих господ офицеров и вернуть их в лоно крепкой армейской семьи. Услышав в нужной комнате предательское веселье, офицер шасть туда, предвкушая накрыть всю гоп-компанию за хмельным весельем. Но ему не повезло. Водки на столе уже не было. Лихая курсантская банда очень быстро приговорила горючее и собиралась за следующей заправкой.
   - Так, что тут у вас происходит? - протяжно спросил дежурный.
   - Уже ничего, - ответил 0Димон. - Водку допили, закуску доели, так что вам товарищ капитан ничего не досталось.
   - Остришь, ну-ну, посмотрим, как завтра на плацу ты будешь острить начальнику факультета, - с нескрываемой досадой пригрозил дежурный. - Так, а это кто у вас там сидит?
   - Девушка, - ответил Витек.
   - Бабу значить на курс привели. Хорошо. Кто она?
   В ответ курсанты только пожимали плечами. В полумраке комнаты дежурный не смог разобрать, что баба - кукла резиновая.
   - А почему она голая? - не унимался дежурный.
   -Жарко стало, наверное, - ответил Мишка.
   - Гражданка, гражданка, я вас спрашиваю, вы кто такая? - спрашивал резиновую куклу дежурный.
   - Товарищ капитан, она глухая, - сказал Димон.
   - И немая, - добавил Витек.
   - Да и что-то не дышит, - ляпнул Мишка.
   Дежурный от такого просто обалдел. На курсе умерла глухо-немая девушка. И это в его дежурство. Все, ему теперь не жить спокойно. Такой чепок во время его дежурства ему так усиленно занесут в дисциплинарную карточку, что и в забво не отмоется. Это же конец славной военной карьеры.
   - А может, она еще жива? - испуганно вытирая со лба пот, спросил он Димона.
   - Может и жива, - равнодушно промямлил 0Димон.
   - Так, товарищи курсанты, вызывайте милицию и скорою, а я сделаю ей искусственное дыхание.
   Бравый дежурный рывком вырвал девушку из-за стола, уложил на пол, и начал делать ей искусственное дыхание. Естественно, с испугу, да с эмоций он не сразу сообразил, что это кукла. И только когда с третьего засоса в резиновые губы осознал, что его разыграли, с матюгами вскочил с куклы и, размахивая руками в бессильной злобе орал, что курсанты суки и сволочи, извращенцы и негодяи. Чтобы успокоить оскорбленного дежурного ему предложи выпить. Сначала он уперся и не соглашался. Тогда Димон пообещал, что об этом случае никто никому не расскажет. Дежурный смерился, сел за стол и напился так, как будто не пил полгода. Единственное, он попросил, чтобы куклу убрали к черту. Ее убрали. Снесли в дежурное помещение и посадили в кресло на место дежурного.
   Под утро в дымину пьяного офицера спустили вниз в дежурку. Каково же было его неистовсвто, когда, проснувшись, он увидел в кресле дежурного за столом резиновую куклу. Испуганное эхо еще долго носило по задворкам московского дворика площадную брань дежурного офицера. Спешащие на работу жители с удивлением смотрели на офицера, тащившего под мышкой на свалку резиновую куклу. Интересно, что они думали в этот момент?
  
   РЕСНИЧКИ
   Преподаватель общей тактики задумчиво склонился над картой. Он растеряно тер указательным пальцем выбритый до синевы подбородок и, не переставая, тихо шептал себе под нос:
   - Да, дела, да, дела...
   Вытянувшись пред ним по стойке смирно стоял розовый от волнения наш командир группы Вовчик. Вовчик внимательно следил за каждым движение сурового подполковника и по выражению его лица пытался понять, когда же наступит тот вожделенный момент, когда преподаватель начнет его хвалит. Дело в том, что наш командир группы в душе мечтал быть настоящим генералом. Он даже себе погоны генеральские у барыг на Арбате купил и в тихую примерял их перед зеркалом. Он был просто уверен, что именно он должен стать генералом. Одержимый этой мечтою, Вовчик от корки до корки вызубрил все части боевого устава. В его библиотечке были книги только по военному искусству. Он бредил полевыми лагерями, марш-бросками и вонючими солдатскими портянками. Вовчик постоянно перерисовывал карты важнейших сражений и операций. Однажды он попросил сделать нашего компьютерного гения Мишку Моджахеда фотоколлаж, где бы он был вместе с такими полководцами, как Александр Македонский, Ганнибал и Жуков. Вован повесил этот шедевр над своей кроватью, но какой-то негодный таракан нагадил на коллаж и в аккурат на лбу фотки Вовчика. Он злился, бранился, кое-как оттер, но на этом месте получилась бледная проплешина. Над ним потом все прикалывались, мол, великие дали по щелбану ему, чтобы не смел с ними рядом висеть. Еще яростней на эту картинку ополчился наш начальник курса. Он сказал, чтобы Вовчик снял и не позорил великих полководцев своим соседством. К слову надо сказать, что Вовчик, хоть и вызубрил все что можно, но вот успехи в учебе были у него не очень. Мы его очень уважали, и когда было можно, гадили ему.
   Но сейчас, Вовчик чуть не цвел от счастья. Он всю ночь рисовал карту по тактике. Преподаватель задал нам подготовить решение командира роты в наступлении из непосредственного соприкосновения с противником. Ну это, типа мы на марше, а из-за леса на нас поперли америкосы, и мы должны были как командиры сначала занять оборону, а потом дать америкосам по роже в наступлении. Вовчик просто забыл все на свете и даже девушек. Он полностью отдался боевым действиям на карте. Рисуя красным карандашом четкие и грозные линии мощных ударов своих подчиненных Вован видел себя на броне главного БМП в черном танковом комбезе и с грязным от копоти и грязи лицом. Синим цветом он рисовал паническое отступление испуганных америкосов.
   - Интересно, очень интересно у вас двигаются войска. При таком движении в атаку, вы потеряли первый взвод, и сражение проиграли. А значит к вам после боя придет военный прокурор и за трусость и бегство с поля боя, вас, как командира, расстреляют. По законам военного времени, - оторвавшись от изучения карты сказал строгий преподаватель тактики.
   - Как расстреляют? - недоуменно спросил Вован.
   - Как, как. Как обычно. Выведут в чисто поле, поставят к стенке и расстреляют, - ответил преподаватель.
   - Так в чистом поле нету стенки, - растерянно оправдывался Вовчик.
   - Для вас найдут. За такое я бы сам, будучи вашим командира полка расстрелял вас собственноручно без суда и следствия. Положить взвод солдат, угробить технику, а самому сбежать...
   - Куда сбежать? - не понимал Вован.
   - Так на карте вы убегаете, причем стремительно.
   Тут Вовчик взглянул на карту и.., о ужас! Действительно, двум его взводам были пририсованы направления движения с исходных позиций не вперед, в атаку, а в тыл, то есть бегство.
   - Вот это что вы нарисовали? Как это называется? - не унимался преподаватель, тыкая указкой в условный знак направления движения БМП. - Ваши подчиненные, чтобы не натереть в бегстве ноги даже не соизволили десантироваться, а как сидели в БМП, так и драпанули. Полководец, ты гребанный, - ругнулся препод. - Это как называется? - он снова ткнул указкой в схему.
   - Реснички, - пролепетал Вован.
   - Что? - взъярился пропахший порохом и окопами наш тактик. - Реснички? Два бала и не приходите ко мне на переэкзаменовку. Реснички, мать твою, - раздраженно кидая указку, ярился подполковник.
   Понуро, собрав карту, Вован поплелся с кафедры. Он так и не мог вспомнить, как так получилось, что его два взвода драпанули. Как же он мог такое нарисовать.
   Отцовская критика начальника курса совсем добила нашего командира группы, потенциального генерала.
   - Ну воевода, довоевался. Это же надо доучиться до четвертого курса и не черта не выучить условные обозначения. Они же все у вас на офицерской линейке есть. Зачем вам линейка, чтобы тараканов мочить? Вот и будешь воевать тут две недели в летнем отпуске за эту двойку. Можешь хоть обкомандываться тараканами с нашего курса против тараканов младшего курса. Каждый вечер будешь мне докладывать о погибших с той и с нашей стороны, а за одно все боевые действия отразишь на карте, полководец паркетный. Я тебя такому военному искусству научу, что Македонский и Ганнибал обзавидуются.
   И только Мишка-Моджахед, которому Вован зарезал на две недели суточное увольнение, потирал от удовольствия руки. Это он заставил войско Вовчика так бесславно капитулировать перед трусливой бандой америкосов. Он просто подрисовал "реснички" в обратную сторону.
  
   КОСТОЧКИ
   Митяй сидел грустный над пустой сковородкой. Еще два часа назад в ней нежилось мягкое куриное филе с золотисто обжаренным картофелем и источало безумно вкусный аромат. А теперь на черном дне чугунной сковородке бледнели только оглоданные тоненькие косточки куриных крылышек и грудки. Скупая курсантская слеза и горькая голодная слюна сползали по Митькиному подбородку, а в голове пульсировала мысль, какая же гадина сожрала его новогодний ужин в четыре часа утра?
   ***
   Дело было в самую что ни на есть новогоднюю ночь. Митьке не повезло, ему выпало несчастье нести службу в суточном наряде. За неделю до этого, когда алчная натура начальника курса ищет жертв в наряды на праздники, запалила Митяя у пивного ларька в два часа ночи поправляющего здоровье. Поскольку в рабочие дни мы имели свободный выход только до полуночи, то Митька попался в самый жестокий капкан, загуляв у очередной подруги до часу ночи. Ну откуда же ему было знать, что начальник расставил свои ловушки в радиусе одного километра вокруг курсантской общаги. Одним словом, Митяй попал как кур в ощип.
   Не самый сложный наряд на Новый год, но самый обидный. Все однокурсники оттягиваются, а ты как тупой охранник блюдешь покой четырех унылых серых стен. Чтобы как-то скрасить свое хреновое положение и еще худшее настроение, Митяй приготовил себе праздничный ужин: пожарил картошку, известный курсантский деликатес, с курочкой. Половину он слопал как раз в новогоднюю полночь, а половину решил оставить на утро. Поставил сковородку с вкусным ужином в комнате на стол, накрыл крышечкой и блаженно уснул тем приятным новогодним сном, когда сняться самые невероятные и приятные сны. А в это время...
   А в это время на курс, голодный как волк приперся наш курсовой клиптоман Коля. Коля снова просадил все бабки на какую-то вертихвостку из театрального училища, удивив ее кофеем за сто баксов. А зарплата у курсантов была сто двадцать зеленых. Поэтому Колян должен был жить целый месяц на двадцатку. Однако при его запросах и выпендрежах это было не реально. В общем, Колян подругу удивил, проводил ее до дома, а непорочное явление Мельпомены, студентка театрального училища, лишь нежно помахала ему у порога, а Коля остался на улице, как парковочный столбик. Естественно, в новогоднюю ночь в Москве поесть очень дорого. Скрепя зубами и урча пустым животом, Колян приперся на курс и тут учуял запах жареной картошки и курицы. От нагло вкусного аромата еды у Коляна свело челюсти, а в желудке сильно заурчало. Как разведчик, тихо он подкрался к столу, на котором стояла сковородка с едой, приоткрыл крышку и чуть не взвыл от жадности. Обильные слюни потекли у него водопадом изо рта на скатерть. Сойдя с ума от аромата еды, Коля, как голодный хищник набросился на картошку и мясо. Опомнился от тогда, когда в сковородке уже ничего не осталось. Тут ему стало стыдно за свой поступок. В душе он глубоко сожалел о случившемся, и даже хотел вымыть сковородку, но тут предательски зашевелился на койке Митяй... Колян быстро побросал тонкие куриные косточки в сковороду и быстро удалился из комнаты.
   ...Под утро Митяй, устав от размышлений, какая же зараза сожрала его еду, со злостью, не глядя по сторонам, метнул сковородку из комнаты в коридор. В это время по коридору из душа шел Колян. Пустая сковородка угодила ему прямо в лоб. Колян застыл на полпути к своей комнате и долго потирал ушибленное место, пугливо озираясь по сторонам, чтобы никто не увидел его покрасневшее от стыда лицо и посиневший от возмездия лоб.
  
   ЮРЬЕВ ДЕНЬ
   Вот и наступило долгожданное первое не курсантское утро. Это такое утро, когда тебе уже выдали удостоверение личности и офицерскую форму, но еще не вручили диплом и торжественно не проводили заворота военного училища. До выпуска еще двое суток, а ты уже не чувствуешь себя курсантом и знаешь, что за самые грубы нарушения воинской дисциплины тебе ничего уже не будет. Эти блаженные часы в жизни прошлого курсанта, но еще не совсем поспевшего офицера называются Юрьевым днем, по образу и подобию, когда крестьяне меняли себе помещиков. Наш Юрьев день был насыщен событиями различного рода. Причем отличился весь курс.
   Отличаться мы начали с самого утра. Перво-наперво нашли замученного недельным похмельем местного дворника и пролечили трудягу пивом с водкой. Мастер метлы и совка так расчувствовался от нашего внимания, что вспомнил свои гвардейские годы в стройбате и пятнадцать минут дефилировал с метлою на плечах, которая изображала карабин, до ближайшего газона. Возле него он споткнулся, упал, матюкнулся, попытался встать два раза, но, поняв, что это действие получается у него мучительно плохо, махнул рукой и уснул, обняв метлу. Дальше мы поймали сиамского кота одного из наших вредных преподавателей и ему влили еще стопку водки. Понятно, хлебнув без закусона кота туту же расперло и он, теряя координацию, поплелся на мусорку разбираться с бездомными котами.
   Мы еще хотели споить негров, живущих в общаге напротив, но не успели. На полпути нас остановил заместитель начальника факультета. Он сказал, что негры, пусть и живущие в России, водку пить не будут. Чтобы не тащить бутылки обратно, мы предложили их ему. Полковник взял без стеснения. Далее ноги привели нас в полнее приличное заведение, какой-то тихий ресторан, где за чашкой кофе коротали свое гламурное время утомленные бездельем и салонами красоты матроны с силиконовыми сиськами и губами. По началу охранник нас не хотел пускать. Мы потребовали директора ресторации. Вышел сам хозяин. Оглядел нас, а мы были в парадных мундирах, дал добро. Сначала мы напоили официанта. После литра водки юноша с бабочкой на шее возомнил, что он звезда столичного стриптиза и стал раздеваться перед матронами. Потом мы накачали главного охранника, который после выпитого порывался набить морду хозяину. Напоследок мы угостили матрон и хозяина заведения. К концу нашей посиделки ресторатор слюнявя воротничок Лехиного мундира рыдал навзрыд и кричал, что всю жизнь мечтал об офицерских погонах, а не о том, чтобы заглядывать в кухонные горшки. Движимый благородным патриотическим чувством он сказал, что угощал нас за счет заведения.
   Порядком утомленные водкой и идеями мы выползли из ресторации на тротуар. Вдохнули ноздрями прогнивший столичный воздух, еще больше опьянели. Чтобы освежиться, мы двинулись с ящиком пива на Лебяжьи пруды.
   Смеркалось. Пиво заканчивалось, становилось скучно. Собаки и девушки разбежались, свадебные кортежи не рисковали спускаться к пруду, даже утки и те отплыли подальше от берега. И тут одному из нас пришла в голову гениальная идея: взять штурмом неприступные стены Новодевичьего монастыря. Мы уже почти добрались до верхних бойниц, когда увидели, что к нам сияя мигалками и вопя сиренами мчаться два милицейских "УАЗика". Нас забрали в отделение и стали выяснять кто мы и откуда. Мы честно признались, мол лейтенанты из военного училища. Дежурный милиционер стал звонить дежурному по училищу. Тот никак не мог взять в толк, какие там лейтенанты. Мол, нет у нас таких и все, пока вдруг не вспомнил, что это выпускники. Милиционеры подумали и отпустили нас. Мы в ответ выставили им водку. Вышли. Было совсем темно и тихо. Все живое в округе вымерло, зная, что у нас сегодня последняя безнаказанная курсантская ночь. Вдруг кто-то вспомнил, что у него есть резиновая лодка. Мы ее быстро накачали и отправились к Москве реке. Спустили наш боевой корабль на воду, достали Андреевский флаг и, горланя "Врагу не сдается наш гордый "Варяг" выгребли на середину реки. В это время по реке тихо плыла небольшая прогулочная посудина. На ней играла тихая и нежная музыка. На верхней палубе, в ритме любовно-возделенных мелодий потели, прижимаясь, друг к другу телами хмельные пары. Завидев объект для атаки, мы пошли на абордаж. Эффект неожиданности сработал. Через каких-то двадцать минут мы хрипя "пятнадцать человек на сундук мертвеца" вцепились в эту речную лохань сладкого разврата. Взяли ее сходу и громили местный бар. Присутствующие сначала возмутились нашим поведением, но потом узнав, что у нас выпуск из военного училища и сегодня мы наконец-то почувствовали себя людьми, с радостью предложили разделить их скромный собантуйчик. Сошли мы на берег где-то возле Таганки. Таксисты едва нас завидев разбежались как тараканы. Делать нечего, мы пошли в ближайшее отделение милиции и предложили дежурной смене, либо мы здесь раздуваем революционный пожар, либо славные жандармы везут нас в родную общагу. Милиционеры согласились отвезти. Нужно было видеть рожу заместителя начальника факультета, который пришел утром нас поздравить с тем, что наконец-то училище избавляется от нас, когда он увидел, что мы выпадаем из милицейского "УАЗика" с водкой подмышками и проститутками под руку. Одну из девиц мы предложили ему. Он сказал, что мы скоты, а не офицеры, плюнул и пошел в общагу. Мы же искренне попрощались с довезшими нас милиционерами, нагрузили их водкой, но, извинившись, прокололи им на машине все колеса. Сказали, что традиция такая. Менты сначала возмутились, но предложили им выпить с нами. Естественно, сероштаные от халявы не отказались. По рации доложили, что им наркоманы прокололи все колеса, поэтому они взывают о помощи. Пили мы, пока солнце не залило московские улицы своими лучами. Потом был выпуск, потом опять пьянка, а через день стало отчего-то так грустно, что мы снова пошли и напились. Эх, прощай курсантская юность, здравствуй недотраханная офицерская молодость.
  
   ЧАСТЬ ВТОРАЯ. УСЛОВНО БОЕВАЯ.
  
   КОМАНДИРСКАЯ ПРОПОВЕДЬ
   - Ну и где это бесчувственное животное, погибель рода человеческого, где этот не добежавший сперматозоид, где этот не дотраханный лейтенант..?
   Ага, это меня начальник ищет. Значит, что-то нашел, или узнал что-то очень интересное, а может свершилось чудо, и он книжку умную прочитал, на ночь глядя и хочет со мною поделиться впечатлениями. Он у нас вообще, большой оригинал. Только не везет ему с тех пор, как я к нему в роту попал. Ох, не везет. За несколько месяцев перспективный офицер превратился в полковое мурло, а в моих глазах приобрел столько же любви и сочувствия, сколько испытывает человек к сосущему его кровь комару. Вообще-то, общение с ним у меня вызывает только одно желание - убил бы гниду, если бы не посадили. А ему, судя по нашим частым свиданиям, безумно нравиться со мною беседовать. Ну, должен же он к умным людям тянуться, дубина стоеросовая.
   - Ну, ну, не боись. Подойди ко мне мое извечное проклятие, трахни тебя пьяный попугай. И куда же ваша светлая, но не целованная кувалдой головушка опять влезла. Вы когда-нибудь зашьете это смердящее отверстие, которое у нормального офицера называется ртом? Чем вы там опять проверяющего оглушили? Он полчаса после общения с вами нервничал, дергался, как паралитик, загадочно улыбался и ничего понятного произнести не мог.
   "Ах, это он об этом полоумном полковнике, тоже мне нашел проблему. Я-то думал, что солдат опять сбежал из моего взвода, а это мелочи..." - подумал я про себя.
   - Лейтенант, я же тебе не один раз говорил, каким должен быть офицер, а. Так каким же?
   - Иметь вид слегка придурковатый, тупой, но решительный, прям как у своего непосредственного начальника, то есть - у вас! - четко отрапортовал я ему.
   - Правильно, правильно. Вот видишь все ты... Это у кого вид придурковатый?
   "Ага, переклинило. Вроде бы дохлый, чахлый и короткий, а доходит, как до жирафа. Видно услышанное влетает ему в ухо и бежит прямо в задницу, а там, ужалив его, побежало обратно по позвоночнику в голову. Потом, набрав скорость, сорвалось с последнего нерва и полетело прямиком в лобную кость, нигде не задерживаясь и ни за что е цепляясь. Задерживаться негде - пустота, вакуум".
   - Это кто, я тебя спрашиваю, идиот доморощенный, папа твой китайский павиан, унитаз ты загаженный бойцами, у кого это вид тупой и решительный... У меня что ли?
   Я долго пытался сообразить, как уладить развязавшийся локальный конфликт. Это же чудо противопехотное не понимает юмора и шуток. Он, наверное, только родился и тут же получил отпечаток армейского сапога. Теперь с ним и ходит. Как-то по-пьяне он с гордостью говорил, что когда его праотцы осваивали целину, роды у его матери принимал пивший с его батяней в это время местный чабан. И еще добавлял, вот, мол, наши парни, все могут, не то, что недотепы америкосы. Наш человек, говорил мой командир, универсальнее любого самого универсального ихнего солдата, а тем более чабан. Эх ты, жертва успехов соцсоревнования. И решил я, будь что будет. Хуже все равно не будет и сказал я этому упырю пенсионного возраста:
   - Вы меня не правильно поняли. Я имел в виду ваше самопожертвование ради службы. Ведь если вы посмотрите в зеркало на себя, то поймете, что выражение вашего лица заставить трепетать всех врагов нашего государства.
   Но мой "пятнадцатилетний" капитан от сохи этого уже не слышал. Он вошел в штопор и теперь кувыркался, охал и ахал, извивался, заваливался на бок, бился грудью о стол и облизывал языком замызганное стекло на столе.
   - Я щас тебе.., Я щас тебе, что имею, то и ввиду.., Жопу, жопу на британский флаг, к е.. матери... Ах ты.., ах ты.., хрен капустный, - он ронял пену. Она у него обильно вылетала из открытого рта и фонтанировала во все стороны. Начальник стал входить в последнюю стадию своей психической атаки против меня и так распалился, что в запале стал срывать с себя погоны и жевать звезды.
   В этот момент я понял, что пора спасать грозу врагов российских и сохранить этот экземпляр времен советского палеолита для потомков. Отошел чуть-чуть назад и стал рукой шарить по журнальному столику. Мне под руку попалась железная кружка с какой-то жидкостью и я, не раздумывая, плеснул ее на раскаленного начальника, дабы спасти его для семьи и начальства. Когда прохладная жидкость коснулась его лица цвета заката, он на миг остолбенел. Лизнул губы, пожевал, почмокал и снова завопил, как раненый бугай. Я стоял и думал: "И откуда в этом тщедушном тельце берется столь оглушительный и противный вой раненой белуги. Наверное, через задницу воздух прёт. Чего же он так орет, будто его в пятьдесят лет девственности лишают?"
   Ответ на свой вопрос я получил через несколько секунд. Этот целинский гамадрил заткнулся, а потом выдал.
   - Пиши объяснительную, почему начальника облил помоями, и вообще, как эта кружка здесь очутилась.
   Что я мог сказать, только "Есть!" Как потом оказалось, это солдаты решили старшине сюрприз сделать, а наш командир, дитя степных сурков и дроф прихватил ее, не глядя себе. Зачем?, я в подробности не вдавался.
   Потом у меня была интересная и полная отеческой любви беседа с замполитом части. Он готов был весь войти в меня и что бы я нутром прочувствовал его звезды и его положение. Жаль, этого у него не получилось. В тот момент, когда он, лязгая зубами от страсти начал приближаться ко мне, я сиганул в открытое окно. Знаете, не люблю я этих сцен, лучше подальше от них.
   Единственный человек - это командир части. Он коротко окрестил меня человеком, одновременно занимающимся сексом и выполняющего долбительные работы. Я был не против, что поделать. Я ведь только постигаю нашу военную службу, мне еще впереди лет десять точно носом рыть землю и слушать проповеди и нравоучения моих командиров.
   Итог всего этого дня кратко подвел начальник штаба:
   - Значить так, лейтенант, за то, что проверяющему попался - на выходные в наряд, за то, что капитана своего допек до белого каления - выговор, а за то, что замполита опять растревожил ... благодарность от меня лично, но негласная, понял. Вывод - ты можешь искупить свою вину честной и беззаветной службой, но... есть еще вариант - знаешь?
   "Конечно же, знаю - пузырь!", - подумал я.
   - Знаешь? - переспросил меня начальник штаба.
   - Конечно, - ответил я.
   - Так почему ты еще здесь?
   И я трусцой побежал в ближайший магазин за водкой. Она родная помогает решить все проблемы, она родная и есть жидкая разменная валюта, которая может смыть с офицера все взыскания и выплеснуть его на золотой берег военной карьеры. Слава Богу, реформы у нас ползут с такой же скоростью, как и дерьмо по желобку унитаза.
   По пути в магазин, я встретил своего начальника. Он с больничным листом летел в штаб, счастливый и цветущий. Увидев меня, ехидно сказал:
   - Я на больничном, а ты, усохшее вымя затраханной верблюдицы, будешь встречать проверку, понял. Да смотри, если где-чего, выйду, отымею, как пьяный ежик кактус, понял?
   Я все понял. Значит снова грудью идти на генеральские "дзоты". Ничего, камикадзе во мне еще не умер.
  
   НОЧНАЯ ПЕСНЬ ЛЕЙТЕНАНТА
   А спят, сволочи, спят, под теплыми одеялами, на мягких диванах и кроватях, спят под нежное посапывание полуголых своих теток, спят, а я тут стою, и никто не знает, что мне одному холодно этой ночью. Вон даже луна бесстыдно разложила свои чресла на мягкой перине одинокого облака. А мне и податься некуда. Не любит меня никто. Никому не нужен лейтенант. А во мне же страсти, агромадный объем, когда накормлен и пригрет. Вот, хотя бы эти, что живут в этом убогом бараке, и то счастливее меня. У них есть крыша над головой, собственная кровать и собственное одеяло, не говоря уже о телевизоре и других благах цивилизации. А стою тут возле общаги и со звериной тоской и завистью всматриваюсь в эти чужие, бессердечные и равнодушные к моей судьбе окна. Где же мне переночевать?
   Начальник тут давеча приказал, что бы я адрес свой оставил, на случай вызова меня по тревоге, ну я и написал, что живу на вокзале. Так он после этого, чуть слюной от злости не подавился. Во время нашей беседы он искал нужные и доходчивые слова, что бы разбудить во мне гордость к славной военной службе, но кроме мата и угроз ничего не мог найти и все время хватал ртом воздух. А что я сказал, что? Что бы мне какую-нибудь халупку дали. Я же человек, не собака, и жить мне положено по закону в служебной квартире. Ага, он как это услышал, так и выпалил, ты, мол, летеха совсем обнаглел. Может быть, тебе вообще отдельное жилье подавай. А что, я бы не отказался. Ох, даже от мыслей о собственном жилье теплее стало. Помечтать. А что толку. Все равно ведь не светит. Он еще орал, что полковники с подполковниками квартир не имеют. А я причем здесь? Может быть, они хоромы ждут, а мне и закутка теплого с горячей водой и кухней бы хватило. В общем, наказали старшие начальники оперативному дежурному за мной приглядывать. Я понял, что придется вживаться в образ бомжа. Притащил из камеры хранения свои вещички и начал стеллит в уголочке. Разослал шинель, под голову пристроил теплые штаны от комбеза. Все чин по чину. Снял туфельки, поставил рядом, накрылся теплой курткой и попросил дежурного по вокзалу милиционера разбудить меня в семь утра. На службу не хотелось опаздывать. Да попутно договорился с бабулькой, что обилечивает граждан в платном туалете, что бы она меня бесплатно пропустила. За это я обещался в полночь вымыть весь сортир. Благо это я умею делать классно. В училище этому хорошо учили. Потому как говорили, что боеготовность нашей армии зависит от чистоты сортиров и полов. В общем, тетенька согласилась. За это я был спокоен.
   Но вот милиционер... Он, когда увидел, как я начинаю укладываться, аж дар речи потерял. Стоял и тупо наблюдал за моими действиями. Потом, сглотнув слюну, нерешительно, попутно достав резинную дубину-демократизатор, подошел ко мне и спросил,
   - Что, поезд задерживается?
   Я сказал, что нет, я вообще с этого дня жить тут буду. Ой, душевный человек оказался. Правда, его сначала переклинило и он минуть пять просто молчал, а потом налился краской и как давай на меня орать, что, мол, я порядок общественный нарушаю, вспомнил всех богов поименно, кажется языческих, я вообще-то в религиоведении слаб, да с такой любовью, что мне вдруг стало не по себе. Он квадратный как шкаф, а во мне два пуда с четвертью еле наберется. "Значит, выспаться мне не дадут", - подумал я и решил, что стражу порядка скучно одному и не с кем поговорить. Я решил продолжить знакомство, а он видимо этого не хотел. Это я осознал, когда он меня схватил за шиворот и в раз вытряхнул из моей импровизированной постели. Я пытался пробудить в нем чувство жалости и человеколюбия, говорил, что мне квартиру не дают, что уже тетка в платном туалете у меня знакомая, а он коротко ответил, что... Проще говоря, что однополый секс ему противопоказан и гадить в его дежурство он никому не позволит, бесплатно. Ну а откуда у меня деньги.
   Притащил меня со всеми пожитками в какой-то склеп предварительного задержания. В склепе было тихо, ни души, правда, воняло, зато тепло. Я тут же расстелился, укрылся и решил всхрапнуть. Это даже лучше чем на мраморном полу вокзала. Да не тут то было. Этот страж порядка позвонил оперативному дежурному и сказал, что их офицер, то бишь я, ночует на вокзале. Оперативный, седой подполковник, который тоже ждет квартиру, чуть со стула не шандарахнулся. Оказывается начальник, то меня пугал. Никому ничего он не докладывал. Но мне то какая разница. Приехал этот подполковник на "УАЗике", что-то там оформляли, говорили, а потом мне, есть деньги штраф заплатить. Наивные. Я их давно проел. В общем, что-то решили и вывели меня из "склепа". Я с сожалением посмотрел за решетку. Хоть и воняло там как в сортире, а все же было тепло. А теперь, где ночевать. Привез меня оперативный в часть. Стали место искать, а его нет. Определили меня на гауптвахту до утра. Выделили целую камеру на одного. Я зашел, опять, в третий раз постелили шинель на нарах, укрылся теплой курткой и с блаженством зевнул. Была полночь. "На эту ночь я нашел себе пристанище,- мелькнуло у меня в голове. Через несколько секунд я спал как сурок. Но выспаться мне опять не дали.
   На "губе" подъем в пять утра. В это утро сам комендант приехал проверять подъем и начал всех бойцов выгонять, камеры открывать, замками лязгать. Дошла очередь и до моей. А я же не сном, не духом. Слышу, сквозь сон кто-то возмущается на чистом народном языке. Смотрю сквозь заспанные глаза штаны камуфлированные, думал солдат, ну и разозлился я на это. Схватил спросонья туфлю, и съездил ей по роже, того, кто посмел нарушить мой нежный сон. Вой крики, топот, меня подняли, и только когда я проснулся, то узрел себя в чудной компании: два бойца с автоматами тычут мне во впалый и голодный живот, перекошенное рыло начальника гауптвахты и скачущий и завывающий комендант. Он трясся, будто паралитик и держался за правый глаз, поминутно отпуская руку и грозя мне кулаком. В эти моменты я с наслаждением наблюдал шедевр своего рукотворного творчества. Под глазом коменданта спелой сливой размером с советский железный рубль светился бланш. В общем, с губы меня тоже поперли.
   Поплелся я в кабинет. Слава богу, боец, что дежурил на входе в здание управления, сжалился надо мною и впустил. Остаток ночи я провел за своим рабочим столом.
   В позе эмбриона меня застали первые лучи солнца и мой горячо любимый начальник. Он ничего не говорил, а даже не рычал как вчера, а только повизгивал и потирал заднее место. "Наверное, что-то случилось", - подумал я. И вправду.
   Олух оперативный дежурный, старый подполковник напрочь мозги и ум на службе потерявший, заикаясь доложил генералу о том, что меня забрал с вокзала, где я хотел ночевать. Тот чуть не обмочился от злости и приказал вызвать моего начальника. Как я понял по выражению глаз шефа, между ними произошла полная недетской любви беседа. Но, судя по эмоциям начальника, он оказался не в восторге и удовлетворения не испытал. Как только начинал вспоминать прошедший разговор, тут же хватался за разные части тела и места, и начинал истерично выть и кричать, что я ему службу запорол, и откуда я взялся на его голову. Откуда, откуда - Родина прислала. Я ж не сам сюда приехал. В общем, он сказал, что бы я написал рапорт на получение служебного жилья. Луч надежды мелькнул в этом мрачном царстве. Но именно мелькнул, потому что, собрав все нужные подписи и вожделенную надпись генерала "Решить вопрос в срочном порядке!", я поплелся к начальнику тыла. А у него в кабинете дверь дубовая заморенная, ручка позолоченная, класс. Только об эту то дубовую дверь и разбились все мои надежды. Он прямо сказал, что его это не волнует, что жилья нет, и не будет, а надпись на рапорте еще не чего не гарантирует,
   - И вообще, лейтенант, - так он сказал мне, - найди себе тетку с квартирой и живи с ней.
   Ага, так просто, кто же возьмет.., ну кому нужен лейтенант?.. Крикну, а в ответ тишина. Вот так.
   Нет, все-таки спят сволочи и никто не пошевелиться в этой обители тлетворного семейного счастья, и не подумает, а может там за окном стоит и мерзнет лейтенант. Нет. Всем наплевать. Конечно, они самые счастливые люди, обладатели личных кроватей, одеял и подушек. А я, наверное, опять пойду на вокзал, расстелю шинельку. Потом меня заберет милиционер, посадит в приемник. Затем приедет оперативный, одним словом все идет как надо, по кругу. Значить жизнь продолжается, и спи Родина спокойно. Если бы не я, то кто бы мобилизовывал оперативную службу и проводил внезапные проверки связи, взаимодействия, ну и прочее. Пойду, а то скоро начнет светать, а еще даже не дремал.
  
   СЧАСТЬЕ
   Два часа ночи. Темный коридор военной общаги, где вперемешку ютятся офицеры холостые и с семьями, прапора и самые развитые из солдат - контрактники. На улице идет дождь, хлюпая по лужам частыми каплями. По стене общаги бежит тонкая струйка-ручеек, а с потолка, с периодичностью в одну минуту на перевернутое ведро прапорщика Смерденко, капает тяжелая и увесистая капля. Почему Смерденко ставит на ночь перевернутое ведро, знает только он и его сосед, тоже прапор. У них своеобразное соревнование, кто кому круче досадит. Завидя еще издалека они наперегонки орут "Здорова прапор!" И если один окажется проворнее другого, то не успевший ходит пасмурнее осеннего неба. Значить к вечеру жди какой-нибудь подлости. И вот сегодня, сосед обозвал Смерденко прапором раньше, а за это, Смерденко решил наказать его.
   Он, проковыряв гвоздиком меленькую щелочку в стене, благо стена одно название - лист фанеры, и с интересом выжидал, когда сосед уснет глубоким сном. За время ожидания он многое смог увидеть и оценить. Так, например, сначала он увидел какое белье носит жена кровного врага, потом смог оценить ее грудь, а вот потом уже ничего не видел. Сосед сел и спиной закрыл дырочку. Зато Смерденко мог слышать забытые в памяти сопения и вздохи и трения. От этого оскорбления разум у бедного Смерденко помутился. Он решил устроить своему противнику жуткую месть. Как только из комнаты соседа раздался усталый храп, Смерденко схватил большое ведро, табурет и вышел в коридор. Было темно и тихо. Он стал на табурет, надорвал краешек выкрашенного в белый цвет рубероида, который покрывал потолок. Как его не красили в белый, подлый черный цвет все равно проступал. Из надреза сначала закапала водичка, а потом побежала маленькая струйка. Восхищенный Смерденко, с легкостью семнадцатилетнего юнца спрыгнул с табуретки и подставил по струйку перевернутое ведро. Оно как раз стало у стены комнаты соседа. Счастливый и довольный, Смереднко вошел к себе в комнату. Прислушался - барабанит, что надо и уснул. Ему снилась взъерошенная не выспавшаяся морда соседа, его полуголая жена, полбутылки водка в кабинете начальника и шматок копченого сала и он один его ест не торопясь и не оглядываясь по сторонам. Вот оно счастье.
  
   ГОЛОДНАЯ ИСПОВЕДЬ
   (разговор тощего и сытого на автобусной остановке)
   Боже мой, как есть то хочется. Каждой своей тонкой кишкой чувствую как, он, ненасытный мой организм, последние соки в себя всасывает. Сейчас завою, нет вот-вот сейчас-с-с, а-а-а ...Все понеслось. Третий день уже в туалет не хожу - не чем. Уй, ой, ай. Это меня организм поедать начинает. Все терпение кончается, сейчас пойду к начфину деньги просить. Вы не смотрите на меня так с удивлением гражданин. Я нормальный человек, пардрн-те - военный. А что? Походка подпрыгивающая, а это вы заметили. Так это не оттого, что я по стройке гулял без каски и мне на голову кирпич упал, нет. Да я знаю - одни после этого все жизнь удивленными ходят, другие жизнерадостными. Но ни к тем, ни к другим отношения не имею. Я военный. Что значить тоже не нормальный? А где вы нормальных видели? А в Америке. То-то смотрю у вас брюшко ниже колен, и мешает вам передвигаться. Нет, это колени, а брюшко у вас ниже щиколоток. Ага, ясно. Завидую. А у меня пред с задом соприкасаются и целуются в долгом упоительном поцелуе так крепко, что я от этой страсти сейчас согнусь в три погибели.
   Да нет же, не идиот я, а офицер. Что значит одно и тоже. Вы, говорите, работать не хочу? А сами то, неужели на трудовой ниве жирный мозоль нажили. Ах, вы ресторанных дел мастер, то есть владелец закусочных. Ну, тогда мне не о чем с вами говорить. Вы для меня в настоящей ситуации враг номер один. Все дядя отвали по-хорошему. Знаешь анекдот - голодный курсант - хуже черта. Пойми во мне много злости, меня же в училище тоже не докармливали. Поэтому я как Тайсон. Что? Что вы смеетесь. А, понял. Не пугайтесь не в смысле веса, по весу я больше бройлера напоминаю, а в том смысле, что ухо откушу на закуску.
   Ой, ой ой, опять кишки обниматься стали. Господи, ну какой идиот придумал, платит пайковые деньги, деньги на еду за месяц, не в начале, а в конце этого самого чертового месяца-А-А. Убил бы гадов. Это значит, целый месяц служи голодным, ни черта не жри, а потом от пуза наешься. Ага, шибко разбежались на шестьсот-то рублей покушать. Вон гляньте на генералов. Они долго служат и совсем опухли. Но я не хочу быть генералом, я хочу сейчас покушать сытной вкусно, что бы все было съедобным и горячим, что бы в котлете в офицерской столовке было мясо, а не хлеб. Поймите, что котлета делается из мяса и хлеба, а не из сала и опять таки хлеба. Она никогда не бывает белой, а она напротив - розовая изнутри. Аж слюнки потекли. Такая поджаристая, душистая, в панировочных сухарях, скворчащая и нежная, а главное настоящая. Сейчас слюной подавлюсь, и вы сударь будете виновны в моей смерти, как тот паровоз, что Анну Каренину убил. И вообще, что вы меня все преследуете. Да, стою, да, жду автобус. Слава богу, хоть это нашару пока еще. Что вы ко мне пристали. Сколько я не ел? Не считал. Денег?... а откуда они лейтенанта. Знаете правило трех "Х". Нет не матом, не бойтесь, не потревожу ваши пухлые коленки у самых пяток. Три "Х" - это когда лейтенант приходит служить, ему говорят вот тебя летеха - хрен выходных, хрен жилья и хрен зарплаты. За что зарплаты лишают. О-о-о, тут много ума не надо. Во-первых, я сам ее отдаю по доброте душевной чужой тете - этой счастливейшей из женщин. Она имеет свое жилье, плюс имеет троих постояльцев, кроме меня. Меня она не имеет, а подкармливает. Как посмотрит в мои землистые от голода глаза, так тут же авоську достает и кормит, кормит, кормит, всем, что в руки попадется. Недавно по ошибке мыло хозяйственное мне в рот засунула. А я ничего, смолчал. Оно на животном жиру приготовлено. Все еда. Мне ничего, плохо не станет. Во- вторых, всегда найдется хитрый командир, который продаст что-нибудь из имущества и на тебя все спишет, а ты плати. Ты же лейтенант самый богатый.
   Ладно, сейчас курну "примки" заплесневелой, что у солдат в каптерке стибрил, оно может хоть на время легче станет. Спичку дайте, пожалуйста. Ага, спасибо. Ну вот,.. кажется отошло на немного. А вы знаете, я к вам уже привык. Да, словно вы мой давний знакомый. И даже пузо ваше меня не возмущает, а на оборот веселит. Хорошо, что хоть кто-то вкусно и сытно ест. А что вы так удивленно брови вздернули ко лбу, будто они у вас там и росли. А, вы снова о заботе родины к своей армии. Ну-ну. Я тут решил в столовку сходить. Похлебал варева армейского, так потом неделю с горшка не слазил. Думал и желудок вылезет у меня наружу. Что там готовят? А, ну это отдельная кухня - армейская. Супчик жиденький, весь какой-то пустой, а сверху рыжие островки пережаренного комбижира плавают и смердят. Ой, даже вспоминать тошно. Полчаса за картофелиной гонялся, а как вылови ее, так и есть страшно стало. Вы бывали когда-нибудь в армейской столовой? Нет. Вам повезло. Тут на днях ко мне один знакомы, приехал, так думал, что попал на завод химического оружия. А это бигус варили. Бигус- это когда тушат вместе квашеную капусту и престарелое сало и выдают все это за еду. По правде сказать, и в правду химическое оружие. Ежели враг это варево съест и, если не погибнет, то выведен из строя будет надолго.
   Почему так плохо кормят? Ну, вы наивный. Что же тут не понятного. Денег на оружие нет? Нет. Так теперь личный состав должен внушать страх врагу своим внешним видом. Мы же, как выйдем воевать, так нас ни одна зараза не остановит, хоть химическая, хоть ядерная. Мы же за их едьбу линию фронта пролетим в один миг и разнесем все в пух и в перья, что бы только кухню их захватить. А вы думали. Тут тонкая политика. Можно сказать государственная тайна.
   Нет, не отпустило, опять начинается. Да дядя, вот так и служим. Вы это, от ветра меня-то прикройте. А то не ровен час, полечу и не поймаете. Что? Вы приглашаете меня к себе в ресторан? Бесплатно? Ну, вы по настоящему святой человек. И там будет накрыт стол? И я буду есть все что захочу? Нет, честно, без обмана? Я согласен. Ну, хоть один денек еще проживу. Господи, ну кто же придумал оценивать мое питание в шестьсот рублей, да еще и платить его мне в конце месяца. Хорошо, что в мире есть еще добрые люди. Значить по-прежнему "Народ и армия - едины". Приятного аппетита.
  
   ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ
   Немолодой и ужасно застроенный жизнью, придавленный погонами и законсервированный водкой на сто пятьдесят лет вперед майор Попрыгун внимательно изучал художественное творение своего подчиненного, пойманного вчера вечером подшофе. Виновный солдат с кислой миной и головною болью молча мучался, стоя посредине канцелярии своего начальника.
   "Я, рядовой Скоростин, прогуливаясь в свободное время после ужина по территории гарнизона, случайно в кустах у забора, обнаружил стакан со светлой и прозрачной жидкостью. Было очень жарко и мне ужасно захотелось пить. Я не раздумывая его осушил и только потом понял, что это была водка".
   - Дорогой ты наш товарищ, что же ты наделал, или забыл, что стало с героем любимой детской сказки про Аленушку и братца Иванушку? Иванушка вот не послушал Аленушку и хлебнул какой-то гадости из копытца, а... Если же ты не перестанешь искать стаканы у заборов, тебя тоже приедет выручать добрый молодец в белом халате. И вольет в тебя живую воду "марганцовочку", и будешь ты блеять над унитазом, постепенно превращаясь из козленка в человека. Впрочем, человека из тебя сделать будет непросто. Ну, я-то знаю, что труд даже из обезьяны делает существо разумное. Одеть ОЗКа и с пролетарской ненавистью чистить дучки в туалете. Я думаю, среди дерьма ты поймешь сущность возрождения тебя как индивида, полезного обществу. Шагом марш,- сказал майор и хлопнул своею дланью по крышке обшарпанного стола.
  
   ФИЛОСОФЫ
   Интересно, что бы каждый из нас сделал, увидев на улице одиноко стоящую, запечатанную полную бутылку "Водки"? Конечно, вы скажите, что такого в жизни не может быть. Что бы водка, вот так просто стояла?.. нет - это фантастика. А вот представьте себе, бывает. Не верите, спросите любого солдата "срочника", и он вам все это подтвердит. Оказывается, воинские части расположились прямо таки на полях чудес, где спиртное растет тут же из земли. Конечно, разве же за солдатами поспеешь. Пока будешь тереть глаза, и думать, не мираж ли это, расторопная рука лихого бойца быстренько умыкнет тару с огненной водой.
   Ночная темень наступала повсюду. Короткий зимний вечер погас, как свеча от резкого дуновения ветра. Бледно светили на столбах фонари, редкие прохожие, пряча носы и уши в воротники и шарфы, торопливо скользили по гололеду. Одним словом тоска беспросветная.
   В один из таких скучных зимних дней заступил Сергей 0Георгинов дежурным по КПП комендатуры. Служба очень ответственная и тяжелая, требующая полного самоотречения. А как же иначе. Он заступил начальником проема, сквозь который просачивался удивительный и хмельной запах гражданской жизни. Холодно, бр-р-р-р, надо бы согреться. Серега был сыном народа, он вышел из него и в него же уйдет после службы в армии, поэтому доверял только народным средствам, тяпнуть для сугрева стопку другую.
   Лишь только ночь сгустила чернила, он смело шагнул за ворота КПП в ближайший магазин за философским напитком - "Портвейном 777". Надо сказать, напиток практичный, пьется легко и закуски не надо. В общем, пойло еще то. Им хорошо тараканов травить, а уж пить эту гадость, нужно по истине быть философом или аскетом, что бы пройти истязания, которые остаются после его употребления. Но желудки солдатские и не такую пищу переваривают, поэтому особых опасений за свое здоровье у Сергея не было. С двумя пузырями плодово-ягодной бормотухи он вернулся и позвонил, обремененному философскими мучениями о смысле жизни, сотоварищу Хамоеву. Тот, как юный пионер, тут же явился. Сели, достали, открыли и, уподобившись древним грекам, воздали честь славному богу Бахусу, то бишь сделали по первому глотку и повели серьезный разговор, пытаясь найти истину в вине своим "гамлетовским страданиям".
   - Да, б...,...- сказал Серега.
   - И не говори, б...- подтвердил его умозаключение собутыльник.
   - А е.. те не хотите, - спросил незаметно подошедший к ним офицер, и без лишних слов и эмоций он лишил "мыслителей" "философского зелья".
  
   ПОГУЛЯЛИ.
   Бланш под глазом у ефрейтора Судякова выглядел смачно. Фиолетово-зеленый, попадая под лучи солнца, он переливался всеми цветами радуги и сиял, словно рождественская звезда. Это все что осталось ефрейтору на память, о той посиделки в кочегарке комендатуры в последнюю субботу уходящего года.
   Год уходил, унося с собой и хорошее, и плохое. Еще несколько дней и стрелки часов отзвонят его последние секунды. Что бы проводить уходящий год за ранее, в кочегарке собрались те, кому это событие было особо дорого. Вот собрались значить, эти добры молодцы, вытащили из заначки ранее купленную водку, расположились и начали праздновать. Все цивильно, культурно, даже пиво прикупили.
   Начали. Водочка и пивко лились веселыми струйками в посуду, что бы через несколько секунд исчезнуть в пастях обремененных службой лихих защитников нашей необъятной родины. Все шло чинно, благородно. Бутылки пустели, головы хмелели, рефлексы нарушались и ноги подкашивались. Опорожнив всю тару, и дожав последний капли, они на последок заглянули в бутылки, не осталось ли там еще чего, и с сожаление покинули ночной клуб "Кочегарка и К".
   Спать не хотелось. Друзья неторопливо завели разговор на общие темы о жизни и службе, о дембеле и доме. Естественно, после обсуждения столь проблемных тем, нужно было перед сном успокоить нервы. Рядовой Эмонькин вместе с ефрейтором Птицыным потянулись на перекур в курилку. Они вышли на улицу, вдохнули свежего морозного воздуха, своим туманным взором окинули прожженное звездами небо и, выразив свое восхищение на языке понятном даже иностранцу, выкинули окурки. Ну, вот и все, теперь можно было с чувством выполненного долга отдаться в лапы Морфею. Да не тут-то было. Ефрейтору Судякову хмель очень сильно ударил по мозгам и просветлил память. Да так хорошо, что всплыли все старые обиды. Он и вспомнил, что собутыльник Птицын, свистнул у него однажды деньги и вещи. Детали этого дела требовали кардинального уточнения из первых уст.
   - Колись гнида, как ты у меня бабки спер?
   - Ты че гонишь!?
   - Я тебе повторяю, где мои бабосы, сука ты триперная?
   - Да пошел ты... - в этот миг огромадный кулак рядового поразил всевидящее око ефрейтора.
   По утру приехал фельдшер.
   -Чем это у тебя так воняет, будто учение по химзащите проводили? - спросил он у дежурного. - А это что,.. а ну иди ко мне голубь мой ясный, дай я поближе на этот рукотворный шедевр посмотрю,- подозвал он к себе ефрейтора.
   - Э-э-э, ефрейтор, да никак ты тут химзащитой занимался. Интересно, какую отраву вы вчера глотали. Позови-ка всех, кто принимал участие в химической атаке. Пора вам друзья мои на губе отдохнуть.
   Новый год приятели встретили в рабочей и трезвой обстановке - с ломами на улице, долбя лед на плацу.
  
   ОСТРОВ
   Нет ничего хуже и скучнее, как третьи сутки стоять на якоре в погруженном в штиль открытом море. За два дня офицеры успели перевыполнить план по развлечениям. Они полностью опустошили весь запас спиртосодержащейся жидкости на борту военного корабля, поломали все удочки, оморячили толстого корабельного кота, несколько раз проверили боевую готовность экипажа, пришили простынь к трусам замполита, а потом объявили боевую тревогу, провели соревнования по плевкам в длину и победно завершили партизанскую войну против трюмных корабельных крыс. И вот к вечеру третьего дня, утомленные штилем и опустошенные развлечениями и огненной водой, офицеры собрались в кают-компании, чтобы тихо и спокойно попить чайку. Ну и какое чаепитие без интересных историй.
   - Вы, молодые, службы не знаете, - наливая себе в стакан чая, обратился ко мне седой флаг-артиллерист капитан 2 ранга. - Вот нам довелось многое испытать.
   - Расскажите, - попросил я.
   - Тебе, как сухопутному сапогу, но сдавшему на самостоятельную вахту, так и быть, расскажу.
   ***
   Училище я закончил в начале девяностых, самое скверное время. Политики делили землю и власть, а мы, флотские лейтенанты не могли понять, нужны мы родине или нет. Прибыл я на Балтику. Представился, как и положено. Мне сказали, что на кораблях полный комплект офицеров, но есть классная служба. Далеко в море, на тихом и уютном острове стоит технический пункт наблюдения. Служба не обременительная. В подчинении десять матросов со среднеспециальным образованием. В самоходы там ходить некуда, так, что с дисциплиной полый порядок. Послужишь там, а потом и на корабле должность освободиться. Я согласился. Лучше быть подальше от этих сухопутных дрязг.
   Устало чихая замученный службой и морем ржавый катер доставил меня на остров. Серые поросшие мхом камни облизывали соленные морские волны, редкие, но высокие сосны возвышались над этим оторванным от действительности куском суши. Я принял командование над постом технического наблюдения и десятком матросских душ. Поначалу все складывалось хорошо. Мы успешно перезимовали и ждали, когда же к нам придет долгожданный катер с большой земли и привезет продукты и почту. День ждем, другой, неделю, нет катера. Я начал беспокоиться. А тут еще и связь пропала. Ну, думаю, хана пришла нам. Что-то видать в мире случилось.
   А случилось вот что. Одно прибалтийское государство предъявило права на этот остров. Щедрые российские политики не стали упираться и подарили этот потерянный среди седых туманов кусок бесполезной суши, естественно впопыхах позабыв, что на нем остались одиннадцать морских душ, верных военной присяги и голодных до естественных человеческих надобностей.
   Каждый день мы жгли на берегу костры и пытались связаться с большой землей. Тщетно. Связь умерла, а наши костры прибалтийцы принимали за огни своих рыбаков. Наши воеводы тоже думали, что на острове отдыхают прибалтийские рыбаки и не шибко волновались. До волнения тут из-за какого-то острова, когда надо весь флот выводить на новые базы. А главное, успеть освоить по своим карманам казенные миллионы.
   Прошел июнь, за ним пробежал июль. Уже заканчивался август, когда радостный связист ворвался ко мне в каюту и доложил, что ожила связь. Я бегом к рации. Докладываю:
   - Лейтенант такой-то, мы тут без еды и топлива на таком-то острове. Почему о нас забыли.
   А в ответ, на ломаном русском языке:
   - Я вас плёхо поимайт, ви перестаньте шутить, а то ми вас бистро накажем.
   Ну, тут уж я не выдержал и ору в трубку:
   - Слышишь, ты морда лабуская. Я год без водки и без бабы, я сейчас вплавь доберусь до брега и искусаю тебя как бешенный Трезор бескозырку. Ты всем своим нутром прочувствуешь, как умеет любить истосковавшаяся по женской ласке свирепая морская натура.
   Я еще долго в зале говорил что-то угрожающее в трубку, но сигнал снова пропал. В сердцах швырнув трубку на стол, я приказал построиться всему личному составу.
   - Значить так, мои просоленные и забытые родиной братья. Адмиралы, якорь им в задницу по самые гланды, забыли о нас. Поэтому, спасение утопающих, дело рук самих утопающих, приказываю. Всем взять в руки топоры и пилы и будем строить плот и нахрен с этого острова.
   Весь следующий день мы пилили вековые сосны и строили большой и крепкий плот. К вечеру спасительное плавсредство было готово. Торжественно мы спустили его на воду и, погрузив на него свои нехитрые пожитки, отправились в рискованное плавание. Меняя друг друга на веслах, быстро, насколько это возможно шли к заветной цели, а именно к новой базе нашего гвардейского флота.
   Ровно через сутки наш героический плот причалил к стенке в гавани. Просоленный и мокрый я пошел в штаб флота, доложить о том, что мы прибыли в расположение флота.
   - Ба, Володька, - обрадовался мне дежурный по штабу, мой однокашник по училищу, Колька. - Надо же, живой, только почему мокрый?
   - А ты догадайся с трех раз? - огрызнулся я. - Где эти звездные суки командиры, что забыли нас на острове?
   - Так ты там все это время был. А мы думали, принял наш Володимир лабускую присягу и служит независимой прибалтийской республике.
   - Заткнись, Колька, а то по сопатке врежу, - пригрозил я ему.
   Видя, что я не в том настроении, чтобы шутить, Колька сказал, что командование давно поменялось и крайних искать дело не благодарное и пустое.
   - А где эта плесень килевая, начальник управления кадров, что сослал меня на остров? - спросил я.
   - Далеко и высоко, он теперь думает за нас за всех в Государственной Думе, - ответил Колька.
   - Вот гад, - нервно сказал я.
   Делать было нечего, злой и мокрый я отправился в ближайший кабак. Напился водки и отправился на свой плот. По пути встретил нашего коменданта и начистил ему рожу. Потом под горячую руку попался замполит бригады, и напоследок я надавал пинков нашему тыловику, воровавшему с какого-то корабля соляру.
   Утром с больною головой я приплелся в штаб. Командир меня не принял, а через вестового выдал мне предписание на Северный флот. Я поймал сменившегося с дежурства Кольку. Мыс ним целый день куролесили в городе. Вечером я снова надавал по роже коменданту, поправил бланш на лице замполиту и отпинал тыловика. Усталость и хмель свалили меня уже на палубе корабля, который уходил на Северный флот и должен был увозить меня в край, где лето бывает таким же скорым, как любовь моряка. Проснулся я ближе к обеду и взглянул в иллюминатор. В это время корабль как раз проплывал мимо печального острова моей лейтенантской романтики. Я смачно ругнулся и вызвал вестового.
   ***
   Вот так начиналась моя ратая служба, лейтенант, - допивая остывший чай, закончил свой рассказ седой капитан 2 ранга.
  
   МИНА
   Командир части нервно постукивал по крышке широкого, как аэродром рабочего стола, вытирал со лба пот и нервно ерзал в кресле. Он чувствовал на себе взгляд десяти пары преданных глаз своих заместителей и начальников служб. Шариковые ручки в их покрасневших от напряжения пальцах готовы были сразу выстрелить тугими струями чернил, оставляя на страницах рабочих тетрадей гениальные мысли командира.
   - Значит так, мне по секрету свояк из органов сказал, что эфэсбэшники готовят нам неприятную засаду, а именно, во исполнение приказа командующего округом о противодействии терроризму, назначены локальные учения. А именно, диверсанты должны заложить у нас мину, где-то в помещении. Случиться это на этой неделе, думаю, что в пятницу, когда наши доблестные военнослужащие движимые двумя инстинктами: поглощения и размножения, нахрен теряют бдительность. Поэтому, уважаемые товарищи, пока я вас так называю, поэтому организуйте жесткий пропускной режим на территорию части и так заинструктируйте своих подчиненных, чтобы они любовь к жизни потеряли на неделю, а помнили только о бдительности, - хлопнув жирной ладонью по крышке стола, закончил совещание командир.
   И началось в части светопреставление. Каждое утро мы прибывали а службу к семи часам утра. Скучали на бестолковых совещаниях, мучились на инструктажах, насиловали себя на различных тренировках. Одним словом нас так застроили наши командиры, что мы потеряли не любовь к жизни, а наоборот, уважение к своей службе. Первым не выдержал командир инженерно-саперной роты. В среду он так натренировался на разминировании муляжей мин, что к обеду ходил, держась за стены казармы. Таким его увидел начальник штаба.
   - Ты, что сука противопехотная, не мог неделю потерпеть? - бесновался в канцелярии инженерно-саперной роты начальник штаба.
   - А пошел ты, - промычал шатающийся минер. - Хочешь, я сейчас вас всех, пух, того, пух.., - закончить фразу у него не хватило сил и он, махнув рукой, уснул за столом.
   После этого случая, всех офицеров перевели на казарменное положение. Это была настоящая катастрофа. Целый день офицеры с тоскою смотрели на вольный мир за воротами части. Веса была в самом разгаре: цвели каштаны, открылись летние кафешки, вечером на бульварах играла музыка, весело и завлекательно смеялись молодые незамужние девушки. Там буйно цвела жизнь, а у нас в части серела самая тоскливая осень.
   К вечеру господа офицеры собрались в рассаднике военной культуры, клубе части. Пытались было тайными тропами вывести посланцев за водкой, однако зверь-комендант расставил посты везде и через каждые полчаса проверял часовых на самых опасных направлениях, проделанных в заборе. Господа офицеры скучали. Кто-то тупо разбитым кием пытался сыграть в русскую пирамиду на убитом бильярдом столе, кто-то спал в кресле, кто-то играл в карты, кто-то просто тупо слонялся по клубу. Может быть, все и прошло бы так скучно и тихо, если бы к вечеру вдруг не проснулся командир инженерно-саперной роты.
   Продрав очи, этот приглаженный взрывною волной капитан третьего срока, перехаживал в звании третий срок, ощутил потребность в новой спиртовой дозе. Слегка шатаясь, он вышел из канцелярии.
   - Дежурный, мать твою, где старшина, - прохрипел он, вызывая дежурного по роте.
   - В кладовке, - браво ответил подбежавший сержант.
   - Ко мне его.
   Через десять минут в канцелярию вкатилось то, что именовалось старшиной роты.
   - Слышишь, старшина, принеси литр спирта из загашника, - попросил его капитан.
   - Так нету в загашнике, товарищ капитан.
   - Ну, найди где-нибудь.
   - Нету нигде.
   - Слышишь, ты, шар бильярдный, не издевайся над моей измученной солдатскими портянками и замполитской проповедью плотью. Ты вчера, куда канистру спирта снес, а?
   - Я ничего никуда не носил.
   - Значить не носил. Что ж. Сейчас ко мне придет зампотех, и я ему об этом расскажу. Я думаю, что от этой новости он придет в неописуемый восторг и ты, колобок недоделанный, в полной мере испытаешь те ощущения, которые испытывали наложницы в султановом гареме, когда туда врывалась голодная сотня запорожских казаков. Неси спирт.
   Этот довод оказался достаточно убедительным и старшина решил, что лучше он пожертвует канистру спирта, чем пройдет испытание на прочность, общаясь с самым безбашеным офицером части - зампотехом. Через полчаса командир инженерно-саперной роты наливал в замызганный граненый стакан чистую, как слеза ребенка, огненную воду. Вмазал, ожил. Осмотрелся и вдруг заскучал в одиночестве.
   - Дежурный, а кто-то из офицеров остался в части?- спросил он дежурного по роте.
   - Так всех перевели на казарменное положение. Они в клубе скучают.
   - Вот это подарок! - хлопнул ладошками от радостной вести капитан.
   Взяв канистру, он пошел в клуб. Его появление встретили бурей восторга. Господа офицеры словно проснулись от вековой спячки и началось. Гуляли так, как будто завтра на войну. После выпитого сломали бильярдный стол, умудрились раздавить все бильярдные шары, выдрали все клавиши на рояле, порвали струны на гитарах. В полночь нашли коменданта и набили ему морду, закончили веселый вечер в санчасти с дежурившими там медсестрами. Самые отчаянные совершили несколько успешных вылазок в город за водкой. Под утро взяли пустую коробку, написали на ней большими буквами МИНА, положили под двери замполиту и сломали кран в туалете.
   Утром командир рычал, как раненый тигр. Он швырял книги, бумаги, стулья и готов был разнести в щепки рабочий кабинет. Крайним в этом безобразии он определил замполита, дескать, не смогло политико-воспитательное создание убить в офицерах чувство круговой поруки и гусарской романтики. А когда он узнал, что пьяная офицерская орава подшутила над его бдительностью, глумливо подложив коробку с надписью МИНА под двери замполита, чуть не лишился рассудка. Выдрали всю дежурную смену, которая стояла в наряде по штабу. После этого командир вызвал коменданта и начальника службы войск.
   - Значить так, командира инженерно-саперной роты посадить на гауптвахту, пусть проспится и починить в туалете кран.
   - Товарищ, командир, с починкой крана проблема. Сантехник в понедельник зарплату получил...
   - И что?
   - Пока не пропьет ее не выйдет на работу, - доложил комендант.
   - Вот гад. Кто ему деньги дал?
   - Так положено.
   - Уволить, нахрен. А сантехника из города вызвать. И смотрите мне, сегодня последний день испытаний. Смотреть в оба, чтобы не одна сволочь не проникла на территорию.
   С утра на КПП, чтобы контролировать пропускной режим явился сам начальник службы войск. Два часа наряд по КПП, слово ищейки досконально проверял документы у посетителей, обыскивал их с ног до головы, но никаких диверсантов не обнаруживал. Ближе к обеду начальник службы войск утомился от созерцания этой жандармской картины, стал позевывать, когда в проеме дверей нарисовалась фигура молодого человека с чемоданчиком в руке.
   - Смирнов, кто это, - спросил он у дневального.
   - Говорит, что сантехник.
   - Пропусти, пусть кран почиет.
   Прошел обед. Военная жизнь, взявшая с утра резвый разбег, постепенно уставала и затихала. В 16.00 начальник службы войск, устало потирая затекшую шею, отправился рапортовать командиру о том, что все хорошо и благодаря его бдительности ни одна сволочь не проникла на территорию части. Он вошел в здание штаба части и уже начал подниматься по лестнице, как вдруг зачем-то посмотрел вниз и пришел в ужас. Под лестницей нагло лежал муляж мины. Перескакивая через две ступеньки, он слово гепард, допрыгал до кабинета начальника штаба.
   - Михалыч, Михалыч, - плача заскулил начальник службы войск, - пропали Михалыч.
   - Что случилось.
   - Там под лестницей.., там под лестницей пипец наш лежит.., - проплакал майор.
   - Пойдем, посмотрим, - решительно сказал начальник штаба.
   Прихватив по пути коменданта, они втроем спустились по лестнице. Увидев муляж мины, долго терли подбородки.
   - Ну и что будем делать? - тихо спросил начальник штаба.
   - Кто-то из своих подставил, - сказал комендант.
   - Наверное, это работа командира инженерно-саперной роты. Опять нажрался спирту и веселиться, - взвыл начальник службы войск.
   - Исключено, - сказал комендант. - Он уже пять часов, как спит на губе.
   - Неважно кто подбросил, важно, что делать будем - резюмировал начальник штаба.
   - На мусорку ее выкинем, а когда спросят, мол, где мина, скажем, не было ничего, - предложил начальник службы войск.
   - Правильно, - одобрил начальник штаба. - Значит сейчас, тихо и без шума вместе с комендантом вынесете ее и выбросите на мусорку.
   Так и сделали. Вечером командир собрал экстренное совещание, и начальник службы войск ему бодро доложил, что день прошел без происшествий. Облегчено вздохнув, командир снял режим осажденного города и распустил всех по домам. Ну, а в понедельник личный состав воинской части воочию увидел и услышал, как рушатся мечты и ломаются планы. Дело в том, что в субботу после обеда командира к себе вызвал начальник местного УФСБ и показал ему интересные фотографии: муляж мины под лестницей, двери его кабинета и кабинета начальника штаба и бессовестно дремлющего на КПП начальника службы войск. И еще попросил, чтобы его рьяные заместители нашли муляж мины и вернули в целости и сохранности. Понято, что говорил командир всем причастным к операции по непроникновению диверсантов в полк. Больше всего досталось начальнику службы войск. Еще командир хотел, очень хотел пощупать коменданта, но его нигде не могли найти, как в воду канул. Ближе к вечеру, чтобы успокоить нервы он зашел в казарму инженерно-саперной роты. В канцелярии роты, как ни в чем не бывало, полоскал горло спиртом командир роты. Командир части уселся за стол, налил себе стакан, выпил, закурил и спросил и сапера:
   - А ты что здесь делаешь?
   - Спирт пью.
   - Ты же должен быть на губе.
   - Освободился утром.
   - А кто там вместо тебя в камере?
   - Комендант.
   - Как?
   - Я спал, никого не трогал, когда это чудо вползло в мою камеру и начал надо мною издеваться. Я не вытерпел, дал ему в глаз, потом скрутил и связал его же собственным ремнем. Чтобы он не орал, засунул ему в рот носок, забрал ключи и закрыл его в камере.
   - Там ему и место, - сказал командир части. - Спирт еще есть?
   - Есть.
   - Наливай и давай споем.
   Закончилась вся эта эпопея только к полуночи. Надравшись спирта, командир части определил дежурным по КПП на всю неделю начальника службы войск, замполита заставил выучить устав гарнизонной и караульной службы, коменданту впаял строгий выговор, а командиру инженерно-саперной роты подписал рапорт на майорское звание.
  
   В ЗАСАДЕ
   Нет, что не говорите, а военная служба веселая и забавная штука. Проживи хоть сто лет на гражданке, а не испытаешь на себе и десятой доли тех положительных эмоций, какие можешь получить за день военной службы. Вот, например, в один из осенних месяцев к нам в пограничное управление прибыли высокие гости оттуда, сверху из главка. Заинтсруктированые до боли в мозжечке офицеры и прапорщики, слово виноватые в том, что приехала проверка, из кожи вон лезли, чтобы не подвести нашего генерала. Не остался в стороне от всеобщего кабального порыва и наш торкнутый редактор газеты. Чтобы избежать лишних проверок в редакции, он приказал закрыть на замок помещение, где версталась газета и всю эту техническую бабскую ораву втиснул ко мне в кабинет. Моего терпения хватило буквально до обеда. Измученные проблемами современного бытия, переспелые замужние тетеньки прожужжали мне все уши о всеобщей несправедливости, тухлых продуктах и поддельных прокладках и памперсах. Я думал, что сума сойду от их откровенных проблемных разговоров. Слава богу, в кабинет пришел фотокорреспондент и он живо поддержал жизненно важный разговор с тетками.
   Видя, что моя персона больше не интересует слабый пол, я решил сделать со службы ноги. Да не тут-то было. Когда я надевал на плечи куртку, в кабинет вошел начальник боевой подготовки.
   - Так, капитан, сейчас получаешь пистолет и занимаешь место возле окна в импровизированной засаде. Проверяющий инспектирует нас на готовность отразить внезапное нападение на здание пограничного управления.
   Я снял куртку и покорно поплелся получать свой ПМ. Через десять минут, сжимая в руке холодную рукоятку пистолета, я вошел в кабинет и стал у окна.
   - Андрей, - удивленно спросила меня наш корректор Людмила Викторовна, - что ты делаешь?
   - Приказано занять оборону.
   - Хватит нас разыгрывать, какую еще оборону? Мы, что, по-твоему, идиоты, - возмутилась другая женщина, наборщик Лариса Петровна.
   Я, пожав плечами, ответил:
   - Через минуту увидите кто идиот. Наберитесь терпения.
   И точно, через минуту дверь в кабинет отворилась и в него, сияя столичным лоском, вплыл житель пограничного олимпа, одетый с иголочки пухленький полковник.
   - Ну, вот и славно, молодец капитан, по всем правилам занял оборону, не то, что твой редактор. Он решил быть оригинальным, перевернул стол и залег за ним. Ну, мы же, проверяющие, не идиоты, все понимаем, зачем же над нами издеваться. А ты молодец. Приято, очень приятно видеть, что вы, так скажем в большей степени представитель мирной профессии, не забываете и о военной составляющей.
   Поставив плюсик напротив моей фамилии, проверяющий исчез за дверью моего кабинета.
   - Ну и кто идиот? - многозначительно спросил я сидевших в кабинете женщин.
   Ответа я не дождался. Накинув на плечи куртку, вышел из кабинета. Сдал пистолет и поехал по своим делам. Вот такая, блин, была засада.
  
   ТРИ ПАТРОНА
   Посмотреть бы в глаза тому генералу, который решил, что офицеру хватит три патрона в магазине пистолета, чтобы уничтожить вражескую банду. И как понимать все это? Иначе, как издевательством над славным офицерским обществом это назвать нельзя. Получается, что вражеская банда должна замереть и не шевелиться, как мишени в тире и ждать, когда лихой российский офицер, тщательно прицелившись, замочит ее из трех патронов. Я несколько раз побывал совершить этот героический поступок в тире нашей воинской части, но поняв всю тщетность своих потуг, махнул рукой и решил, что бестолку лупить по мишени, а на поле боя я как-нибудь, ели надо, сумею застрелиться и с трех патронов. Правда наш начальник огневой подготовки, прожженный Афганом и Чечнею думал иначе. Почему то он решил, что непременно я должен стать той грозой силой нашей воинской части, которая на зачетных стрельбах перед высокой комиссией не только поразит ее высокими результатами, но еще и запугает всех террористов на свете. Когда они узнают, что в сибирской глуши служит такой ковбой в капитанских погонах, сразу бросят оружие и в испуге разбегутся по своим хатам.
   Два года он мучил меня в тире. Но ничего путного из этого не вышло. В мишень попадала всего одна пуля, зато в десятку. Поняв всю тщетность наших усилий, мы раздавили пузырь водки и договорились, что я как стрелок далеко не Робин Гуд, но зато в местной окружной газете я буду прославлять меткость других его воспитанников. На этом и порешили. Закрепили это соломоново решение вместе с начальником боевой подготовки, вспрыснув литром водки на троих.
   Все шло хорошо, одни метко стреляли, я метким газетным словом поражал высокопоставленные мишени, которые отложив очередной номер нашей окопной правды, нукали и говорили, что в нашей части с боевой подготовкой все хорошо. Пока не случилось страшное. Начальника огневой подготовки вдруг решили уволить на пенсию, а мою творческую должность пустить под нож сокращения. Приятого в этом, скажу я вам мало, когда до первой несгораемой выслуги в десять лет, после которых тебе по оргштатам без квартиры вытурить уже не могут, оставалось всего три месяца. Получается, что девять лет и девять месяцев коту под хвост и президенту плюс в бюджет. А мне что, кроме геморроя, простатита и нервоза, хрен завернутый в газетную бумагу? Ну, уж нет, на это я был категорически не согласен. Стал днями и ночами думать, как обдурить государство и вымучить долгожданные десять лет. Сначала ушел в отпуск на тридцать пять суток. Потом, через три дня после отпуска: пятницы, субботы и воскресенья; улегся в госпиталь на двадцать один день. К концу лечения, где-то на девятнадцатый день у меня обнаружился гайморит. Я еще провалялся две недели на больничной койке. Вышел и сразу попал в лапы начальнику отдела кадров. Ну, думаю, труба мне, не выдержу еще две недели виляния по шхерам, чтобы не попасть на беседу об увольнении. А без подписных мною бумаг, уволить меня не могли. Но я ошибся. Весть оказалась спасительной. Какой-то полковник, найдя меня в анналах сибирского гарнизона, решил, что мне можно доверить службу в Москве и подготовил все бумаги омоем переводе в столицу. Вот с этого момента началась моя кайфовая ни к чему необязующая жизнь. Это такое счастье - ждать перевода. Я жил, как во сне. Но нашелся, же один деятель, который испортил мне счастье. Им оказался новый начальник огневой подготовки. Умудренный опытом подполковник получил от родины коленкой под зад и стремительней укушенной лани вылетел на пенсию, а на его место пришел изнасилованный должностью ротного командира майор-неврастеник.
   Не помню, какой военный дух занес меня с утра в часть, но тут, же на КПП я был пойман начальником огневой подготовки. Он, как увидел меня, так аж от радости запрыгал. Схватил меня в охапку и засунул в кузов военного грузовика. Я кричал ему, что у меня уже билет на поезд куплен и, что я ужен в Москве, как воздух, но он не слушал мои убедительные доводы. Сказал, что проверка приехала, а все офицеры, как только о ней заслышали, разбежались по командировкам. Сегодня стрельбы и у него каждый офицер на счету. В общем, поехал я стрелять.
   Стою в тире, верчу в руках пистолет, пытаюсь вспомнить все манипуляции с этим оружием возмездия. Дали три патрона. Я их честно загнал в обойму и жду. Слышу команду огонь и начинаю выцеливать. Вот поймал на мушку мишень, жму на курок, а он не жмется. Все палят, а мой ствол предательски молчит. В голове пронеслось: наверное, патроны другой стороной в обойму засунул. Нет, не может этого быть. Там специальная направляющая выемка есть, по-другому патрон не вставишь. Значить пистоль сломал, вот засада. Потом смотрю, у затвора нагло торчит какая-то защелка.
   Тут ко мне подошел начальник огневой подготовки и ехидно спросил, что, мол, паркетное отродье, забыл как с пистолетом обращаться. В это время я перевел защелку в нижнее положение и как бабахнул из своего грозного оружия. С испугу майор-огневик упал на пыльный бетонный пол тира и яростно ругаясь, стал быстро задом отползать от меня. Я пожал плечами и довершил разгром противника еще двумя выстрелами.
   Когда подошли к мишеням, я удивлено почесал подбородок. В моей мишени красовалась одна пробоина, но дырка получилась очень большая.
   - Что, один раз попал, ты жалкое подобие угрозы НАТО? - злорадствовал начальник огневой подготовки.
   - Кто вам сказал? Глупости все это. Все пули вошли в оду точку, глядите, какая дырка большая? - невозмутимо возражал я ему.
   - Ты что издеваешься? Сейчас начальника боевой подготовки позову, - взвыл огневик.
   Я стоял и терпеливо ждал, когда разрешиться этот вопрос.
   - Вот этот капитан, да этот капитан, товарищ полковник, утверждает, что выпушенные им пули легли в одну точку. Но такого, же быть не может? - убеждал начальника боевой подготовки огневик.
   Седой полковник посмотрел на меня и ответил:
   - У него может. Он вообще, оригинал. Ты бы видел, как он бутылки с коньяком открывает голыми руками, а как вистует в преферансе. Да, что ты к нему привязался. Он же переводиться от нас. Он теперь у нас отрезанный ломоть.
   Майор-огневик решил меня окончательно достать и предложил на спор попробовать еще раз. Я же ему посоветовал оставить себе эти три патрона на борьбу с вражинами. Потому что лично я в этот день всех завалил, причем с трех патронов. На другой день я спокойно сидел в купе фирменного поезда, напротив меня ворковала, вырвавшаяся из семейного болота симпатичная девушка, я пил холодное пиво, ехал в столицу за новыми звездами и наслаждался жизнью, вспоминая три патрона.
  
   Ё-МАЁ, МОЁ ЖИЛЬЕ
   (сказка, написанная по мотивам А.С. Пушкина)
   Служил в далеком-далеком, забытом богом и родиной военном гарнизоне лейтенант Петруха. И жизнь у него была такой же серой, как не стиранная и вонючая солдатская портянка. Денег родина ему не платила, солдаты во взводе пьянствовали и убегали, за это его драли все командиры в части. Через полгода лейтенант совсем очумел от такой жизни. А мечтал он совсем о другом: об отдельной квартире, молодой жене, крикливых детишках и пенсии. Но все мечты разом разбивались на полковом разводе, когда командир полка простой русской речью объяснял лейтенанту кто он, что он и куда его. Доведенный до отчаяния такой пустой жизнью, он достал из заначки последнюю мятую сотню и купил себе удочку. Слышал, будто рыбалка нервы успокаивает. Вышел на бережок захламленной речушки, закинул удочку и закурил. Не успел он еще докурить сигарету и до половины, как леска на удочке задергалась, и поплавок стал нырять в мутную воду. Петруха изловчился, дернул удилище и вытащил из воды золотую рыбку. Человеческим голосом взмолилась рыбка:
   - О, великодушный воин, отпусти меня в реку, исполню любое твое желание.
   От услышанного лейтенант впал в состояние амнезии. Потом дал себе по уху, ущипнул за нос и пукнул от счастья. Нет, это не сон и не глюк. Реально, он поймал золотую рыбку. Измученное службой и взысканием, мятежное нутро возликовало от счастья. В голове уже замелькали белые яхты, зеленый остров посреди теплого океана, полуголые похотливые мулатки, но совесть пересилила растленное желание похотливой натуры.
   - Ничего мне от тебя не надо, плыви себе с Богом, - вздохнув, отпустил рыбку в воду лейтенант.
   - Ладно, помогу тебе, лейтенант. Все будет у тебя хорошо, до тех пор, пока ты не напьешься, - сказала рыбка и ушла в глубину.
   Пришел он в казарму и горько заплакал. Долго плакал, а потом уснул. А на утро обалдел от увиденного. Все его бойцы выбриты, выглажены, трезвые. В казарме чистота и порядок. Петруха сначала не поверил увиденному. Пришел в себя, когда сержант четко доложил ему, что во взводе отсутствующих нет и солдаты готовы к занятиям.
   Так прошел день, потом неделя, потом месяц. Бойцы у лейтенанта все стали отличниками боевой и политической подготовки. На всех занятиях показывали лучшие результаты и через полгода, после зачетной проверки вызвал Петруху к себе командир части.
   - Ну, лейтенант, чего хочешь за такие высокие показатели?
   - Квартиру, товарищ полковник,- ответил Петруха.
   - Это сложно, послужи еще немого. А пока я тебя назначу командиром роты.
   Присвоили ему досрочно звание капитана и вручили самую разгильдяйскую роту. Но у Петрухи и здесь дела пошли хорошо. За месяц из отсталого подразделения он умудрился сделать примерную роту. На ответственных стрельбах все его бойцы на отлично поразили мишени, лихо промчались на БМП, на зависть другим ротным здорово прошлись по плацу строевым шагом и так хорошо спели строевую песню, что командир части зааплодировал с трибуны. Решено было направить Петрухину роту на конкурс смотра строя и песни в округ. Три месяца Петруха не сходил со строевого плаца со своими бойцами, три месяца стирали они каблуки кирзовых сапог об асфальт и до хрипоты репетировали строевую песню. Наконец приехали в округ на смотр и победили. Командующий округом аж прослезился от удовольствия, облобызал Петруху и по-отечески спросил, чего же хочет бравый капитан.
   - Хочу отдельное жилье, товарищ генерал, - прямо сказал Петруха.
   - С жильем проблема большая. Будем решать, а пока назначаю тебя заместителем командира батальона. Принимай сынок самый боевой батальон и сделай из него грозную боевую единицу на страх всем врагам и на радость командирам.
   С этим и отпустил. Приехал Петруха в полк победителем. Пришел в батальон и начал делать из отсталых приматов-солдат чудо-богатырей. Год провозился, не доедал, не досыпал, а все же справился. Комбат от счастья на каждой пьянке целовал его в макушку, благодарил бога, что военная судьба прислала именно в его батальон такого умелого и толкового офицера. И вот осенью назначили ответственные учения. Наблюдать за ними приехал высокий генерал из столицы. Но вот незадача, комбата скрутил радикулит, и командир части благословил на командование батальоном Петруху.
   - Не урони чести, сынок, после учений проси чего хочешь, - пообещал полковник.
   Начались учения. Противник оказался лучше подготовленным и своими дерзкими маневрами загнал полк, в котором служил Петруха в болота. Все, кердык, пропала честь полковая и перевод командира полка в лучшую жизнь. А тут еще поступает вводная, что командир пока и его замы попали в плен и управление полка совсем расстроено. Пора было выбрасывать белый флаг, но не тут-то было. Петруха поднял в атаку свой бешеный батальон и решительным и дерзким маневром, форсировав болото, захватил штаб противника. Вывел еще один батальон и ударил в тыл неприятелю. В панике и растерянности импровизируемый враг был разбит и перетоплен в болоте.
   Торжественно, на трофейном танке Петруха лихо подъехал к командному пункту учениями и браво доложил высокому гостю, что в результате умелых действий командиров батальонов условный противник разбит, боевая задача выполнена. Генерал из столицы, покоренный полководческим гением Петрухи, долго тряс ему руку и нахваливал, дескать, давно не встречал таких лихих и умных командиров.
   - Чего хочешь, майор? - спросил генерал Петруху.
   - Отдельную квартиру, - не стесняясь, ответил Петруха.
   - Командир части, присвоить звание подполковника и выделить отдельное жилье.
   Приехал Петруха в часть с предвкушением праздника. На плечах искрились новенькие подполковничьи погоны, ладонь приятно холодил ключ от заветной квартиры. Но едва Петруха подошел к дому, в котором ему выделили квартиру, то гримаса счастья тут же сползла с его закопченного соляркою лица. Пятиэтажный дом, построенный бравыми бойцами советского стройбата, качался от каждого дуновения ветра. Стекла в окнах были выбиты, лестницы загажены метровым слоем мусора, по стенам подъезда текла зловонная желтая река мочи. Схватился Петруха за голову и опрометью побежал в магазин. Накупил водки и напился с горя. Пьяным пошел на реку и давай во всю ивановскую с берега материть золотую рыбку. Та выплыла, выслушала его пьяный бред и ответила:
   - А неча было выпендриваться. Сказал бы, что жилье тебе нужно, давно бы в отдельной квартире жил.
   - Ах ты, сука, рыбка, нужно было тебя к пиву засушить. Ну, теперь не уйдешь, - гаркнул Петруха, схватил тротиловую шашку, поджег ее и бросил в воду.
   Раздался оглушительный взрыв, небо покрылось черными тучами, громыхнул гром, блеснули молнии и Петруха потерял сознание.
   Очнулся он в казарме на солдатской кровати, в лейтенантских погонах и с небритым лицом. Над ним глумились командир батальона и командир роты, а рядом на подушке ужасно воняла дохлая золотая рыбка.
  
   ЕСТЬ ЕЩЕ ВЕСНА НА БЕЛОМ СВЕТЕ
   (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)
   Я стоял на плацу с плохо скрываемой счастливой улыбкой на лице. Все! Закончилась моя военная служба. Как уставший бурлак, я с наслаждением сбрасывал с себя лямку, как взмыленный иноходец в последнем рывке пересек финишную черту. Передо мной стоял строй моих сослуживцев, устало переминающихся с ноги на ногу с плохо скрываемой завистью в глазах.
   - Товарищи офицеры, - громко с трибуны говорил командир части, - сегодня, мы провожаем на пенсию нашего сослуживца, подполковника Власикова. Он честно отдал долг родине и не стал дальше мучить себя и командование части своим присутствием. Дал дорогу молодым, заплатил все долги, заплатил за испорченное имущество, за выпитый спирт, за сломанный танк и разрушенный окоп. Он, товарищи, с честью и достоинством покидает наш дружный и сплоченный коллектив, вливаясь в серые ряды пиджаков и менеджеров по продажам.
   Я слушал ахинею командира и улыбался. На дворе буйствовала весна. Она, не стесняясь, носила короткие юбки, оголяла плечи и грудь, соблазнительно улыбалась и пьянила похотливым дурманом. В нагрудном кармане кителя приято покалывал ключ от заветной двухкомнатной квартиры, во внутреннем кармане грела душу путевка в египетский отель. Все мои мысли были обращены туда, за тридевять земель к берегам Красного моря, где еще не старые тридцатилетние, утомленные семейным бытом, голодные до приключений замужние женщины, поглощали плоды развратной сладости, вырвавшись из нудных объятий мужей. Туда, где нет построений и тревог, нет общественно-государственной подготовки, нет строевого плаца и тупого коменданта.
   - Товарищи офицеры, подполковник Власиков обещал, что как пенсионер не осчастливит нас своим появлением здесь снова, а найдет себе уважаемую работу и будет трудиться в поте лица на благо страны. На будущей работе он не будет доводить начальников своими опозданиями. Злить их глупыми объяснительными, не будет соблазнять молодых секретарш и не стает бросать пустые бутылки из под водки в квартиру начальника тыла. Не станет поить кота замполита валерьянкой и так далее.
   Понятно, что все мои подвиги за двадцать пять лет беспорочной службы не уместились бы и в трехтомник. Но мне, если честно, было уже на все это наплевать. Весна была на улице и внутри меня буянила весна. Высохшее за двадцать пять лет, словно кирза солдатского сапога сердце, вдруг отмякло. Иссушенная службою офицерская душа вдруг ожила от обильной влаги, и расцвели мои самые лучшие чувства. Я увидел, что жизнь вокруг это не только построения и разносы, не только серые солдатские одеяла с тремя белыми полосками, она пахнет не только нестиранными портянками и носками, пригорелой перловой кашей и армейским бигусом. Нет. У жизни есть и другие, благородные и нежные цвета, тонкие и приятые ароматы.
   - Ну, все, товарищи офицеры, давайте прощаться с нашим дорогим сослуживцем, и давайте пожелаем ему, чтобы он долго не забывал те счастливые годы, которые он прослужил в нашем полку от лейтенанта до подполковника, - закончил свой диалог командир части.
   Он долго, крепко пожимая мне руку, тряс ее и смотрел с восторгом и счастьем в мои глаза. Он знал, что я никогда больше не испорчу ему настроение своими выходками и проказами, никогда не испугаю проверяющего из Москвы, никогда не залезу под юбку его секретарше, никогда не спрячу свой батальон на учениях так, что даже самый подготовленный спецназ не найдет, никогда не буду гноить нужных ему блатных офицеров, выставляя их посмешищем перед всем полком, одним словом никогда.
   А я стоял и улыбался. Все! Прощай любимый цирк шапито. Прощайте лучшие годы жизни, которые я положил на серый суконный алтарь военной службы, прощайте двадцать пять лет безквартирья и безденежья. Здравствуй новая жизнь, здравствуй моя первая буйная счастливая не военная весна. Слава богу, есть еще она, настоящая весна на белом свете и я до нее дожил.
   Конец
   Калининград - Москва.
   2001 -2010 гг.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Содержание:
   1."Ура!" (вместо предисловия)
  
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРОГО ПО РАСПОРЯДКУ
  
   2. Кур-кур-курсантская шинель
   3.Уникум.
   4.Леха
   5.Коротко, но верно
   6.Женщины, вперед!
   7.Гидрант.
   8.Балу.
   9.Красный.
   10.Курилко.
   11.Носки.
   12. Кнопка отключения.
   13. Ну не могу!
   14. Утки.
   15. Трусы.
   16. Обгаженная лирика
   17. Метла.
   18. Халявщик.
   19.Пожарный шланг.
   20.Хлорная засада.
   21. Понедельник.
   22. Децел и пецел.
   23. Полевой выход.
   24.Славик.
   25.Возращение.
   26.Пушкин и Дантес.
   27.Тараканьи бега.
   28.Сетка-рабица.
   29.Дырка.
   30.Водолаз.
   31.Резиновый конфуз.
   32.Риснички.
   33.Косточки.
   34.Юрьев день.
  
   ЧАСТЬ ВТОРАЯ. УСЛОВНО БОЕВАЯ.
   35.Командирская проповедь.
   36.Ночная песнь лейтенанта.
   37.Счастье.
   38.Голодная исповедь.
   39.Объяснительная.
   40.Философы.
   41.Погуляли.
   42.Остров.
   43.Мина.
   44.В засаде.
   45.Три патрона.
   46.Е-мае, мое жилье?!(сказка)
   47.Есть еще весна на белом свете (вместо заключения)
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   169
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"