Колонок: другие произведения.

Сильнейшие-2. Часть 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.42*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение первой книги. После описанных там событий прошло время.
    Часть 1 полностью

  
   Медленно катится войлочный мяч, запущенный мальчишками вниз по улочке. Еще медленней ползет солнце, меняя цвет с густо-желтого на оранжевый. Солнце спускается к горизонту и становится больше, словно черепаха в старости.
   Женщины поют за работой; меж пальцев пропущены разноцветные толстые нити, снует игла. Другие женщины обтачивают на круге лазуритовые плитки - заготовки для украшений. Неподалеку, среди широких листьев, пристроился пересмешник, и кричит, подражая стуку челнока, скрипу колодезного ворота.
   В ушах работниц - серьги, тяжелые, бронзовые; оранжевые солнечные лучи разбиваются о них. И руки женщин цветом как бронза, проворные, под кожей таится сила, будто коварное течение у дна.
   Гудит гонг.
   Скоро и мужчины появляются на улочке, наполняя воздух голосами - и пересмешник улетел, раздосадованный. Жарко; даже звезды, что проступают сквозь алую закатную дымку, и те раскаленные.
   За неторопливым днем приходит неторопливая ночь. Она опускается на островерхие горы - осторожно, словно боясь порвать свое темно-синее одеяние, окутывает дымящиеся вулканы, ложится на пышный покров из высоких, сплетенных кронами деревьев...
  
  
   Глава 1
  
  
   Он родился на улице гончаров, и азы мастерства знал едва не с трех весен. Знал разные виды глины, и то, какая для чего предназначена.
   Красная, из которой хорошо делать таблички и небольшие фигурки людей и животных. Белая глина, из которой лепят простую посуду. Глина черно-коричневая, после обжига приобретающая оттенок старой кости - изделия из такой хорошо покрывать глазурью. И другое он выучил - как и с чем смешать глину, чтобы получить изделие синего, зеленого или другого цвета.
   Ему еще не исполнилось девятнадцати, а в волосах, смоляных, серебрились лунные нити. Лунная кукушка пролетела над его колыбелью, говорили соседки. И, может быть, оттого грустными были широко посаженные глаза, светлые, как родник.
   Здесь, в кварталах, не удостоенных покровительства сильнейших Родов, не было мастеров, имя которых произносили с почтением. Жители бедных хижин с улицы гончаров делали не произведения искусства - глиняные пластины, плитку, устилать водоемы, это выходило дешевле, чем обрабатывать камень.
   Но отец его любил свое дело, и учил сына большему, нежели простая работа. Надеялся, что со временем тот сумеет обратить на себя внимание Сильнейших, и они заберут к себе способного мастера.
  
   Сегодняшний день стал одним из обычных дней в череде - недавно кончились дожди, мошкара, одурев, толпилась во влажном воздухе. Мать Малики - так звали юношу - разделывала рыбу неудобным с виду ножом. Но небольшие натруженные руки женщины легко управлялись и с рыбиной, и с массивным лезвием. Деревянную рукоять украшал выжженный тонкий рисунок - вцепившиеся друг в друга акольи и лисица. Рисунок принадлежал Малики - юноша запомнил одну из фресок в Доме Земли и перенес контуры ее на рукоять.
   Сам он с утра помогал выкладывать плитами новый водосток в родном квартале, а сейчас пристроился на небольшом чурбачке снаружи ограды и шлифовал обсидиановую пластину, еще толком не зная, для чего ее приспособит. Но подобный обсидиан, "звездчатый", считался редкостью - получить его было приятно и любопытно. Стоимость камня слабо занимала юношу, куда больше привлекала загадка - говорили, искрящиеся капли "горной крови" остаются там, куда спускались отдохнуть звезды. Малики не удержался - всего-то постоять рядом, и вот уже торговец, широко улыбаясь, протягивает юноше необработанную пластину, будто долг возвращает.
   Малики задумался, разглядывая искорки в непроницаемо-черном камне. Сейчас, слушая постукивание ножа о доску - мать работала ловко - он пытался понять, стоил ли риска кусочек обсидиана. Быстро уговорил себя - риска не было.
  
   В мире все держится на силе - особенно здесь, на Юге, в Астале. Но одного умения ворочать тяжеленные глыбы достаточно разве что для каменотеса. Правят те, кто может впускать в свою кровь и душу огонь земли...
   Младенцев, едва достигших года, приносят к служителям Дома Солнца, проверяют, одарены ли те Силой - мало ли, в семье самого последнего мусорщика может родиться дитя, достойное лучшей жизни. А десять весен спустя любого, даже ничем не отмеченного ребенка снова проверят - не ошиблись ли?
   За небрежность проверявшего сурово накажут, поэтому почти не бывает ошибок.
...Мальчики с даром айо становятся синта-воинами или стражами границ, девочек с даром воспитают как их будущих подруг - если что, сумеют постоять за себя, а не станут обузой мужу. Надсмотрщики на тяжелых работах тоже из айо.
Целительство - куда более редкий дар, и отмеченных им воспитывают отдельно.
А уканэ, работающих с душой, и вовсе десятки на все земли Юга - и смотрят за ними особо, даже за самыми слабыми. Даже если единственная душа, над которой они властны - их собственная.
  
   ...Седой важный старик, похожий на древнюю щуку, медленно плывущую в осознании собственного величия, проходит мимо, помахивая небольшим жезлом красного дерева. Старик - смотритель улиц, гончаров и пяти соседних, почетная должность. Малики поднимает голову от звездчатой пластины и улыбается ему. В светлых глазах вспыхивают искорки, приветливые и застенчивые, будто росинки на паутине. Старик кивает в ответ, и шествует дальше, покачивая резной жезл в ладони.
   Малики вновь улыбается краешком рта - вслед уходящему.
   У смотрителя улиц есть внучка, гибкая, будто молодой побег. Она вплетает в волосы мелкие гроздья цветов и танцует, даже за работой пританцовывает, столько в ней жизни. Расположения деда не так-то легко добиться - и неважно, что отец Малики уже два года как стал состоятельным человеком по меркам "ничьих" кварталов, а три луны назад избран старшим среди здешних гончаров.
   Юноша невольно бросил взгляд на собственную руку - тень упала на нее, на запястье легла навроде браслета. На миг тонкая складка возникла между бровями, но Малики тут же улыбнулся, переместил руку и продолжил работу.
  
  
   Солнце уже касалось горизонта, когда Малики вышел на одну из городских площадей - с утра здесь бурно шла торговля, но сейчас все притихло. До богатых домов и украшенных зданий отсюда было не близко, но вода бежала по узким каналам, выложенным черно-голубой плиткой, столбы, на которые натягивались полотнища от солнца, несли на себе грубоватую причудливую резьбу. Малики бродил от одного столба к другому, разглядывая узоры, изредка окидывал взглядом людей, пересекавших площадь. Те большей частью спешили: пожилые - отдохнуть в кругу семьи, молодые - к любимым.
   Лишь несколько торговцев еще сидели, предлагая немудреный товар, все больше напитки и сладости, или безделушки для влюбленных.
   Малики почти не обращал на них и проходящих внимания, уверенный, что не встретит ничего интересного, и ступившую на площадь женщину в светлой одежде заметил не сразу.
   Она была совсем не красива и уже немолода, но с великолепной осанкой и пышными волосами, уложенными в жгут на макушке. На плече горел знак Рода Инау - сумрачный, раскинувший лапы паук. Что одну из членов Совета Асталы занесло на маленькую площадь, было не удивительно - здесь начинались кварталы ее Рода. Но впервые Малики видел кого-то из хозяев Асталы настолько близко.
   "Не умеешь плавать, не заходи в воду", - предостерегал отец. Но, если умеешь, не зайти из ложного страха - глупо.
   "Щита" вокруг сознания женщины Малики не почувствовал, и хотел было коснуться - но остерегся, с сожалением переводя взгляд на служанку. Та могла зваться лишь тенью Сильнейшей, хотя в квартале Малики не было и таких. Чужая Сила привлекала, подобно тому, как влечет темный колодец - свеситься через край, заглянуть.
   Осторожно - он подошел ближе на пару шагов, потянулся всем своим существом, стараясь не потревожить. Сознание служанки защищал плохонький "щит", неуверенно поставленный, со множеством дыр.
   Малики не думал, зачем он хочет коснуться чужого - и что намерен сделать. Просто легонько тронул "щит", и, убедившись, что служанка ничего не заметила, потихоньку начал расширять дыру - настолько, чтобы можно было проникнуть внутрь. Делал вид, что разглядывает ручных светляков, увлеченный их зеленовато-желтым мерцанием. Вдруг словно огнем провели по спине.
   Он вздрогнул, не сразу поняв, что Сильнейшая смотрит на него в упор, как уж на лягушку - и под взглядом женщины Малики не смог шевельнуться. Только закрылся мгновенно, в следующий миг поняв - незачем.
   Сильнейшая подошла неспешно. Поглядела на руку Малики, на запястье - тот мгновенно прикрыл его ладонью другой руки.
   - Что ты делаешь, мальчик? - в голосе ее звучал не гнев - любопытство. Не дождавшись ответа, она спросила:
   - Кто ты? - и мягкими, но цепкими пальцами отвела его ладонь, кинула взгляд на запястье, не скованное браслетом, оглядела с головы до ног.
   - Чей ты? - все еще мягко спросила она, не увидев ни одного знака, позволившего судить о принадлежности хотя бы к владению Рода, не то что дому. В ее сознании не укладывалось, что может существовать подобное - простой житель Асталы, обладающий Силой уканэ и не сдерживаемый ничем - ни браслетом, ни хоть покровительством Рода.
   А он стоял и смотрел, как тень наползает на лицо женщины, как сдвигаются короткие брови. И, когда Сильнейшая уже почти поняла, в чем дело, сообразил, что бегство еще может спасти его. Он качнулся в сторону, чтобы сбить женщину с толку, и бросился назад, надеясь затеряться в толпе.
   Услышал повелительный крик за спиной, но остановиться и не подумал. Мелькнула мысль - быть может, ложь помогла бы... но думать об этом некогда было, да и что мог сказать Малики? Сильнейшая не дала бы ему уйти, и проверила бы любые слова.
  
   Словно из плит мостовой выросли двое стражей; скользнул мимо них, уворачиваясь от захвата; осознал, что убить его не пытаются. Поднырнул под руку какого-то случайного прохожего - тот в испуге шарахнулся... и влетел головой в третьего стражника. Через миг уже не мог шевельнутся: Малики крепко держали, и даже не пытались применить Силу - хватало простого умения. Захват не был грубым, похоже, Сильнейшая из Рода Инау отдала приказ скорее ошеломленно, нежели яростно.
   Теперь его вели в квартал Инау.
   Малики, стараясь удержать подступающее отчаяние, попробовал на прочность "щиты" стражей - и понял, что здесь бессилен. С каждым из синта по одиночке он справился бы, они были слабее. Но трое... стоит кому-то из них заподозрить, что с их товарищем не все в порядке, плохо придется Малики.
   "Тебе и так плохо придется", - подсказал кто-то язвительный и невидимый - похоже, его собственный голос.
   "Выберусь", - ответил он сам себе, стараясь глубже поверить в это. Ведь он не сделал еще ничего... он просто смотрел.
  
  
   В доме на высокой террасе, белом, утопающем в зелени, Кети Инау потягивала темный сладкий напиток, постукивала смуглыми пальцами по каменным перилам. Здесь же находился ее младший родич, Кои, с недавних пор тоже член Совета Асталы. Он пока не произнес ни слова, но слушал внимательно.
   И пара доверенных слуг Кети была здесь - от них Сильнейшая не скрывала почти ничего, тем более не хотела скрывать новость, потрясающую основы Асталы.
   - Это разгуливало по городу, - сказала женщина. - Не знаю, откуда он взялся, но те, кто его упустил, позволил снять серебро, не обрадуются. Уж я об этом позабочусь.
   - А он что говорит, ала? - полюбопытствовал один из слуг.
   - Пока ничего. Йишкали, у него даже татуировки нет, ничего! Но в сознание моей Чииль он проник, как медоед в улей!
  
  
   ...Запястье прочно опоясал глухой серебряный браслет. Теперь Малики не мог ничего - вырваться не позволяли веревки, а лунный металл не давал возможности пользоваться Силой. Недаром из обладающих даром уканэ лишь отпрыски правящих Родов Асталы и некоторые доверенные их лица не носят таких браслетов, другие, даже совсем слабые не имеют право их снимать.
   Что они скажут, когда поймут, что у Малики никогда и не было такой вот замыкающей Силу вещи? Губы вздрогнули, словно человек хотел улыбнуться, но вышла болезненная гримаса. Мало смешного...
  
  
   Глава 2
  
  
   По едва различимой дороге мчался всадник. За его спиной выдыхал огонь вулкан Тахимера - один из Трех Братьев. Остальные Братья дремали, испуская струи белого дыма. Порой ветер менялся, и доносил до всадника удушливый резкий запах; тогда он думал, каково тем, кто остался на склоне огненной горы.
   Ясной была ночь, хоть и безлунной - звезды висели над самыми горами, огромные, мохнатые и колючие; время от времени раздавался грохот, и, будто им напуганная, то одна звезда с места срывалась, то другая. Не было слышно птичьих голосов, хотя обычно они, то подобные тростниковой свирели, то резкие и немелодичные, наполняли темное время.
   Между огромных кедров, зарослей араукарий петляла тропа; с одной стороны склон полого спускался в ущелье, с другой громоздились валуны, словно великан играл в камешки и позабыл игрушки свои. Здесь было куда темней, нежели на открытом месте, но все же светлей, чем в лесу; по границе травянистого плато и небольших рощ проходила дорога, утоптанная тысячами копыт - по ней пастухи гнали скот в окрестности города.
   Земля вздрагивала, но всадник не оглядывался, и лишь понукал испуганную грис бежать быстрее.
   Был он молод, но уже не юн; длинные черные волосы туго заплетены в косу без ухищрений, как водилось у внешних стражей земель Асталы. Испачканное пеплом лицо, измученное, было суровым и самую малость растерянным - человеку еще не приходилось видеть, как движутся горы - а именно это недавно предстало его взору.
   Буро-желтые штаны и безрукавка, легкие кожаные сандалии и халцедоновый браслет - все, что было на нем, а с собой не вез ничего вообще. Оружие, кроме ножа, осталось в лагере - против стихии оно помочь не могло; а силу кристалла-чекели, несущего в себе белую молнию, человек истратил на горного медведя, который обезумел от дрожи гор и набросился на всадника. Не повезло зверю - жил бы в пещере своей, а теперь пищей станет для всякой мелочи.
   На какое-то время высокие деревья полностью скрыли вулкан от глаз всадника; спустя некоторое время он выбрался на открытое место. Стало много светлее. Здесь, на плато, росла высокая трава, буйство которой иногда разбивали заросли кустарника - отличное пастбище. Наверное, скоро на пути попадется стадо, если пастухи не догадались отогнать животных подальше.
   - Спать бы тебе да спать, - пробормотал всадник, приостанавливая грис и оглядываясь. Гора, невысокая, напоминала муравейник ровностью склонов. Над ней поднимался черный дым, пара струек лавы стекала с вершины. Отсюда это выглядело почти безобидно.
Всадник, как истинный южанин, не мог остаться равнодушным к разгулу стихии. Зрелище заставляло сердце биться быстрее, а едва уловимая дрожь земли придавала сил. Будь он сам по себе, остался бы и смотрел...

Вулкан Тахимера был самым низким - и скорым на подъем из братьев. Второй, Асота - самым высоким и гневным. Старики говорили - он выбрасывал в воздух больше всех пепла, и камни сыпались с неба вокруг его вершины, когда вулкан просыпался. А третий, Алука, стоял чуть в стороне, склоны его были почти безлесны, и черные, полные остывшей лавы разломы уродовали его бок.
Говорят, в глубокой древности, когда вулканы носили иное обличье, между братьями произошла ссора...
Грис, несущая всадника - черная, сильная - всхрапнула, и всадник опомнился, укорил себя за промедление. Погрузил руку с густую длинную шерсть скакуна, словно извиняясь за то, что гонит его, и ударил по бокам. Ровной была дорога, а раздвоенные копыта животного отлично годились и для спуска, и для подъема - человек надеялся покрыть оставшееся расстояние до полудня, а то и раньше.
  
   Небольшое стадо испуганных грис, которых охраняли только двое пастухов, всадник увидел издалека. В иное время все мирно спали бы, но не сейчас - люди пытались не дать животным разбежаться, то голосом, то щелчком кнута. Сюда долетал грохот из недр пробудившегося вулкана, столь явственный, будто гонец только-только отъехал от поселения на склоне Тахимеры. Посомневавшись какой-то миг, он свернул с дороги, крикнул, привлекая внимание.
   Те, увидев человека с браслетом воина, при свете звезд различимом и ночью, с волосами, заплетенными как у внешних стражей, насторожились. Мало ли что придет ему в голову - с теми, кто отмечен Силой Тииу, лучше не сталкиваться. Даже если это простые охранники границ и селений.
   - Уходите отсюда и уводите животных, - проговорил всадник. - Здесь может быть опасно. Гоните их вниз.
   - Мы знаем, что проснулась гора, - начал один, но не договорил - всадник прервал его.
   - Уходите! Держитесь правого края долины, подальше от Братьев.
   Большего он не сказал, не желая пугать людей.
   - Что произошло там? - пастух указал рукой на вулкан. - Люди живы?
   - Не все, хотя северянам не повезло куда больше. Горный склон изменил очертания. Лава потекла по новому руслу...
   Он оглядел животных, прикидывая, не подойдет ли какое-нибудь на смену его скакуну, и отказался от этой мысли - грис были совсем молодыми, необъезженными.
   Махнув рукой на прощание, снова ударил свое животное по бокам.
  
   Постепенно рокот за спиной становился тише; здесь уже слышались пронзительные трели древесных лягушек, которым все было нипочем. Невидимые среди листвы, они истошно подзывали себе пару, словно пара эта находилась за дневной переход от них. Раздался полустон-полулай акольи, отгонявшего кого-то от своей добычи. Скакун вздрогнул, но не вышел из повиновения; акольи страшны только стаей.
   Светлело; в Дни гнездования короткими были ночи.
   Грис остановилась и издала звук, средний между стоном, хрипом и визгом. Животное дрожало, на губах появилась пена.
   Всадник соскочил с седла, обвил руками шею скакуна, приник к нему, слушая, как бьется сердце. Ему было жаль грис - испуганное извержением и землетрясением, животное почти двое суток неслось, едва отдыхая, не требуя понукания, разве что с дороги не сворачивало, повинуясь руке всадника; но силы кончились. До города, Асталы, было еще несколько часов скорой езды. Человек не понимал, насколько устал он сам, не думал об этом. Он должен был доставить известие как можно скорей. Но грис проскачет недолго - околеет.
   Опустившись на траву, он обхватил голову руками и думал какое-то время. Потом поднялся; острым шипом с древесной лианы процарапал две глубоких борозды на запястье. Не по себе было - все, что связано с кровью, опасно и для Сильнейших, а он-то...
   Но чувствовал - сейчас самое время; желание добраться как можно скорее вытеснило все остальные, а сильные чувства - помощь в такого рода делах. Несколько весен назад, когда объезжали границы с отрядом, старший, из самого сильного Рода, рассказывал, что можно сделать. Вот, пригодилось. Лишь бы хватило умения...
   Сами действия были просты, но за ними стояла бездна, полная огня, готовая сожрать того, кто не справится с ее дыханием.
   Человек поднес окровавленное запястье к морде грис; животное шарахнулось, но всадник удержал скакуна, добился, чтобы кровь попала тому в пасть.
   Грис тоненько взвизгнула, ее глаза закатились. Она встала на дыбы и замолотила воздух передними копытами.
   Человек старался не смотреть на животное - преданное, послушное, сильное, оно было обречено. Не сейчас - кровь южанина-айо будет гнать скакуна и за пределами возможного.
   - Пошел! - крикнул всадник, запрыгивая в седло, и грис сорвалась с места, захрапела, неслась так, словно не была при последнем издыхании. Ее подгоняла чужая воля, капля крови, дающая силу и отнимающая жизнь.
   Всадник знал, что ему тоже придется платить - но его плата будет меньшей. В живых он, во всяком случае, останется.
  
   Вскоре широкая, утоптанная тропа сменилась хорошей каменной дорогой - из последних сил грис прибавила ходу. Неподалеку располагалось крупное поселение, куда привозили товар жители горных склонов; от развилки вторая дорога уходила на север. Но человек повернул на юг, в Асталу. Некоторое время спустя начали попадаться аккуратные рощицы тамаль и поля киноа. Время от времени гонец замечал стоящие у дороги хижины - их обитатели еще спали, и, верно, поутру будут гадать, не послышался ли им ворвавшийся в сон цокот копыт.
   До города грис не добежала самую малость - рухнула, как подкошенная, испустила дух. Всадник успел спрыгнуть с ее спины - но, коснувшись земли, ненадолго потерял сознание. Отдавать свою силу и стремления существу, которое погибнет - опасно. Очнувшись, человек увидел огромную бабочку, пролетевшую над лицом, и в первый миг не понял, что происходит и где он. Потом осознал, поднялся, еще нетвердо стоя на ногах. Глянул на мертвое животное с сожалением. Потом перевел взор туда, где возвышалась огненная гора, сейчас скрытая склонами и деревьями. Он чувствовал ее близкое присутствие, как чувствуют источник угрозы, не видя его.
  
   Казалось, земля под ногами дрожит до сих пор. Шел, стараясь быстрее добраться до города, но понимал, что сейчас его и раненая улитка обгонит.
   По дороге попадались рабочие, спешившие на поля или мостить дороги, но все они были пешими - попадись чья-нибудь грис, забрал бы, не задумываясь.
   Наконец появились ровные узкие каналы, окружавшие город, за ними еще поля и рощицы, и, наконец, ряды хижин.
   Здесь находились кварталы, не имевшие покровителя - самые бедные, жители их уступали в умениях остальным горожанам и обычно заняты были на простых и тяжелых работах. Потом шли кварталы Сильнейших, отмеченные сияющим бронзовым знаком в начале улиц.
   Владения Тайау обозначала человеческая фигурка, вписанная то ли в луковицу, то ли в бутон - присутствие всюду, и в самом малом.
   Нужный дом располагался довольно далеко, и гонец не сразу нашел его - рядом было несколько похожих домов из белого камня, искрящегося под утренними лучами. Члены одной семьи - двоюродные, троюродные - селились рядом.
  
   Живая изгородь обрамляла обширное жилище старшего в роду. Багряные колокольчики росли у ворот, еще не до конца раскрывшиеся под утренним солнцем; они казались выросшими на тонких стеблях каплями крови. Гонец, как ни измучила его дорога, невольно улыбнулся им; в горах были иные цветы, а эти навсегда связались в сознании с родным местом, Асталой. У ворот казалось обманчиво пусто, но, стоило зайти во двор, невесть откуда показался высокий крепыш, одетый только в полотняные штаны. Он, позевывая, взглянул на незваного гостя.
   - Мне нужно видеть главу Рода Тайау, - быстро проговорил тот, видя, что стражник заметил браслет на его руке.
   - Ахатта отдыхает... что случилось?
   - Так разбудите! Проснулся вулкан Тахимера.
   - Не в городе же он пробудился, - проворчал стражник-синта. Гонец этот, из семей, живущих под покровительством Рода Тайау, был ему незнаком. А поднимать пожилого главу Рода на рассвете - занятие не слишком безопасное, если гонец приехал с какой-нибудь ерундой. Там, вдали от Асталы, они каждую мелочь считают достойной созыва Совета... Ну, огненная гора - ну, слышали далекий грохот. Городу же беда не грозит.
   - Не было еще случая, чтобы Тахимера не разбудил двоих своих братьев, - резко ответил гонец. - Струйки дыма над ними уже гуще, чем раньше.
   Стражник позвал товарища, и тот появился через мгновение; видимо, наблюдал за разговором, незримый за широкими плоскими листьями растущего во дворе кустарника. Кивнув, он направился к дому и скрылся в нем; вскоре вернулся и поманил за собой.
  
   В другое время гонец разглядывал бы этот дом, где бывал когда-то, но сейчас все узоры на стенах и на полу сливались в тусклую бурую ленту, норовившую попасть ему под ноги и заставить споткнуться. Стражник указал нужную комнату и зашагал обратно - глава Рода сам о себе позаботится, ему не нужны охранники.
   Высокий темнолицый старик, сидящий в деревянном кресле, повернулся к гостю:
   - Ишенна. Что тебя привело?
   Лестно было, что глава Рода помнит его имя... Пять весен назад помогал его старшему внуку совершать объезды, и здесь появлялся раз-другой, но что запомнили, не рассчитывал. Да и узнать Ишенну было непросто - мало того, что изменился, и не мальчишка больше, так и лицо пеплом запачкано.
   - Вулкан Тахимера проснулся, - говорил гонец, и остывшим пеплом казались серые глаза. - Я принес весть о том, что там творится. Ущелье, где жили наши пастухи грис, перерезала трещина, когда гора расправляла корни. Спаслось человек десять всего. И некоторые, работавшие в поле, погибли. Но другие селения не пострадали. А мой брат во время извержения был на каменном хребте и видел, что творилось с той стороны. Северянам туго пришлось - долина, где они сеяли зерно, больше не существует.
   - Их сами горы выживают, - раздался тяжелый голос, и на пороге появился высокий крепкий человек в расцвете сил, - Прости, али, что вошел без спросу. Мне сказали, какие вести...
   Ахатта глянул на него укоризненно - что такое рвущийся наружу подземный огонь, знали все, и участь врагов не радовала.
   Гонец вспомнил говорившего - Хлау, один из воинов-синта Рода Тайау. За прошедшие годы высоко стал, раз может входить просто так. И не просто явился послушать - не доверяет вестнику.
   Глава Рода махнул рукой - проходи, мол, раз уж все равно здесь.
   - Я этого ждал, - сказал старик. - И не я один. Раньше земля не вздрагивала так часто. Но здесь, в Астале, мы ничего не видели, кроме дымки над лесом. В дни моего детства грохот от пробуждения Тахимеры долетел до Асталы, и мы наблюдали столб черного дыма... Хотя тогда старики говорили, что братья-вулканы поленились отдавать много пепла и огня, люди отделались страхом. Но и склоны Огненных гор не были заселены.
   - Не знаю, каким будет пробуждение его братьев. Дымок у всех троих появлялся и исчезал, ты знаешь, али, и мы привыкли; а потом дважды не просто вздрогнула, а гудела земля - неделю назад и позавчера. В тот же день Тахимера выбросил облако пепла, потекла лава, заполнившая русло реки Чиико. Каменная дорога разрушена... мне пришлось добираться в обход. Не я один помню рассказы дедов... Если проснутся Асота и Алука, все тамошние поселения могут погибнуть.
   - Если проснутся... - задумчиво повторил Ахатта. - Я помню, как это было пятьдесят весен назад. Да, с тех пор много поселенцев ушло на склоны Трех Братьев... и почти все наши племенные грис ныне пасутся там.
   - И там люди, - настойчиво проговорил молодой человек. Старик глянул на него, улыбнулся.
   - Об этом должны узнать члены Совета, - сказал Ахатта. - Сможешь через час, когда соберутся, стать перед ними?
   - Да, - не задумываясь, ответил молодой человек.
   - Хорошо. Сейчас отдыхай. Хлау, проводи его и вернись ко мне.
   Старик чувствовал остатки вызванной Силы, трепетавшие вокруг Ишенны, словно тень вокруг качающегося огня. Но он ничем не показал, что заметил. Захочет - расскажет сам. А дело Ахатты - проследить, чтобы верный человек сумел побыстрее придти в себя.
  
   - И ты на одной грис доскакал до Асталы так быстро? - недоверчиво спросил Хлау, едва покинув покои главы Рода.
   - Я создал связь между нами - кровью, - просто ответил Ишенна, слишком уставший, чтобы оскорбиться на недоверие.
   Начальник домашней стражи приподнял бровь. Подгонять кого-то биением собственного сердца? Само по себе подобное не было удивительным, но то, что он, охранник поселений, стоит и говорит, как ни в чем не бывало, да и попросту знает об этом обряде...
   - Кто тебя научил?
   - Къятта Тайау. Давно...
   Глава Рода слышал эти слова - показалось, будто Хлау что-то пробормотал еле заметно. Что ж, имена внуков Ахатты долго еще будут произносить с выражением, далеким от равнодушия.
  
   Гонца проводили в другую комнату, к ложу, застланному узорной шерстяной тканью. Он упал, не в силах хотя бы смыть пепел с лица. Кровь, что гнала грис, пыталась вернуться к нему, звала, не в силах покинуть погибшее животное; Ишенне казалось, что это он теперь несется по горным тропам, понукаемый седоком.
   Сильная рука одного из домашних Рода Тайау заставила его сесть, выпить жгучее зелье, присланное Ахаттой - после чего кровь начала говорить тише и тише.
   Молодой человек поднялся, понимая, что как следует отдохнуть все равно не успеет, попросил провести его к воде; оказавшись у небольшого бассейна, выложенного зеленоватыми плитами, нырнул. Прохлада окутала, давая иллюзию, что силы еще остались.
   ...Дрожит под ногами земля, воздух полон частицами пепла, удушливый, жгучий. Камни сыплются со склонов, и трещина разверзается прямо под ногами. Вопли грис и людей; он сам падает, не удержавшись, и едва не срывается.
   Чей-то оборванный амулет на шнурке: защита от ночных духов.
   Совсем близко старый пастух уцепился за торчащий из земли корень, повис.
   - Давай руку!
   Мелкие камни сыплются на обоих. Вершина горы объята огнем, и ало-оранжевая река, узкая, извилистая, стекает на плато, разделяется на рукава, и вспыхивает кустарник...
   Вынырнув, Ишенна постарался прогнать воспоминания. Это все кончилось. Могло быть намного хуже.
  
  
   Тем временем Ахатта отдал посыльным приказ явиться к членам Совета и призвать их от его имени в Дом Звезд. Сам погрузился в невеселые думы. Много-много весен назад погиб его единственный сын, и надеждой стали внуки. Но затем огненная смерть нашла младшего, а старший покинул Асталу. Вместо него второе кресло Рода Тайау в Совете занял двоюродный племянник Ахатты, мужчина средних лет, немногословный и рассудительный. Однако именно сейчас родственника свалила черная лихорадка - нечасто болезнь одолевала Сильнейших... и вот некстати.
   Идти же на Совет одному было не слишком разумно. Подумав, велел:
   - Разбудите мою внучку.
  
   Спустя четверть часа в его комнату заглянула черноволосая девушка - красивая, заспанная, немного растрепанная со сна, хоть и успевшая украсить себя неизменными звонкими браслетами и ожерельем.
   - Дедушка... ааа, - она не сдержала зевок. - Что ты хотел от меня?
   - Пойдешь со мной на Совет.
   - Как? - сон сразу слетел с Киаль. - Зачем?
   Ахатта понимал недоумение внучки. Та обладала достаточной Силой, чтобы можно было гордиться ей, но всегда была далека от дел, отдав себя танцу. И, даже потеряв братьев, не стала опорой деду - и своему Роду. Ей и в голову придти не могло, что дед предложит хотя бы один раз занять рядом с ним кресло в Доме Звезд.
   Представил, как изумятся другие. Усмехнулся - только и осталось, вот так по мелочи удивлять. Около трех весен назад, когда Ахатта заявил, что намерен отдать еще один голос младшему внуку, Совет бурлил, как вода на горных порогах. Сейчас появление внучки разве причудой сочтут...
   - Кайе, - проговорил старик, не замечая того, и осекся. Бессмысленно звать погибшего - то ли надежду, то ли проклятие Рода Тайау...
   Велел:
   - Причешись. Может, остальные явятся еле глаза разлепив, а ты должна быть свежей лесного ручья и нарядней твоих огненных птиц.
   И снова в сердце кольнуло - младшему внуку не было нужды в нарядах, он мог заявиться куда угодно, не думая, не посмотрят ли косо. Мертвым его не видели... только след от страшного пожара. И следы врагов-северян, эсса. Ахатта сам тогда пожелал - пусть лучше внук будет мертв, только б не захватили его северные крысы. Ибо значило это - гибель Асталы. Но сменилось уже две весны, и тихо на юге и севере. Значит, и впрямь огнем стало тело того, чья суть тоже была пламенем.
  
  
   К Дому Звезд Ахатта шагал, по-прежнему погруженный в думы о прошлом. Киаль шла рядом с ним, тонкое сиреневое полотно ее юбки развевалось от теплого ночного ветерка, легкий звон сопровождал любое движение, орхидеями пахло от блестящих волос, спадающих из-под золотого обруча. Раньше гордился ее красотой, сейчас толку в этой красоте не было.
   На ступенях ждала Кети Инау - Ахатта не успел удивиться, как женщина заговорила:
   - Раз все равно соберутся здесь, пусть выслушают и мое дело. Оно не столь срочно, однако весьма любопытно.
   Ахатта рассеянно кивнул, проходя внутрь искусно украшенного резьбой и мозаикой каменного дома; женщины последовали за ним.
  
   Звук медного гонга возвестил о начале.
   Ишенна рассказал все быстро и толково - и теперь вокруг гудели голоса, отражаясь от украшенных блестящими кристаллами стен. Глава Совета слушал вполуха. Земля сердится, и нельзя противостоять ее гневу. Взамен разрушенного поселения нужно будет построить новое, отыскать удобное и безопасное место. Будь старший внук Ахатты в Астале, он мог бы заняться поисками...
   Старик мысленно отчитал сам себя. Хватит бередить раны. У него они не заживут никогда - годы не те, и все же не стоит своими руками бить по больному. И без того достает охотников. Тем временем никто не заметил, что старший в Совете занят собственными мыслями. Спорили; одни считали, что не стоит уводить людей со склонов, может, горы и не проснутся, а проснутся, так не тронут. За короткое время не подготовить новые пастбища и место для поселений, а в старые всех не вместить. Да и поля мгновенно зарастут сорняками, если их не уничтожать постоянно. Сквозь пелену воспоминаний Ахатта слышал, как Род Икуи вызвался заняться переселением людей; одобрительно покивал - не сомневался, что возьмутся они, тяжеловесные, но самые доброжелательные среди Сильнейших Асталы. Прочее его уже не волновало. Смотрел только на внучку свою, подмечая ее любопытство.
   Заметил, что Киаль, которая до этого больше смотрела по сторонам, поглядывает на гонца с интересом. Хорошо сложенный, с приятным лицом, он оказался еще и вынослив - старик помнил, каким тот появился в доме, и опасался, сможет ли Ишенна рассказывать. А он словно и не мчался больше суток на грис по горным тропам, словно и не пытался спасти пастухов, вдыхая горячий, насыщенный пеплом воздух, словно не совершил опасного... казалось, часа ему хватило, чтобы отдохнуть, и только тени под глазами выдавали, чего это молодому человеку стоило на самом деле.
   Если бы он понравился внучке... но ей уже двадцать весен, и по душе только танец. Но если вдруг чудо случится... Этот парень был под началом Къятты, старшего внука, и тот, кажется, был им доволен. Он достаточно силен, чтобы вести грис своей кровью и не свалиться в беспамятстве после этого. И он верный...
  
   Ахатта прогнал эти мысли - пора было перейти к делу, о котором упомянула Кети Инау. Вряд ли серьезней вулкана...
  
  
   Глава 3
  
  
   Пятнадцать человек на каменных сиденьях; еще несколько сидений стояли пустыми, и знаки Рода были с них сбиты. Здесь, в Доме Звезд, собирался Совет Асталы, и мало кому из простых людей доводилось попасть на него - и зачастую лучше бы не доводилось. Часть Сильнейших Малики знал - видел на городской площади, или еще где. Не всех - не больно-то они разгуливают по бедным кварталам...
   Он обвел глазами собравшихся - как ядро в орехе, так и они были средоточием Асталы, Силы ее. Не было добрых лиц. Четверо женщин - эти глядели не зло, скорее, с любопытством - так детеныш смотрит на принесенную матерью добычу, раздумывая, съесть или с этим можно играть?
   А вот и пятая, ее не заметил сразу - в тени, откинулась на спинку каменного кресла и мечтает о чем-то, если судить по тому, что рассматривает она потолок.
   - Назови себя, - послышался голос. Малики вскинулся, пытаясь понять, кто сказал - и мигом позже сообразил: это не важно.
   - Малики из семьи гончаров, али. Восемнадцати весен.
   - Ты обладаешь Силой уканэ, позволяющей касаться самого сокровенного. Что ты можешь?
   Малики молчал.
   - Тебе подвластно чтение мыслей и памяти? - спросил старик - глава Совета Асталы.
   - Да, - неохотно отозвался Малики. Все равно ведь узнают.
   Шорох пробежал по залу. Сновидцы, те, что умеют создавать "пологи" или "барьеры", или видящие прошлое в месте, где что-то случилось - это куда ни шло. Но такое... Малики ощутил, как ярость разлилась по залу. И браслет не помешал почувствовать, настолько она была осязаемой.
   - Может, ты и большее можешь? - спросил глава Совета, Ахатта Тайау.
   - Я пытался, - Малики подумал - может быть, честность спасет его. - Не сумел.
   Большее... предания говорили о Сильнейших-уканэ, которые могли переделать личность человека так же легко, как Малики лепил из глины горшки. Но таких не появлялось на свет уже давно... Недавно рожден был только Сильнейший-айо, достойный войти в легенды - младший внук Ахатты.
   Малики вздохнул и еще раз мотнул головой, словно пытаясь придать больше веса своим словам.
   - Кто посмел "вести" тебя и не рассказать об этом Совету?
   - Никто.
   - Это ложь! - хрипло рыкнул один из мужчин. Малики смешался на миг, но ответил:
   - Али, я же не смогу соврать, если кто-то посмотрит мое сознание...
   - Как тебе удалось пройти Путь одному? - спросил сухощавый старик, чьи волосы были только тронуты сединой - глава Совета Асталы.
   - Я не знал, что это невозможно, - честно ответил Малики.
   Шепот пополз между сидящих людей.
   - Этого быть не может! - отрезал один из членов Совета, остролицый, словно из ломаных линий сделанный человек.
   - Меня больше удивляет, как его до сих пор не заметили, - глубоким грудным голосом сказала одна из женщин. Ее Малики видел нечасто, но не запомнить не мог - Шиталь Анамара, оборотень-кана... белая волчица... Женщины не срезали волосы, как и большинство мужчин - у нее же пряди были подстрижены до середины шеи. Красивая... какая красивая. И в глазах любопытство, ни капли сочувствия.
   - Чему удивляться! - донеслось язвительное. - В Астале давно нет порядка, если уж и внуки главы Совета несли сумятицу...
   - Не о том речь! - загремел голос еще одного, самого мощного с виду. Ему тоже ответили, и реплики отскакивали одна от другой, словно мяч от рук игроков.
   - Хватит, - старик, глава Совета, прекратил начавшуюся свару коротким словом, скупым движением. Остальные угомонились, но мира в их взглядах было не больше, чем в глазах дерущихся волков. Только теперь злоба эта неизлитая обратилась на Малики.
  
  
   Его спрашивали, резко и повелительно, а он смотрел в пол, не видя ничего, кроме тумана, и отвечал ломким, неожиданно звонким голосом. Запираться или врать не пытался - не поможет, да и сознание вскроют в любой миг, будто створки ракушки - ножом. Интересно, а больно ли моллюску, когда нож вонзается между створками раковины, разводя их в стороны? Вопросы возвращали к действительности на миг, и Малики снова говорил, жалея, что знает мало - может, если бы сумел рассказать, почему именно у него получилось раскрыть в себе Силу, к нему отнеслись бы снисходительней...
   Потом он понял, что скоро умрет, и это не испугало - здесь, под блестящими на потолке созвездиями, не было страха, и те, что окружали, не подпускали страх к себе - не досталось его и Малики. Он смотрел на черный, чуть подсвеченный неровными бликами потолок и думал, каково будет там, за гранью.
   - Есть ли смысл решать его судьбу с помощью камней? - спросил старший.
   - Нет, - рассмеялся кто-то. - Но, думаю, в Круг его вывести можно... чтобы забрал победитель.
   - А мне его жаль, - послышался журчащий голосок. Пятая из женщин, моложе других, все это время не вступавшая в разговор, словно ее не интересовало происходящее, неожиданно встала на его защиту. Глава Совета поморщился еле заметно. Они одного Рода, сообразил Малики, и на миг ощутил надежду.
   Но остальные лишь улыбнулись.
   - Киаль, похоже, ты в одиночестве, - сказал ей старик. Та вздохнула и снова откинулась на спинку каменного кресла, и более не проявила интереса к судьбе осужденного.
  
  
   **
  
Они возвращались вдвоем; Ишенна, прождавших в Доме Звезд окончания Совета, предпочел бы скрыться в тени, чтобы красавица не могла заметить, что дорога и связь на крови все-таки дались ему тяжело.
Но солнце ярко освещало обоих - и его, и Киаль, а вот это было очень приятно. Бело-желтые блики играли на ее звенящих браслетах и ожерельях, подсвечивали камни серег, и звон, и запах жасмина и цитруса вызывали головокружение, и с тем мешали чувствовать усталость.
Высоко поднятые округлые брови, словно Киаль всегда чем-то удивлена, маленький рот, тяжелые гладкие волосы отсвечивают то синевой, то огнем, а сама ладная, высокая, гибкая, как молодая лиана.
И далекая, как вулкан Тахимера...
Не об Огненной горе говорила, не о себе, не о новом знакомом. Узнав, что Ишенна провел много времени с Къяттой, девушка завела разговор о нем:
   - Моего младшего брата нет в живых, но старший, я уверена, жив и здоров. Он порой снится мне, и я верю увиденному, хоть и не ойоль-сновидица...
- Почему он покинул Асталу?
Киаль глянула на спутника подозрительно. Ишенна пояснил:
- Три года я состою в охране поселений. Последний раз мы виделись с Къяттой незадолго перед тем, как я уехал.
- И до вас не доходят слухи?
- Ала, пока не проснулся Тахимера, жизнь там была тихой, но все-таки некогда было ездить за новостями.
Он вспомнил деревни пастухов и поселян, возделывающих амарант и киноа. Самой острой новостью было нападение энихи-людоеда, его удалось выследить не сразу, но убили в конце концов... И нашествие огненных муравьев - когда они ползут, кажется, течет струя лавы. Впрочем, лаву он теперь видел тоже, и она была куда красивей, чем множество насекомых.
- Къятта покинул Асталу после гибели младшего... Он обвинил во всем своих давних врагов, но слушать его не стали, а доказательств не было. Тогда он хотел сам разделаться с теми, кого считал виновниками, но Совет повелел ему не появляться в городе. Так же сказал и дед. Я знаю своего брата - даже приказ деда не был ему законом, но он все-таки ушел. И враги Къятты живы... Многие говорят, он тоже погиб, но мне кажется, он попросту выжидает.
- Ты хочешь, чтобы я сумел его отыскать? Но если это не удалось Сильнейшим...
- Ты его все-таки знал. Как он думает, как поступает...
- Почему ты не просишь домашних синта?
- Я просила двоих. Они не вернулись.
   Ишенна какое-то время шел молча, потом сказал с явным сожалением:
   - Я не могу, ала. Сейчас, когда вулканы могут проснуться в любой миг...
   Киаль вздохнула чуть слышно.
   - Но, может быть, - начал Ишенна, и осекся. Девушка выжидающе посмотрела на него, и тот не смог промолчать:
   - У Къятты остался сын. Сейчас он живет среди пастухов, на склоне Асоты.
   - Я не знала, - сказала Киаль с легким любопытством. - А мой брат знал?
   - Да. Но мальчик почти лишен Силы.
   - Тогда ясно, - вздохнула Киаль. - Не думаю, что он станет утешением дедушке. Скорее, наоборот. Он не проходил "путь"?
   - Лишь начало, чтобы точно не ошибиться в его возможностях. Дальше служители не сочли нужным. А без их разрешения...
   - Это смерть, - кивнула Киаль. Что было говорить - только что осудили одного такого. Она какое-то время молчала, разглядывала плиты, по которым шла: солнечные искры играли на них. Казалось, что искры вспыхивают, вспугнутые звоном ее браслетов.
   - Моя мать - ойоль-сновидица, потерявшаяся в грезах своих, - грустно сказала девушка. - Она жива, но толку от этого мало. Только вчера я видела сон, о котором думаю до сих пор. Мне снилось, что я бреду по ночному лесу, спотыкаясь о корни, но вижу свет впереди. Я узнаю свою мать, вокруг которой словно светится марево. Она идет, не касаясь земли, оборачивается и указывает на запад, молча. И я вижу, что горы начинают выбрасывать огонь. Я хочу что-то сказать, но мать жестом прерывает меня, и указывает на восток - и там тоже огонь. Потом я вижу зарево пожара над севером, и хочу вернуться в Асталу, но мать берет меня за руку, останавливая, и тогда я понимаю - там тоже сплошное пламя. А сегодня явился ты с рассказом о том, что на западе проснулся вулкан... и скоро могут стряхнуть сон еще два. И мне кажется, что мать предупреждала... или предсказывала.
   - На севере нет вулканов, ала, - улыбнулся спутник. - Тебя растревожила испуганная земля... а людей мы уведем со склонов. Трудно будет, но есть, куда. Успеть бы...
   - Сегодня я впервые была на Совете, - спустя некоторое время заговорила Киаль. - А мне уже пришлось решать судьбу человека.
   Встретив заинтересованный взгляд спутника, рассказала - дед не запретил говорить, значит, можно. Да и все равно, скоро весь город узнает.
   - Не одного человека, - поправил Ишенна, выслушав. - Будущее тех, кто на склонах, тоже зависит от принятого решения.
   - Не моего - деда. А тут... он не подсказал мне. Я подумала, как бы решили братья...
   - Ты - не они, ала. Даже если осталась одна.
   - Думаешь, стоило вступиться? - Киаль прислушалась к себе, удивленная, почему спрашивает совета низшего.
   - Я плохой советчик - открытое пламя для меня привычней тайных источников. А еще, раз ты сама думала о выборе братьев - старший не оставил бы такого человека в живых. Даже если бы Совет оправдал.
   К дому они подошли в молчании, только веселый звон браслетов по-прежнему раздавался, и солнечные блики дробились о золотые украшения девушки.
  
  
   **
  
  
   Руки ныли, стянутые сзади. Ему грубо запрокинули голову и заставили выпить полную чашу чего-то черного, маслянистого, с резким холодным запахом и вкусом. Дернулся было, но руки охранников стали каменными, и совсем грубыми - камень так не умеет, только люди.
   Потом его отшвырнули и вышли, у порога остался только один стражник.
   Малики пытался понять, что пришлось выпить - совсем скоро почувствовал: сердце забилось бешено и сильно, любой шорох казался громом, дуновение ветерка - шквалом. При этом тело и голова стали невероятно тяжелыми. Ни расслабиться, ни тем более заснуть не удавалось. Привкус ледяной горечи не проходил.
   - Что со мной сделали? - шепотом спросил он у стражника, вздрагивая непроизвольно.
   Тот презрительно смерил его взглядом и отозвался-таки:
   - Чтобы не вздумал смотаться отсюда, как это у вас водится.
   Пленник не сразу понял его - потом сообразил - уканэ же могут оставить тело... он и не пробовал ни разу, боялся. Может, и зря, пригодилось бы.
   Малики огляделся по сторонам - стены угрожающе покачнулись и стали подпрыгивать. Испуганный, он закрыл глаза, пытаясь понять, отчего стены ведут себя так и не пригрезилось ли, что когда-то они стояли на месте. Рук почти не чувствовал, хотя они болели от плеч до запястий - бормотание крови в ушах пересиливало боль.
   Скорчившись в углу, он надеялся хоть как-то дотерпеть до утра. Внезапно нахлынувшая тошнота едва не вывернула наизнанку - Малики издал тихий звук, похожий на скуление, и замолк, уткнувшись носом в стену. Облегчение не приходило, тело стало холодным и влажным, Малики трясло.
  
   Стражник почуял неладное, в очередной раз услышав сдавленный звук.
   - Кончай прикидываться! - подошел и встряхнул за плечо, посветив в лицо. Не по-хорошему бледное, с темными кругами вокруг закрытых глаз, прилипшими к вискам прядками оно заставило человека поверить.
   Кликнув целителя, он уселся на прежнее место. Прошло не так много времени, когда появился готовивший черное зелье.
   - Бывает, - равнодушно сказал, осмотрев преступника. - Слишком много восьмилистника - он выглядел крепче.
   Разжав челюсти Малики, всунул тому в рот небольшой очищенный корешок. На крайне слабые попытки сопротивляться внимания не обратил. Где-то через полчаса юноша немного пришел в себя, огляделся, попробовал сесть.
   - Отродье, - проговорил один из пришедших с целителем, а тот неторопливо налил полчаши прежнего черного зелья и шагнул к преступнику.
   - Нет, - выдохнул Малики, не сводя глаз с ужасной чаши. - Пожалуйста, я не могу...
   - В Круге будешь говорить, чего желаешь, - откликнулся первый стражник, удерживая его голову. Заставив выпить новую порцию восьмилистника, целитель объяснил пленнику:
   - Эту перенесешь легче. - И добавил с легкой издевкой: - Ты нужен живым и здоровым.
   Затем он и двое пришедших с ним удалились.
   Малики лег в прежний угол, стараясь не стонать от боли в руках - действие зелья на сей раз и вправду было мягче, зато ощущения, которые оно раньше глушило, усилились.
   - - Если бы просто заснуть, - прошептал он, прислоняя тяжелую голову к камню.
   - Отоспишься скоро, - усмехнулся стражник. - Долго-долго...
  
  
   Ночь окутывала Асталу. Голоса текли над дорожкой, еще мокрой после короткого дождя, голос мужской и женский; и, если женский звучал осуждающие, то в мужском слышалось задумчивое сомнение.
   - Он не врет - разве что Сила его много больше, нежели показали шары льяти. Безумие такого уничтожать... разумней было бы наказать только тех, кто просмотрел его способности.
   - Их-то накажут, но с ним уже поздно что-либо делать. Бездна... и поделом! Нам же остается надеяться - он и впрямь единственный. Хотя в Астале жарко будет - все равно подозревать станут всякого, кто мог стать "ведущим", айари.
   - Глупо... Просеивать песок в горсти, выбирая жемчужинки, похожие на пылинки - и выбрасывать сокровище подлинное. Ну что ж, пусть будет так. Спокойствие Асталы важнее. Тех, кто его пропустил в детстве, нашли?
   - С ними рассчитаются завтра. Жаль, не со всеми.
  
  
   После короткого бурного дождя земля успела просохнуть, но воздух снова был тяжелым и влажным, предвещая очередной ливень. Солнце еще не поднялось высоко, однако дышать было уже тяжело. Тем, кто находился в Круге, под палящими лучами, тяжелей приходилось вдвойне, и стражники, вынужденные торчать на солнцепеке, проклинали в душе тех, ради кого многие тут собрались.
   Сначала смерти были преданы трое, хоть как-то причастные к определению Силы Малики - за то, что пропустили его дар в младенчестве, а после не стали настаивать на проверке. Несший за это самую прямую ответственность уже года три как умер от лихорадки, так и не узнав про свою ошибку. Остальные же были менее счастливы - впрочем, убили их быстро, всего-то разбив головы. Простые служители, что с них взять?
   Затем пришел черед прочих виновников.
   ...Увидев родителей в Круге, хотел крикнуть - их-то за что?! - но не посмел. Напротив, постарался слиться со стеной, у которой стоял, и зажмурился. Открыл глаза, услышав рычание. Огромная кошка, энихи, выбежала на песок. Малики снова зажмурился, и старался думать о чем угодно, только не о том, что происходит сейчас. Открыл глаза, когда стихли крики - увидел алые пятна, и не удержался на ногах.
   Зелье не дало лишиться сознания, напротив, обострило его - словно перед самым носом была и каждая окрашенная кровью песчинка, и разметавшиеся по песку полуседые пряди, и клочья одежды.
   Его подняли - грубо, и Малики снова чуть не упал. Крики и рычание зверя слышались до сих пор, сливаясь с гулом толпы, все было далеким и близким, пульсировало алым и черным. И единственным чувством, от которого испытал радость, было - он точно сойдет с ума, а дальше неважно.
  
  
   - Сегодня пусть спит, - давешний целитель извлек из сумки какие-то порошки и стал смешивать в чашке.
   - Что-то слишком добры к нему, - фыркнул охранник.
   - Ты считаешь? - от спокойного вопроса целителя стражнику стало не по-себе.
   - Но если он проснется раньше, пока никто не заметил, он может...
   - Уйти от кары? Не сможет он ничего - не проснется. Еще придется будить. Пей, - склонился к Малики.
   Тот выпил с радостью - ему дадут заснуть. Он ничего не будет помнить... ждать...
   Ночи он не заметил - ощутил только, как приподняли и потрясли; но и тогда сон слетел не сразу. Сообразил, что руки развязаны, растер их, пытаясь вернуть подвижность. Чашу, на сей раз на треть наполненную настойкой восьмилистника, принял, принял покорно.
   Ему дали поесть - маленькую, вполне свежую лепешку - она еле пролезла в горло, - и немного тыквенной каши.
   Малики всматривался в лица, не отваживаясь спросить, что будет.
  
   Его вновь привели к большому песчаному кругу, не сей раз не оставили сбоку - поставили у столба, врытого в песок ближе к краю. Примотали руки, туго - лопатки были притиснуты к теплому дереву.
   То один, то другой человек с золотыми татуировками на плече подходили посмотреть, решали, стоит ли преступник того, чтобы стараться выиграть его жизнь. Сам по себе поединок для Сильнейших был развлечением, но Малики вызывал в этих людях неприязнь, словно попавшая под ногу сколопендра. Человек с "внутренним" даром, сумевший укрыться от взоров служителей Домов Солнца и Звезд, да еще достаточно сильный при этом... Они досадовали на себя, а на Малики глядели как на что-то, не должное существовать в природе, подлежащее уничтожению немедленному. Но сделать это своими руками хотели не все: смерти он заслуживал долгой, однако не каждый любил продлевать агонию осужденных.
   Перед взором, искаженным восьмилистником, все лица казались пугающими масками. Когда на один вдох приходило прояснение, большинство все равно оказывались незнакомы: Сильнейшие - наверху, у корней дерева, на земле им нечего делать.
   Потом еще один подошел, уже последним. Этого человека узнал - видел, как тот проезжает по улочке на холеной грис, на уздечке которой сияли зеленые и алые камни. Видел и в Совете, где Малики вынесли приговор. Там не рассматривал лиц, но это лицо запомнил - задумчивое, вовсе не злое. Сильнейший остановился неподалеку, и не сводил глаз с осужденного, слегка склонив голову к плечу, будто вслушиваясь. Малики знал, Род его... страшный, но сам он не находит отрады в кровавых развлечениях. Впрочем, семейство часто делит выигранное на всех... и все же Малики ощутил некоторое облегчение, когда сильнейший из Арайа сказал одному из родичей, что примет участие в поединке. Облегчение... Нелепо, сам это понимал. Если убийца обладает располагающей внешностью, что это меняет?
   Среднего роста, похожий на бронзовую змею - не изваяние, а живой металл, текучий. Малики с тупым равнодушием разглядывал его знак. Знал, что вернутся и страх, и боль, но сейчас ничего не существовало. Солнце играло на золотистых линиях, и это было красиво. Малики краем сознания пожалел, что все кончено - представил, как обмакивает кисть в клейкую золотую краску и наносит на звонкую черную глину узор...
   Заметил внимательный, чуть удивленный взгляд, успел ухватить, как уголки губ дрогнули в улыбке. Опомнился.
  
  
   ...Кружится в раскаленной, почти белой выси раскинувший крылья силуэт: небесный страж следит за всем, что происходит внизу, за тем, как рождаются и умирают, за схватками родовыми и поединками злейших врагов. Не слышит ни мольбы, ни плача, ни смеха - далеко, высоко; и чудится крылатому стражу, что это он - средоточие мира, а вокруг медленно вертятся огромные равнины и леса, реки и горы, и песчаный круг выглядит большим глазом, такой же, как у летящего, и вместо зрачка - человек в центре, привязанный к столбу.
  
   Движения соперников - бронза на желтом песке - невольно заставляли следить за собой. Как лягушка смотрит на подрагивающий язычок ужа, так и он смотрел, не в силах оторваться.
   Оказывается, много желающих получить его, чтобы собственноручно прикончить! Только один Род не выставил бойца.
   Несмотря на страх, нечто вроде гордости поднималось в душе - сумел-таки заставить говорить о себе Сильнейших! И, наверное, не сразу забудут.
   Одна пара сменяла другую, люди падали и поднимались, на сей раз не было крови, разве что царапины неглубокие - за преступника драться насмерть ни у кого не возникло охоты. Становилось все жарче, труднее дышать и видеть, и столб начал качаться, словно не из дерева был, а из тростинки, и Малики качался тоже. Потом золотой песчаный круг поднялся и ударил его по голове.
   Очнулся от льющейся на лицо воды - от жары ухитрился потерять сознание как раз в начале перерыва между схватками. Особо отдыхать ему не дали, рассудив, быть может, что чем скорее помрет, тем лучше ему самому - и вновь затащили в Круг.
   Тогда в поединок и вышел тот, с золотым ихи на плече, и выиграл подряд три схватки - две легко, словно танцуя, третью с усилием, но все-таки с видимым преимуществом. Малики, которому мешали падавшие на глаза пряди, впервые по-настоящему смотрел на происходящее. Потом гонг ударил, возвещая, что боец из Рода Арайа получил право на его смерть.
  
   Подошел вплотную, беззастенчиво, с улыбкой рассматривая. Он выглядел немного уставшим, но отнюдь не вымотанным. Дождавшись, когда Малики развязали, положил руку ему на плечо:
   - Идем.
   Юноша с трудом отлепился от столба; двое охранников появились будто из воздуха и оказались сзади. Зачем они, мельком подумал Малики. Неужто сейчас можно кинуться убегать? С непослушным еще телом, после всех этих зелий? С браслетом, полностью лишавшим дара? Ийа, похоже, думал так же. Он даже чуть поддерживал осужденного.
   Малики шел, исподтишка оглядываясь по сторонам.
   - Кого-то ищешь? - прозвучало мягко и почти весело.
   - Нет, - вздрогнул, и смотрел теперь только перед собой.
  
   В дом его не привели - сил бы не хвалило дойти; привезли на грис, как мешок с тряпками. В подвал спустились, глухой, с одним световым окошком у потолка, но стены сухими были. Малики явственно ощутил все еще обостренным сознанием запах не раз лившейся тут крови, запах боли и страха. Но пока ничего такого глазами не видел, да и победитель не трогал его, и никаких жестоких намерений не показывал. Позволил осужденному усесться у стены, устроиться так, как хотелось.
   Присел напротив, чуть подался вперед, разглядывая:
   - Скажи, почему ты не пошел в Дом Звезд, поняв, что в тебе-таки есть Сила? Тебя с радостью приняли бы. Мог бы служить одному из Родов...
   - Мне хотелось самостоятельно пройти Путь, - ответил Малики, не решаясь смотреть на человека напротив. - И...
   - Скажи это, - негромко рассмеялся тот.
   - И хотелось делать то, что считаю нужным я. Когда понял, насколько я много могу. А Сильнейшие только отдавали бы мне приказы.
   - Ну и чего ты добился?
   - Меньше, чем мне хотелось бы, - прошелестел Малики.
   - По-моему, достаточно многого! Не каждому удается вызвать такой переполох в Совете.
   Он был явно доволен. Малики ждал смерти и не мог понять, почему с ним еще разговаривают, а не повесили на раскаленную решетку, к примеру.
   - Ты был рад, услышав, что тебя собираются вывести в Круг и отдать победителю, а не сразу прикончить. Почему?
   - Все больше надежды, - пробормотал Малики. Он смертельно устал, но конец приближать не хотелось. Пока с ним говорят... пока и пальцем не тронули... и можно думать, что так и останется.
   - Надежды на что? В самом Круге смерть быстрее.
   - Да, - он дернулся, вспомнив энихи. - Быстрее... но так у меня есть возможность... и время, - он понял, какие глупости говорит, но зелье мешало следить за языком.
   - Ты не кажешься мне наивным. На что ты рассчитываешь?
   - Ни на что. Но надежда... она часто бывает нелепой, но есть до конца...Быть может, удастся бежать. - Если бы не отвар восьмилистника, действие которого до конца не прошло, Малики не сказал бы этих слов, но осторожность его покинула окончательно. Да и впрямь, к чему осторожничать? Такие надежды только позабавят Сильнейших...
   Сидящий напротив весело вскинул брови, чуть качнул головой, и звякнуло золото серег:
   - Однако! Не беспокойся, я понимаю, что заставляет тебя выдавать все секреты. Побег... пробуй! - Малики молчал, прикрыв глаза - веки враз стали невероятно тяжелыми.
   Ийя взял его руку, сжал запястье вместе с браслетом, и чем-то провел по металлу - серебряный обруч распался на две половинки.
   Малики ахнул, и даже не попытался воспользоваться своим даром, глядя в светлые, но непроницаемые глаза.
   В коридоре Сильнейший рассмеялся - и Малики слышал этот смех.
  
  
   Глава 4
  
  
   Искра было ему имя, Ийа из Рода Арайа, и он не находил удовольствия в жестокости. Поначалу он просто хотел забрать мальчишку и убить быстро - тот, кто сумел самостоятельно раскрыть себя, сделать невозможное, пусть и случайно, заслуживал уважения.
   Но Малики сумел его заинтересовать. Даже стало немного жаль юного идиота. Что ж... пусть покажет, насколько сильна в нем воля к жизни и остер ум. А шанс он заслужил хотя бы тем, что сумел достичь невозможного.
  
   Сцепив руки на колене, Ийа вспоминал Круг. Улыбался.
   ...Часто вступал в поединки - но очень редко затем, чтобы забрать осужденного на смерть. Согласно законам Асталы, Малики был обречен - схватка шла лишь за право убить его членам того или иного Рода - способ избрав на свое усмотрение. Стоит отдать "выигрыш" родичам, и тот пожалеет, что появился на свет. Даже если уже пожалел - поймет, что до сих пор не знал боли и страха. Никто не позволит ему уйти быстро. Но... такие, как он, редко рождаются в простых семьях. Настолько редко, что его просмотрели... и самостоятельно пройденный Путь...
   Молочно-белый опал переливался на столике. Ийа не решил пока, что сделает из него - камень одновременно манил загадкой "догадайся, на что я гожусь", и казался слишком цельным, не требующим резца. Мысли о Круге и мерцающий камень вызвали другие воспоминания, удовольствия не доставлявшие.
   Почти три весны прошло с того дня, как в таком же вот поединке взял право на заложника-северянина. Тот не был и не мог быть осужден - ничто не обязывало его убивать. Но северная кровь нужна была для обряда.
   Нет, не стоит и сравнивать этих двоих. Мальчишка с севера был ни к чему не пригоден, хоть и обучен лучше Малики. Он даже сбежать не сумел, а этот скрывался от взоров Сильнейших не одну весну.
   Снова бросил взгляд на опал. Нет, пока лучше не трогать камень. Он сам расскажет, когда придет время, чего желает. Как и любой человек. Нужно только дать время... и не спугнуть, расслышать тихий голос. И вновь будут восторгаться делом его рук - как уже не раз восторгались. Поделки из камней и металла - в этом Ийа превосходил многих своих мастеров. Но некоторые его творения никто не мог оценить - о них просто не знали. Считали случайностью, волей Тииу - Изначального Хаоса, или еще невесть чем. А делал это - он. Не с камнями - с тем, что творят люди.
  
  
   ...Ему удалось собрать в своей внешности лучшее от черт Рода. Тонкие, самую малость неправильные черты были куда гармоничней, нежели у остальных. Те, кто знали его, говорили, что Ийа походил на древесную змею - стремительную, легкую, ядовитую. Те, кто его не знал, находили красивым и на первый взгляд уязвимым.
   Впервые он отнял жизнь человека, едва достигнув двенадцати весен.
  
   Тогда отец Ийа захотел взять вторую жену - и привел ее в дом, еще не совершив обряда. Она, не из Рода Сильнейших, плыла по дому хозяйкой, и хозяйкой располагалась в лучших покоях. Ей было семнадцать. Ее глаза отливали малахитовой зеленью, а очень светлые волосы напоминали полуденные облака. Но то не был природный цвет - среди женщин их семьи передавалась тайна особой краски.
   Ийа сидел, поджав под себя ноги. Косички на висках, распущенные пряди, несколько бубенчиков в волосах - мать любила красивое, и он тоже любил. Внимательно смотрел на юную женщину. А та, новая, поглядывала на мальчика покровительственно.
   - Ты такой хорошенький, - смеялась она. - Жаль, что маленький. Придется мне быть спутницей твоего отца, а не твоей!
   - Это легко поправить.
   Она снова засмеялась, услышав такой ответ. Трудно было принять ребенка всерьез; косые, полные тайной страсти взгляды среднего сына, Техиа, беспокоили больше. Лестно было, и вместе с тем опасалась - что скажет ее будущий муж? Братья, бывает, могут поделить одну женщину, но отец и сын - никогда. Придется выбирать, а выбор-то очевиден.
  
  
   Ийа все предсвадебные дни пристально следил за матерью, которую считал самой красивой женщиной в мире - а та смеялась, только складки у губ не разглаживались. И в жестах ее округлых рук, и в неторопливых шагах, и в грудном ломком голосе, и в сочетании темно-синего и лазурного, каким подводила веки, сквозила горечь. Куда бы мать ни шла - с бронзовым кувшином на плече, собственноручно полить любимые цветы, разбирала ли перья и вышивки, или наставляла служанок, за ней теперь всегда двигалась тень, плотная, осязаемая, и все меньше оставалось в доме света и воздуха.
   - Почему ты позволяешь отцу? - спросил мальчик, и она ответила - ты еще слишком мал. А еще проговорилась - лучше терпеть, чем однажды быть изгнанной. Убить муж ее не решится, а вот обвинить в каком-нибудь преступлении - почему бы и нет?
   Тогда Ийа запомнил, что убийство - не всегда лучший способ решения дел. Но пока был еще слишком мал, чтобы суметь хоть что-то противопоставить отцу.
   Тогда он разузнал все о семье Полуденного Облака, узнал, что родные ее не опасны. И после этого услышал - день свадьбы уже назначен. В дом приносили сосуды с зерном и плодами для угощений, морские диковинки-лакомства, напитки, кружащие голову; комнаты невесты и ее прислужниц украшали черным и розовым деревом, драгоценными тканями, шкурами редких зверей и перьями красивейших птиц.
   Ийа ловил тоскливые и жадные взгляды Техиа. Другой брат, старший, принял волю отца как должное. А мать перестала смотреть на кого бы то ни было, не покидала покоев.
  
  
   Утро выдалось на диво свежее для Сезона Плодов. Несколько дней осталось до свадьбы, но Ийа видел - в доме уже ничего не изменится, некуда больше меняться: доволен отец, и молодая невеста чувствует себя в праве на все.
   Она расчесывала волосы, глядясь в тяжелое зеркало черной бронзы, подарок отца - неудобно было держать его в руке.
   - Дай, я помогу, старшая сестра, - тихо сказал он, подходя сзади тихо, как ихи.
   - Помоги! - расхохоталась она.
   Легко и осторожно он принялся проводить гребнем по волосам, пропуская через пальцы белые тяжелые пряди.
   - У тебя очень красивые волосы.
   - И твоему отцу нравятся! - вновь рассмеялась она.
   Тогда он незаметно достал из пояса длинную иглу с крошечным шариком яда на конце и вонзил ей в ухо - игла вошла в мозг.
   Девушка издала сиплый звук, дернулась несколько раз и затихла. Голова ее свесилась вниз.
   Он извлек иглу, осмотрел кончик ее. Убрал в пояс. Вытер выступившую в ухе мертвой капельку крови. Услышал шорох - от входа, приоткрыв рот, смотрел старший брат.
   - Бездна...
   Он подскочив к мальчику, сильно встряхнул его, поднял выпавшую иглу.
   - Ты сошел с ума, - сказал хрипло.
   - Вовсе нет. - Перевел взгляд на тело юной женщины. - С ума сошел наш отец. Погляди, снова кровь - вытри ее, и никто ничего не поймет. А если и поймет, знаю, на кого переложить вину.
   - Бездна... Зачем?!
   - У отца есть подруга. И трое сыновей. Может, будут и еще дети - от моей матери. Подумай, стоит ли впускать в семью другую кровь.
   Отвернувшись, принялся наводить порядок на столике, перед которым сидела несостоявшаяся новобрачная - в судорогах она смахнула с него флакон в ароматной водой, чашечку с краской для век. Поставил все аккуратно, словно прислуживал умершей.
  
  
   Отец ничего не узнал. Средний брат, Техиа, сыпал грязными ругательствами, но мальчик только чуть улыбался, немного склонив на бок голову. Старший поделился с ним... что ж.
   - Она тебе нравилась.
   - Да, грязная тварь!
   - Тогда еще лучше, что она умерла. Отец ни с кем не стал бы делиться. И еще, братец. Сильнейших и без того хватает в Астале, не надо усиливать чужую кровь. Совсем низшие - не опасны; но ее семья захотела бы многого...
   - Тебе-то какое дело, щенок?
   - Я вырасту.
  
  
   Расти он не спешил, извлекая все возможные выгоды из детского возраста, из свирепости собственного Рода, по сравнению с которой его собственные манеры вызывали у многих снисходительную усмешку. Спокойное, вежливое со всеми дитя, после подросток, с внимательным взглядом темных глаз, всегда рассудительный, говорящий негромко. Он умел быть и язвительным, смехом ужалить в нужную точку, но редко проделывал это - и долго терялся на фоне самозабвенной жестокости старших. Так для человека, испуганного рыком зверя, теряется ядовитая змея под ногами, или осиное гнездо, полное черных пчел, чей яд также смертелен.
   Ему тогда только сравнялось четырнадцать - а матери его было - тридцать пять... В тот вечер она позвала сына к себе, смотрела с непривычной для него нежностью, шептала - Искорка... Целовала глаза и волосы.
Он навсегда запомнил запах, исходивший от ее волос и кожи - запах горной фиалки. Она была его первой женщиной - и только в ту ночь. Потом у него было еще множество, разных... несмотря на возможность брать Силу и страсть, где угодно, несмотря на девичью внешность его - только женщины, и только по их согласию.
Нежность юности ушла - теперь он больше походил на сплетенный из бронзовых нитей хлыст, нежели на цветущий тростник.
   У него были две младшие сестры, младше намного - относился к ним с нежностью.
Первой из них - и самой любимой - уже исполнилось тринадцать. Он знал, что еще немного, и позовет ее к себе... как когда-то позвала его мать.
По-прежнему живы были два старших брата, которые обзавелись уже своими детьми - большая семья; с братьями держался всегда дружески-ровно, хоть порой и не скрывал своего пренебрежения.
   В их забавах участия не принимал. С прочими родичами держался дружески-отстраненно, хотя ни один сплетник бы не сказал - они не ладят между собой.
  
У него же не было ни жены, ни детей, даже от простых женщин - Сильнейшие нечасто заводили потомство на стороне, но один-два за число не считались.
   Однако слишком хорошо запомнил он смерть ребенка, к которому был привязан - маленькой племянницы по имени Алья, и не хотел повторения; и при каждом воспоминании в сердце начинал шевелиться холодный зубастый червь...
  
   Когда Араханна Арайа оставил Совет, Ийа легко занял его место, несмотря на совсем юный возраст. Старшие братья любили власть... но не желали обременять себя заботами. И, по мнению многих, думать Ийа умел лучше них.
  
  
   Глава 5
  
  
   За три дня, что провел под замком, бежать Малики пытался трижды - именно столько раз к двери подходил человек, приносивший пищу и воду. Попытки успехом не увенчались. В воду по-прежнему добавляли зелье, оно не давало сосредоточиться, но, разведенное, его хотя бы можно было терпеть. И оно не мешало спать, хоть во сне и приходили кошмары или тревожащие душу видения.
   Освободившись от власти браслета, Малики ощущал сознание того, кто оставался за дверью, но не сумел заставить ее отворить.
   Тогда он перестал пить и есть - но выливал воду, чтобы не заподозрили ничего. И еще через два дня, страдающий от жажды, сумел словно удочкой зацепить сознание тюремщика - и дверь открылась.
   Малики лихорадочно расспрашивал его, боясь, что вот-вот появится напарник или кто-либо другой - а после, оставив спящего тюремщика, выбежал в пустой коридор.
   Ему дали дойти почти до самого выхода, и сверху набросили сеть.
   Потом снова надели браслет; вечером пришли другие из Рода Арайа - лицо одного из них, Хатлахены, Малики видел и раньше.
   С ними он, лишенный Силы, пытался говорить, но с тем же успехом можно было пытаться заговорить зубы лавине. Когда все-таки позвали целителя, браслет уже не имел значения.
  
  
   ...Вот капля воды стекает с края чашки - прозрачная, медленная. Слишком медленная; темнеет она, становится вязкой, и чашка растет, капля уже под самым потолком, и нависает над Малики, становится тяжелее, чернее - горячей смолой. Еще немного, и сорвется, и упадет на голову, и нечем будет дышать - облепит густая масса, и грудь разорвется в напрасной попытке вдоха. Багровыми прожилками наливается чернота, пульсирует - бывает ли кровь у смолы? Или это глаз хищника, который прячется в черной капле, и думает, что не заметен? Сорвется капля, и хищник прыгнет на жертву свою...
  
   Я не хочу умирать, думал Малики. Он сказал, что даст мне шанс выжить... Юноша не знал, проходили часы или мгновения - наверное, все же часы. Только об одном думал - я хочу жить. Понимал, несмотря на боль - его не калечат всерьез; значит, либо так велел Ийа, либо... хотят оставить забаву на дольше. Предпочитал верить в первое, все равно сам был бессилен что-то менять.
   Неужели судьба наделила его даром, позволила дар этот развить, берегла от болезней и бед, от Сильнейших, выбиравших жертвы для Башни-Хранительницы, и от призыва самой Башни?
   Он мог погибнуть во время празднества, подавшись рокоту барабанов и выкрикам пьяной толпы, позволить душе загореться и оставить тело - неужто ради смерти в этом подвале, когда все его достижения растоптаны будут хозяевами Асталы?
   Его теперь снова поили настойкой восьмилистника перед тем, как оставить одного - и охранник был неподалеку, заглядывал на малейший шорох.
   Говорить ему теперь запрещали, за каждое слово следовал хлесткий удар - то кожаной плетью, то просто обжигала невидимая молния.
   Утром третьего дня власть настойки исчезла, усталость перевесила; он заснул мертвым сном - даже не попытался "уйти". Когда его разбудили, и он увидел перед собой темное лицо Хатлахены - испытал отчаяние, будто осознал себя летящим в пропасть, и держаться уже не за что. Проглотил ставшее привычным питье - на сей раз совсем чуть-чуть ему дали, не столько чтобы помешать воспользоваться даром, сколько чтобы добиться хоть какой-то реакции. Скоро в подвал вошел еще один - Малики так и не сообразил, кто это. Сходство лиц и сложения - один Род...
   Мысли мешались. Вспоминался песок, крики родителей, чувствовал теплый столб под лопатками. Птица с крыльями на полнеба парила над желтым песком, и он был черточкой ее зрачка, острого, как у хищника, рвущего плоть, острого, как летящий нож.
   Я не хочу умирать, толкнулась мысль, и ей откликнулась другая, нехорошая: ты и не умираешь пока.
   На сей раз его оставили в покое быстро, вероятно, опасались не удержать.
  
  
   Ийа слегка беспокоился, уследит ли за этой лавиной - жаждой крови старших родичей? Получить в итоге безжизненное тело не было никакого смысла, дурачка - тоже. А определить грань, где стойкость человеческая попросту растирается в пыль, любая - не так-то просто.
   Сейчас, глядя на осужденного, он понимал, что придти можно было и раньше. Но вроде не опоздал, да и дядя в кои веки проявил нечто вроде милосердия, сам приказал явиться целителю. Так что Малики по крайней мере в сознании был и разговаривать мог.
   Выглядел он не лучшим образом, скорее, наоборот; чему уж тут удивляться. Хотя лицо ему оставили почти в неприкосновенности - но все равно, измученный, посеревший, скулы торчат, темные губы заметно припухли, кровь на них запеклась - и уголок рта надорван. А уж на теле отметин не счесть.
   - Трудно? - спросил даже с участием. - Ты сам этого хотел.
   - Не этого...
   Ийа взял руку осужденного, развернул, почти нежно коснулся обожженной ладони. Увидел в глазах Малики страх - и лихорадочную попытку сообразить, что делать дальше. Кажется, много вариантов мелькнуло в его голове - отчаянно просить о пощаде? Бессмысленно, скорее всего. Попробовать заговорить о чем-то? Но сил не хватало думать, о чем.
   Еще Ийа увидел в глазах пленника понимание, и это было приятней всего. Ни слова не говоря, знали мысли друг друга.
   "Ждешь ведь, что еще предпримет жертва - или сдалась?" - было в глазах Малики.
   Хаос изначальный, насколько приятней иметь дело с тем, кто хотя бы пытается соображать прежде, чем действовать!
   - Чего ты хотел добиться, али?
   - Я выяснить, как ты себя поведешь, сможешь ли заставить человека слышать тебя, находясь взаперти. Потом - сумеешь ли ты поговорить, а может и договориться с моей милой семейкой. Хотя это, пожалуй, никому не по силам... Ну а после хотел узнать, на сколько хватит тебя, и каким ты станешь, не сломаешься ли.
   Почти не касаясь, не причиняя боли, пробежал пальцами по отметинам на плечах:
   - Разве с этим я мог пользоваться Силой? - поднял руку с браслетом. - Против твоей семьи... что стоят слова?
   - Побеждают делают не только с помощью силы грубой. Мне ли не знать, - улыбка осветила лицо. - Я думал, и ты поймешь. Умение сказать нужное слово. Да мало ли... Ты мог бы знать тоже, Малики.
   Заметил отчаяние. Нетрудно понять... Все эти дни надеялся на что-то... поэтому не сломался. Но больше надеяться не на что. Если каменная стена перед носом, тупик... нет смысла сопротивляться. Вот уже и не пытается. Ийа мягко сказал:
   - Я дам тебе то, о чем просишь. И больше - ты не останешься здесь, пойдешь со мной. У тебя будет все. Но - только три дня. Еще три. Сумеешь доказать, что ты мне нужен - отлично. Нет - жаль... Да - теперь не пытайся бежать. Не надо.
  
   По-доброму вроде говорил, но Малики чуть не взвыл от такого тона. Это пострашнее, чем Круг.
   - Согласен?
   - Да, али. Только... - осужденный глубоко вдохнул, будто собираясь нырять.
   - Ну, говори?
   - Пожалуйста, - сдавленно прошептал, не понимая, какой тон выбрать: даже сейчас пытаясь продумать, угадать, а не чувствовать.
   - Что? - Сильнейший говорил удивительно миролюбиво, почти по дружески.
   - Я не могу больше пить эту гадость.
   - Ты же знаешь, зачем ее давали тебе.
   - Знаю... Но какой мне смысл оставлять тело сейчас?
   - Никакого, - по тонким красивым губам скользнула улыбка. - Мне нравится, как ты держишься и говоришь.
   И чтобы проверить, что я такое, ты продержал меня несколько дней на восьмилистнике, отдав на забаву родичам, подумал Малики.
  
  
   Пути, по которому провели, не запомнил, словно без сознания был, и очнулся только в уютной комнате с узорным полом и синими шерстяными покрывалами на лежанке. Здесь было прохладно, пахло речными цветами, окно наполовину скрывали плети вьюнка. Пленника сразу оставили одного, а у Малики не было даже сил оглядеться. Душа казалась ровной и гулкой, словно бронзовый лист, по которому вот-вот ударит такая же бронзовая колотушка - действие проклятого зелья еще не прошло.
   Малики упал на кровать; шерстяное покрывало оказалось удивительно приятным на ощупь, рука сама потянулась погладить. В его собственной семье о тканях такой выделки могли только мечтать. Впрочем, вот она, мечта сбывшаяся.
   Он успел немного узнать этого человека, и не сомневался - никто его и пальцем не тронет. У Малики будет все. Три дня, а потом...
   А может, махнуть на все рукой, и прожить три подаренных дня, наслаждаясь каждым мигом? Если бы пообещали легкую смерть, так бы и поступил. Но Малики иное услышал в голосе одного из Рода Арайа. А значит, надо держаться... думать, раз почувствовать Силой не может.
   Узнать бы, что нужно этой древесной змее... но как??
   Успокойся, сказал себе юноша. Еще есть время... а пока он не откажется поговорить со мной. Он - не откажется. Я попробую понять...
  
  
   Теперь он мог спать сколько угодно, все существо настойчиво этого требовало - а вместо этого пытался вычислить, что ему делать. Запретил себе думать об убегающем времени.
   В комнате стояла кадка с цветущим деревцем, толстый стебель его у основания был присыпан белой речной галькой. Малики выгреб камешки, рассыпал на пол и складывал из них узоры, передвигал, выкладывая то схему кварталов, то число родов, по-разному обозначая их Силу, то карты земель Юга, как показывал служитель в Доме Солнца. Рад был бы выложить Север, но о нем не знал ничего.
   Здесь к нему тоже не заходил никто, пищу, простую и сытную, ставили по ту сторону двери, но о несвободе ничего не напоминало. Казалось, можно в любое время покинуть дом через окно - вдруг и это было частью испытания? Но Малики сам бы не мог объяснить, почему поверил в негромкую просьбу-приказ: "не пытайся бежать".
   К последнему закату неожиданно успокоился - решение было принято, а времени изменять его не осталось.
  
  
   - Я могу быть тебе полезен.
   ...Камень сорвался с пращи, взлетел отравленный дротик; поздно вмешиваться в полет.
   - В тебе есть Сила, но ты уже показал, что пользуешься ей по своему усмотрению и верить тебе нельзя.
   - Разве ты имеешь дело только с теми, кому доверяешь?
   Мимолетная улыбка была ответом.
   - Мало бы я сделал тогда. Здесь ты прав.
   Малики продолжил, спокойно, словно рассказывал учителю хорошо выученный урок.
   - Я не знаю тебя, али, но мне кажется - я не ошибся. Тебе не слишком-то нравится, что сейчас происходит в Астале.
   - Допустим. И что же не нравится мне?
   - Я вспоминал твои взгляды на равных, и все, что слышал о тебе хоть когда... на твоем месте мне было бы тесно среди столь многих.
   - Как было тесно тебе в бедных кварталах, среди сотен ремесленников? Ну, допустим. И что?
   - Ты можешь убрать тех, кто мешает.
   Тонкие изломанные брови чуть поднялись:
   - Я чего-то о себе не знаю? Что могу и считаю нужным, я делаю.
   - Но... - голос Малики прервался, и сам он мелко дрожал. Наконец выдохнул: - Ты не все можешь сам, не ставя под удар собственный Род.
   - И ты хочешь сделать это за меня? - теперь он почти смеялся.
   - Нет, али. Я могу сделать это руками простых людей.
   Ледяные пальцы сомкнулись вокруг его запястья, крепче серебра охватили. Уже другим голосом Ийа произнес:
   - Любопытно... говори дальше.
   - Ты уже понял все, али. Ты знаешь - к Сильнейшим не подобраться. У меня пока мало умений, но, если ты позволишь мне жить, я сумею многое. С людьми в нашем квартале я делал все, что хотел - они не защищены. Мне удалось коснуться служанки Сильнейшей... думаю, с частью синта я тоже справлюсь. Только понять бы, кого трогать не стоит.
   - Неглупый мальчик, - задумчиво проговорил Ийа. - Но вот можно ли тебе доверять? Вряд ли.
   Это уже не было игрой, и от серьезного тона Малики похолодел. Понял, что настолько близок к смерти не был даже стоя у столба.
   - Мне проще поручить осуществление твоей идеи своим людям, разве не так?
   - Нет, - Малики тронул языком враз пересохшие губы, но повторил уверенно: - Нет, не проще. Тот, кто это делает, должен обладать свободной волей, а даже не всякий преданный человек сможет пойти на такое. И твоего человека куда скорее свяжут с вашим Родом, чем осужденного преступника, который мало ли на что еще способен. А я... должен быть верным, если хочу выжить. Меня никто не станет жалеть, и даже быструю смерть я не получу.
   - Настолько хочешь жить? - быстро спросил Ийа. - Ты понимаешь, как изменится Астала?
   - Ты не причинишь ей вреда. Только тем, кто мешает, - уверенно ответил Малики. - А жить я в самом деле хочу.
   - Да... ты мое условие выполнил, - усмехнулся Ийа, но как-то невесело. - Продолжай в том же духе, и можешь ничего не опасаться.
  
  
   Глава 6
  
  
   Пестрая ящерица сонно грелась на камне, и вдруг солнце почему-то сменилось пещерным холодом; ящерица попыталась стряхнуть с себя неприятное ощущение, побежала по камню, поначалу резво, потом все медленнее, и, наконец, свалилась в траву, неподвижная. Послышался тихий смех; подросток с косой, заплетенной на взрослый манер, одетый только в полотняные штаны, поднял ящерицу и положил под солнечные лучи. Они бессильны были отогреть оцепеневшее пестрое тельце, и тогда подросток сложил руки лодочкой; ничего с виду не происходило, но по членам пресмыкающегося разливалась теплая волна, дрогнул хвост, потом все четыре конечности. Еще пара мгновений, и ящерица нырнула в траву, подальше от коварного камня.
   - Теперь уже не бабочки? - раздалось сзади. - Очень неплохо!
   Лицо мальчишки расплылось в улыбке, но он не вскочил, как хотелось, даже сразу не обернулся - не годится скакать от радости встречи, когда сравнялось тринадцать. Мужчине точно не годится! Но, повернув голову, не удержался, просиял навстречу старшему другу.
   - Ишенна! Я думал, ты раньше дождей не приедешь!
   - Пришлось. Но погоди, расскажи про свои успехи сначала. Впервые вижу, чтобы такое проделывали. И кто тебя этому учит?
   - Никто. Я показывал наставнику, но он только отмахивается. Говорит - чушь...
   Ишенна только руками развел. Силой Къяру судьба обделила, иначе воспитывался бы он не на задворках Асталы. А возня с бабочками и ящерицами - пусть тешится, пока можно. Вырастет - видимо, быть ему охотником или рыболовом, ловкий же, и шустрый, разве что терпения маловато. Поэтому не служить ему, скажем, при Доме Земли. И в стражи границ не возьмут - и так дар едва заметен, да еще и не айо. Таких не любят; простой человек куда больше возможностей имеет, чем отмеченный "внутренним" даром. И все равно, хоть и мала Сила, с браслетом из серебра ходить всю жизнь, как завершит обучение...
   - Ладно, пока тебе придется оставить занятия. Я отправлю тебя к матери.
   Подросток поднялся, расставил ноги пошире, словно пытался понадежней уцепиться за землю, и замотал головой.
   - Я здесь пригожусь.
   - Послушай... Сейчас на склонах Асоты самое опасное место, какое только можно придумать. Мы ждем извержения со дня на день.
   - Я останусь тут! - запальчиво сказал мальчик. - Что я, трус, убегать от опасности?!
   - Это глупо, - ответил Ишенна. - Здешним некуда уходить - у них здесь дома. А у тебя мать в Астале. Если погибнешь, каково будет ей?
   - Мама... я же мужчина!
   - Ты умеешь останавливать лаву? - улыбнулся Ишенна. - Послушай, ты смелый и ловкий, но вулкану противостоять никому из нас не под силу. Те, кому есть куда уходить - уйдут, не ты один. Потом вернетесь, если склоны останутся целы.
   - В Астале я никому не нужен, - Къяра отвернулся от старшего, чуть опустил голову. Голос звучал уже не пылко - опечаленно.
   - Возможно сейчас-то и нужен больше, чем когда либо раньше, - сказал молодой человек, и прервал готовые последовать расспросы: - Нет, пока хватит и этого. Возвращайся в город, я скажу, с кем ты поедешь. Очень прошу тебя - сделай, как я говорю.
   - Вчера пастухи видели Огненного зверя, - обронил мальчик, глядя в сторону. - Пробежал по краю луга, напугал стадо...
   - Где же ему быть, как не здесь.
  
  
   В день отъезда Къяры снова дрожала гора, словно огромная черепаха пыталась подняться. Грис давно чуяли недоброе, и все трудней становилось их усмирять. Стадами их уводили за перевал, на каменистые плато, где поменьше было сочной травы, но вряд ли настиг бы гнев вулкана.
   Грис, что паслись на этой стороне Асоты, больше ездовыми были и перевозящими грузы - крепче, высокими, и шерсть их, довольно короткая, мало годилась для чего-либо, кроме изготовления войлока.
   Животные, которых разводили ради шерсти и молока, рождались более хрупкими и малорослыми, они же были более пугливыми. От тени орла шарахались; а тут, пожалуй, с ними бы и пастухи не управились.
   Дрожала гора, безобидно вроде, но довольно было того, чтобы показать, кто хозяин - люди, обосновавшиеся на склонах, стремились теперь их покинуть. Крепкие, меднокожие, отмеченные ветром и солнцем, мужчины тащили на плечах длинные мешки с нехитрым домашним скрабом; мешки поменьше несли их жены, такие же крепкие, близкие к земле, с тяжелыми волосами.
   Большинство родились на этих склонах, и далеко не всем было, куда идти, и далеко не всем уйти разрешили бы. Переселяли опытных рабочих, пастухов, разводящих грис, вместе со стадами, и всех, кому тяжело было сразу найти замену.
   Уходящие не оглядывались. Хмуро навьючивали грис, смотрели себе под ноги; чьи-то лица были неподвижны, как маска, чьи-то кривились, менялись, выражая растерянность и страх перед будущим. Но одинаковыми были голоса - негромкие, словно прибитые к земле влажной жарой; скупые слова раздавались только по делу, а иногда с губ срывались ругань или короткая жалоба.
   Те, которых спасали, чувствовали, что их отрывают от привычной земли и друзей; остающиеся в большинством своем считали опасность не такой уж реальной, и не страх и обиду испытывали, а скорее радость, что никто не заставит их уходить.
   Знаки, укрепленные над входом опустевших домов, призванные уберегать жилище от бед, смотрели вслед бывшим хозяевам.
   Вереница людей тянулась по склону, словно огромная многоножка ползла, то разделяясь на части, то снова смыкаясь в целое.
  
   - Выше нос, - говорил Ишенна, - поглаживая доставшегося Къяре смирного скакуна. - Побывать в городе будет полезно - а потом, если склон уцелеет, сам решишь, стоит ли возвращаться.
   - Может быть, я все же...
   - Ну нет. Позаботься о матери, она у тебя замечательная. Пошла! - он ладонью несильно ударил грис по крупу, и та затрусила, догоняя ушедших.
   Молодой человек проводил мальчика задумчивым взглядом. Все верно, и мальчику лучше быть в безопасности. А еще слабая надежда, почти за гранью возможного - вдруг Ахатта Тайау согласится пусть не принять, но хотя бы порой думать о правнуке? Ведь он потерял многих, а это - родная кровь. Может быть, не всегда все решает Сила...
   Повернувшись, он зашагал обратно по склону, к селению, гул голосов и движения людей, казалось, превращали склон в подобие муравейника, и сам он стал таким же муравьем, лишь наделенным чуть большей властью, нежели многие здесь; но это было бессмысленно перед грозящим извержением.
  
  
   **
  
   В Астале земля не дрожала. Город - белый камень террас и глина бедных хижин, невысокие зеленые холмы, каналами соединенные, сам был хозяином, раскинулся широко. Ничего не меняется - каждый день солнце восходит, каждый день Астала под ним, цветок раскрывшийся, древний цветок и гордый.
   Ничего не меняется, да - дороги, мощеные плитами, несут на себе неисчислимые толпы людские, высится Башня-Хранительница, сердце города - к небу ближе всего. Охотятся фигурки из черной мозаики, рыба из красной мозаики плывет по каменным рекам на стенах Дома Земли. Прорастает тростник, колышутся украшенные перьями занавеси, блестит чеканка на гонгах, кувшинах и оружии воинов.
   Ийа был частью этой неизменности, но другая часть его была свободна, и жаждала перемен. Сейчас он устроился на подоконнике, как любил, и слушал оба эти голоса. Одежда из простого, разве что более тонкого полотна, питье - вода родниковая: если не видеть знака, разве что по искусно уложенным волосам можно узнать: этот - из Сильнейших Родов. А так - сумерки предрассветные, сидит человек, вертит в руке резной лист, думает о чем-то своем. А догадаться, что это - охотник в засаде, не каждый сумеет.
   Мальчишка этот, Малики, мог быть доволен - мало кому удавалось так зацепить за живое. Если случалось в Круге получить рану, задета была только оболочка, и внимания обращать не стоило. Но когда тебе в лицо бросают твои собственные мысли - тут поневоле задумаешься.
   В голове загудел рой голосов, и каждый множился, словно говорящий оказался един в трех-четырех лицах.
   Как лист колючего молочая голос одного из Кауки, запускал шипы в голову и никак не извлечь его. Человек этот, похожий на водяного варана, не в первый раз шел против Совета, и Род его поддерживал говорившего. Поставив дамбу на одной из речек Асталы, Кауки перекрыли возможность полива соседних кварталов, и не существовало средства по закону разрушить дамбу - кварталы те являлись "ничьими".
   Но члены Рода Инау собирались снести эти кварталы и поселить там своих мастеров, и были разгневаны тем, что на пути встали препятствия.
   Город рос почти уже бесконтрольно - Сильнейшие брали то, что хотели, сгоняли мало к чему пригодных бедняков с насиженных мест, те наводняли задворки города и часто бывали убиты, подвернувшись не вовремя.
   Словно рыбы к брошенной в воду горбушке кидались хозяева Асталы, и каждый старался заглотить побольше кусок.
   Глава Совета, Ахатта пока заставлял их договариваться хоть как-то, но с каждым разом это становилось тяжелее - ему словно мстили за страх, в котором он держал Сильнейших, пока жив был его младший внук.
  
   В давние годы, пока земля не разделилась еще на владения Асталы и Тейит, и на севере, и на юге войны шли, и стычки мелкие и крупные считались делом обычным. Потом, когда границу определяли, тоже неспокойное было время.
   Но тогда делили обширные территории, и, если огонь войны выжигал часть леса или плато, бедой это завоеватели не считали. А сейчас каждый хотел получить больше в прекрасном обустроенном городе, который тоже скоро вспыхнет, как лес...
   Ийа был сыном Асталы. Устройство Тейит, города-государства северян, сердца горных владений, казалось ему чужим - но он не мог не думать, что на свой лад правители эсса неплохо устроились, собрав у себя в руках всю власть. Там не существовало кварталов Сильнейших, город расчерчен был на квадраты, порой условные из-за прихотливого очертания горных склонов, но вполне четкие. И владели этим - соправители, своей земли не имел никто из жителей Тейит.
   Сосредоточить всю власть в руках двоих несхожих людей - верный способ к постоянным склокам. А в одиночестве править рискованно, непременно найдется желающий уничтожить такого правителя. Что ни говори, Астала устроена куда разумней - у каждого есть свой кусок. Только вот людей становится больше, а размеры "кусков" не ограничены; и внешний враг далеко, а пожар - сущность детей Юга...
  
   Южанин вспоминал Соправителя Севера - довелось поговорить с глазу на глаз; и кто больше выиграл, кто проиграл, только время покажет. Вспоминал и другого врага своего - тщательно, стараясь не упустить ни слова, ни жеста, ни случайной складки у губ, словно важное зависело от этого. Надменный облик его, в котором проступало сходное с большой хищной птицей; недаром имя звучало как "птица-охотник".
   Он облегчил задачу Ийа тем, что ушел сам.
   Но не сразу...
  
   - Я знаю, - кто это сделал! - голос отражался от стен, словно не в Доме Звезд проходил Совет, а в горном ущелье. Къятта Тайау жаждал кары виновного в смерти младшего брата. В сторону Ийа указала рука. В ответ голоса посыпались - камнями со склонов.
   - Неужто? Обвинение слишком серьезно.
   - Да, какие есть доказательства?
   - Доказательства - в его голове!
   - Нельзя требовать чтения памяти без веских на то оснований! И потом, здесь были эсса, этого не опровергнет никто!
   - Но сюда северные крысы пришли по его наводке, они знали, где и кого искать!
   - Ты сумасшедший, - вскочил Сильнейший из Тиахиу. - После смерти брата совсем опору под ногами потерял!
   - Он попросту сводит счеты, - сын Рода Кауки тянул слова, как всегда, сквозь зубы. И верно - если следы эсса у самой Асталы, и там же в огне теряется след Кайе Тайау, глупо искать других виноватых.
   - Если эти двое уже решают свои личные вопросы с помощью северян, я могу только поклониться в знак уважения, - нарочито-удивленно прожурчал голос Кети Инау.
   - Хватит, - приподнялся глава Совета. - Ты... должен понять, что, разжигая вражду, приносишь только вред. Астала и так слишком многого лишилась, я не позволю сейчас затевать ссоры.
   Раздался громовой хохот - Хатлахена смеялся, запрокидывая голову. Не зная ни о чем, он не сомневался, что племяннику удалось обвести всех вокруг пальца.
  
   Вздрогнул, когда порыв ветра прошуршал за окном, и, словно ветром поднятая, пронеслась большая птица. Тогда было так же...
  
   Горячий ветер плеснул в лицо, едва Ийа шагнул на площадь у башни-Хранительницы. Къятта стоял, скрестив руки на груди, и смотрел исподлобья.
   - Ты...
   Жаркий ветер снова ударил, едва не сбив с ног, словно душа младшего вселилась в Къятту Тайау - он ведь не мог, не умел делать такого! Птицы, испуганные, сорвались с крыш, закричали.
   - И впрямь сумасшедший, - Ийа непроизвольно провел по лицу, словно пытаясь убрать с него пыль. - Чего ты хочешь?
   - Я знаю, что прав. И, раз никто меня не послушал, я буду драться с тобой здесь и сейчас.
   - Нет.
   - Боишься?
   - Как угодно считай.
   - Тогда я убью тебя, и все равно, что скажут в Совете.
   - Тогда и деда вашего убей заодно, сейчас тебе, может, и хватит сил.
   В третий раз пролетел по площади ветер, мерным гулом ответила башня.
   - Прекрати! - голос поднялся навстречу ветру, и тот стих, но воздух оставался горячим. Ахатта Тайау в сопровождении нескольких родичей шагнул на площадь, с другой стороны спешили отпрыски Арайа и Рода Икуи.
   - Не развязывай войну в родном городе. Я готов был отдать жизнь Кайе, чтобы не допустить ее - ничего не изменилось, Къятта.
   - Что же, считай, что именно его жизнь ты и отдал. Рукам этого, - старший внук Ахатты кивком указал на врага своего.
   - Уходи из города, Къятта. Уходи и не возвращайся.
   - Когда мне понадобится, дедушка, никто не запретит мне снова появиться в Астале. А пока... наслаждайтесь покоем.
   Он резко повернулся и ушел - в сторону, где солнце салилось, черным на оранжевом фоне был силуэт. Чем дальше уходил, тем холоднее становился воздух, словно с собою он забирал огонь...
  
   Ийа, вынырнув из воспоминаний, обнаружил, что пальцы за это время сами скатали несколько шариков из тростниковой бумаги. Да... пережить то время было непросто. Къятта и впрямь предпринял две попытки убить его - как и он сам, и Род Арайа отдельно взятый. И другие Сильнейшие пробовали, и едва не развязалась война, которой боялся Ахатта - когда Къятта исчез. Понял, похоже, что вот-вот проиграет, и затаился...
   Но словно камень столкнули с горы - и тот покатился, увлекая за собой и песчинки, и валуны.
   Все ожесточенней схватки в Круге и склоки на Совете, да и просто на улицах. Все кровавей становятся забавы, и Башне уже отдают людей, когда она не просит о том. Кауки и Тиахиу сравнялись в жестокости с любимыми родичами, Икиари с Инау отстают самую малость. Глава Совета стареет и все с большим трудом сдерживает прочих. Если не убрать самых горячих, они сделают это первыми.
   А если удастся, причем по-умному... воинов у Асталы достаточно, и они будут служить тем, кто остался. Еще есть Имма из рода Инау - вот уже много лет она ищет повсюду людей, еле отмеченных Силой, но умеющих делать вещи особенные. Все они известны Ийа, и могут обновить кровь южного государства. Пастухи разводят грис редкого цвета или с особо тонкой шерстью, он же - занимается людьми, так, что об этом не ведомо никому.
  
   ...Недавно слепая дурочка в "ничьем" квартале бродила и плакала, что темные времена настают. Ее гнали прочь, но она привязывалась к прохожему и шла следом, причитая и прижимая увешанные амулетами руки к груди. Раньше тихая была, больше молчала, а вот, начала бродить за людьми, как раненый и брошенный домашний зверек.
   Ее уже нет, к чему такую держать в городе и в живых оставлять? - но сухие шаги остались, шуршат и в полдень, и в полночь, прикидываются ветром. Права была слепая, но зрячая сердцем - тяжко стало в городе, и чем дальше, тем тяжелее...
  
   Астала лишилась преимущества, опасного и для нее - Дитя Огня, воплощение всей Силы айо, можно считать погибшим. Будь во главе Тейит человек недальновидный, он попробовал бы начать войну прямо сейчас - и проиграл бы. Но Лачи умен, он будет ждать, искать способ окончательно посеять разлад на Юге. Значит, надо лишить отнять у него эту возможность.
  
  
   Рассвет прокрался в город, как дух-асамати, крадущий детей. Такие же бледные, прозрачные пальцы были у рассвета, такие же неслышные шаги. А город еще раньше проснулся, город был дневной, полуденный, солнечный, и спешил поскорее обрести свое время. Сюда, в дом на высокой террасе, не долетали звуки улиц, только маленькие пестрые птицы щебетали, пробуя голоса.
   Ийа велел позвать Малики.
   Целитель Рода Арайа хорошо поработал с ним. Выглядел юноша гораздо лучше, чем в Круге, и уж тем паче в подвале. Лицо хоть бледное еще, но уже без ссадин и синяков, на руках остались следы, но мало ли как можно получить такие отметины. Безрукавка вот только скреплена на груди тремя застежками, чтобы не распахнулась - под ней следы еще слишком явные.
   Волосы убраны в хвост, тонкий бронзовый обруч удерживает их - вид, внушающий доверие. Молодой человек из небогатой, но почтенной семьи...
   И прикрытый кожаной накладкой серебряный браслет на руке.
   Ийа осмотрел вошедшего, жестом подозвал к себе, указал на девушку в саду. Та, напевая, собирала цветы в большую глиняную вазу - такими украшали двор. Мелькали гибкие руки, пританцовывала, сама, как цветок, яркая и нежная.
   - На сколько шагов тебе надо подойти к человеку, чтобы управлять им?
   - Не меньше пяти, али. А лучше - не более трех.
   - Что можешь сделать с ней?
   - Что скажешь.
   - А приказать ей себя убить?
   - Я не делал такого, али. Не думаю, что получится с первого раза - желание самосохранения перевесит. Но, если пробовать...
   - Не сейчас и не ее. Или думаешь, я так хочу избавиться от собственных слуг? Просто прикажи ей сделать что-либо. Сначала скажи мне, что именно.
   Малики подумал немного:
   - Ничего, если эту вазу она разобьет?
   - У нас много подобных вещей, - с этими словами он коснулся браслета на руке Малики, нажал на что-то, и тот раскрылся.
   Юноша кивнул и сосредоточился. Руки девушки разжались, выпуская стебли, она с трудом приподняла вазу и с силой бросила ее на каменную дорожку; только что сорванные цветы смешались с черепками. Девушка ахнула, закрыла рот ладонью. Метнулась вправо, влево, и побежала вглубь сада, зовя подругу.
   - Верни ее, - быстро сказал Ийа.
   Бежавшая споткнулась на месте, и кинулась в обратную сторону, к дому, раскинув руки на манер птичьих крыльев. Малики издал удивленное восклицание, и ошеломленная девушка остановилась, завертела головой по сторонам.
   - Что ты? - спросил его Ийа.
   - Я не думал... она же была далеко!
   - Значит, и более пяти шагов тебе подвластны, - задумчиво произнес хозяин дома. - Допустим... А если решил, что я не замечу попыток пробраться в мою голову, то ошибаешься.
   Взял юношу за руку и сомкнул на запястье серебряное полукольцо.
   - Предсказуемо. Но ты пытался, и это радует.
   Малики вспыхнул, потом побледнел, но глаз не отвел.
   - Еще будешь пытаться, так ведь? - Ийа смотрел на него с искренней приязнью. - Несмотря на то, что боишься меня?
   - Да, али.
   - Пробуй. А пока занимайся тем, что и предложил. Берегись волчицы - Шиталь Анамара; ты видел ее в Совете, если и не встречал раньше. Хотя... ты ощутишь приближение людей, но не зверя. Одно может помочь, если что - шерсть ее белая, все же заметно.
   С сомнением оглядел Малики, прибавил:
   - Правда, и это тебе не поможет - ты не охотник, вряд ли распознаешь и ярко-синюю в зарослях.
  
   - Я и вправду могу уйти из этого дома?! - хоть все к этому шло, но поверить в такое Малики не мог. Словно из Бездны его предложили выпустить, да не в новом рождении, какого не все удостаиваются, а прямо так, во плоти.
   - Отсюда исполнить задуманное будет непросто, - отозвался хозяин дома. - Однако... Моих людей могут узнать, а одного тебя отпускать глупо, - он улыбнулся одними глазами. - Я дам тебе возможность передвигаться свободно, серебряный браслет сделан так, что ты сможешь его снять, когда понадобится. Но взамен будешь носить это, - Ийа показал тонкий небольшой обруч, как показалось Малики - из обсидиана.
   - Это горная кровь, - Ийа подтвердил его догадку. - На щиколотке он заметен не будет, мешать не будет тоже. Пока этот камень спит, можешь не беспокоиться. Когда он проснется, разольется в твоей крови и застынет. Раз в сутки ему будет достаточно капли вот этого, - в руке оказался флакон из розоватого бледного кварца. - Будешь приходить ко мне, и я дам эту каплю - камень продолжит спать.
   Малики судорожно сглотнул.
   - Не нравится - придумай что-то еще, - равнодушно отозвался Ийа.
   - А если я не успею придти?
   - Не забирайся чересчур далеко и не попадайся тем, кто способен тебя задержать. Может быть, потом тебе придется покидать Асталу - тогда и поговорим. Пытаться разбить камень не стоит, ему не понравится подобное обращение.
   Не дождавшись ответа, спросил:
   - Что ты собираешься делать?
   - Я хочу попробовать, смогу ли подтолкнуть сразу нескольких человек к тому, что мне нужно.
   - Не забывай, что тебя не должны видеть.
   - Я помню, али.
   - Если ты будешь осторожен, следов твоего вмешательства не заметят... Да и кто заподозрит? Пока... - он теперь говорил сам с собой.
   - А потом?
   - У тебя не так много времени. Попробуй сделать то, что собрался, и посмотрим, чем оно обернется. Дальше придется действовать быстро. Иначе даже полный дурак сообразит - тут дело нечисто.
   Обсидиановый ободок оказался столь же теплым, как тело человека...
   - Иди; возвращайся к ночи. Домашние будут молчать, а на улицах тебя не знают. Только избегай мест, где можешь встретить знакомых, - голос Сильнейшего звучал дружески, словно не было страшного браслета, который действительно не ощущался на коже.
   - Возьми грис, тебе дадут спокойную.
   Один из людей Ийа отправился следить за Малики, но тот об этом не знал. Пусть покажет себя. А если попадется, распад "каменной крови" можно ускорить - и преступивший закон ничего не успеет сказать.
  
  
   Шаги прогрохотали по полу.
   - Что такое?! - Техиа ворвался в комнату, словно собирался устроить погром. - Я увидел, как этот щенок покидал дом, а мне заявили - таков твой приказ?!
   - Не ори, - негромко ответил Ийа, бросив на брата мимолетный взгляд, и продолжив чертить на листке план города, помечая рисунок другим не понятными знаками. - Я разрешил ему уехать, но это не значит "отпустил".
   - Ха! Думаешь, он вернется?!
   - Вернется. "Каменная кровь" достаточно веское к тому основание.
   - Что? - Техиа сбавил тон. - Ты надел на него... не боишься создавать подобные штуки?
   - Я бы соврал, сказав "нет".
   - Твоя доброта не знает границ, - усмехнулся Техиа. - Но, Тииу с тобой, зачем? Ты один раз едва не отправился в Бездну из-за этой дурехи Иммы - привязанность к подруге я еще могу понять, даже к такой бестолковой. Но этот?
   - Тут о привязанности речи совсем не идет, - рассмеялся Ийа. - И ты это знаешь... Когда-нибудь я расскажу остальное. А пока лучше не болтай об этом.
   - Опять ты что-то задумал, - недовольно сказал Техиа. - Однажды из-за твоих фантазий несдобровать Роду.
   - Ну да, - глаза недобро прищурились. - Лучше просто убивать, наводить страх, напиваться - это ведет к славе Рода Арайа!
   - Жаль, тебя не придушили в детстве, - сквозь зубы произнес Техиа.
   - Сейчас поздно жалеть, - Ийа усмехнулся, возвращаясь к прежнему занятию.
  
  
   После ухода брата - тот жил теперь в собственном доме - никто не отвлекал его до самых сумерек. Мысли о Малики, который находился где-то в городе или окрестностях, не отвлекали также - пока не вернулся отправленный следом стражник, к чему было предаваться фантазиям о том, что может происходить?
   Но вот о своем собственном Роде он думал. Если удастся намеченное, им всем придется принять его сторону - им, а не ему - их. Потому что лишь Ийа сейчас может укрепить влияние семьи. Как бы еще объяснить, что сила и процветание - это не только наводить страх на ремесленников! Он сумеет добиться поддержки, но подлинной близости между ним, братьями и другими родичами - нет, как не было никогда, и почти ни с кем.
   ...Род - нечто большее чем просто группа людей, живущих под одной крышей или неподалеку. Но слова брата заставили задуматься о невеселом. Наследников у Рода Арайа достаточно. Два сына у старшего брата, сын и дочь у среднего. Они еще малы, но, кажется, воплотят в себе одну страсть, без умения думать. А ведь даже Кайе Тайау порой задумывался, хотя, казалось бы, ему это и вовсе не было нужно...
   У самого Ийа наследников нет. Слишком хорошо он чувствует, что ни одна из тех, кто были в жизни, нужного дать не сможет. И ведь он - айо, в душах читать не умеет и будущего не видит. Но - знает.
   Только одна есть... неподалеку живет, но не дотянешься. Три года ждал, и не дождался, и не забыл.
   Печальная девушка с цветами в руках, в зрачках которой дышала глубина сродни бездне морской... расскажешь кому - посмеются. Он, который привык брать все, что хочет - отступил. И не потому, что была она принята в доме врагов - живи Нети под своей крышей, все равно бы не тронул.
  
  
   Стены башни, кажется, нависают, закрывая небо. Теплый, живой камень - лишь протяни руку. А плиты, которыми выложена площадь возле Хранительницы - холодные. Маленькие босые ноги на этих плитах, девушка с глазами птицы, понявшей, что силы кончаются, а лететь еще и лететь, и отдохнуть негде. И цветы, печальные, как она сама.
   - Оставь их дом.
   - Я не могу.
   - Разве тебя держат силой?
   - Нет. Но я нужна... больной женщине.
   - Разве нет слуг?
   - Есть, но привязалась она - ко мне. Ей уже лучше... И главе Рода не хотелось бы отплатить - так, сбежать... ведь ему сейчас плохо.
   - Я буду ждать. Сколько надо.
   - Но я не обещаю придти.
   - Я все равно буду ждать...
  
  
   Глава 7
  
  
   На каменном круге выбиты были разные птицы - числом десять, они выступали из камня, словно собирались взлететь, а глаза их оставались тусклыми. У всех - кроме одной, совы. Та смотрела красными рубинами, самоцветы мерцали во тьме, будто кровь пульсировала.
   Под барельефом на полу сидела девушка, поставив локоть на согнутое колено, задумчиво глядела перед собой. В отличие от зрячей каменной совы девушка, похоже, не замечала ничего.
   Была она не старше семнадцати весен, красивая нежной красотой первоцвета. Густые светлые косы украшены были подвесками из разноцветных перышек, такие же свисали с ожерелья из тонких деревянных колец.
   Девушка пришла спросить совета о собственном будущем - что делать ей, дабы одерживать верх над врагами, прячущими подлинные чувства под учтивыми словами и ритуалами. Она хотела побеждать, и Сова ответила ей - а это значило: не открываться, выжидать и красться во тьме. Девушка получила ответ, но не спешила уйти. Слишком туманным было указание; ей хотелось большего. Тетя ее, соправительница Тейит, умела толковать знаки так, что остальные диву давались. А сама она пока не овладела этим умением.
   Однако можно было прождать еще много дней - все равно каменные птицы будут молчать. Девушка поклонилась Сове, стараясь, чтобы в жесте слишком уж очевидно не проступила досада - те, кому ведомо будущее, непочтительности не терпят.
   Поднимаясь по высоким ступеням, вопрошавшая с трудом подавляла желание оглянуться. Это запрещалось, просто лишено было всякого смысла. А ее с детства учили не совершать бессмысленных поступков.
   У двери не ждал никто - девушке не нужны были провожатые, храм же не охраняли. Мало кто решался просто подойти к массивным базальтовым стенам, такой мощью и холодом веяло от них.
   Вот теперь девушка оглянулась. Но поздно было ожидать чего-то еще - каменный барельеф надежно прятала темнота.
   "Значит, Сова. Ну что же..." - поправив подвески и ожерелье, чтобы ни на каплю не умалить собственную красоту, девушка направилась по узкой вьющейся дороге туда, где рассыпалось по склону множество зданий.
  
   Огромный город раскинулся на горных уступах; каменные лестницы связывали друг с другом и огромные террасы, на которых располагались дворцы и площади, и небольшие выступы, где едва мог разместиться один дом.
   Улицы были вымощены тесно подогнанными друг к другу плитами, журчали фонтаны, по желобкам сбегала вода. Бесчисленное множество ступеней, вырубленных столь же бесчисленными работниками, значило для города то же, что для человека жилы, по которым бежит кровь.
   Не везде камни, держащие друг друга за счет собственного веса, были плотно пригнаны один к одному - порой мастера оставляли между ними особенные зазоры, чтобы, если разгневается и содрогнется земля, здания устояли. Но давно горы не гневались на людей так, чтобы имело это сокрушительные последствия, лишь иногда вздрагивала земля, напоминая о своей власти городу, смотрящему в небеса.
   Здесь почти с любого места видны были склоны, уходящие вниз, вздымающиеся к небесам, долины, пересеченные блестящими лентами рек. Огромные птицы, парившие над горами, казались стражами Тейит, древнего города-государства.
   Храмы, дома богатые и бедные, склады шерсти, тканей и продовольствия, камни, предсказывающие погоду, всевозможные изваяния; и за пределами города так же раскинувшиеся по склонам зеленые поля, рассыпанные тут и там хижины земледельцев...
   Девушка замерла на уступе, приложила ладонь ко лбу, чтобы солнце не мешало смотреть. Рожденная здесь - более того, воспитанная, чтобы править, она раз за разом любовалась Тейит, словно видела его впервые.
  
  
   - Атали, - молодой человек, одетый в широкие штаны и безрукавку тонкого полотна, украшенные прихотливым узором, догнал девушку, едва она тронулась с места. - Я принес... - в руке его были зажаты белоснежные перья.
   - Я передумала, - усмехнулась та. - Оставь себе, или сестре подари.
   - Зря ты так со мной, - насупился он. - Лайа думает - мы будем вместе. А если она так видит, значит, и впрямь лучше для Севера...
   - Не стоит впутывать сюда мою тетю, - отрезала девушка. - Можешь отдать перья ей, коли угодно. Она им найдет применение.
   Юноша обиделся не на шутку. Десять дней назад Атали послала его за перьями белой кессаль - редкостью, какую непросто было добыть. Саму птицу он не нашел, да и где ее взять, в горах-то? Но перья выменял у заглянувшего в город охотника с поселений. Подумать - ему, сыну Серебряной ветви, пришлось уговаривать какого-то олуха! Однако силой он взять ничего не мог - охотник был на хорошем счету у других отпрысков Ветви, а ссора со старшими пришлась бы совсем некстати.
   И вот капризная девчонка уже передумала. А ведь обещала в Праздник Источника отправиться в горы с ним...
  
  
   В покоях племянницы Лайа, главы Обсидиановой ветви, всегда было прохладно. Каменный уступ прикрывал их от солнца, у самого окна журчал маленький естественный водопад. Огонь подрагивал в плошках из белого кварца, украшенных богатой резьбой, слабо освещал дорогие, небрежно брошенные на кровать и пол покрывала из тончайшей шерсти, вышитую длинную рубашку без рукавов и распущенные волосы девушки. Подсвеченные оранжевым пламенем, они тоже казались чуть рыжеватыми - это рассердило бы девушку, скажи кто: рыжие волосы только у людей смешанной крови.
   Атали облокотилась о мраморный подоконник и смотрела вдаль, туда, где над горной грядой поднималась ущербная луна. Вот уже Время широкой воды завершилось, Время нового цветения подошло... и снова одно и то же вокруг. Ичики неплохой парень, но постыл хуже комариного гудения. А иные еще того хуже. В Тейит и за ее пределами много молодых людей, только они не подходят дочери Обсидиана. Может, и права Лайа, и Ичики - хорошая пара...
   А хранить ему верность необязательно, никто не помешает найти себе молодого охотника или стража храма, к примеру. А может, поискать и сейчас, не связывая себя? Если он будет не обделен Силой, как знать, может, тетя и согласится принять его в семью, и никаких тогда Ичики... Атали вздохнула. Давно можно было, только все не выходит - хочется большего...
   Запала в душу глупая сказочка, рассказанная полукровкой почти три весны назад - о том, как его мать не побоялась бросить привычную жизнь ради любви. И в самом деле нелепо, и не способна на такое Атали, с детства избалованная, привыкшая повелевать даже близкими - кроме Лайа и матери.
   Но что делать, если теперь смотришь на каждого - и думаешь, смог бы он бросить все и уйти с ней в леса, или нет? И ответ один - нет. Да и сама Атали не пошла бы ни с кем из этих... Может, и есть сердце, которое забьется в такт с ее собственным - среди рыбаков или рабочих, возделывающих поля, среди кожевников или камнерезов. Только не станет дочь Обсидиана искать среди них.
  
  
   Сладкие клубни, зерна, сваренные в молоке, рыба под ореховым соусом и редкость - копченая оленина сиротливо стояли на маленьком столике, нетронутые, Атали же грызла дольку сахарного перца, думая, что даже перец горький был бы желанней визита матери.
   Та ходила по комнате - женщина с движениями мужчины, губы ее были двумя ножами, отрезающими все учтивые слова и оставляющими самую суть.
   - Надеюсь, ты понимаешь, сколь невелики шансы тебе сменить Лайа на месте управительницы Тейит, - Элати, как всегда, не старалась смягчить свои речи. - Моя сестра сейчас в расцвете сил, и, ежели ничего не случится, будет править еще весен двадцать. За это время она успеет вырастить себе еще пару преемников.
   - Пусть, - сказала Атали, но мать видела - той неприятно выслушивать хоть прописные, но горькие истины.
   - Если желаешь, чтобы народ хотел видеть тебя на месте Лайа через годы...
   - Народ? Всего-то четыре ветви решают! - вздернула носик Атали.
   - Так или иначе, ты должна быть звездой в глазах всех, чтобы никто и помыслить не мог отдать бразды правления кому-то другому. Тебе семнадцать, а ты лишь прихорашиваешься и крутишь хвостом перед молодыми людьми!
   - Я?! - вспыхнула Атали, и приподнялась, рассерженная. Но матери дочерняя злость была безразлична.
   - Лачи уже смеется над тобой, и он прав. Я в твои годы ездила на дальние пастбища, и к рудникам, смотрела, как ведутся дела, тогда как ты посещаешь только озера с теплой водой! Если Лайа с юности хотела занять высокое место, и все силы тратила на это, на что их тратишь ты? На заботу о красоте?
   Тяжело было слушать подобные упреки. Девушка сжала губы, стараясь не сказать ничего резкого матери - впрочем, та ответила бы еще резче. Атали нравилось украшать себя, следить за собой, но вот уж кем она никогда себя не считала, так это пустоголовой красоткой, у которой лишь нарядная тесьма и яркие перышки на уме.
   Любовь к чтению передалась ей от тетки, и Атали не раз приходила в Хранилище, чтобы прочесть древние знаки, выжженные на пергаменте, или рассматривала уцелевшие глиняные таблички, покрытые письменами.
   Но покидать удобные покои девушка и впрямь не любила, чем раздражала мать - известную путешественницу. Атали же ездила только в долину теплых гейзеров, к бурлящей целебной воде. И не о продлении юности заботилась - рано было еще, а просто любила лежать среди лопающихся пузырей, в воде, горячей без подогрева.
   И про кокетство ее мать сгоряча сказала - Атали нравилось быть первой, но об ее равнодушие разбивались быстро...
  
  
   Раздражение Элати было не мимолетным - уже несколько лун Лачи, соправитель Лайа, не упускал случая, дабы не кинуть в сторону ее наследницы насмешливый взгляд, или сказать что-нибудь сожалеющее, однако правдивое. Ясно было - Атали он и на три ступени ниже в душе не ставит, и дело не в том, что та на двадцать с лишним весен моложе. Лачи несносен, но серьезных противников уважает, с виду, по крайней мере.
   Атали же только вздернет носик в ответ на все насмешки - и все. Лучше бы делом заслужила уважение. Ведь не только Хрусталь и Медь, уже родная Ветвь и Опора сомневаются, что Атали годится в преемницы - заносчивая, избалованная, мира не знающая. А Сила... да, она велика в Атали, но и всего-то. Ум еще нужен.
  
   - Пора взрослеть, - заявила мать, заранее отсекая возможные возражения. - Для начала поездишь по местам добычи Солнечного камня...
   - Нет уж! - сказала Атали. - Я хочу посмотреть мир, прежде чем закапываться в дела добытчиков руды. Если тебе не терпится куда-то меня отправить, пусть это будет Чема или Уми. От знакомства с торговыми поселениями мне будет куда больше проку.
   Элати скривилась.
   - Не терпится посмотреть на южан?
   - Мне в будущем придется иметь дело и с ними тоже. Так что лучше получить представление об их манере себя вести лично, а не из третьих уст.
   - Ты не выдержишь пути - много дней верхом, и никто не устроит тебе мягкое ложе, застланное тончайшим полотном! Я надеялась, ты поняла, чего я хочу, но ты лишь капризничаешь...
   - Я знаю, чего хочешь ты, но делать буду то, что хочу я! - отрезала Атали, и поспешно прибавила, зная тяжелый нрав матери: - Иначе из меня выйдет очень плохая преемница Лайа.
   - Ну-ну, не умея плавать вести лодку сразу на пороги? Прав Лачи, считая, что ты не очень умна.
   - Я поеду, как только пройдет Праздник Источника, - ответила дочь, и потянулась к сладкому клубню, укусила его, не чувствуя вкуса, мечтая только, чтобы мать поскорее ушла. И та, не уверенная, насколько всерьез решила упрямиться девушка, не стала настаивать, бросила напоследок пару ранящих слов, отчего Атали сильнее впилась в клубень, и покинула комнату.
  
  
   Едва солнце осветило макушки гор, по склонам потянулись, потекли вереницы людей, в день Источника сами ручейками стали. Нарядные были, особенно молодые, которые шли благодарить только за молодость, силу и красоту свою, но не за славно прожитые годы.
   Кто-то шел за надеждой, кто-то - очистить душу, и всех освещало солнце, с каждым мигом ярче.
   Когда в древние времена Гром обидел Землю, та заплакала, и проснулся первый источник. Женщина, собиравшая неподалеку горючий сланец, пожалела Землю, вошла в ее слезы, чтобы принять боль на себя - так появилась на свет Сила целителей...
   День Источника - праздник в память об этом, день исцеления и благодарности.
   И мужчины, и женщины, все радостные, отправляются прикоснуться, испить воды родника, умыться в его струях - любой сгодится родник, лишь бы неподалеку он выходил из земли.
   В горах Тейит много было таких родников, и Атали, серебристая, нежно-золотая, с цветами белого водосбора в прическе намеренно выбрала не самое людное место, но Ичики следил за ней, и, не решаясь заговорить, тащился сзади. В День Источника заключается немало браков, клятвы о любви и будущем союзе часто произносятся над искрящимися струями, и в этот день Атали тоже видела несколько пар. На что рассчитывал следящий за ней Ичики, девушке было не ведомо - разве что разочароваться в очередной раз. Дочь Обсидиана могла бы принять от него цветок даже над водами родника, это не обязывало ни к чему, но было уже слегка большим, чем простая шалость или кокетство. Хоть и не была Атали целительницей, а Сила могла и обидеться. Не шутят с таким.
   А вот поклонника стоило бы целиком макнуть в источник, может, прояснилось бы в голове, подумала девушка с неожиданной злостью. Она была разочарована. Когда заявила тетка, что посылает племянницу в Уми, Ичики попытался верещать об опасности, и приходил два вечера подряд в надежде отговорить Атали от поездки, но сам и не заикнулся о том, чтобы присоединиться к сопровождению. Что ей с того, чем занят Ичики? Захотел бы - ничто не остановило, тем паче Лайа к нему благоволит. А может, и хотел, да попросту побоялся холодного взгляда красавицы. Тогда тем более не сдался подобный спутник в дороге.
   Ледяная струя омыла тонкие пальцы.
   "Я хочу..." - Атали задумалась. Чего она могла пожелать? Любви? Но смешно было дочери Обсидиана рассчитывать на любовь. Власти? Гордость не позволяла просить о таком. Власть берут собственными руками. Да и неподходящее место для подобной просьбы. Покоя для сердца? Нет. Ей больше хотелось бы вспыхнуть, как звездная слеза, что порой катится по щеке ночи.
   Ничего не придумав, Атали омыла лицо, сделала глоток. Цветок с белоснежными лепестками лег на воду - не любимому дар, а источнику.
   "Подари мне - меня, Целительница", - отдалось во всем теле, и ледяная вода зазвенела, наполняя его небывалой легкостью.
  
  
   Атали побаивалась грис, но скорее язык бы себе откусила, чем призналась в этом. Высокие, с длинной, похожей на грубые нити шерстью, острыми раздвоенными копытами, они казались девушке чем-то очень опасным и втайне кровожадным. На деле домашние грис были кроткими и пугливыми, хоть небольшая группа диких могла забить насмерть волка-итара.
   Дочь Обсидиана неплохо умела ездить верхом, несмотря на свой страх, но необходимость провести в седле больше двух десятков солнц подряд нагоняла на нее самые мрачные мысли. Она давно пожалела о ссоре с матерью и собственном упрямстве; согласись Атали просто объезжать разработки Солнечного камня и другие рудники, каждую ночь устраивалась бы на отдых под крышей, пусть бедного, но все-таки дома.
   А теперь над головой будут орать ночные птицы, виться мошкара и еще змея какая-нибудь укусит, невзирая на охранников лагеря. И грис по дороге взбесится.
  
   Девушка связала длинные серебристые волосы в пучок, оделась по мужски - в штаны и прямую рубаху без рукавов. Не удержалась от желания себя украсить: на ключицы легло любимое ожерелье из сплетенных кожаных шнуров, унизанных бусинами горного хрусталя. Такой же шнур, с подвесками из сверкающего камня и перьев зелено-алых колибри, повязала на лоб - хрусталь и перья покачивались у висков, бросая на лицо яркие блики. Элати вздохнула, оглядывая дочь. Сама бы она взяла лук и стрелы, пару дротиков, метательные ножи - а эту красавицу едва удалось убедить взять несколько радужных. Хоть бы не пригодились - все равно без толку раскидает, а каждый такой нож дорого стоит, даже отпрыскам правящих ветвей приходится вести им счет.
   Дорога до Уми была почти безопасна - дикари давно усвоили, куда не стоит соваться, со зверями справится охрана. А если появятся "перья", тут никакая Сила не спасет.
   Жаль, очень жаль, что воспитанием дочери Элати предпочла заниматься Лайа - преемницу растила, а вырастила высокомерную куклу. Но что поделать, если Лайа не считает охоту и дальние поездки подходящими для женщины? Элати не править, а вот Атали может и повезти, если, конечно, считать такую тяжесть везением.
  
  
  
   Чема и Уми стояли на "ничьей" земле, построенные более сотни весен назад. Не только торговыми были города, но центром для рабочих, что приводили в порядок мосты и дороги, пересекавшие срединные леса и равнины.
   Чема основали южане, Уми - эсса, но различие давно уже стерлось. Хотя даже среди местных поселенцев не было особой дружбы между теми и другими. Но полукровки рождались время от времени, и жители Тейит, Асталы, и даже отдаленных побережий свысока смотрели на поселенцев торговых городов. Здесь даже говорили на общем наречии, легко понятном коренным южанам и северянам, и режущим слух им.
   Люди образованные предпочитали выучить язык своих противников, но не изъясняться на дикой помеси - благо, корень был общим, и основные понятия давались без труда.
   Уми стоял ближе к морю - в него по горным ущельям привозили рыбу, морские водоросли и моллюсков, кораллы и раковины, а жителям побережья отправляли дары срединных земель. Словно и сюда наведывались морские волны, подарки приносили, и забирали то, что было по нраву им.
   Возле Чема же находилось немало месторождений металла и минералов. Для северян везли добытые в южных землях медь, олово, свинец, серебро и особенно золото - единственный металл, из которого эсса черпали Силу.
   Атали выбрала первое поселение не только потому, что принадлежало оно северянам - ей хотелось увидеть людей, выходивших в море, нырявших за жемчугом и кораллами, и, быть может, встречавших ужасных морских тварей, появившихся еще до создания суши.
  
   Дорога до торгового поселения была хорошо наезженной, большей частью вымощенной камнем или плитами, где-то засыпанной мелко утрамбованным гравием. Много лет трудились над этой дорогой рабочие, но сейчас ничто не задерживало путников.
   Кроме жары, духоты и мошек - скоро должен был начаться период дождей, а покуда облака бродили кругами, то снижались, то опять поднимались к солнцу, тяжелые, бело-серые, изредка устраивая короткие мощные ливни.
   Конца и края не было пути - как только покинули границы внешних поселений Тейит, справа и слева остались только равнины, почти лишенные деревьев, поросшие колючим высоким кустарником. Вспархивали из-под самых копыт грис доверчивые глупые птахи, кружили в небе огромные орлы, высматривая добычу.
   Вскоре путь преградила неширокая река - ее одолели по подвесному мосту; грис поначалу упрямились, но через мост их перевели быстро. Наследница Обсидиана была единственной среди спутников-мужчин, не считая служанки, выбранной лично Элати. Мать позаботилась, чтобы сопровождающая Атали молодая женщина хорошо сидела в седле, не лишалась чувств при виде крови и обилие мошкары, живущей в сырых лесах, ее не пугало.
  
  
  
   - Отдохни, элья, - один из провожатых с поклоном принес девушке мятное питье.
   Атали устроилась на каменном карнизе, время от времени бросая взгляды на горизонт, окутанный синей дымкой - предвестницей жаркого дня. Болело все - несмотря на удобное седло и заботу спутников, и на то, что любопытство, не утоленное до сих пор, несколько скрадывало усталость.
   Теперь дочь Обсидиана приходила в себя, касаясь даров земных недр.
   Перед девушкой лежали низки бус из жадеита, яшмы и хрусталя, нефритовые серьги, браслеты из кусочков агата, лазуритовые подвески - много было камней, но лишь крохотная часть того, что осталась дома. Как истинная дочь эсса, она любила камни - даже те, из которых не могла черпать силу. Каждый камень говорил о своем, рассказывал о месте, где вырос, или вспоминал сказку - только эти сказки она, выросшая, могла слушать до сих пор.
   Вот нефрит "зимородок", вобравший в себя яркость перьев этой птицы, и зелено-голубой жадеит "крыло бабочки".
   Дымчатый кварц, спрятавший в себе дым, который может течь за грань бытия - опасный камень для неумелых.
   Пирит, солнечный свет, который поймали горы, золотая обманка.
   Вот горный хрусталь - лед, решивший не таять. Красивый камень, символ соперничающей Ветви. Но мало ли кто какого выбрал себе покровителя? Ее родная Ветвь не хуже ничуть. Они тоже - никогда не растают...
  
  
   Кустарниковая равнина все уверенней сменялась влажными темными лесами. Теперь по обе стороны дороги высились гигантские стволы, оплетенные лианами.
   Здесь и по сей день приходилось следить, чтобы пышная растительность не одолела, не сделала бесполезным человеческий труд. Стоит забросить дорогу всего на полгода, гибкие зеленые плети перегородят ее, заплетут, словно сети гигантского паука, а корни деревьев снизу проломят плиты, ростки между камнями поднимутся.
   Атали ожила, несмотря на то, что воздух тут был более душным от влажности и аромата цветов, с любопытством смотрела по сторонам. То справа, то слева вспархивали с ветвей подобные росе и драгоценным камням сияющие птицы - это из их перьев делают украшения, расшивают наряды... И огромные бабочки, оранжевые, черные с голубым, желто-зеленые, едва не садились на плечи и макушки путников. С ветвей свешивались плети и лоскуты - лианы, и то и просто корни растений, не нуждающихся в земле.
   Темная чаща манила, несмотря на звериное разноголосье, несмотря на донесшийся пару раз раскатистый рык страшного зверя энихи. Там была своя жизнь, опасная, но жадная и бурная - и хотелось узнать эту жизнь, повелевать ею хотя бы недолго.
   Если бы так не стерегли провожатые!
   Атали сильна, ей ли бояться зверей! Разве что змей и других ядовитых тварей, но девушка готова была рискнуть. "Щит" поможет держать ползучих гадов на расстоянии. Тем паче здесь, неподалеку от гор, леса не столь велики - скоро полоса, выпавший из косы завиток их закончится, и снова начнется кустарниковое плато, и всадники поднимутся на него, чтобы спуститься уже к поселению Уми.
  
   Из ветвей донесся хриплый крик, превратившийся в стрекотание. Охранник, ехавший рядом с Атали, поморщился, девушка же запустила в чащу недоеденной ореховой шишкой. Среди ветвей мелькнуло маленькое красное тело - круглоголовый древесный роо, второй день сопровождающий всадников, помчался за лакомством. Атали ощутила досаду - она хотела просто чем-нибудь швырнуть в надоедливого зверька, он же решил, что снова получил подачку, и будет орать еще и еще.
   Однако новых воплей не последовало, и девушка, поверив в наступившее счастье, облегченно вздохнула, и пришла в такое хорошее расположение духа, что принялась обмениваться шутками с парой молодых провожатых. Но продолжалось это недолго: старший резко вскинул руку, веля всей процессии остановиться. Атали, удивленная и слегка раздосадованная тем, что прервали, не слушая приказа, тронула повод, подъехать и выспросить.
   Словно гром раскатился над лесом, так с криками вспорхнули испуганные птицы, рванулись по ветвям древесные зверьки. Один из провожатых схватился за грудь, другой за лицо, остальные, невзирая на перепуганных скакунов кинулись к ней, загораживая. Воздух разрезала белая молния. Дочь Обсидиана увидела собственную служанку, падающую под копыта, потянулась к радужным ножам на поясе, но, непривычная, не успела достать хотя бы один.
   Девушка не поняла ничего - успела только увидеть, что земля и небо вскинулись, мелькнули темно-бронзовые руки, и Атали потеряла сознание.
  
  
  
   Глава 8
  
  
   В доме Ийа Арайа много зелени, один из самых пышных садов Асталы - здесь, словно жилище принадлежит ткачихе-радуге из сказок, а не сыну одного из самых кровавых Родов. Кусочками облаков казались белые орхидеи. Кусочками неба - орхидеи синие. И метелочки аспарагуса росли здесь, на них пунцовые ягоды, из каких невесты нижут ожерелья своим избранникам после сговора.
   Поднимаясь по ступенькам бокового входа, едва не натолкнулся на двух совсем юных девушек. Они смерили его изучающее-снисходительным взглядом, одинаково вскинули головы. А Малики уже понял, кто перед ним, хотя не видел ни разу.
   Райамаль, старшая, походила на брата - весь Род Арайа отличали сходные черты: нервный рот, тонкий нос с маленькой горбинкой, чуть раскосые глаза, черные; и, как и брату, ей удалось взять от общего самое лучшее. Вторая, названная именем звезды Аханоль, обладала менее выразительным лицом, и неправильность его чуть-чуть портила. Впрочем, не слишком красивые девочки-подростки часто становятся очаровательными.
   Не думал, что может увидеть их здесь, выходящих в сад на мужской половине.
   Отвел глаза, не считая возможным разглядывать, но их взгляды чувствовал на себе долго, пока не свернул на дорожку, из сада ведущую. И долго держался в мыслях образ старшей, острой и невозможной, но так глубоко и легко сердце кольнувшей.
  
   **
  
   "Сын мой идет через поле, колосья ему по пояс,
   Шуршат зеленые волны - сын идет через поле,
   Солнце его догоняет..."
   Хрипловатый женский голос тяжел, он стелется у самой земли, и лишь иногда взмывает вверх - так плещет крыльями раненая птица, пытаясь взлететь.
   И едва ощутимый дымок тянется за голосом, запах свежих лепешек. Полуденные лучи обжигают кожу рабочих, но те привычны. Крепкие мышцы, громкие голоса, и - свобода, какая может быть у простых людей.
   Под рукой Рода Икиари живут эти и многие другие, сотни и тысячи им подобных - под покровительством остальных. А еще должники и преступники есть, вынужденные работать почти без отдыха, а еще никому и вовсе не надобные. Им тоже трудиться приходится, едва ли не больше.
   А еще есть Малики, которого быть не должно - ни Силы его, ни жизни самой.
  
   "Глиняная свистулька в руках - ею птиц подзывает,
   Слетаются они, взбивают крыльями зеленые волны,
   Будят ветер в жаркий полдень..."
   Он наблюдал за рабочими, чинящими мост, и сам оставался незамеченным. Около десятка крепких мужчин таскали бревна и связывали лианы, крепили медные скобы; неподалеку две женщины, постарше и помоложе готовили еду. За рабочими никто не смотрел, и это было хорошо - могли заподозрить неладное.
   Малики долго разглядывал уверенные движения, слушал доносящиеся шутки. Видно, работники эти были на хорошем счету, казались довольными жизнью. Сожаление мелькнуло и почти сразу исчезло - если проявить слабость, не стоило проходить через все.
   "Сын мой идет через поле, плывет по волнам на лодке..."
   К сознанию того, что находился ближе всех, потянулась незримая нить: он остановился, почесал в затылке, и бессмысленно побрел кругом, словно забыв, куда шел и что делал. Товарищ окликнул его, но тут же поднялся сам и пошел в другую сторону.
   Малики пристально наблюдал за ними, и рассчитывал, на какую длину хватит невидимой нити, и как сильно можно ее натянуть. Движения, правда, пока неуверенные, были ему подвластны, и он окрасил нить в темно-багровый цвет, вызывая гнев в сердце одного из рабочих. Сам не зная зачем, работник начал было ссору, нахмурился гневно - и прервался на полуслове.
   "Слетаются птицы, садятся ему на плечи..."
   Юноша откинулся к дереву, прижал ладонь к голове. Она казалась огненной, а в груди кто-то орудовал кузнечным молотом. Не было страшно, когда использовал Силу в родном квартале - но так тяжело сейчас, и ведь перешел уже грань, к которой лишь подступал раньше. Словно близость смерти открыла в нем неведомое доселе.
   А впереди еще многое...
   Я же не источник, отдающий воду без меры, подумал Малики. Может быть, в моих силах заставить их подчиняться, но как долго, и насколько глубоко можно завладеть чужим разумом? И самому не сгореть...
   Он видел, как старшая из женщин позвала одного из мужчин, и они о чем-то говорили с улыбкой, потом обнялись. Такими он видел родителей, когда был ребенком. На глаза навернулись слезы, и сквозь слезы послышалось рычание зверя - того, что убил обоих.
   "Сын мой идет через поле,
   солнце его не догонит..."
   Малики выпрямился безотчетно, тело стало звенящей медной пластиной, на которых музыканты играют. Ненависть опалила - к зверю направленная, и к себе самому, но рабочие - все - застыли на месте, и не двигались, пока он не велел себе успокоиться.
   Починка моста пошла своим чередом, а Малики знал уже, что сил хватит, что источник - ненависть - доступен ему всегда.
  
  
   Серебро вновь охватывало руку, обманчиво надежное на вид, но снять его было легко... Великим оказалось искушение пройти по городу без браслета, и Малики поддался ему, чувствуя обострившимся сознанием тех, мимо кого проходил. Гордость не позволила надеть браслет, когда оказался уже возле домов Арайа - иначе словно воришка, украл кусочек свободы! Нет уж, если придти, то не прячась. Оправдание есть, и крепкое: случись юноше встретить кого из знакомых, сумеет голову заморочить, с браслетом же беспомощен, словно дитя.
   Ийа ничего не спросил. Просто наблюдал, как Малики защелкнул серебряный обруч на руке. Потом протянул флакон из розоватого кварца:
   - Одну каплю, больше не надо.
   Черное зелье зашипело, впитываясь в черный же, гладкий камень. Ийа забрал флакон, проследил за взглядом Малики, чуть качнул головой:
   - Да хоть весь вылей, не раскроется "горная кровь"! С ней по-другому надо, и уж этого, будь уверен, я тебе не скажу. Но, если угодно, пытайся освободиться, пробуй, на что способен, только исполняй то, о чем был договор.
   Только многолетняя привычка держать при себе приходящее на язык помогла Малики смолчать, не высказать что-то, о чем пожалел бы. Сдержался, иное сказал:
   - Я был на строительстве моста, али. Теперь я больше уверен в своих силах, - произнес он, и поведал о том, что делал. Только о найденном источнике Силы утаил, но Ийа видел это в его глазах и слышал в голосе, и был доволен. - Я видел, как строят. Теперь могу отдать повеление обрушить его - рабочие подрежут часть волокон в канатах, будто они гнилые. Когда через мост поедет тот, что тебе не нужен, я отдам приказ это сделать. Кроме лени строителей, желающих закончить побыстрее, причин не найдут.
   - Дальше?
   - Теперь я попробую вызвать ярость толпы... небольшой группы хотя бы, - поправился он. - Если смогу, справлюсь и с большим количеством - люди ненавистью зажигают друг друга.
   - Хорошо. Можешь говорить, что тебе нужно.
   - Мне ничего не нужно, - зазвенел голос, и Малики замолчал, поняв, что не может собой владеть. И мотнул головой, подтверждая сказанное. Получив разрешение, вышел, направляясь к себе - в сопровождении одного из старейших слуг, самых доверенных лиц. Но и этот старик не знал о задуманном.
   Хозяин дома проводил Малики внимательным взглядом, больше в себя обращенным, чем наружу. Есть еще время назад повернуть, да и поворачивать не придется - ничего не было.
   Но нет, незачем - обдумано все, и решение принято взвешенное. А как дальше, видно будет.
  
  
   Глава 9
  
  
   Растрепанная, перепачканная пылью и травяным соком, еще не совсем растерявшая подростковую угловатость, девушка полусидела, спиной вжимаясь в камень. Ее лицо было нежным и злым, обличье серны и кессаль одновременно. Удлиненные глаза, ледяные, полные ненависти настолько, что стали почти бесцветными.
   Прямая широкая рубаха-туника разорвалась сбоку до самого бедра, собралась крупными складками, приподнималась на груди, но не могла скрыть, что сложена девушка великолепно.
   Такой видел ее похититель.
   Она же не могла просто рассматривать - слишком сильна была ненависть к тому, кто напал на нее.
  
   По оттенку кожи, чертам лица, слишком ярким - янтарным - глазам, волосам, заплетенным в косу даже неопытной Атали ясно было, что в нем южная кровь. Южанин был заметно старше ее, но моложе Лачи. Под кожей явственно проступали мышцы - видно, что не из простых работников или торговцев. Лицо жесткое, и смотреть на него тяжко - словно каждая черточка была лезвием, резала ее тело.
   Да и толку от взглядов?
   Она ударила - Сила пронзила бы сердце чужака, словно игла - но сломалась о "щит", и Атали вскрикнула, ощутив, как от обломок иглы толкнулся в ее собственное сердце.
   - Мне часто приходилось ставить щиты против Силы куда опасней твоей, - выдохнул он сквозь зубы, и глянул так, что девушка невольно вжалась в камень. Но южанин уже смотрел иначе, а потом поднялся и шагнул к ней.
   Атали, ослабевшая от мощного, как никогда, выплеска собственной Силы, могла только с ужасом ждать, что будет дальше. Когда рука обхватила ее горло, не давая возможности вырваться, северянка попробовала освободиться, но с тем же успехом могла пытаться проломить собственным телом стену пещеры.
   Он чуть ослабил хватку, позволил ей сопротивляться ровно столько, сколь это его забавляло, потом взял то, что хотел - и понял, что она не знала мужчин. Прямые длинные брови поднялись в усмешке:
   - Думал, тебе больше весен. Так ты еще дитя?
   Атали хотелось расплакаться, но слезы лишь дрожали, не желая покидать глаз, и мешали смотреть, и откуда-то взявшаяся густая паутина мешала. Не сразу девушка поняла, что это ее собственные растрепанные волосы.
   Южанин отбросил ее, как бросает дитя наскучившую глиняную куклу.
   Занялся костром.
  
   Сумерки быстро перешли в ночь. Час за часом обессилевшая Атали вслушивалась в гомонящий вокруг лес: вот сучок треснул, не под чьей-то ли ногой? Кто-то наверняка поспешит ей на выручку, и тогда...
   - О своих спутниках можешь не думать, они не придут - все мертвы.
   - Да ты хоть знаешь, кто я?!
   - Естественно. Хотя... ожидал большего.
   - Зачем вы напали на нас? - ее голос дрожал, когда говорила, но старалась сохранять достоинство, не показать, что тварь эта хоть что-то значит.
   - Потому что они сопровождали тебя.
   - А я тебе зачем?
   - Я не охотился именно за тобой. Но раз сама пришла в руки, глупо было бы не воспользоваться.
   От слова этого, указавшего, что в его глазах она стоит не выше подвернувшейся по дороге ореховой шишки Атали замутило. Но ее тетя была Соправительницей Тейит, мать - смелой охотницей, и девушка сумела ответить на слова презрительным взглядом.
   А он продолжал, не заметив, похоже, ни слабости ее, ни гордости:
   - Если хочешь узнать, что с тобой будет дальше, то пока можешь не думать об этом. Я еще не решил. Ты слишком ценна, чтобы просто тебя убить или выпустить из рук. Но я помню, как ваши "заботятся" о своих - возможно, про тебя просто забудут.
   - Никогда! Лайа и мать перевернут все леса...
   - Ах, ну пусть, - сарказм был в его голосе, и ни капли сомнения в собственной правоте. - Еще скажи, что в леса они отправятся хоть в одиночку! А еще лучше вспомни судьбу двух ваших заложников.
   - Это другое, - начала Атали, и опомнилась, смерила его ледяным взглядом. С кем бы стоило спорить!
   Он тоже спорить не собирался - вышел, больше не глянув. Девушка повернула голову, осматриваясь. Маленькая пещера, - шагов пять в глубину, не больше, - но от дождя и ветра укроет. Какой-то горьковато-пряный запах мешал собрать воедино мысли. Некоторое время спустя Атали заметила брошенные в паре мест у стен пещеры пучки травы, решила - от многоножек каких-нибудь.
   Безумно хотелось пить. Неподалеку стоял кувшин с влажным боком - девушка протянула руку, взяла; поняв, что в сосуде родниковая вода, кажется, чистая, какое-то время боролась с желанием сделать глоток. Но не удержалась. Вода была хороша, но содержала в себе яд выбора: Атали не хотела хоть что-то принять от похитителя, вода же явно предназначалась для нее. Но, решив, что вырвется отсюда любой ценой, сочла, что ослабеть от жажды по собственной воле будет глупо. Нет, зря мать попрекала ее любовью к украшениям и незнанием жизни. Атали выберется!
   Эта мысль помогла измученной девушке погрузиться в сон без сновидений. И, проснувшись, она чувствовала себя лучше.
  
  
   Руки ее и ноги были свободны, только талию обхватывала кожаная петля, и цеплялась к вбитому в щель медному крюку. Прочным был ремень - не разорвешь, и петлю не развяжешь никак, слишком уж хитрый узел.
   Сила айо могла бы помочь, но Атали, умевшая наносить невидимые удары, устраивать волнение на реке и вздымать в воздух облака песка и пыли понятия не имела, что делать с ремнем. Выдернуть крюк, расколов камень, не удалось, тут надо было умения побольше, чем у нее. Одно дело брать Силу из самоцветов, другое - махина гранитная.
   Попробовала поджечь ремень, но он лишь начал тлеть самую малость, не северная это стихия - огонь. Разве что зубами разгрызть; пробовала и это, но южанин не оставлял ее надолго одну, и видел все попытки, пресекая их жестко, и, что было всего больнее - со смехом.
   - Тебя плохо учили. Если твоя тетя столь же "могущественна", я не завидую северу, - говорил он, а как-то взял такой же ремень, и, держа на вытянутых руках, посмотрел на середину его, потом прикрыл на мгновение глаза - и ремень лопнул, хоть не был сильно натянут.
   - Тренируйся, - бросил ей на колени обрывки, и вышел. Лучше б пощечину дал.
  
   Атали приняла свое поражение - сейчас; но сдаваться не собиралась. Южный разбойник, верно, из тех, что бродят еще возле торговых городов; их почти всех истребили, но они снова и снова появляются, как мошкара зарождается во влажном воздухе.
   Он не знает, сколь велика ее сила.
   Улучив момент, когда он у входа в пещеру стоял к ней спиной и читал что-то, написанное на клочке бумаги, снова ударила.
   Лучше б и не пыталась; снова в сердце вошла та же иголка, он же не шевельнулся. Скомкал написанное, шагнул наружу и кинул бумагу в костер. Девушка едва не разрыдалась от бессилия и унижения.
   Тогда она попробовала устроить маленький смерч на поляне, бросить в южанина ветки и камни. Но то ли, будучи в пещере, слишком далеко находилась от места, которым собиралась воспользоваться, то ли еще что, но смерч завертелся и укатился в чащу, оставляя дорожку в кустах, и почти сразу иссяк. Атали старалась думать, что слишком далеко была от поляны - иначе вышло бы, что южанин смог отклонить творение чуть не всей ее Силы так, как умелый игрок мяч отбивает.
  
   Несколько дней прошло. Северянка снова и снова пыталась пробить его "щит", окончательно обессиливая этим себя - но он оставался неуязвим. Он будто всегда ожидал нападения - даже если Атали притворялась, что спит, и он занимался чем-то своим.
   - Не старайся понапрасну, - сказал после очередного ее "удара", когда у девушки едва не пошла носом кровь. - Ты не сможешь добраться до меня.
   Она тут же ударила снова, и он рассердился, резко поднялся.
   - Вот же дуреха!
   Атали было приятно видеть, что она сумела его разозлить. За это девушка готова была дорого заплатить, правда, платить уже было нечем.
   А он шагнул к ней и склонился:
   - Если не перестанешь, узнаешь кое-что помимо "щита".
   - Может, проще меня убить? - едко спросила она.
   - Я еще не решил. И не тебе меня торопить, - усмехнулся он. - Последний раз говорю - прекрати. У меня большой опыт обращения со... зверенышами поопасней тебя.
   - Попробуй, и поймешь, что не все бывает по-твоему! - сказала Атали, и голос прозвучал вызывающе, хотя девушка едва не теряла сознание.
   - Ты, случайно, не была подкинута к эсса какими-нибудь южанами? - спросил похититель, разглядывая ее с откровенной насмешкой. - Пожалуй, если так, я даже смогу тебя пожалеть...
   - Что ты несешь! - вскинулась Атали, на миг ощутившая прилив сил. - Моя родина - Тейит!
- Ты такая горячая... урожденный эсса подумал бы головой и не стал тратить силы понапрасну.
   Атали могла только выдохнуть ему в лицо очередное страшное проклятие, и больше не могла сопротивляться. А он словно этого ждал - показав, что справляется с ее силой, теперь показывал, что и слабость не остановит.
  
  
   У нее оставалось еще кое-что в запасе. Пусть даже умение заключается в том, чтобы умереть.
   Тяжело думать, когда все тело болит, но девушка снова и снова пыталась понять, пришло время или еще нет - все недолгие часы, пока тянулась очередная ночь.
   Наследница той, что правит севером, айо - может, он это заранее знал, нападая, ведь не о нищей девчонке речь! Но тетка, обладающая силой уканэ, учила ее почти невозможному - оставлять тело. Атали всем существом старалась избежать этих уроков, и вот - пригодилось.
   Уйти из тела, чтобы потом вернуться... а сумеет ли, одна, без надзора старшей и опытной? Это верная смерть.
   Но ведь лучше умереть, чем быть добычей и игрушкой южанина.
   А еще лучше... Атали вспыхнула, испытав ярость. Все же убить его и освободиться, и чтобы ни одна живая душа не знала, что пришлось ей перенести. А то вдруг Лайа не захочет делать ее своей преемницей - ее, попавшую в такую ловушку?
   Но как, как убить его?!
   Сейчас готова была взывать хоть в первозданному Хаосу, чтобы помог справиться с одним из своих детей.
  
   Но все силы мира молчали, и однажды она, доведенная до крайности, и впрямь попробовала уйти. Однако не вышло даже погрузиться в полудрему, ту, от которой холодеют руки и ноги, и краски становятся почти серыми, но видимыми сквозь веки. Северянка пробовала раз за разом, испуганная тем, что умение оставило ее. "Не замахивайся на чужое", так любили говорить простым людям, если видели в их глазах зависть к более сильным. Говорили с усмешкой... но разве сама дочь Обсидиана не пыталась взять крупицу чужого дара?
   Атали была испугана и подавлена тем, что окончательно оставила ее удача, пока не связала воедино мелочи вроде: пучки травы - восьмилистник и красную полынь, - до которых не могла дотянуться, запах, исходящий от стеблей и листьев - и невозможность сосредоточиться. От рождения обладающих "внутренней" Силой растения эти, может, и не остановили бы, но она, айо, оказалась бессильна.
От запаха красной полыни и восьмилистника у девушки кружилась голова. Атали, даже поняв, снова и снова пыталась уходить во временное небытие, но пряный холодный запах тут же возвращал обратно.
Тварь, думала девушка. Откуда он знает?
   Он знал, несмотря на то, что мало кто из Сильнейших владел и крупицами чужого дара. А может, догадывался обо всем по глазам пленницы - и смеялся очередной вспышке ярости.
  
  
   **
  
  
   Из покоев, расположенных в доме-дворце на широкой восточной террасе, виден был водопад, стекавший по изогнутому полумесяцем склону. Белые горлицы бродили по каменному подоконнику, словно ждали, когда одну из них отправят с письмом. Лачи из Хрустальной ветви, один из двух соправителей Тейит, умел обучать птиц - его "крылатая почта" вызывала зависть у многих.
   Заточенная палочка начертила несколько значков на жесткой бумаге, сделанной из речного тростника, на миг зависла в воздухе, и дописала последний знак. Человек отложил палочку, свернул письмо, обмотал шерстяной нитью.
   Одна из горлиц вспорхнула и опустилась к нему на плечо, задела крылом волосы, похожие цветом на ее собственные перья. Лачи был еще вовсе не стар, но волосы уже потеряли даже слабый золотой оттенок, бывший не так давно - не от возраста выцвели, от частого использования Силы.
   Письмо предназначалось для нескольких человек, верных Лачи и находящихся сейчас в окрестностях Уми - и так оно было составлено, что, прочти его кто посторонний, ничего бы не понял из обычных фраз. Однако содержалось в нем важное, задуманное давно. И вот время настало.
  
  
   Войн между Асталой и Тейит не было уже много весен - деды еще помнили бурные стычки на границах, но те не шли в сравнение с набегами, в которых стакивались прадеды. И даже эти набеги не были настоящей войной - так зверь скалит клыки, пытаясь напугать.
   Канули в прошлое периоды ожесточенных войн...
   Давно уже заключен был условный мир, и вот сейчас он снова грозил рухнуть - северяне гораздо больше южан черпали силу из внешнего, и, если самоцветов в их горах оставалось еще достаточно, то золота не хватало.
   А южане разве что дороги им не мостили.
   Лачи знал, что на юге тоже не все спокойно - горячая кровь требует действий. Хорошо бы найти способ, чтобы южане перегрызлись между собой, тогда на их земли можно вторгаться спокойно...
   И у Лачи еще есть время увидеть это при собственной жизни. Только побольше прижать соправительницу, упрямую, как все женщины, и не умеющую смотреть вдаль. Лайа ненавидит южан, но предпочитает терпеть их, боясь, как бы не вышло чего худого.
  
  
   - Эльо, Атали... несчастье случилось!
   Лачи повернулся к стремительно, без приветствия вошедшему родичу.
   - Что такое?
   - На них напали у Каменной головы, по дороге в Уми.
   - Кто? Дикари?
   - Скорее, южане, обосновавшиеся в Уми... или кто-нибудь с севера, разбойники приграничья, но совсем не похоже, что в этом замешаны дикие. Погибли почти все из отряда... уцелевший сумел доползти до лагеря рабочих, чинивших дорогу, и умер, толком ничего не сказав.
   Лоб соправителя Тейит прорезали глубокие складки.
   - Ну что же, придется высказывать соболезнования Лайа и ее сестре. А пока расскажи подробно.
   Пока длился рассказ, Лачи не проронил ни звука, и лицо оставалось почти неподвижным, но родственник, знавший его, отметил, сколько тщательно скрываемых чувств пронеслось по этому лицу.
   Растерянность, торжество, озабоченность, неуверенность - много всего, и трудно было понять, чем все они вызваны. Кроме, разумеется, торжества. Кто же в Серебряной ветви не хотел избавиться от возможной - и сильной - наследницы Лайа?
   Дослушав, Лачи отослал родственника, потер лоб, словно мог таким образом прояснить для себя непонятное.
   Атали предстояло умереть - но иначе. На обратном пути из Уми ее должны были заманить к дикарям - никто бы не усомнился, что из-за прихоти девчонки, желающей срезать дорогу, она и провожатые сбились с пути и натолкнулись на кочующих полулюдей. Лачи знал, где пролегают их тропы, и недаром раз за разом подкидывал вздорной наследнице Лайа мысль, что пора бы себя проявить, ловко и невзначай высмеивал ее, и, наконец, своего добился. Устранять соправительницу пока было никак нельзя, но вот обессилить ее Ветвь...
   Однако нашелся кто-то, опередивший Лачи.
  
  
   Глава 10
  
  
   Кроны почти смыкались над небольшой круглой поляной, давая постоянную тень; лишь изредка солнечный луч проходил сквозь листву, в тот же миг исчезая. А в пещере света не было и подавно. Худощавый человек сидел на камне подле нее, перетирая в пальцах пахучий стебель лианы. Пальцы, потемневшие от сока, были все в мелких ранках - обламывал колючки у плода лианы, сладкого, мучнистого. Сейчас толстая кожура валялась у камня, служившего человеку сиденьем.
   Передник из кожи большой игуаны - вот и вся одежда, но человека она устраивала. В воздухе вилась мошкара, пробуя сесть на незащищенное тело - но тут же недовольно поднималась, чувствуя запах травы хола. Возраст сидящего трудно было определить. Осунувшееся, перемазанное пылью и соком лицо чертами было еще полудетским, но тревожная складка у губ и усталый взгляд скорее могли принадлежать человеку зрелому. Рыжие, неровно обрезанные на уровне плеч волосы перехвачены были травяной бечевкой и костерком полыхали в сумерках поляны, если случайный луч света падал на них.
   Между стволами движение почудилось - человек приподнялся, пристально вглядываясь в чащу. Когда из сплетения корней и веток кустарника вынырнул огромный черный зверь, вместо страха на лице человека отразилось облегчение. Он приподнялся, протянул ладонь:
   - Иди сюда!
   Зверь - полный сил энихи - не обратил на призыв никакого внимания, скрылся в пещере, неторопливо; мощные лапы со втяжными когтями ступали бесшумно. Человек усмехнулся собственной неудаче, и вновь принялся за стебель - размятое волокно годилось для плетения.
   В этот миг дрогнула земля. Юноша с беспокойством поднял голову, прислушиваясь. Птицы заполошно закричали, но вскоре успокоились. Человек вновь принялся за работу. В последнее время земля тряслась часто, а недавно толчки усилились. Если что-то всерьез будет угрожать этим местам, останется ли зверь здесь? Вряд ли. Скорее всего убежит, и поди отыщи его после...
  
   Ночью над лесом прокатилась гроза. Извилистые молнии лизали верхушки деревьев. Человек не спал - ворочался на ложе из веток, в пещере, неподалеку от входа. Зверь в глубине пещеры тоже не спал. На каждый раскат грома он отвечал глухим рычанием, и синеватыми огоньками поблескивали его глаза. Когда грохот раздался прямо над поляной, оглушающий, будто разорвалось небо, зверь вскочил и зарычал громко, так, что человек зажал уши ладонями.
   Молния ударила в высокое дерево на краю поляны - то загорелось факелом, оранжевый отблеск лег на порог пещеры. Энихи зарычал громче, жалобней, заметался, когтями принялся скрести камень пола и стен.
   Человек наблюдал за ним, приоткрыв рот, напряженный, будто тетива лука. Он понимал - если зверь накинется сейчас, бежать некуда. Хотя и так-то не больно убежишь от самого страшного хищника лесов... Дерево полыхало, треск веток был слышен, когда чуть стихало рычание испуганного зверя.
  
   Внезапно энихи прыгнул вперед, едва не сбив человека, выбежал на поляну, метнулся в одну сторону, в другую. Человек выбежал следом за ним - и тут земля снова дрогнула, заставив его потерять равновесие. Огромная черная кошка перескочила через него, и юноша поблагодарил судьбу за то, что упал - иначе зверь просто раздавил бы его. По ушам ударил гром - и сразу же новый грохот, эхом раскатившийся по земле.
   Человек замер, а грохот вновь повторился. Над верхушками деревьев, там, где была вершина горы Асота, в небо рванулся столб искр, и снова раздался неимоверной силы раскат. Лес будто обезумел - птицы кричали, и слышался рев какого-то далекого зверя, а человек, забравшись на скальный выступ, смотрел на проснувшийся вулкан; отсюда, издалека, все равно был виден огонь, объявший вершину горы. А за спиной, шагах в тридцати, горело дерево - по счастью, на соседние деревья огонь перекинуться не сумел. На какое-то время юноша забыл про энихи. Стоял, завороженный буйством стихий - соединением грозы и проснувшегося вулкана.
   В крови одновременно был восторг и ужас, отторжение - две половины его существа боролись, и ни одна не могла одолеть. Гроза стала стихать, так и не пролившись дождем, меньше становились и языки пламени, объявшего ветви. Но последний удар грома расколол небо. Как ответ грома, рычание энихи прокатилось над поляной, и огромная кошка метнулась к скале, словно хотела насмерть разбиться об нее.
   У рыжеволосого на миг потемнело в глазах, и земля ушла из-под ног. Он вскинул ладонь с разведенными пальцами, пытаясь ухватиться за воздух, потерял равновесие и упал, ударился плечом об острый выступ стены, скатился вниз. Когда через пару мгновений пришел в себя, бросил взгляд на место, где только что был энихи.
   Теперь на широком камне, едва выступающем из земли, лежал человек - на боку, в неудобной позе, будто бросили наземь связанную из стеблей куклу. Хоть пламя горящего дерева освещало поляну, лицо трудно было разглядеть из-за рассыпавшихся густых, довольно коротких волос. Он повернулся - и ясно стало, что глаза его закрыты. На левом плече в свете огня блестело золото - уродливый шрам, двумя изломами рассекавший когда-то красивую золотую татуировку - теперь толком нельзя было понять, что она означала.
   Лежащий шевельнулся, повернул голову, еще не открывая глаз. Рыжеволосый вмиг позабыл про вулкан, грозу и опасность лесного пожара - испуганно и жадно вглядывался в черты лежащего.
   Тени качались на его лице, не давая разглядеть как следует. Вот он какой... но какой же? Забыл, и сейчас не понять. Зато сильное тело тени скрыть не могли - напротив, игра их и огненных бликов создавала впечатление, что перекатываются рельефные мышцы.
   Обведенные темными кругами глаза распахнулись - и юноша сжался невольно. Взгляд оборотня не содержал в себе ничего человеческого. Тот приподнялся на локте, втянул воздух, чуть приподняв верхнюю губу. Тревожно, растерянно озирался.
   - Ты... - голос отказал рыжеволосому.
   Тот, кто был энихи, резко повернул голову. Потерял равновесие, неловко откинулся к скальной стене - но через миг кошачья сноровка помогла ему. Сел. Вгляделся в человека пристально, уже почти осмысленным взглядом. Издал хриплый звук, словно пытался заговорить и не мог вспомнить, как это делают.
   - Я Тевари. Ты прозвал Огоньком... Помнишь меня?
   Тот не ответил. Смотрел исподлобья, сумрачно, не шевелясь. Рыжеволосый попробовал снова:
   - Я Огонек. Астала... твой город. Ты помнишь?
   - Да, - Все так же хрипло откликнулся сидящий напротив. Зрачки неприятно поблескивали - Огонек понимал, что это падает свет, но больно уж такие глаза походили на глаза голодного хищника. Но он ответил, и ответил разумно...
   - Кайе ...
   Оборотень вздрогнул, услышав имя. Мотнул головой, словно пытаясь отогнать прозвучавшее слово.
   - Как ты? - юноша постарался голосом передать заботу... чтобы тот понял - рядом не враг.
   - Где... - оборотень повел взглядом по сторонам. С мягким стоном откинулся назад, вытянул руки, и Тевари с ужасом увидел, как с пальцев срываются багровые искры.
   Кинулся в пещеру, схватился за деревянную бутыль, вылил всю воду в плошку.
   - Пей! - поднес к губам. - Ну, пей же!
   Тот взглянул на посуду с сомнением. Склонил лицо, лизнул питье языком, раз, другой. Неуверенно сделал глоток - и снова откинулся назад, тяжело дыша. Тевари беспомощно смотрел, не зная, что сделать. И опоздал с решением. Горячие пальцы, хватку которых уже успел позабыть, сомкнулись вокруг его запястья.
   - Помоги... встать.
   - Нельзя сейчас, еще рано! - горячо сказал юноша, но пальцы сжались сильнее.
   - Делай.
   Речь давалась ему с трудом - и вызывала у Огонька страх и неприязнь даже, словно заговорил зверь. Словно не человечье лицо видел перед собой, а морду хищника... откуда же членораздельные звуки? Того, кто поднимался сейчас, опираясь на его руку, Огонек никогда не знал.
   Звериная настороженность, готовность броситься в любое место, где шорох раздался, и - равнодушие к человеку, долго бывшему рядом... Словно олененок прошел перед носом энихи, измученного настолько, что возможная жертва его не интересовала... и он позволяет олененку щипать траву перед самым носом. И даже о помощи попросил... нет, это не было просьбой. Так на бревно опираются.
   Оборотень поднялся, сделал несколько шагов; отбросил руку-поддержку, грубо, почти презрительно. Теперь сам держался полусогнутыми пальцами за выступ скалы. Смотрел вверх, словно мог что-то разглядеть в сплетении древесных верхушек. Вулкан все еще извергал огонь, но снопа искр и подземных толчков больше не было, только ало-оранжевый отблеск окрашивал светлеющее небо. Лес постепенно заполнялся птичьими голосами; осмелевшая момота, блистая оливково-зеленым и голубым оперением, опустилась на ветку рядом с головой того, кто недавно пребывал в шкуре энихи.
   Радость обретения сменилась в Огоньке тоскливым, сосущим чувством. Кто это? Человек ли? И... дальше-то что?
   Тот, кто был энихи, сделал несколько неуверенных шагов - теперь сам. И со стоном развернулся, уткнулся лицом в камень, руками от ладони до локтя прижимаясь к скале.
   Тевари шагнул к оборотню, отмечая - тот вроде не вырос... или сам он стал выше? Наверняка... Рост у них остался, как был, одинаковым. Только это и схоже...
   Не касаясь, чувствовал жар, исходящий от тела - и дрожь чувствовал, растерянность и страх. Так мог испугаться зверь, лишенный шерсти, поставленный на задние лапы и осознавший, что у него есть какое-то прошлое.
   - Не бойся, - тихо откликнулся Тевари. - Ты - человек. А это - наша земля.
   Тот не двинулся. Тогда Огонек запел, почти не разжимая губ - легкой мелодией успокаивал энихи в страшные для юноши ночи. Он должен помнить...
   ...Если бы весенний ветер
   Подарил им крылья,
   В небе стало бы больше птиц...
  
   В сторону смотрел; вел нежный печальный мотив, не прерываясь, когда силуэт рядом начал мягко опускаться на землю, когда голова поникла, и лицо уткнулось в ладони. По изуродованному знаку двигался солнечный луч, и разорванные линии приобретали новый смысл.
   - Перестань!
   Мелодия смолкла. Огонек улыбнулся:
   - Злишься. Это хорошо. Таким я тебя помню...
   - Почему я здесь? - оборотень оглядел себя, сообразив, что на теле нет и клочка одежды. Обычно легкая и простая одежда не мешала перекидываться.
   - Тебе было плохо. Очень плохо. Мы жили в лесу...
   - Мы? Что ты здесь делаешь? - голос понемногу возвращал себе прежние интонации - порывистые, чуть грубоватые. Голос стал глубже, и, если не считать оставшихся еще хрипловатых ноток, был таким же певучим, как раньше - это странно сочеталось с резкой манерой говорить и повелительным тоном.
   - Ты ушел один. Я пошел следом, чтобы тебе не было плохо.
   - Зря! - он снова поднялся, на сей раз более уверенно. Прищурился, оглядывая поляну. Все больше недоумения на лице. А Огонек рассматривал оборотня - на сей раз куда спокойней, уже не боясь, что тот накинется или просто не удержится в человеческом облике. Нет, ничего... изменился, но не настолько, как показалось в первый миг. Стал явно старше, а ведь по зверю не заметно совсем. Приятно видеть лицо человека... красивое - на особый, тревожащий лад. Черты лица остались мягкими, но это была не умиротворенная мягкость, сейчас, когда приоткрыты губы, и ноздри вздрагивают, ловя запахи - тем более. Волосы не отросли - не становится длинной шерсть у энихи.
   - Ты... сколько мы тут?!
   Вспорхнула испуганная момота.
   - Тшш... Не кричи. Я все расскажу, только ты слушай спокойно.
   Неприятное сосущее чувство окончательно отпустило.
   Привык... Почти перестал опасаться зверя, даже начал его любить. Неужели не сумеет договориться с человеком?
  
   Он рассказывал все, не уверенный, сколько на самом деле оборотень забыл - как некогда Кайе Тайау, внук главы Совета Асталы, носящий прозвище Дитя Огня, подобрал в лесу мальчика-полукровку, лишенного памяти. Как непросто складывалась их дружба, едва не ставшая враждой.
   Судя по кривой усмешке на губах Кайе, он вспомнил все это.
   - Говори дальше, не разливайся соловьем - я в своем уме.
   О многом Тевари не знал - думал, как и все, что Кайе погиб, но он вернулся...
   - Я почувствовал твое приближение, "ведущий", и пошел, чтобы встретить тебя. Но ты вернулся в обличьи зверя, и найти тебя удалось не сразу. А потом я надеялся, что когда-нибудь... оставался с тобой.
   О том, кому оборотень обязан пребыванием в шкуре энихи, юноша умолчал. Ибо сказать - означало смерть одной из самых замечательных женщин, каких он когда-либо видел. Кайе не помнит, и пока он не помнит, Шиталь Анамара будет жива.
   Если, конечно, с ней ничего не случилось в Астале за время их отсутствия там.
   - А ты изменился, - косой взгляд смерил рыжеволосого его с ног до головы.
   - Конечно, - спокойно подтвердил Огонек. - Я давно начал меняться, еще на севере. И - по дороге в Асталу. А пожив с тобой в одной пещере, трудно остаться прежним.
   - Ненормальный! - дернулся Кайе, и Огонек вновь не сдержал улыбки.
   - Ну, что тебя беспокоит? Пока я был рядом - тебе становилось легче и ты... порой почти вспоминал, кто ты. Вел себя не как зверь...
   - Я мог тебя...
   - Съесть? - весело продолжил Тевари. - Глянь - во мне есть нечего!
   - Охх... - он поднял ладони к лицу, шагнул в сторону, и споткнулся об упавшую ветку.
   - Ты был таким грациозным зверем, - поддразнил Тевари. Тот поморщился:
   - Лучше бы ты остался в городе!
   - Зачем?
   - Меньше забот! Что ты ко мне прицепился?
   - Я твой друг.
   Заметил, как тень скользнула по лицу оборотня. Тот хотел что-то сказать, но крупный комар сел на его плечо. Кайе прихлопнул его, и повернулся, на миг увидел разорванную татуировку. Тевари никогда не думал, что бронзово-смуглая кожа, под которой словно огонь был разлит, способна так побледнеть. Оборотень вдохнул коротко, прерывисто, словно и сердце, и горло свело спазмом.
   Черты вмиг потеряли мягкость - и неподвижными стали, словно жизнь покинула тело.
   Миг спустя Кайе выдохнул, не шевеля губами:
   - Уйди.
   - Не сейчас. Мы дойдем до поселений, и там... там я найду место, где смогу тебя подождать, если захочешь побыть в лесу.
   - Это лишнее. Всё.
   Тевари, не понимая, что произошло, еще раз попробовал:
   - Я пытался помочь...
   - Ты помог. Теперь уходи.
   - Но...
   Оборотень перебил, не дослушав:
   - Или можешь остаться, мне все равно. Меня тут больше не будет.
   Он развернулся и одним прыжком скрылся в зарослях - колючие, они словно расступились, принимая человека, двигавшегося беззвучно, как кошка.
  
  
   Вулкан по-прежнему изливал на склоны расплавленный камень, но обитатели леса давно занялись своими делами, сообразив, что пока им ничто не угрожает.
   Тевари сидел и крошил пальцами трухлявую древесину, не замечая, что солнце в серой дымке уже багровеет и клонится к закату. Обида, что он испытывал, была слишком сильной, чтобы юноша мог рассуждать. Два года... или больше? Он рисковал жизнью едва ли не каждый день, пытаясь вернуть другу человеческий облик, а тот просто ушел, даже не поблагодарив. И ведь все вспомнил...
   С другой стороны - он ведь и впрямь не просил... но смириться с этим не получалось.
   Значит, и не надо смиряться.
   - Ты вернешься. Тебе страшно и непривычно, но ты знаешь, что не можешь снова прятаться, - уверенно сказал полукровка. - Так что я подожду.
   Но оставаться в пещере не было никакого смысла. Если Кайе захочет найти кого угодно, он его отыщет. Если нет...
   "Я пойду в Асталу", - подумал Тевари, и кивнул в лад своим мыслям. И вновь глубоко задумался. Уж ему-то в Астале рады не будут... Два человека относились к Тевари, тогда еще Огоньку, хорошо - сестра Кайе Киаль и белая волчица-оборотень Шиталь. Но для первой мальчишка был все равно что лисенок приблудный, а вторая... Слишком она настойчиво уговаривала забыть про Кайе. Может, и впрямь желала добра, но вот уж к кому нельзя обращаться за помощью. Оставался дед оборотня, если он жив. Ахатта Тайау. И за вмешательства в дела семьи Кайе оторвет голову, не задумываясь.
   Тевари вздохнул. Может, и к лучшему. А все-таки дед должен знать. Сердце подсказывало - оборотень не пошел в Асталу. Он где-то в лесу. Один... словно мало ему было одиночества в облике энихи...
   Только бы удалось поговорить с Ахаттой! А то старший братец оборотня... вот уж кого бы за сто шагов обходил! Но даже тот растерянный полукровка без памяти, из прошлого, не всегда был трусом, а сейчас и вовсе не годится страху поддаваться.
   Пока раздумывал, сгустились сумерки. Не сразу заметил их, небо затянуто было хмарью, тенью проснувшегося вулкана. Тот все еще выбрасывал в воздух снопы искр, но рвущего слух грохота больше не было, он сменился раскатистым рокотом.
   Красиво проснулся Асота, что тут сказать. Вот так же и дружба их, надежда, долгие сезоны державшая на плаву, взлетела на воздух. Кайе ничего не делает наполовину... Теперь-то удастся ли вернуть это дикое существо, хотя бы просто поговорить по-человечески, если уж ничего более не держит рядом, даже связь "ведущего" и "ведомого"?
   - Я же сказал - дождусь, - пробормотал полукровка. - Я уже столько от тебя вытерпел...
   Перевязал гибким стеблем растрепавшиеся волосы, с сомнением оглядел себя - да уж, только к людям являться. Пугало вроде тех, какие на полях ставят, предложи себя в таком качестве - возьмут с радостью! Ну да ему, что ли, бояться выставить себя на посмешище? Пора идти, путь долог; остальное на месте решится.
  
  
  
   Глава 11
  
  
   Рассвело. Птицы голосили - утренние, сменившие ночных. Огромный, слаженный хор - свист, треск, рулады и клекот, и каждому певцу находится место. Венчики ярко-оранжевых орхидей льнули к древесному стволу; меж деревьями стоял человек с волосами лишь немногим бледнее, смотрел, не решаясь шагнуть на дорогу.
   Перед ним начиналась Астала.
   Вспомнил, как увидел ее впервые, со склона - бело-зеленое чудо, сверкающее под солнечными лучами, пронизанное нитями каналов. Сейчас, выйдя из чащи, миновав невысокие заросли кустарников и древесной поросли, видел совсем иное - простые глиняные дома за высокими заборами. Здесь, на окраинах, не было ни прекрасных каменных зданий, украшенных искусной резьбой и золотом, ни роскошных ухоженных цветников - пышная зелень росла, как ей вздумается, по обочинам небрежно мощеной дороги.
   Вспомнив себя прежнего, невесело улыбнулся - перепуганный ребенок, почти без памяти, послушный любому. Не мог почувствовать себя прежним. Да и не хотел. Общего оставалось одно - Астала была чужая. И тогда, и сейчас. Но тогда не было выбора, идти или нет, а сейчас воля была только его. И страха не было - лишь опасение, что помешают.
   Больше всего он опасался стражей улиц - те увидели бы в нем не просто полукровку, явление редкое, но приемлемое, а подозрительного бродягу. Поэтому он старался никому не попасть на глаза, крался мимо заборов и цветущего кустарника, и понимал, насколько наивны эти попытки. Город Тевари помнил неплохо - знал, что вышел с запада, и скоро сообразил, в какой части находится. Ему не слишком повезло - дома Рода Тайау находились едва ли не на противоположной стороне, а ближе всего располагались кварталы Рода Икиари. Мелькнула мысль обойти город - но это потребовало бы очень много времени, да и заметить его на окраинах могли скорее. И так уже повезло...
   Юноша понимал, как выглядит - штаны едва не в клочья разодранные, хоть и старался беречь их; волосы, которые обрезал в лесу, в косу было не заплести, и они, даже подвязанные, напоминали солому. Тевари вздохнул еле слышно. Полукровку-оборванца как пить дать задержат.
   Бесшумно двигаясь вдоль заборов, увидел за одним сохнущую одежду, вспомнил всех добрых существ из сказок и даже изначальный Хаос-Тииу, которому поклонялись южане, и перебрался во двор. Сдернул с веревки штаны и верхнюю накидку - безрукавки не нашлось, - и помчался обратно. Испытывал угрызения совести - накидка была расшита красивым узором, и, видимо, принадлежала какому-то уважаемому в квартале лицу. Дав себе слово вернуть украденное, если сам останется цел, Тевари переоделся. Чувствовал себя порядком нелепо, настолько нарядная вещь, предназначенная для человека явно старше, не подходила ему.
   Сориентировавшись, быстро пошел по довольно кривым улочкам - здесь, на окраине, строители не слишком заботились о красоте "ничьих" кварталов, и дома лепили как попало. Едва рассвело, но работники уже проснулись и готовились приступить к делам. То тут, то там слышались разговоры. Пахло свежими лепешками, бобовой похлебкой, напитком из сладких зерен. Тевари старался не дышать - почти забыл, что существует такая пища, и сейчас ощущал острый голод. В лесу питался плодами, растущими в изобилии, иногда сырой рыбой и речными моллюсками, но теперь мечтал о лепешке... поджаристой, золотистой, с хрустящей корочкой.
   Постепенно улицы наполнялись людьми. Выходили мужчины, занятые на строительстве дорог и зданий, мастера, украшавшие здания; на рынок несли ткани, изделия из камня и металла, кожи, горшки и другую утварь. На юношу поглядывали, но никто не останавливал, и скоро он вышел на широкую прямую улицу и слился с толпой.
   Здесь начинались кварталы, которыми управлял Род Икиари. Полукровка не знал, как тут расположены дома, и шел по прямой - к главной площади, к Башне-Хранительнице. Заранее мурашки бежали по коже. Башня, едва не ставшая местом его смерти - и с нее Кайе Тайау показывал новому приятелю город. Огромное сооружение видно было издалека, и Тевари не отважился подходить ближе, пошел по кругу. Так миновал сначала владения Рода Икуи, потом - Анамара. Наконец начались кварталы Тайау - об этом гласил знак, установленный в начале улиц: то ли цветок золотой, то ли луковица, со вписанной в него фигуркой человека. Тут можно было уже не бояться стражников, отведут, куда надо.
   А сам он все помнил тут.
   Вскоре юношу окликнули - крепкий бронзовокожий человек с ленивым интересом рассматривал полукровку, целеустремленно шагавшего по улице, ведущей к дому главы Рода. Услышав оклик, Тевари оглянулся резко - и, заметив человека с браслетом стражника, сам устремился к нему.
  
  
  
   Ахатта Тайау снова провел бессонную ночь. Сердце болело. В этом сезоне грозы выдались на диво сильные, а после воздух так и оставался душным, тяжелым от влаги. Какой уж тут отдых! И проснулся второй из Братьев, Асота, о своем пробуждение возвестил и Астале - дрожью земли, рокотом и вспышками в небе, словно земля отвечала грозе.
   Старик впервые столь сильно ощутил собственный возраст. Раньше буйство стихий придавало сил. Сейчас по-прежнему вызывало восторг в душе, но причиняло боль. Может, следующая такая гроза станет для него последней...
   Ахатта покосился на чашу с отваром мяты и горького корня - принесла внучка. Нет, пить он это не будет. Не хочет травами успокаивать кровь. Пусть болит сердце, но ничто не мешает чувствовать каждое дуновение ветерка. Утро выдалось почти прохладное - и на том спасибо, но уже день, и воздух нагревается постепенно. К вечеру снова будет раскаленным.
   В комнату, предварительно хлопнув в ладоши, чтобы предупредить хозяина, заглянул один из домочадцев.
   - Али, тебя очень хочет видеть некое отродье. Сказал, что речь пойдет о твоем внуке...
  
  
   Тевари привели в дом - поначалу страж улиц и слышать о таком не хотел, но имя Кайе Тайау враз сделало возможным невозможное. Тевари постарался прогнать мысли о прошлом - слишком хорошо помнил, какую власть имело тогда это имя. И вот... словно не прошли две с половиной весны. Здесь все по-прежнему. Только носитель имени, кажется, стал другим... и где он теперь?
   Дом тоже остался прежним - золотистый мрамор широких ступеней, глянцевые листья растений касаются песчаной дорожки... Тогда, в первый раз, по невысокой лестнице сбежала прекрасная девушка, звеня и сверкая. Сейчас вышел худой мужчина в одежде из темного полотна; переговорив со спутником полукровки, поманил того за собой.
   Дом, этот дом... закрыть глаза и не думать. Прошлого нет, оно умерло.
   А самого полукровку здесь позабыли...
  
   Высокий смуглокожий старик поднялся навстречу стремительно, словно мальчик.
   - Ты? - узнавание мелькнуло в глазах. - Что ты знаешь...
   - О Кайе, - торопливо проговорил Тевари. - Он жив и находится где-то в лесу близ Асталы. Или уже куда-нибудь ушел.
   - Говори толком! - хозяин дома произнес это негромко, но с такой силой, что юноша вздрогнул и качнулся назад. Глаза Ахатты едва не прожигали насквозь, и Тевари запоздало осознал, что это действительно дед его друга - и не только по крови, но человек, чье слово долгое время было законом для оборотня, который никаких законов не признает.
   - Я... не хотел тебя пугать, - медленно сказал старик, снова усаживаясь в деревянное кресло. - Расскажи все, что знаешь.
  
   Он рассказал. Все, что имело смысл говорить - с того самого дня, как отправился искать друга, запечатанного в теле зверя. Вновь не упомянул, кто именно сделал это - до сих пор теплый комок подкатывал к горлу, когда вспоминал Шиталь Анамара. Соврал, зная, что сейчас старик поверит, лишь бы в остальном была правда. Говорил, как искал энихи среди зарослей - и то, что нашел, не везением было, а нитью, протянувшейся между "ведущим" и "ведомым", между тем, кто подарил Силу и его подопечным.
   Нашел, когда почти отчаялся...
   А потом были долгие дни и ночи, когда не знал, что сделает зверь. Шел за ним, пока тот не поселился в пещере. Разговаривал... и все чаще казалось - огромная кошка настороженно поводит ушами, приподнимает голову - слушает. Зверь не трогал Тевари, привык - но и только. Ничего человечьего не было в нем.
   Но несколько дней назад...
   - Сначала я испугался, али. Не энихи - полыхания и грохота вокруг. Звери и птицы спасались от огня, но он - остался, кричал и бегал кругами, словно его посадили на цепь и оставили. Потом... не знаю, в какой миг это произошло. Но он уже был человеком.
   - Невероятно, - сказал Ахатта, и в голосе его звучало сомнение. Тевари понял - слишком долго глава Рода Тайау убеждал себя, что все кончено. Да, очень больно было ему. А сейчас, если Кайе все же не захочет вернуться? Все равно лучше, наверное - дед будет радоваться, что внук хотя бы остался в живых.
   - Он в здравом рассудке? - спросил старик, и подался вперед, напряженно ожидая ответа.
   - Не знаю, - Тевари прикусил губу, снова и снова вспоминая подробности короткого разговора. Кажется, оборотень был совершенно здоров, только вот предпочел забыть о былой дружбе. Тевари не сомневался - это было осознанное решение. - Он говорил со мной.
   - Так... Почему ты оставил его?
   - Это он оставил меня, - вздохнул юноша. - А бежать следом, снова искать... я решил, что сейчас лучше будет рассказать обо всем тебе.
   - Так, - повторил Ахатта, и глубоко задумался. Странно было смотреть на лицо - оно, резкое, словно выточенное из темного дерева, было почти неподвижно, и вместе с тем под кожей словно толпились все чувства, которые не выходили наружу. Тевари осмелился прервать молчание - вопрос не давал ему покоя:
   - Почему он вернулся, али? Он не должен был...
   - С чего ты взял? - спросил старик, и посмотрел на юношу очень пристально.
   - Знаю, - тот встретил взгляд и ответил, стараясь, чтобы это прозвучало как можно убедительней: - Он же придет, али. И сам расскажет. А я - не могу.
   "Я не хочу выдавать Шиталь", - вертелось в голове, и Тевари был рад, что Ахатта, при всей его Силе, не обладает способностями читать мысли.
   - Почему он вернулся в человеческий облик? - повторил полукровка.
   - Думаю, сама земля помогла ему, - медленно ответил старик. - Ярость вулкана... гроза, и горящее дерево... может быть, он сам хотел стать человеком, но одного желания не хватало. Что же случилось в прошлом такое, из-за чего Кайе забыл, что он не только зверь?
   Тевари поспешно спросил:
   - Что ты хочешь делать, али? Искать его?
   - Он придет, - сказал Ахатта, и полукровка снова ощутил сомнение - так ли? А ведь всю дорогу сюда твердил себе то же самое, и его слова повторил глава Рода.
   - Я отправлю своих людей, тех, кого помнит он... пусть поджидают на границе с лесом, в той стороне, где вы были. Плохо будет, если первым он встретит чужих.
   - Он не показался мне горящим желанием убивать, - сказал полукровка.
   - Будто не знаешь... мой внук способен вспыхнуть в момент. Но даже веди он себя, словно крольчонок, я не хочу слухов раньше времени.
   - А если вся его Сила ушла на то, чтобы снова стать человеком?
   Новая морщинка прорезала лоб Ахатты.
   - Он мой внук, что бы ты там себе ни придумал.
  
  
  
   Вниз по течению ручья, меж каменных глыб пристроился человек. Втиснулся в щель между этими глыбами, словно хотел быть раздавленным. Сидел, уткнувшись лбом в камень, наполовину в холодной воде, закрыты были глаза. Если бы мог, умер бы тут, как умирают звери, чувствуя свой час - найдя укромное место. Но его час не пришел, а убить себя зверь не мог. И сейчас больше всего жалел о том, что у него есть человечий разум и человечья память. Хоть руку себе оторви - все равно никуда не денется знание о том, почему разорван золотой знак на плече. О том, как отказался от Рода и согласился исполнять приказы врага. И о том, что лишь чудо спасло родной город...
   Мог превратиться обратно. Только трусом никогда не был, а прятаться в звериной шкуре, надеясь, что это смягчит воспоминания - совсем уж никуда не годится.
   Что вода ледяная, не чувствовал. Да она и не оставалась ледяной, касаясь тела - то было горячим, словно и впрямь разлили под кожей огонь.
   Не двигался.
   Только когда закричали ночные птицы, когда все звезды высыпали на угольно-черное небо, прерывисто вздохнул, поднялся. Надо идти. Его должны будут убить, и очень хорошо, если удастся не мешать этому. Брат, наверное, сможет... Оборотень понимал - слишком много прошло времени. Если зверь почует - тот, кто имел право приказывать, потерял это право...
   Проведя рукой по глыбе, оборотень слегка толкнул ее, словно хотел обрушить. Посмотрел на свою руку - на кисть, на пальцы, словно все еще не мог поверить, что видит не лапу черного энихи. Плечо с разорванной татуировкой горело. Подняв голову, всмотрелся в непроницаемую глубину неба - там ссорились и веселились звездные звери.
   Яркая вспышка прочертила тьму между ними - небесный хищник бросился на добычу...
  
  
   Глава 12
  
  
   Завернувшись в накидку из тонкого полотна, девушка торопливо шла по улице. Прохожие удивленно оглядывались вслед идущей - в Сезон Тумана подобный наряд был бы уместен, но не сейчас, когда из-за духоты и жары хотелось вылезти из собственной кожи.
   Эта же куталась, словно старалась защититься от мира с помощью бледно-голубого полотна - даже лицо ее наполовину скрывала ткань, нависавшая надо лбом. На девушку обращали внимание даже на рыночной площади, в толпе, где каждый был занят своим делом, и нетрудно было затеряться среди покупателей, носильщиков с корзинами на плече, торговых палаток, снаружи и внутри увешанных разнообразным товаром. Чувствуя взгляды, она еще ускоряла шаги.
  
  
   Слуги в этом доме давным-давно выучили - если не было особого приказа, хозяина можно хоть глубокой ночью будить, отрывать от любого дела, не опасаясь наказания, лишь бы не промедлить с известием, пусть на посторонний взгляд оно не кажется важным. А вот промедления, как и забывчивости, лучше было не допускать.
   И о какой-то непонятной девице, выглядящей, словно собралась прощаться с миром живых, Ийа доложили сразу. Тот занят был очередным древним свитком, и отложил пергамент с видимой неохотой, но неудовольствия не выказал.
   - Позови, кто это там...
  
  
   Она такой же юной выглядела, словно и не прошли три весны. Только слегка посветлела кожа, оставаясь смуглой, и еще больше стали глаза, голубые, как утренний туман над водой. Гладкие длинные волосы простыми деревянными гребешками собрала в пучок на затылке, и два маленьких белых цветка украшали прическу - хотела принарядиться, да не решилась на большее. Гордая посадка головы - а ведь совсем не из Рода Сильнейших. Прямая и отрешенная, будто копье в полете...
   - Что-то случилось? - Ийа стремительно шагнул к ней, застывшей на пороге.
   Нети помотала головой. Подняла тусклые, пустые глаза, и сказала будто через силу:
   - Мне... так одиноко.
  
   Вот уже много лун, еще с первой их встречи, она ухаживала за женщиной, чье сознание заблудилось на сонных путях. Порою ойоль-сновидица приходила в себя, или казалось так - но она смотрела по сторонам и произносила какие-то фразы, но после сон вновь забирал свою посвященную.
   Тяжело это было, находиться рядом с не живой и не мертвой; и давило на плечи ощущение, что за всеми домочадцами наблюдают с другой стороны, из дремотных оков. И днем, и ночью чудился этот взор.
   И однажды Нети не выдержала.
  
  
   Ийа был не из тех, кто старается приманить благосклонность судьбы дарами или талисманами. Да и верить в эту самую благосклонность не слишком разумно, можно и поплатиться: так, глядя на зеленую полянку, и не подумаешь, что под ней болотная трясина. И все же Нети пришла, как раз когда отдал Малики приказ продолжать. Словно и впрямь судьба намекала - ей по душе задуманное.
   Положив гостье руки на плечи, ждал, давая ей возможность сказать или сделать то, чего хочет на самом деле.
   Она же не знала, что говорить, и хоть и прямо смотрела, ухитрялась не встречать его взгляд. Тонкие пальцы подрагивали, и все тело было напряжено. А он, будто ненадолго позаимствовал способность ну хоть у пленника своего читать в душах, ощущал ее неуверенность - явиться, куда не звали, в слабой надежде, что не прогонят. Хоть на миг вырваться из опостылевшего круга - нет, не потерявшаяся в снах женщина ее тяготила, а самый дом, куда привел виновный в смерти единственного брата. И там, среди новых приятельниц, так и не ставших подругами, вспоминала взгляд, каким больше никто ее не дарил, и только память о нем помогала не чувствовать дыхания той, другой стороны.
   Вот и решилась - может быть, вспомнит, и примет хоть ненадолго. Тогда у нее останется память не только о взгляде...
  
   - Ты не прогонишь меня?
   - Сумасшедшая. Вспомни, сколько я ждал...
   - Почему? Ведь я такая же, как и все.
   - Нет. Говорят, когда-то мы умели понимать, кто нам назначен судьбой, потом позабыли. Стали ошибаться, а многие принялись искать себе пару по расчету, как северяне. Но ты - для меня, это я знаю точно.
   - Если за мной придут... - начала она, и запнулась. Какое - придут! Это же дом врага. Но что она? Всего-то служанка, из тех, которых не всегда помнят по именам. А того, кто привел ее в дом Тайау, давно нет. Правда, слух прошел, что он может вернуться, и это явилось толчком - бежать, нельзя оставаться. Не тронет никто, но еще немного времени - и душа, и сердце лишатся огня навсегда.
   - Ты останешься здесь, - сказал это как всегда негромко и ласково, но словно замок повесили на дверь из самого твердого дерева - не уйти.
   И лишь тогда она свободно вздохнула - и смогла в глаза посмотреть.
  
  
   **
  
   - А потом Ито-Тиу зарыл рыбью косточку в землю, и наутро выросло дерево, ветви которого сгибались под тяжестью плодов. Пытался Ито-Тиу ствол потрясти - бесполезно, палку бросал - все мимо. Осталось на дерево лезть. Но куда хромому-то карабкаться по стволу? Сел бедняга рядом, и плачет, долго плакал, до вечера. Смотрит - а вокруг дерева уже озеро разлилось. Пошевелило дерево ветками, и плоды сами с них в воду посыпались, и в рыб превратились. Обрадовался Ито-Тиу, сплел сети, наловил рыбы и больше не голодал. Так озеро Чака появилось.
   Надтреснутый голос, с хитринкой, и прищур такой же у старика по имени Совушка. Не имя, прозвище, но иначе никто не зовет.
   Каниль помешивала в ступке густую массу из целебной глины и сока растений, слушала, и больные слушали, и рассказчик доволен был.
   Больным что - валяйся на плетеном коврике, в тени, пока другие работают. Зерно привезли зараженное, сразу шестеро оказались непригодными к делу, а седьмой ногу растянул. Надзиратель вне себя был - канал новый надо быстрее выкопать, а какое "быстрее", если столько рабочих под навесом прохлаждаются?
   Вот и вызвали Каниль, не просто тайны врачевания знавшую, но одаренную Силой.
   Дневные лягушки лениво перекликались, древесные цикады дразнили их из ветвей. Стучал пестик в ступке, тек говор Совушки, неподалеку звучали землю копали, сыпались на землю камни, иногда возникала перебранка.
   Трудились тут люди подневольные: должники, к браслету медному, что на это указывал, медная же пластина крепилась, и метка на ней стояла, что да как. Род Икуи, под чьей рукой лежала эта часть города и окрестностей, не требовал от людей больше, чем они могли дать.
   "Вам, лежебокам, даже одну из своих целительниц прислали, только посмейте канал не закончить к сроку", - говорил надзиратель, а второй согласно кивал.
   И продолжало солнце пастись на раскаленном лугу, лягушки умирали от жары, воскресали, чтобы подать голос, и снова усыхали, пропадали в земле и вязком иле.
  
  
   - Если не встанете завтра, не знаю, что с вами сделаю, - говорил надзиратель, расхаживая взад и вперед, едва не прыгая в канал от усердия ускорить работу. Второй кивал головой и молчал - он не был немым, но считал слова лишними.
   Работа не спорилась. Цикады обсуждали мужчин и одну женщину, громко.
   - Стань моей женой, красавица, - говорил Совушка, и был настолько безобиден и стар, что вызывал только нежность и смех.
   - Я много сказок знаю, - говорил он, подмигивая, и затягивал новую. Каниль поправляла повязку, держащую черную лавину волос, и переходила к следующему больному, поила его отваром.
   Она говорила что-то шутливое, уже видя, как расширяются, наливаются алым зрачки рабочего перед ней, и цикады еще стрекотали, а потом ее саму поймала невидимая сеть и поволокла, не разбирая дороги, туда, где надзиратель кричал на маленького человека, не так давно отмеченного браслетом должника. Вокруг была медь, она гудела, притворяясь голосами рабочих, даже больные зашевелились, подались на этот гул и звон.
  
   "Ненавижу", - подумала Каниль, и сама не очень еще поняла, кого именно она ненавидит - землю под ногами, плоское лицо надзирателя или собственную руку. Но рука эта оказалась умнее, она взяла камень.
   Камень молодая женщина тоже ненавидела, и захотела избавиться от него, и полетел он, куда было нужно. Рядом еще несколько человек возненавидели камни и собственные руки, бросали так, словно оторвать их мечтали.
   Голова надзирателя оказалась внизу, нарядная, ради праздника в чем-то красном; Каниль пошла к ней, желая поднять и вернуть на место, на туловище, наступила на что-то хрусткое, вскрикнула и проснулась.
   На земле сидела, в ужасе разглядывая осколки собственной плошки с остатками травяной смеси, неподалеку застыло неподвижное тело надзирателя, второй плавал в канаве лицом вниз. Камни повсюду были разбросаны, точно их сеяли, или дождь в виде них прошел.
   Совушка плакал, потирая разбитый лоб, и жужжала большая муха.
  
  
   Глава 13
  
  
   Человек шел, не обращая внимания на колючие кусты, ветви которых порой перегораживали звериную тропу. Но шипы их лишь слегка царапали кожу, настолько текучим было движение. Одна звериная тропа сменялась другой, и вскоре пересеклась с дорожкой, протоптанной людьми - не так давно здесь заготавливали бревна, и таскали воду из родника. Сейчас работы не велись, но место не пустовало: кто-то был здесь, и не один, шагах в пятидесяти.
   Почувствовал присутствие людей, после мгновенной заминки пошел вперед, не ступая на дорожку, но не уклоняясь от встречи. Из зарослей справа и слева вышли двое рослых мужчин, каждый с халцедоновым браслетом выше локтя и длинным ножом на поясе; старший издал легкое восклицание. Человек переводил взгляд с одного лица на другое - одного из встреченных вспомнил почти сразу, другой был ему незнаком.
   - Кайе! - проговорил старший быстро. - Оселла! Мы искали тебя.
   В голосе были радость и опасение.
   - Давно?
   - Нет, али. Несколько дней как...
   - Зверя?
   - Нет, уже человека. Мы, и другие, у кромки леса, здесь...
   - Откуда вы могли знать? - резко спросил Кайе, словно такая вот случайная встреча совсем ему не понравилась.
   - Нас послал Ахатта.
   - А он откуда?
   Оборотень оглянулся на чащу, и, словно что-то вспомнив, пробормотал:
   - Ах, это же...
   Первый из воинов-синта подошел ближе, склонился.
   - Али, ты пойдешь с нами в Асталу?
   - Я туда направляюсь.
  
   В дороге Кайе не произнес ни единого слова. До окрестностей города добрались через два дня, а еще полсуток спустя ступили на улицы Асталы. Шли, и странно теперь выглядели со стороны - то ли стража с пленником, то ли охотники с диким, ненадолго притихшим зверем, то ли покорные слуги, сопровождающие очень важное лицо - все это вместе. Шагавшему справа рядом с Кайе казалось, будто оборотень слеп - тот смотрел в пустоту, и, похоже, лишь чутье не давало ему даже споткнуться. Быстро шел, словно собирался скорее с чем-то покончить. Двигались по улицам малолюдным, и сумерки мешали разглядеть черты, но все равно видели их горожане, хотя не все могли узнать.
   Но слухи возможные никого не заботили - Кайе вернулся, а что дальше, нет смысла загадывать.
  
   Старик, застывший на верхней ступеньке, напоминал засохшее черное дерево - но, когда он встретился взглядом со взглядом внука, дерево словно объяла вспышка пламени.
   - Кайе ...
   Обнял, прижал к себе. Тот застыл, словно боясь спугнуть что-то или кого-то, спрятал лицо. Рука деда скользнула по его плечу - нащупала шрамы. Ахатта заметил, как напряглось тело Кайе, словно каменным стало, и, еще ничего не успев понять, просто накрыл шрамы ладонью, скрывая от взглядов - и от своего собственного.
   Потом снял с себя накидку и набросил на внука, так, чтобы знака не видно было. Кайе еле заметно вздохнул, и старик понял - тому стало легче.
   Но он не обнял деда в ответ, и не поднял глаз.
   - Идем, - Ахатта провел обретенного внука в свои покои, усадил в кресло - но тот переместился на пол, на черную шкуру пещерного медведя. Так и смотрел вниз. Старик сел в то самое кресло, которым пренебрег внук, опустил ладонь на его волосы. Вновь ощутил, как тот вздрогнул, но оставался по-прежнему напряженным - словно далекий отзвук отразил камень.
   - Как же я рад, что ты вернулся...
   Кайе ничего не ответил, только ниже опустил голову.
   - Кое-что мне рассказал этот мальчик, - Ахатта продолжал говорить, как ни в чем ни бывало. - Я не стану расспрашивать, если тебе тяжело. Почти три весны... тебя никто не побеспокоит, коли не захочешь видеться ни с кем. Пока не захочешь...
   - Где Къятта? - голос оказался таким же надломленным, как и все жесты внука.
   - Его нет в городе, - скупо ответил старик, не желая вдаваться в подробности. Потом все равно придется, но сейчас нужно понять, каким вернулся младший внук. В прежние времена известие, что старший брат покинул Асталу, обвинив старых врагов и оставшись без поддержки Совета могло бы вызвать бурю...
   Но Кайе был слишком погружен в себя, чтобы заподозрить недоброе.
   Ахатта заговорил снова:
   - Этот, твой рыженький, пока живет со слугами. Я много расспрашивал его, и он говорит...
   Оборотень перебил его:
   - Я знаю, что тебе мог рассказать полукровка. Про зверя. Это правда, только не вся. Кое-чего он не знает...
   - Тише... - Ахатта взял внука за руку, успокоить, но он вырвался и продолжал с болезненным возбуждением:
   - Никто не знает в Астале, так ведь? А могли бы... но тогда ты бы встретил меня иначе. Смотри!
   Он сбросил накидку, дернув плечом. Старик ощутил боль, глянув на изломанные линии, словно его самого так.
   - Кто это сделал?
   Но внук, казалось, не услышал вопроса.
   - Я был на севере, у этих крыс! Но сам-то теперь... Лачи сумел... он понял, чего я допустить не могу, - казалось, слова жгут его изнутри. - Я согласился принять печать, которая позволяла ему приказывать... Но я не имел права сделать это, оставаясь одним из Рода Тайау.
   - Это кто тебя так? - Ахатта указал на страшные шрамы.
   - Я...
   - Чем? Такое...
   - Пряжкой. Ножа мне не дали бы.
   - Ты... уничтожил знак Рода?
   - А что мне оставалось?! - выкрикнул Кайе, вскидываясь. - Если уж предавать, то хотя бы на вас всех не будет такого пятна! Хотя все равно любой может ткнуть пальцем... мне бы умереть лучше, но и этого я не мог!
   - Успокойся же, и расскажи по порядку, - самому главе Рода спокойствие давалось очень нелегко, но он сумел не подать виду.
   - Меня заманили в ловушку... Лачи сказал потом, кто помог. Он сказал... - глаза внука вспыхнули, черты исказились - еще миг, и он вскочит и побежит расправляться с врагом. Но приступ ярости прошел - и он упал ничком, спрятав лицо руки в мохнатой шкуре.
   - Что было дальше? - голос Ахатты звучал ласково и почти безмятежно. Мальчик должен понять - его не отвергают здесь.
   - Потом я принял печать и делал, что он говорит. Правда, немногое сделал... и он отпустил меня. Велел перекинуться и сказал - беги, и зажги на юге костер... А после был лес.
   - Печать хальни? - голос деда дрогнул, но Кайе не заметил этого.
   - Да... если бы я не остался зверем...
   Полустоном-полурычанием вырвалось:
   - Я убью Ийа! Это же он...
   - Не глупи. Мало ли что наболтал тебе северянин! - старик сжал ручки кресла, чтобы не выдать дрожь в руках.
   - Я знаю, что Лачи не врал.
   - Ничего ты не знаешь, - отрезал Ахатта. - В интригах ты просто... котенок. И даже если допустить, что эсса прав - ты ничего не докажешь. А в таком случае в городе улицы будут залиты кровью. Убить одного из Рода Арайа так, чтобы не развязать войны? Невозможно.
   - Какая мне разница!
   - Астала - твой город. И не забудь, я лишь предположил, что это может быть правдой - но я в это не верю. Сговариваться с северянами Ийа не станет. В нем южная кровь, и эсса он ненавидит, хотя и поменьше чем ты. Не смей его трогать.
   - Я...
   - Сказано - не смей! Пока, - смягчил приказ Ахатта, опасаясь, что не справится с этой болезненной жаждой мести хоть кому-то. Да, раньше нечасто приходилось говорить с оглядкой, обращаясь к внуку... а Къятты, поводка и цепи для оборотня, нет.
   - Как вышло, что ты остался в лесу?
   Внук промолчал, и старик счел за лучшее не настаивать.
   - Иди к себе, тебе нужен долгий отдых. В твоих комнатах все, как раньше - я ждал...
   Кайе не глянул на деда, поднялся и нырнул в дверной проем, словно только и мечтал скорее остаться в одиночестве.
  
  
   Наверное, впервые в жизни Ахатта Тайау испытывал такой страх. За стеной находилась смерть - и не его одного, а многих и многих, и возможно, погибель целого города. Кто знает, какую силу дали внуку проснувшиеся вулканы? Что-то помешало Кайе перекинуться в человека около трех весен назад, но это "что-то" должно было намертво скрепить Печать с его душой, как звенья цепи запаивают.
   Он верит родным, и поэтому самое лучшее, что можно сделать - убить его сейчас, желательно во сне.
   Но если... если огненные горы сумели расплавить в своем пламени и печать хальни?
   А может, не расплавить, а всего лишь отсрочить миг, когда приказ одержит-таки верх над волей.
   Сам-то Кайе понимает, что не свободен? Вряд ли... он мучается из-за прошлого, не представляя, насколько опасен в настоящем.
   Иначе не пришел бы вовсе, а прыгнул со скалы повыше.
   Места себе не находит, но все равно верит, что родные помогут - те, кого предал он сам, но кто не отказывался от него.
   Отдать приказ очень просто, но если действие печати все-таки снято?
   - Так или иначе, в Бездне мы очень повеселимся, вспоминая прошлое, - пробормотал Ахатта.
   В течение ночи он подходил к спальне внука трижды. В первый раз тот еще ворочался, метался на полу, снова на шкуре, не удостоив вниманием кровать. Потом все было тихо, еле слышное дыхание - ровно. Спит... в самом деле заснул, ибо верит.
   Так легко подойти... не проснется, потому что и во сне различит, чьи шаги.
   Не проснется, и можно все сделать одним ударом. Он и не поймет...
   Ахатта присел рядом, на шкуру - сделать это бесшумно не вышло, но внук не открыл глаза, лишь пробормотал что-то, и качнул головой. Старик взял его за руку, сжал ладонь. Горячее стала, нежели раньше.
   - Спи, радость моя, - прошептал.
   Может быть, оставить его в живых - самая большая ошибка, а он не имеет на нее права. Но эту слабость - пока подождать - Глава Совета себе позволит.
  
  
  
   Глава 14
  
  
   Синие метелочки тростника ложились к мелким, медово пахнущим белым цветам из тех, что усеивают заболоченные поймы. Золотистые, пышные купальницы - к жестким веткам аспарагуса, усеянным пунцовыми ягодами. Девушки из домашней челяди принесли лесные и речные цветы, огромную кипу; сестра Шиталь сама любила возиться с ними, чувствовать хрупкость их и недолговечность. Раскладывала, и новостями делилась.
   - Кайе в Астале. Вернулось наше стихийное бедствие, - сказала она, собирая стебли в букеты, вытерла пальцы, испачканные зеленым, остро пахнущим соком. Шиталь не отозвалась. Положив подбородок на руку, думала - хмурились красивые брови. Помнит ли он, по чьей вине оказался в шкуре энихи надолго? Если помнит... Дальше думать себе запрещала, но и перестать не могла, так и шла мысль по кругу: черный огромный зверь, измученный дальней дорогой, бока впалые, тяжело дышит - и она сама, рука протянутая: "Тебе лучше остаться таким".
   Не удалось. Теперь - платить за содеянное? Если он помнит, почему до сих пор не пришел?
   Она вспоминала Огонька и думала - если он жив и тоже здесь, хватит ли у него добрых воспоминаний, чтобы молчать? И хватит ли ума?
  
   **
  
   Ийа мысленно разговаривал с Иммой, подругой детства и юности. Посвящать ее в свои дела давно перестал, но порой тянуло поделиться, проверить, прав ли, сторонним взглядом окинуть собственный выбор. Замыкаться в собственных представлениях - верный способ потерпеть поражение...
   Вот и вел мысленную беседу, неплохую замену настоящей.
   - Что ты думаешь делать?
   - Ничего.
   - Ты же погибнешь!
   - Вряд ли. Пока буду просто ждать, обвинит кто-нибудь меня или нет. Не хочу давать преимущество - а я его дам, если покажу страх. И потом... может быть, оборотень ничего не знает или не помнит. Может, Ахатта не захочет что-либо предпринимать. И доказать они не смогут ничего, если на то пошло. Для этого пришлось бы призвать Лачи. А память свою читать я не дам никому.
  
   Не успел закончить "разговор", как появился Малики. Хозяин дома удивился, позабыв, что сам велел тому придти. И все же Малики ни разу не вызвал даже тени раздражения, что бы ни говорил, к нему были вполне теплые чувства, словно к удобному инструменту, который мастер сам изготовил. Особенно когда находится на положенном месте, а не подворачивается под ноги.
   - Мне передали, ты хотел что-то сказать - слушаю, - Говоря это, рассеянно оглядел "инструмент" - тот выглядел почти хорошо, незажившие царапины и следы синяков еще оставались, но не бросались в глаза. И уже не смахивает на тень.
   - Я понял, что могу управлять группой людей из тех, что не ставят "щиты", подчинить их даже на расстоянии. Даже страх за свою жизнь, даже их неумение драться и убивать не помешали сделать, как нужно. Что теперь, али? Я могу делать то, что тебе нужно - укажи цель.
   - Не сейчас, - отозвался Ийа - отстраненно сказал, словно большей частью не здесь находился, а мысленно блуждал где-то в далеких местах.
   - Но почему?
   - Потому что вернулся тот, кто может и самому Хаосу помешать. Тот, кто, возможно, попытается избавиться от меня, и тратить внимание на прочих Сильнейших я не могу.
   - Тогда нанеси удар первым!
   Ийа, словно только сейчас по-настоящему заметив собеседника, не сдержал улыбки.
   - Ты так уверен во мне или там мало ценишь Дитя Огня, оружие Юга?
   - Я думал не о силе айо, - он выдержал взгляд, и даже почти улыбнулся в ответ.
   - Вряд ли ты сумеешь сладить с оборотнем, - Ийа вертел в пальцах глиняную фигурку энихи. - Его сознание...
   - Я могу попробовать, али.
   - Нет. Слишком рискованно. В случае неудачи не жить нам всем, а я не стремлюсь закончить дни так бездарно.
   - Но ты сам говорил - он не ставит "щита", и не ждет нападения через душу и мысли.
   - Говорил... мне довелось прикоснуться к его душе однажды, - голос Ийа стал задумчивым. - Я бы много дал за возможность сделать такое еще...
   - Чтобы самому убить его, али?
   - Не только. Представь, что мог бы невредимым спуститься в жерло вулкана, не спящего, а полного лавы, и взглянуть изнутри - я чувствовал примерно это, когда он открылся мне. Интересно, каким он стал теперь, и через что прошел. Вряд ли Огонь притих - такие могут умереть, но слабее не станут.
   - Он тебе нравится, - али, - сдавленным голосом проговорил Малики; и плечи опустились, и зябко стало.
   - Да, не вижу смысла это скрывать. Поэтому пока подожду: позаботиться о себе я сумею, и глупо нападать, не зная планов противника. Все-таки Кайе не простой человек; может быть, его возвращение нужно Астале, - обронил он еле слышно.
   - И ты желаешь, чтобы он остался? - спросил Малики с замиранием сердца, и дышать позабыл.
   - Что тебе с этого?
   - Тогда моя жизнь будет тебе ни к чему...
  
  
   **
  
   "Младший внук Ахатты Тайау вернулся", - гласили угловатые знаки на глиняной табличке, переданной с торговцем, который привез провиант. Ничего больше, но Ишенна, получивший послание, видел, как подросток, жеребенок диковатый и гордый, едва не бегает по двору, уже счастливый, что убедили уехать в Асталу.
   Но трудно быть не веткой дерева, а всего лишь тенью от этой ветки...
   - Отпусти, - сказал Ишенна своему старшине. Еще не спокоен вулкан, но притих, и скоро гнев его сойдет на нет. Все, что могли, сделали. Часть полей и посевов погибли, и лесной пожар полыхал, только река остановила его - и Сила стражей границ помогла направить пламя в сторону этой реки. Еще не прошли ожоги, и вряд ли исчезнут окончательно их следы. Но все-таки сделано все возможное.
   - Не раньше, чем Асота начнет засыпать, - сказал старшина, и трудно было не признать его правоту. Тогда отправил письмо с тем же торговцем, спрашивал подробней о новостях, но не слишком-то рассчитывал на ответ. Если случится что, известное всему городу, раньше долетят слухи. А если не случится, и Къяре разузнать негде будет.
   Вернулось Дитя Огня, словно вулкан его на волю выпустил. Теперь-то чего ждать, войны или мира?
   И вернется ли следом старший, не огненный, но земной, охраняющий пламя?
   Вот это бы выяснить. Или третьего извержения ждать, чтобы воссоединилась семья?
   А может, и десяти недостаточно.
   Ишенна оглядел подернутые синей дымкой горные отроги, каменный хребет, похожий на ящерицу. Тяжелые облака почти касались ее, и чудилось - вот поднимет голову ящерица, и ухватит зубами облако!
   ...За спиной изливает огонь Асота, а здесь, впереди, долина, зажатая в скалистых кручах, почти ровная полоска реки... и дальше, в невидимой отсюда Астале, тоже все тихо. Но как долго еще тишина продлится, если Дитя Огня вернулось в город, будто ожил и явился туда вулкан?
  
  
   **
  
  
   На стороне слуг тишина висела, иногда колышимая перешептываниями, в голос боялись обсуждать хозяев дома. Только что просторный, солнечный, хоть и пустой слишком, он стал душным и тесным. Позавчера умерла старая служанка, помнившая самого Ахатту малышом, хоть и сама тогда не выше стола выросла. А теперь сердце не выдержало, как зашла в комнаты Кайе Тайау. Ничего ей не сделал, не заметил даже, но и того оказалось довольно, что он рядом был, и на его собственное сердце что-то тяжелое навалилось. А умерла - другая.
   Кто еще заходил, жили, только каждый вечер на алтари к Дому Солнца таскали глиняные фигурки, плоды, ракушки, чтобы силы земли, воды, воздуха и огня защитили, сил дали. Более серьезные дары побаивались класть - вдруг несущее в себе кровь, будучи положенным на алтарь, только худшее навлечет?
   Но слуги Рода Тайау не только боялись хозяев своих, Киаль и Ахатту еще и любили, да и внуков его предпочли бы видеть живыми-здоровыми не только из страха и долга.
   "Помогите нам всем", - шептали те, кто клал подношения на алтарь, и служители Дома Солнца, всегда умевшие утешить в горе, ободрить в сомнении, отступали подальше, словно опасаясь на себя навлечь беду.
  
  
   Он не покидал своих комнат с самого первого дня, и Ахатта, который поначалу не хотел мешать внуку придти в себя, забеспокоился всерьез. Решил навестить Кайе, когда стемнеет - любимое время внука, сумерки, показали бы верней всего, что с ним творится.
   Оказавшись в покоях Кайе, Ахатта ощутил тягостное давление на сердце; словно темное облако спряталось в комнатах и коридорах, распространилось повсюду. Недаром слуги избегали сюда заходить: им подобное невыносимо.
   А он-то словам их значения не придавал - мол, отвыкли за столько-то времени...
   Глава Рода почувствовал все возрастающую тревогу - на ум пришли тучи пепла, выброшенные вулканом и покрывающие его склоны; и в воздухе словно дрожали частички пепла.
   Не было здесь огня, одна темнота и тяжесть.
   Сила внука осталась при нем, а вот пламя...
   Кайе сидел в углу комнаты, на полу, смотря в угол. Не шевельнулся, заметив деда.
   Тот долго стоял в дверях, потом зашел, присел на скамью.
   Велел:
   - Зажги огонь.
   Молодой человек равнодушно двинул рукой, и загорелся край брошенной на пол шкуры. С вялым интересом глянув на оранжевые язычки, он прихлопнул их ладонью, и повторил легкое движение кистью. На сей раз загорелся пучок лучинок.
   У Ахатты отлегло от сердца. Он может делать все то, что раньше... но жизни в нем не больше, чем в этой самой шкуре. Когда вернулся в дом, боли своей не скрывал, а сейчас...
   Ахатта готов был просить о помощи хоть полукровку, но тот, похоже, лишь навредить мог теперь. Судя по ничего не выражающим глазам, если сюда, в комнату, впихнуть этого рыжего, то внук просто уйдет из дома.
   И, может быть, навсегда.
  
  
   Сквозь опущенные веки проходит закатный солнечный цвет, оранжевый, как плод тамаль. Ахатта молчит, недвижен, ему чудится рев гибкотелых хищников в чаще, стук копыт диких кабанов, трескотня летающих белок - все, что было когда-то на месте Асталы. Сам Ахатта не может этого помнить, но кровь, данная предками, ничего не забыла.
   Она запомнила войны между детьми одного народа, поселения, поглощающие друг друга, как крупная рыба глотает мелкую рыбешку. Пока не осталась одна, величественная, неуязвимая, в чешуе-броне, которую не возьмет рыбачий гарпун.
   Алая солнечная рыба, плывущая среди камышей и лиан, касающихся воды, в широкой реке, окрашенной закатом - Астала.
  
   - Никто не лишал Кайе Тайау права голоса в Совете Асталы, и ты, старший в роду, так настаивавший на месте для внука, до сих пор не пришел сюда вместе с ним?! А ему ведь наверняка есть, о чем рассказать!
   Ахатта видит резкий профиль поднявшейся - Халлика Икиари, женственности в ней, как в боевом дротике. И чего ждать от Рода, дочери которого выходят в Круг наравне с мужчинами?!
   - Радуйтесь, что пока он сюда не рвется, вспомнит про вас - дверь не закроете, - грубо обрывает Ахатта. Пусть лучше прочтут в его голосе попытки удержать внука от появления в Совете, чем подлинное. И то хорошо, что поверили байке - после нападения северян внук сразу перекинулся в энихи, и провел все время в лесу.
  
   Пестрый геккончик, любимая зверушка Киаль, пристроился на стене над его креслом. Опять сбежал!
   - Иди сюда, - сказал старик, снимая ручную ящерку и сажая себе на плечо. Тот послушно замер, словно пряжкой стал, скрепляющей накидку из тонкой шерсти. Все хуже кровь греет, и вся Сила тут помочь не сумеет - возраст сильнее...
   Есть средство проверить, сколь велика опасность. Если и впрямь... Но проверка требует времени, хоть и немного. А решение принимать надо уже сейчас.
   Эх, Кайе, что же сейчас делать с тобой? Оставить как есть - точно не миновать беды, неважно, придет она извне или изнутри.
   Может, позволить ему заняться хоть чем-то - все равно что вызывать обвал в горах, сначала упадет один камешек, а потом лавину не остановишь. А может, тьма поглотит остатки его души, и останется только печать.
   Или...
  
   "Смотри, дедушка! - прозвенело над дорожкой. Мальчик с вечно растрепанными короткими волосами колесом прошелся, едва не сбив Ахатту.
   - Осторожней! Стой!
   Внук, хохоча, врезался в аккуратно подстриженную живую изгородь, и сделал это явно намеренно. Что ему несколько царапин?
   Глава Рода только вздохнул, посмеиваясь. Огорчится Натиу, невестка - она так дорожит порядком в саду. Пусть, внуку хватает других запретов..."
  
   Ахатта бросил взгляд на кусты. Они давно безупречны, и весь дом давно уже стал таким тихим, даже Киаль не под силу наполнить его живой силой.
   В конце концов, не южанам бояться огня, настолько, что не допускать и слабого зарева!
   Когда старик велел внуку покинуть комнаты и приступить к тренировкам, тот впервые проявил слабый, но интерес, и не столько повиновался, сколько вспомнил, что когда-то подобное приносило ему удовольствие.
  
  
   Утро, как обычно в этом сезоне, выдалось влажное и душное, но для молодых то были пустяки. Глава Совета занял место на террасе, не привлекая к себе внимания. Мог и в открытую встать - внука не интересовало то, что выходило за пределы песчаного круга, маленького подобия Круга Асталы. Он двигался медленно и, как показалось Ахатте, нерешительно. Словно привыкал, что тело совсем иное.
   После ряда упражнений попробовал провести поединок с одним из синта, почти в полном составе собравшихся здесь. Выходило неловко - прикоснуться к себе не давал, но и до партнера дотянуться не мог, промахивался, словно не понимал, где противник и что с ним делать. И что делать с собой - руки вместо лап!
   Поначалу растерян был, но вскоре начал злиться; движения не изменились, и лишь наклон головы указал на перемену в настроении.
   Ахатта заметил, как заструился воздух, стал плотнее, будто коконом окутывал, и внук замер, ужас мелькнул на лице. Движение, прерванное, неловкое, оказалось на диво точным, и партнер-стражник упал, хватаясь за щеку и подбородок.
   Кайе едва не перекинулся, чего совсем не хотел, и случайно сломал челюсть тому, с кем намерен был всего лишь потренироваться.
   - Все в порядке, - прокатился над землей голос Хлау. - Бывает. Продолжайте.
   - Я не могу, - Кайе шагнул было прочь, но в том же голосе появился уже не напор, а яд:
   - О ком ты заботишься? Если о нас, то лучшим будет побыстрее вспомнить то, что забыл!
   - Я не забыл ничего, - глухо откликнулся оборотень, но на площадку вернулся.
  
   Произошедшее неожиданно хорошо отразилось на нем. Тело наконец-то начало вспоминать, что принадлежит человеку. Уверенность возвращалась с каждым жестом, и, если поначалу зрители испытывали растерянность, наблюдая за поединком, теперь ощутили азарт. Частица общего настроения передалась и Кайе.
   Сумеречные, ночные глаза стали глубже, в них словно ветерок просквозил, разгоняя мертвую неподвижность.
   - Хэри! - крикнул, подзывая одного из синта. - Иди сюда.
   Бросил ему несколько ножей и пару дротиков.
   - Кидай, быстро!
   Видя, что тот замешкался, не решаясь напасть, вскинулся недовольно, и этого было достаточно. Ножи полетели едва ли не одновременно, описав в воздухе причудливую петлю - куда ни подайся, заденет. Однако оборотень уклонился ото всех, а несущиеся в голову дротики перехватил и, не прерывая движения, направил в песок.
   - Хорошо, али! - одобрительно воскликнул Хэри. - Я позову еще пару человек...
   - Только без ножей пока, не хочу напоминать дикобраза, - фыркнул Кайе. Он немного ожил, краска вернулась на лицо, но глаза оставались мрачными.
   Ахатта наблюдал за внуком с тревогой. Тот не просто тренировался, не просто вспоминал забытые навыки - а словно старался заглушить боль.
   Но каким же он стал... ни крупицы лишнего, совершенное оружие. Тревога сменила оттенок - если вспыльчивый, неудержимый мальчишка представлял серьезную опасность для города, что же будет сейчас, когда он вырос? Даже Печати не требуется.
   Хотя он вроде спокойней... если отсутствие жизни может сойти за спокойствие.
   Тем временем двое молодых мужчин атаковали внука; увидев, что тот ушел от ударов, к атакующим присоединился третий. Они по старой памяти не жалели Дитя Огня, хоть и некоторую осторожность все-таки соблюдали - мало ли, в лесу он тренироваться не мог. Вскоре поняли, что заботиться надо о себе; одного он, когда устал уворачиваться, отшвырнул прямо в живую изгородь, двое оставшихся уже не пытались оберегать Кайе даже в мелочах, всерьез задумались о собственной безопасности.
   Ахатта усмехнулся и направился в дом.
  
  
   Тренировка принесла неплохие плоды. Вместо того, чтобы укрыться в собственных комнатах, словно раненый зверь в норе, Кайе впервые с дня возвращения сам явился к деду. Стоял, ничуть не уставший, волосы мокрые после бассейна, куда нырнул, закончив учебный бой. Только навыки движения вспоминал; учиться Силе, работе с ней никогда не требовалось, и сейчас ничего не забыл.
   Капли воды падают на плечи, высыхают мгновенно, после боя кожа горячая. Доволен, хоть и не улыбается: тьма вокруг почти разошлась. "Не давайте ножу оставаться без дела подолгу, тело врага - лучшие ножны"...
   Столь долгое пребывание в шкуре энихи оставило след. Кайе провел слишком много времени вдали от дома, в зверином обличье, а почему - не ответил, когда был задан вопрос, и старику показалось: что-то он помнит, только скрывает. Невозможно просто забыть, как принимать человеческий облик. Если же он осознанно принял решение, и лишь сила Асоты преобразила внука, вряд ли пришел бы к людям.
  
   - Жаль, что не вытащил меня раньше, - сказал он вместо слов благодарности, и дед улыбнулся. Кайе продолжил:
   - Ладно, я не хочу больше в звериную шкуру, и сидеть взаперти не хочу тоже. Расскажи обо всем, что здесь было. И где Къятта? На границах опять? Он меня искал?
   - Погоди, - Ахатта мягко прервал внука. - Сперва еще одно дело. Возьми вот эту пластину, - протянул внуку черную обсидиановую плитку, не толще мизинца. Заметил, как внука передернуло, и понял, почему. Печать хальни - древнее знание, у Севера такое же, как у Юга. Но, несмотря на сходство обряда, он вряд ли поймет... просто не ожидает.
   - Сожми в ладонях. Не старайся сломать, просто держи. Так.
   Кайе повиновался, растерянно глядя на обсидиан. Словно волна по тому прошла, исказила; затем камень багровым стал, после - белым, таким и остался. Кайе дышал тяжело, колотилось сердце, словно испугало что, или долго бежал. Смотрел на пластину в руках, затем отбросил ее.
   - Амаута! Что за дрянь ты мне дал?!
   - Всего лишь камень, который я попросил кое о чем, - печально ответил дед. - Мы не умеем говорить с камнями, как северяне, но обсидиан - горная кровь, а то, что на крови - наше.
   О том, чего ему стоило создать подобную пластину, умолчал. Долго думал, стоит ли браться - немолодое сердце могло не выдержать. Но лучше знать наверняка, чем гадать. Вот, узнал.
   Оказалось неожиданно просто не выдать себя. А чему удивляться, разве не этого опасался? Но мальчик ждет объяснений. И, чтобы избежать ненужного разговора, Ахатта заговорил о том, что отвлекло бы наверняка.
   Нельзя было говорить о том, что происходило в Астале, но и врать нельзя было. Поэтому сказал полуправду - что Къятта отправился на поиски, не по-доброму расставшись с теми, кто искать не хотел.
   - Он вернется.
   - А где Улиши? - за много дней впервые вспомнил про жену брата, сладкоголосую красавицу.
   - Она пока переселилась к себе. С Киаль они так и не стали подругами.
   На лице Кайе появилась легкая гримаса отвращения. Да, Улиши была хороша, даже чересчур, а старший брат не испытывал ревности к младшему, и не возражал отдать на время, как ручного лемура погладить. Хорошо, что ее нет в доме.
   И хорошо, что нет брата...
   Об этом сказал вслух. Заметив глубокое удивление на лице деда, сказал, глядя в пол:
   - Не смогу с ним увидеться. Я согласился принять Печать, стать... ручным зверем этого северянина. И предал вас всех. Ты должен... собрать Совет. Пусть судят... на сей раз не будет янтарных камушков.
   ...Янтарь - оправдание, черный обсидиан - приговор. Когда-то он уже стоял перед Советом, где решалась его судьба.
   - Судить тебя не за что, - Ахатта покачал головой. - Даже твои враги не смогут сказать, что ты заслуживаешь смерти. - Он благоразумно умолчал о том, что не снято действие Печати - если сказать об этом, внука уже ничто не спасет.
   - Тогда я выйду в Круг...
   - И положишь половину бойцов. Остальные откажутся драться, хотя ты, конечно, уже устанешь к тому времени. Но выйти против измотанного противника - на это разве что северяне способны.
   Дед взглянул в недоверчивые глаза внука и усмехнулся:
   - Посмотри на себя. И раньше ты был хорош, но сейчас... наверняка не пропускал ни одной драки с медведями или энихи в лесу? И ты всерьез считаешь, что сумеешь дать себя убить?
   - Ну...
   - Тело твое хочет жить, и никуда не деться от этого. Так что искать смерти - не выход.
   - Я отказался от Рода.
   - Но Род-то от тебя не отказывался.
   - Все равно. С этим, - показал на знак, так и не обретший былую цельность. Криво сросшиеся линии тускло поблескивали золотом. Не понять теперь, что изображено...
   - Трудно, однако это можно поправить, хотя бы отчасти. Будь тебе столько лет, сколько мне, уже не удалось бы. Но ты молод...
   - Не хочу. Я сделал, что сделал. Там, на севере.
   Стоит, исподлобья смотрит, глаза сейчас совсем черные. Упрямый... а гордости его не уничтожила жизнь в лесу. Звери гордыми не бывают... или бывают все же? Нет ему дела ни до чего, кроме собственного проступка, но в главном мальчик, похоже, прав, даже о силе Печати не зная. Нельзя ему быть в Астале - озлобленному, и в первую очередь злому на себя, не менее горячему, чем раньше, - теперь, когда дед ослабел здоровьем, а старший брат покинул город. Остальные же родственники способны поддержать ведущего, но не вести.
   Род Арайа не преминет воспользоваться историей с его знаком... хоть по сути они будут неправы, мальчик не выдержит. А сдержать его будет некому...
   Но позволить всему сыпаться в Бездну - сейчас, когда он вернулся! - немыслимо.
   - Ты знаешь, совсем свести эти шрамы нельзя. Но сделать рисунок поверх - можно и нужно. Остаться собой... поверх старых шрамов. А они, в свою очередь, останутся при тебе навсегда...
  
   На побережье его отправить, мелькнуло в мыслях. С надежными людьми. А смысл? - подумал старик. Долго думал. Морской ветер лечит душу, но совмести море с вулканом - получишь взрыв. Поймет, что его отсылают, и совсем света не взвидит. А если...
   Далеко в прошлом осталась Тевееррика. Отдельные смельчаки ходили туда, и приносили камни с выбитыми на них древними знаками, и обломки костей, и страх. Хоть давно опустел огромный город, хоть поглотили его дикие леса, слишком много когда-то пролилось там крови. Говорят, ночами там светятся камни, и кто-то незримый поет, как пели перед жертвенными алтарями посвященные в Силы земли...
   Но нет, слишком опасен путь, и нельзя отправлять внука в одиночку - его, только что вернувшегося к людям. И под охраной - нельзя, а иначе... Он сейчас не удержит подле себя спутников, разве что клятвой их связать или печатью хальни, будь она неладна. А сам если и доберется на ту сторону гор, к развалинам города предков, делать-то что будет дальше?
   Дни проходят. Словно песочные часы перед глазами, и каждая песчинка падающая уже не шепчет, кричит: убери его из Асталы! Много лет прожил Ахатта, ох, много, Сильнейшие редко столько живут, и привык слушать внутренний голос. А он не подсказывает уже - велит.
  
  
  
   Глава 15
  
  
   Каниль не знала, что заставило ее поднять камень и бросить в надзирающего за работой. Ее-то он не трогал, разве что поглядывал недвусмысленно, однако дальше не заходило - и не посмел бы, скорее всего. Теперь она думала - всему причиной огненные горы. Они заставляли разных людей совершать безумные поступки...
   Другие тоже решили так, жаль только, оправданием подобное послужить не могло.
   Когда явились на место воины Рода Икуи, выяснилось - только один рабочий сбежал, остальные душевных сил к тому не имели, раздавленные, словно жук на дороге.
   Быстро все случилось, чересчур быстро - непричастные не успели остановить, но показали в один голос: надзиратель закричал на рабочего, и тот взялся за камень, а следом еще несколько человек.
   Отводили глаза, покрывались багровым румянцем - пятнами, как в лихорадке, и Каниль чувствовала - сами едва удержались, дух ярости то ли поленился коснуться их, то ли не счел достойными.
   А ее, Каниль, айо-целительницу, счел, и она теперь заперта в каменном дворике среди прочих убийц. И понятия не имеет, почему схватилась за камень, стремясь разбить голову безобидного в общем, хоть и вздорного человека.
   Ладно хоть Совушка всерьез не пострадал.
  
   Дар целительства редко встречался и в Астале, и в Тейит, в основном лечили обученные люди, не наделенные Силой. Всех, отмеченных Даром, принимали под руку Сильнейших. Когда стало известно о вине Каниль, Род Икуи не хотел отдавать ее на суд, но Тарра, глава Рода, сказал, что закон должен соблюдаться всегда.
   И Каниль признали виновной наряду с остальными.
   Выслушав приговор, она испытала даже некоторое облегчение - если бы ее спасли из-за Дара, как она жила бы дальше? У других-то нет подобной защиты.
   Долго разбирались, что да как - не было ли подстрекателя, кто зачинщик... Пожалуй, так долго возились только по воле Тарры - другие семейства бы закончили все гораздо быстрей, этот же до последнего пытался понять, что произошло. И впрямь, Род Икуи хорошо обходился даже с рабочими-должниками, обреченными на тяжелый труд.
   Выслушали всех, что было немыслимым в кварталах любого другого Рода.
   Но теперь все решено.
  
  
   Катятся по небу огненные глыбы - невидимые великаны-строители возводят дороги и храмы на пустоте. "Поберегись!" кричат тому, кто оказался на их пути. А она - маленькая, и пышащий жаром валун вот-вот навалится, раздавит даже не в лепешку - в пыль. А под ногами бездна, жадная, черная, изначальная, и туда нырять страшно. Все вышли оттуда, но кто сказал, что позволят выйти во второй раз? И сгинет она... И тут, посреди катящихся глыб, тоже сгинет наверняка.
   "Поберегись!" - и снова отскакивает, а сзади уже подоспел другой камень, и жар от него заставляет проснуться.
   Каниль подняла голову - солнечная полоса как раз накрыла ее, слепило глаза от блеска. Осужденные спали прямо на плитах во дворике, но ее одну мучила жесткость камней под боком. Остальным, жившим скорее в бедности, было привычней.
   Все тело казалось отбитым, хоть ее пальцем никто не тронул с момента, как втолкнули сюда, и раньше разве что схватили и повели грубо. Пару бы ковриков, да от солнца навес - и самое то, больше мечтать не о чем. Можно спокойно, не отвлекаясь, думать о том, почему сошла с ума, и как она, целительница, могла убивать столь самозабвенно. Воистину самозабвенно - только собственные руки да медный звон получается вспомнить. Нечасто работники решаются выступить против тех, кто сильнее - а вот сама выступила, только неясно, как и зачем.
   О смерти думала, не получалось не думать - вот завтра проглотит ее огромная рыба с острыми зубами, и будет всегда темно. Преступников только такое ждет, и назад из утробы рыбьей, через острые крючковатые зубы - не пробраться.
   Вспоминала предыдущую жизнь - не такую уж короткую, если подумать. Каниль успела встретить двадцать три весны. У подруг, с которыми росла, уже дети, и не младенцы. А ее любимый погиб, давно - погребла под собой упавшая глыба, когда добывал камень в горах. Не успели соединить судьбу... С тех пор жила одна. Порой кто-то оставался на день или два, большего Каниль сама не хотела.
   Любимый навсегда остался в горах... тело его не было опущено в озеро, пожирающее кости и плоть, и не было с почетом усажено в известковой пещере - правда, этого удостаивались только особо важные лица. А его голос до сих пор раздается среди скал - в крике орлов, в рокоте камнепада...
   Когда Каниль умрет, ее голос умолкнет.
   Но умолкнет еще не сейчас. Слишком громким оказалось дело, и Астала должна знать, как расправились с проявившими неповиновение. Остальных бедолаг убьют на будущем рассвете в Круге, на глазах у всех, ее же выведут на золотой песок не для того. Молодая женщина не сомневалась - победитель Круга сделает ее игрушкой надолго. Она хороша - гладкие черные волосы, медовая кожа, сильное, округлое тело... так говорили многие, да она и сама знала.
   Надежда была одна - только не хотелось думать об этой надежде, когда смотрела на остальных. Им рассчитывать не на кого.
   А ей... с прошлой весны знала, что привлекла внимание одного из Сильнейших из Рода-покровителя. Он был молод, приятной внешности, и незлое сердце имел - но и только. Он не был тем, кто остался в горах...
   Если он вдруг решит вступиться... хотя может быть, это всего лишь мечты. Каниль - преступница, а он отнюдь не глава Рода. Хотя... забрать ее, чтобы убить сразу - хороший выход, если и впрямь не откажется от преступившей закон.
  
  
   **
  
   Плотные облака цвета высохшей хвои, из-за которых бил яркий свет, ползли над городом, едва не касаясь Башни-Хранительницы. Та, из желтого камня, казалась на фоне их едва ли не черной. Город притих в ожидании шквала - сухого, такие налетали иногда, обрывали навесы, до полусмерти пугали домашних грис и птиц, поднимали клубы удушливой пыли.
   Красивая женщина в расцвете сил, с коротко стрижеными волосами - едва ли до середины шеи - смотрела в окно, поигрывая широким золотым ожерельем. Белая челле обтягивала высокую грудь, белая юбка скорее показывала, нежели прятала сильные стройные ноги.
   - Я знаю, что ты делаешь. Там, возле канала выследила твоего подручного... человека он бы заметил, волчицу - не смог. Очень хотелось перегрызть ему горло.
   - Что же не сделала так?
   - Не люблю совершать необратимых поступков. Я поняла большее - чего ты хочешь добиться со временем. Кому, как не тебе, на такое решиться...
   - Ну кто, скажи, послал тебя именно в это время в это место, лесная охотница?! А я ведь предупреждал мальчишку о тебе... - Ийа протянул гостье чеканный кубок с напитком обманчиво легким, но ударяющим в голову. - Род Анамара я бы не тронул.
   - И то верно - зачем тебе зря трудиться? - горько сказала Шиталь, принимая кубок и ставя рядом с собой на подоконник. - Среди нас одна я стою чего-то.
   - Ты стоишь многого...
   - И тем не менее моей смерти ты не желаешь? Или, говоря "Род", забыл упомянуть - "всех, кроме тебя"?
   - Это не так. С тобой я предпочту договориться.
   - Не сомневаюсь - ты в своем уме, - сердито сказала Шиталь. - Тогда зачем предлагаешь?
   - Потому что ты сама страдаешь от того, насколько Род Анамара по сути мало значит. Но если нас будет меньше, вы станете весить больше.
   - Ты и впрямь не мечтаешь избавиться ото всех, кроме членов собственного Рода?
   - Сама же сказала, что я в своем уме, - улыбнулся ее собеседник. - Я даже не собираюсь трогать Род Тайау... признаюсь, они были первой мишенью. Но оборотень вернулся - я не могу рисковать.
   - И все-таки собираешься рано или поздно?
   - Предпочту не затягивать с этим.
   - А Кайе?
   - Он тоже не вечен, несмотря на пламя, которое носит в себе. Любой костер можно погасить...
   - Лучше с Бездной договариваться, чем с тобой, - Шиталь наконец отпила из предложенного кубка, совсем чуть-чуть, словно опасаясь, нет ли там яда. - Не сомневаюсь - ты позаботился о том, чтобы обезопасить себя, и твой подручный не сможет сказать ничего. Но его очень легко убить.
   - Я найду еще одного. Парень подал мне хорошую мысль.
   - И поэтому он до сих пор жив?
   - Ты проницательна, - охотно откликнулся Ийа.
   - Надо было предположить, что Сильнейшему, даже тебе, подобное в голову не придет, - пробормотала Шиталь. - Но я не стану твоей сторонницей.
   - Уверена, что не хочешь этого? Почти три весны назад, когда исчез Кайе Тайау, полукровка жил у тебя. Потом ушел он, а в Асталу они вернулись одновременно. Легко догадаться, что они были вместе. Почему полукровка ушел тогда, раньше? Вероятно, почувствовал, как "ведущий" приближается к городу. Но я знаю, он тебе доверял. И наверняка рассказал, что чувствует приближение друга.
   Ийа внимательно следил за лицом собеседницы, чуть прикрыв веки - и заметил, как напряглась Шиталь.
   - Так, - негромко произнес, покачивая в пальцах пустой кубок. - Я подумаю, что может за этим стоять. А пока снова скажу - тебе, Волчица, я зла не хочу. И всему твоему Роду. Но и ты мне не мешай.
   - Взгляни на Хранительницу, - произнесла Шиталь. - Она потемнела.
   - Не разочаровывай меня, - произнес хозяин дома, прикрывая веки, будто нарочно, чтобы наверняка не увидеть то, на что показала гостья. - Это всего лишь пылевая буря приближается. Не надо искать знамений. Мы все творим своими руками.
   - Мы - это юг. А значит, не руками, а сердцами и кровью своей!
   Она допила оставшееся в кубке одним глотком, со стуком поставила его на подоконник.
   - Подумай об этом, Ийа. Подумай, чем все заплатят - и ты в том числе. Готов ли ты отдать столько?
   - Я - дитя юга, а значит, готов отдавать, не считая, - произнес хозяин, глядя вслед женщине, быстрыми шагами покинувшей комнату.
  
  
   Шиталь домой не шла - летела, будто ночные неприкаянные души гнались за ней. Едва не перекинулась, удержала себя усилием воли: не годится уходить в обличье зверя, когда на сердце страх и темный пожар. Эдак можно и не вернуться.
   Сама себя выдала, или попалась в искусную ловушку? Не сомневалась - если Ийа захочет, он либо узнает правду, либо придумает что-то, очень на нее похожее. И тогда Кайе Тайау уничтожит весь Род Анамара. У Ийа одно достоинство точно есть - данное слово он держит. Если пообещает не вмешиваться в дела Шиталь в обмен на ее молчание - и то хорошо. Помогать же она не станет.
  
  
   Глава 16
  
  
   - Как дела, Жеребенок?
   Къяра поднял голову от канавки, где выглядывал рыбок, улыбнулся - длинноногий, с волосами, убранными в косу-хвост, он и впрямь напоминал жеребенка грис. Вскочил:
   - Ты вернулся! Надолго?
   - До следующей луны - если не проснется третья огненная гора. Но старики говорят, в этом году Алука еще будет молчать.
   Мальчишка отряхнул руку с приставшими к ней листьями водорослей, потянулся к старшему - обнять.
   - К нам идешь? Мать будет рада!
   - К вам.
   - Ты приехал сегодня?
   - Вчера. И уже успел понять, что город до сих пор гудит не хуже пчелиного улья. Ты писал, но я не был готов к такому гулу. Кайе-энихи вернулся в Асталу! Неужто он цел?
   - Его не видел почти никто, но мать... - мальчик скривился, ноздри расширились, выдавая внутреннюю борьбу. - Ты же знаешь, у нее там довольно друзей среди слуг, - закончил он.
   Зачем Охана-Линь не желает забыть этот дом? - думал Ишенна уже не в первый раз. Словно и впрямь надеется, что, если сведет дружбу с как можно большим числом прислужниц, Къятта одарит ее своим вниманием. А он, верно, само имя ее не вспомнит даже постаравшись!
   Зато можно не сомневаться - Къяра знает все новости, о которых может идти речь среди свиты Сильнейших. А это сейчас пригодится. Хотя... Ахатта, наверное, счастлив, только теперь для мальчика нет надежды быть принятым - вернулось Дитя Огня. Кому нужна искорка?
   Жаль...
   - Остановимся здесь, - Ишенна опустился на траву в тени раскидистой акации. - Сначала расскажи все, я хочу сначала услышать новости от тебя, не от твоей матери.
   Къяра устроился рядом, попутно с рассказом принялся обрывать и грызть стручки, стараясь придать себе вид самый беспечный.
   - А потом я решил... я приду в дом Ахатты Тайау, - закончил мальчик, и молодой человек не сразу понял, о чем это он.
   - Для чего, Жеребенок?
   - Может, позволят стать одним из простых воинов Рода, учеником... не могу оставаться никчемным!
   - Послушай... эти годы я присматривал за тобой, и могу сказать - ты скорее художник, не воин, не страж. И Сила тут ни при чем. Если же хочешь и вправду выбрать эту дорогу, просись под руку другого Рода.
   - Но почему?! - возмутился мальчишка. - Хоть так я смогу служить семье моего отца!
   - Вот именно поэтому.
   - Я что, многого хочу, по-твоему?
   - Твой визит сейчас вряд ли будет уместен. Если Ахатта решит, что ты намерен воспользоваться его радостью...
   - Я знаю от матери, что отец мой - самый достойный человек на земле. Ты думаешь, его отец плох?!
   - У него хватает забот и без тебя. Послушай - раз уж настолько сошел с ума, хотя бы подожди, пока утихнет этот водоворот!
   - Мне тринадцать уже! Сколько ждать - до двадцати? И кто тогда станет учить? Пока я могу только пасти грис! - запальчиво сказал Къяра. - Ты зовешь Жеребенком, а я хочу быть человеком!
   Ишенна смотрел на него, будто впервые видел, затем согласно кивнул:
   - Дело твое. Но поверь, лучше будет, если к Главе Рода сперва пойду я. Меня он примет и выслушает. А там поглядим, что делать.
  
  
   Память Къяры не сохранила тех дней, когда Къятта приходил к его матери. Сильнейший - тогда он был совсем молодым - оставался для мальчика чем-то прекрасным, грозным и неизмеримо далеким в те дни, пока еще жил в Астале - видел его и на праздниках, и во время ритуалов у Башни-Хранительницы, и каждый раз замирало сердце.
   А потом не кто иной, как Ишенна настоял, чтобы мальчика переселили из города. Правда, на горные склоны Къятта тоже порою наведывался, но там нетрудно было сделать так, чтобы мальчик узнал об этом уже после отъезда отряда.
   Стоило ожидать, что однажды он загорится мыслью пойти в дом Тайау. Ишенна и сам думал об этом, считая, что внуки Ахатты погибли; но не сейчас, когда вернулся младший. А если визит кончится смертью? Члены Рода не жестоки, но, если упрямец встретится с Кайе, встречи он может не пережить. Достаточно мимолетной вспышки гнева, чтобы Охана-Линь потеряла сына.
   Эх, Жеребенок, светлячок над листом, зачем в твоей душе ростки эти - желание быть достойным неосуществимого? Отца так не обрести, и Силу не обрести, и можно себя потерять. Но запрещать, водить на веревке - еще более верный путь загасить маленькое пламя. Ничего в нем нет от Рода Тайау, разве черты лица - да гордость и стремление жить, как живет стрела в полете; пусть при нем и останется это сокровище.
  
  
  
   На сей раз Ахатта принял его не в доме, а на террасе в саду. Благосклонно смотрел, обращался, как с гостем. Про все, что было на склонах Асоты знал давным-давно от гонцов, но предложил рассказать, и слушал внимательно.
   Пока говорил, на террасу вышел Кайе, глянул, подошел на расстояние шага в три, остановился и слушал. Раньше не доводилось видеть так близко. Ни с кем не спутать, и не короткие волосы тому причиной.
   Представлял его иначе: такого, хмурого, замкнутого, не знал по словам Къятты. Думал увидеть живой пожар, солнечное пламя. Только не пепелище. Угли под слоем пепла... тлеют они еще, их бы разжечь, но как?
   Досадуя на себя, Ишенна не решился завести разговор о мальчике. Не при младшем внуке Ахатты...
   А тот стоял почти неподвижно, прислонившись к стене, руки на груди скрещены, одна нога полусогнута, и слушал - мрачно, чуть наклонив голову, и хотелось одновременно противоположного - чтобы его тут не было, ушел бы наконец, и чтобы заговорил, подошел ближе.
   Ахатта был само радушие, но солнце отмерило полчаса, и стало ясно - пора, и не удастся выполнить обещание. А в другой раз еще поди повод придумай, чтобы явиться. Ну не Киаль же просить?
   Поднялся, голову наклонил:
   - Спасибо, что принял, али, - И такой же наклон головы в сторону того, у стены. Направился к выходу.
  
   Кайе догнал его через несколько шагов.
   - Погоди. - Темной, предгрозовой синевой взгляда окатил гостя: - Я понял, что ты много времени провел с Къяттой там, на границах. Расскажи мне о нем.
   - Думаю, ты знал своего брата лучше, чем кто либо другой, - удивленно отозвался Ишенна.
   - Знал... так же, как хлыст или нож знает держащую руку, - невесело усмехнулся Кайе. - Мне и в голову не приходило подумать, какой он помимо этого.
   - Он был... очень разным, - пораженный такой откровенностью, Ишенна задумался, и ответил столь же открыто. - Я доверял ему, хотя он мог перешагнуть через любого, если бы счел, что это необходимо. И он не умел себя жалеть. Других, правда, тоже. Из тех, кто требует от других все, что они могут отдать, но и от себя - не менее.
   - Да, это так... ты говоришь - был? Думаешь, он погиб?
   - Не знаю, - сказал молодой человек. - Не могу представить его мертвым. Хотя столько опасностей - от отравленного дротика дикарей Сила не защитит, если не заметишь, что он нацелен в тебя. Да мало ли... Все равно - не верю, - и добавил: - Киаль говорила со мной о брате. Она очень хорошая девушка.
   - Тебе пришлась по душе?
   - Я бы не отказался стать ее другом.
   - Али, во дворе воины ждут тебя, - окликнул парнишка, вынырнувший из-за большого куста, и чуть в землю не вжался, когда Кайе бросил на него сердитый взгляд. Сообразил, что прервал разговор, пятясь, укрылся за ветками.
   - Я пришлю за тобой, - обронил Кайе. - Сейчас... ладно.
  
  
   Ахатта не скрыл удовлетворения, наблюдая за внуком - тот оживал на глазах, хотя мало еще походил на себя прежнего. Но, по крайней мере, тренировка помогла ему вынырнуть из кокона безразличия, и обратно он не спешил. Разговор со стражем границ не остался незамеченным Главой Рода - и продолжение неожиданностью не стало. Кайе больше не хотел ждать, пока брат вернется, и заявил об этом, не спрашивая мнения деда.
   - Я должен его найти.
   - Как? След за почти три весны сдули ветры и размыли дожди. Ты мог бы отыскать своего полукровку, ухитрись он-таки потеряться, вас все-таки связал Путь, но брат...
   - Все равно. В конце концов, позову через кровь.
   - Мальчик, - Ахатта испугался всерьез, но еще больше боялся показать этот страх, - Ты хочешь еще одно извержение, на сей раз посреди Асталы? Для такого обряда Силы у тебя довольно, более чем, а вот умения...
   - Брат ушел из-за меня. Я его найду.
   - Это последнее, что тебе следует предпринять. Ты слишком ярок и опасен, чтобы блуждать так вот вслепую по землям Юга, а то и Севера! Если Къятта жив, он сам о себе позаботится; слух о твоем возвращении всяко дойдет. А если вдруг тебе повезет в поисках, и вы столкнетесь где-нибудь на лесных тропах, только Бездне известно, что придет ему в голову сотворить в Астале.
   - По-твоему, я только бессмысленное оружие? Вы всегда так считали...
   - Ты человек. Но сейчас сам не знаешь, чего хочешь. А Къятта всегда знал очень хорошо.
   - Я хочу уничтожить Род Арайа.
   - Вот видишь. Нельзя этого делать, по крайней мере сейчас. Къятта же поддержит тебя.
  
   За пару мгновений в голове Ахатты промелькнули все возражения, которые сам себе приводил, опасаясь за внука, - но больше ничего придумать не мог. Останься Дитя Огня здесь, всяко выйдет хуже, и Печати не понадобится. Глянув на прожилки, пересекавшие мраморный пол - причудливая паутина, совсем как дела людские - он заговорил:
   - Полагаю, слухи о твоем возвращении разлетятся далеко. Я уже стар, и лучше бы дождаться, пока вернется твой брат, а после решать, как быть с теми, кого ты считаешь врагами. Сейчас же, пока его нет, ты можешь сделать нечто, о чем я мечтал давно - пойти на восток, за горную гряду.
   В глазах Кайе зажглось любопытство.
   - Зачем?
   - Узнать, что там осталось от прошлого... от Тевееррики. Во времена моей юности пытались, только без толку, почитай. А ведь предки наши умели многое из того, что нам вряд ли доступно. И часть людей наверняка уцелела и по ту сторону гор.
   - Что мне в них? - фыркнул оборотень.
   - Ты сильный. Если что, выживешь там, где другой погибнет.
   - Это верно.
   - Сейчас в Астале тяжко... Отправить большой отряд невозможно - кто ж согласится себя обессилить?
   - Да, а я...
   - Ты можешь делать то, на что другие сейчас не способны. Принести знания. А там видно будет.
  
  
  
   Ночью фонарь осветил калитку дома Ишенны, стук раздался, едва не насмерть напугав родичей - решили, что явились за кем-то, и заберут, чтобы Хранительнице отдать, или какую вину нашли. Если Хранительнице, то кого еще, как не Ишенну, самого младшего, самого лучшего в семье, полного жизни и сил? Таких выбирает Башня...
   - "Если у тебя чистая совесть, ночного стука в дверь не бойся". Успокойтесь, - сказал он, вспомнив поговорку, и первым вышел к ночным гостям. Двое синта в светло-красных штанах и безрукавках уж точно не были Сильнейшими, что приносят дары Сердцу Асталы, древней башне из желтого камня.
   - Ахатта тебя зовет, - сказал один из них, приподнимая фонарь. В плошку налито было масло, а сама плошка укреплена в керамическом каркасе - круглый, с росчерками-отверстиями, фонарь бросал оранжевый свет, и гости ночные, казалось, сами светились слегка.
   - Сейчас?
   - Сейчас.
   - Иду, - он коротким кивком простился с домашними, испытывая скорее любопытство. Бояться давно отвык, жизнь - лодочка из коры, пущенная на пороги.
   Всего-то сборов - тесьмой перехватить волосы в трех местах, на затылке, в середине и внизу, косу переплетать некогда, а северный "хвост", как носили порой на границах, неуместен в доме Главы Совета.
  
  
   - Прости, что послал за тобой ночью. Но завтра с утра тебя может потребовать мой внук, и я хочу прежде кое-что тебе поручить. Да-да, я знаю его, ваш разговор чем-то задел мальчика, и он наверняка пожелает продолжить. Расспрашивал о тебе. Тем более что у нас с ним была и другая беседа... Поклянись, что будешь мне верен.
   - Да, али, - ответил молодой человек не задумываясь, и протянул руку над язычком пламени, возникшим на ладони Ахатты.
   - Хорошо. Ты показал себя, когда прискакал после извержения Тахимеры, и я тебе доверяю - и Къятта тебе доверял, что важнее. Мой младший внук скоро покинет Асталу, уйдет далеко. Я хочу, чтобы ты пошел с ним и наблюдал. Он не должен знать, что послал тебя я - попросись к нему сам.
   - Что-то не так с Кайе? - спросил невольный гость, которому очень не понравился глухой голос Ахатты.
   - Этого я сказать не могу. Только одного хочу - если он решит вернуться в Асталу, пошли мне весть, и укажи, как он держит себя. Отправить птицу будет нетрудно - я дам своих, отлично умеющих находить дорогу. И если решите вернуться, тоже пошли мне птицу.
   - Он знает, что я здесь? - спросил Ишенна после едва уловимой заминки.
   - Нет, к Хранительнице отправился.
   - Я все сделаю, как велишь.
  
   Глава Рода Тайау ошибся - за Ишенной пришли не наутро, а едва ли не сразу после его возвращения домой; снова над калиткой поднялся фонарь, на сей раз в форме кедровой шишки, стук раздался, и семья уверилась, что теперь-то конец.
   - Для страха причин нет, - заверил молодой человек. - Может, я вернусь еще до рассвета.
   - Если тебя все же не заберет Башня, что-то больно заинтересовались тобой Сильнейшие, - пробормотал дядя, но удерживать не посмел.
  
  
   Среди ночей, выпавших на долю молодого стража границ, эта была самой странной. Он сидел на скамье в покоях ужаса и надежды Асталы, на расстоянии руки от него самого, справа был кувшин с хмельной настойкой, которой не притронулся, а Отмеченный пламенем - слева, на полу, на шкуре черного энихи, такого же, каким был сам. Поблескивали в темноте глаза хищника - не мертвого, от которого осталась одна шкура, - живого.
   Ишенна рассказывал - с детства умел мелочи подмечать, не просто события, старался понять, кто чем дышит, у кого что болит - не так, как целители, лечить не умел, но понимать - старался. И про Къятту говорил так, как мог бы не каждый, а только знающий. Честно говорил; где считал, что тот неправ был, или жесток - не скрывал.
   Пусть завтра с Башни скинут, или просто опустят в колодец с камнем на шее - неважно. Позвал, хотел слушать? Вот тебе, как могу.
   Но и восхищения своего скрыть не старался, и припомнил то, чему научил его старший из внуков Ахатты.
   Кайе больше молчал, слушал внимательно, иногда шевелился - и с ним шевелилась тьма ночи и комнаты. Имя его - Ночь, и она глядела из мрачных глаз, и раз за разом всматривался рассказчик, пытаясь заметить хоть один отсвет огня в этой бездонной тьме, но ничего не видел.
  
   Потом рассвет наступил; еще не проник в дом, только лизнул небо, снимая черную краску. Оборотень вздохнул, обхватил колени, словно зверь клубочком свернулся.
   - Непривычно, когда его нет. Никогда не думал, что он может так вот исчезнуть.
   Помня слова Ахатты, гость осторожно зашел издалека:
   - Теперь Астала снова будет сильна - ты вернулся.
   - Нет, я скоро уйду.
   - Но зачем, али? - Ишенна спрашивал вполне искренне, ибо не знал ничего, кроме слов "он покинет город".
   - Тяжело здесь... но дед придумал умнее, чем мог бы я - хочет, чтобы дошел до развалин города предков, до Тевееррики.
   - Это много лун пути! - поразился Ишенна. Не думал даже, что Ахатта мог обрести утраченного - и отослать настолько! Считал, куда ближе предстоит дорога.
   - Далеко, да. Идти или небольшому отряду, или мне одному.
   - Ты и вправду хочешь идти один? - почти позабыл уже о цели расспросов, говорил, что сердце велело. - Ты человек, али. И человеком - не доберешься. Неужто желаешь снова быть только зверем?
   - Нет, этого я боюсь, - хмуро ответил Кайе. - Дед говорит - возьми с собой нескольких, если что, сумеешь прикрыть... он прав.
   - Ты думал над тем, кого позовешь?
   - Нет, и как выбрать, не знаю. Я разучился совсем быть таким, как все. Хочешь со мной?
   Сам спросил, и в лицо глянул пристально, словно знал, о чем дед просил молодого стража границ. Не мог знать, а вот поди ж ты!
   - Хочу, - спокойно выдержал взгляд, и по тому, как задумчиво приоткрылись губы, как чуть сошлись брови, выдавая работу мысли, а взгляд стал прозрачным, устремленным в пространство, понял - совпало, не более.
   Больше Кайе ничего не сказал, похоже, все думал над собственными словами, а может, про них уже позабыл и все мысли были только об одном человеке, неизвестно, еще живом или нет.
   Когда Ишенна поднялся, чтобы уйти, не воспрепятствовал, но пошел следом. Уже во дворе, на повороте к выходу горячая рука тронула за локоть, остановила.
   - Ты хорошо его понимал.
   - Я рад, что сумел быть полезен тебе.
   - Живи здесь.
   - Нет, али. У меня есть свой дом.
   - Если пойдешь со мной, про дом придется забыть.
   - Тем более - пока есть возможность, я буду со своей родней.
   Похоже, слова о родне оказались верными - Кайе не нашел, что возразить, повернулся, чтобы уйти, но медлил. Ишенна заметил, что пальцы его бездумно обламывают шипы цветущего молочая; даже в сумерках утренних заметил, что кровь капнула на песок, раз, и другой. Тогда он сказал как можно мягче и убедительней:
   - Мои рассказы не помогут его вернуть.
   Тот, кажется, перестал дышать, мышцы напряглись - будто в базальтовое изваяние превратился. Ишенна ощутил укол совести, словно ребенку вместо сказки преподнес суровую правду. Но кто ожидал, что он в самом деле такой - уязвимый, душа ничем не прикрыта?
   - Пока ты... говоришь о брате, я будто слышу его голос, - глухо донеслось из полумрака. - Ты умеешь подмечать мелочи. Киаль говорила, ты отказался его искать.
   - Это верно.
   - Если бы ты в самом деле был ему верен, пошел бы.
   - Мне бы тогда и слов твоей сестры не понадобилось, - ответил Ишенна. - Я уважал его, али. Восхищался. Но по-настоящему близким человеком он мне не стал.
   - Киаль еще говорила, у него остался сын - там, на склоне Асоты, - в голосе прозвучала плохо скрытая неприязнь, через которую проскальзывало любопытство.
   Ишенна ухватился за предоставленную возможность - так даже лучше, чем с Главой Рода:
   - Он теперь здесь, в Астале. Я отослал мальчика, чтобы он не пострадал, ежели что.
   - Этот ребенок тебе ближе Къятты. О нем ты заботишься.
   - Он ведь в самом деле еще совсем юн. И дорог мне - сам по себе и как сын своего отца.
   - Воля его отца была - забыть.
   - Но мне-то Къятта ничего не приказывал.
   - Приведи его, - сказал Кайе, наконец убирая руку от шипов. Вся ладонь была расцарапана - Ишенна подавил желание глянуть, насколько серьезно.
   - Он сам к тебе рвется, едва прослышал о возвращении. Я пытался отговорить, но он, думаю, все равно явится.
   На лице Кайе отобразился живой интерес, будто облака наконец разошлись на небе, хоть солнце пока не проглянуло:
   - Чего он хотел?
   - Сам скажет, когда придет, раз ты позволил, - Ишенна задумчиво прижал палец ко лбу, и попросил:
   - Выслушай его только, не тронь. Он хороший мальчишка.
   - Выслушаю. У стражей пускай спрашивает меня, не деда.
   - А теперь я скажу, али. Посмотри на свою руку.
   - Ну? - спросил Кайе с легким недоумением.
   - Чтобы дойти до развалин Тевееррики, тебе придется быть осторожным. Никто из нас не сможет тебя остановить, но это сумеет сделать такая вот небольшая ранка, оставленная ядовитым растением, или заражение крови.
   - Моей? - рассмеялся оборотень.
   - Даже твоей. Ты не сможешь в один миг позабыть старые привычки. А в сказках прошлого упоминалось о лианах, способных убить взрослого сильного человека менее чем за четверть часа.
   Кайе снова глянул на свою руку; мало что разглядел - темная и влажная вся, но кровь чувствовал, и не видя.
   Сказал обозленно:
   - Раз сам сказал, что его я через твои слова не верну, не пытайся выказывать заботу! Не твое дело.
   Ишенна не стал настаивать. Раскаленное железо не хватают голыми руками.
   А Къятту он начинал понимать куда больше, чем раньше - и смешанные чувства испытывать. Наконечник делают из кости, и это хорошее оружие. Но не из живой ведь кости его вырезают, не из живого тела!
  
  
  
   Глава 17
  
  
   Она ошибалась, считая, что выведут только виновных рабочих - осужденного, первым напавшего на надзирателя, человека, чей камень и проломил голову жертве непонятной ярости, привели вместе со всей семьей. Каниль едва не закричала, увидев, что на песке стоят дети - чаще таких маленьких не трогали, пристраивали на работы или отдавали на воспитание, но у преступника, устроившего бунт, не должно остаться потомства. Даже если к убийству подтолкнула стихия. Жена несчастного, круглолицая, плотная, выла и едва не каталась по песку, - не за себя, за двоих сыновей просила, а тем от силы десять весен на двоих сравнялось.
   Молодая женщина зажмурилась, когда каменные молоты взметнулись над ними. Но быстро совладала с собой, и взгляд стражника, пришедшего вывести ее в круг, встретила гневно.
   - Еще и с гонором, - процедил тот, толкая ее вперед. - Целительница... и многих своих больных ты отправила в Бездну с той же легкостью, как там, у канала?
   Я не могла этого сделать, думала молодая женщина. Даже по зову огненных гор. Какая-то злая сила, бесприютная ночная душа вошла в меня... но поди, расскажи судьям об этом! Даже и не пыталась, довольно было того, что пытались другие. Кто б их послушал!
   Рабочие не любили надсмотрщиков, и кто бы любил? И вот, сорвался камень с горы, а она поддалась общему буйству. Только и всего. Жаль, хорошей целительницей была Каниль Медовый Цветок, а правильней бы назвать - Пчелиный, острый язык уязвить умел.
   Каниль стояла, вскинув голову, и не смотрела по сторонам. Все равно, кто. Ее-то все равно убьют, какая разница, чьей игрушкой стать перед этим.
   Сама с места зрителей не раз наблюдала бои, но - когда выходили за право взять в свой квартал искусных ремесленников или музыкантов, к примеру, или решали какой-то спор. Но, когда речь шла о человеческой жизни, тем паче когда преступников убивали в Круге - не ходила смотреть. И без того нередко видела смерти тех, кому не могли помочь целители. И сама порою была бессильна.
  
   Того, кто чувствует прикосновение смерти, удивить не так-то легко - но, когда на песок шагнул молодой человек, небрежно отстранивший другого, готового выйти в Круг первым, целительница забыла, что готовилась умирать. Опустись перед ней пара Солнечных грис, ведомых сказочным героем-спасителем, она и то бы не удивилась. И злобному духу-летучей мыши бы не удивилась. И... да, спасибо Изначальному Хаосу-Тииу, удружил напоследок.
   А этот... ах, он же вернулся. О новости и болтали женщины в квартале Икуи, когда имя до слуха донеслось. Тогда, в прошлой жизни...
   Его Каниль впервые видела близко. Не особо высокий, с движениями одновременно плавными и порывистыми, с мрачными глазами. И в жестах было что-то неправильное, звериное. Волосы обрезаны коротко, что придавало облику еще большую странность. Когда он подошел вплотную и глянул на Каниль, той стало страшно - а ведь думала, способность чувствовать что-то уже умерла.
   Вслед за страхом пришла тень радости - этот выиграет наверняка, и все кончится быстро. Знала, что в прошлом он разделывался с преступниками - она не исключение. А играть с осужденными он не любит и не умеет.
   Ох, ну и взгляд... несмотря на жару, мороз побежал по коже. Хотела так же в упор посмотреть, но он уже отвернулся, почувствовав другого неподалеку.
  
  
   Ийа не вышел в Круг - стоял у самой границы песка, но по виду его, по отсутствию украшений ясно читалось, зачем пришел. Когда оборотень стал перед ним, ни на миг не смутился, но и встречного движения не сделал.
   - Чего ты ждешь, раз собирался выйти? - не выдержал Кайе.
   - Мало ли что я собирался. Только заявленное намерение важно, не так ли?
   - Боишься?
   - Нет. Просто не вижу смысла сводить с тобой счеты за старое, прикрываясь этой девчонкой. Ты будешь бить насмерть, я знаю. Сейчас мне не нужен такой поединок.
   - А если вызову? Не из-за нее, а за прошлое? Откажешься на глазах у всех? - криво усмехнулся, но глаза стали еще мрачнее.
   - Откажусь. Я не мальчик, чтобы кому-то доказывать свою отвагу и умения.
   - Жаль...
  
   Огляделся, ожидая противника. Но все, кто собирался выйти, стояли - так сосны растут на берегу реки, не решаясь ступить в ее воды. Все смотрели на него, и отдавали без боя то, что не надеялись получить. Разочарованный, оборотень махнул рукой, двинувшись было к столбу - забрать осужденную, но песок-таки хрустнул неподалеку. Чилоа, один из младших племянников Тарры Икуи, шагнул в Круг.
   Рослый, тяжелой кости, с грубоватыми, хоть и правильными чертами лица. Золотой знак - туалью-душитель горел на плече. Целый знак, не изломанный шрамами...
   Хоть и вышел, бросая встречный вызов, но не спешил проследовать в центр, медлил, вынуждая Кайе остановиться.
   - Я ждал, пока не выйдет последний. Мне нельзя проигрывать... Но тебя я могу только просить.
   - О чем?
   - Отдай ее мне.
   Оборотень качнул головой, отказывая.
   - Пойми... я люблю ее. Думал - она может войти в наш Род. Теперь поздно, и все же...
   - Вы всегда думаете медленно.
   Чилоа вспыхнул:
   - Она ведь совсем не нужна тебе! Ты просто убьешь ее!
   - Может быть.
   Отошел на шаг, изготавливаясь для удара.
   Чилоа выбросил вперед руку, ладонью вверх:
   - Подожди! Скажи, что ты хочешь!
   - Боишься проиграть?
   - Да, боюсь. За нее...
   - Тебе все равно придется ее убить. Она преступница.
   - Я могу... - голос прервался, стал совсем тихим: - Жизнь таких, как она, осужденных, можно выкупить кровью Сильнейших. Она не станет моей подругой по Роду, но будет жить...
   Косой взгляд через плечо - на молодую женщину, и снова резкое движение головой, челка взлетает:
   - Хватит. Мне не интересны... ваши дела.
   Гонг прозвенел.
  
  
   Каниль наблюдала за обоими с напряжением. Слов не могла слышать, но поначалу была уверена - Чилоа не станет драться. Настолько неравны силы... Но, когда медь пропела, снова ощутила страх. Редкий поединок за право забрать осужденного заканчивается смертью бойца, или даже тяжелой травмой - при Каниль такого не было. Но взгляд Чилоа безжизненный, тот словно заранее решил рискнуть всем.
   Ради чего?
  
   Оборотень не стал затягивать бой. Он дважды ушел с линии атаки, легко, словно котенок играл, а на третий выбросил руку, отвлекая, вмиг оказался за спиной Чилоа, и ударил ребром ладони по шее, направляя удар вверх. Чилоа упал на колени, опираясь на песок - был в сознании, но не сразу смог придти в себя и подняться. Достаточно для того, чтобы его сочли проигравшим.
   Когда Кайе ударил, Каниль невольно закрыла глаза и ощутила боль, словно это ее так. Несмотря на видимую легкость движения почувствовала, поняла, что менее крепкого человека можно было и убить. Но Чилоа сумел встать на ноги, правда, стоял нетвердо.
   Зато прямо смотрел.
   - Ты выиграл, но прошу еще раз - отдай ее мне. Пожалуйста. Требуй, чего захочешь...
   - Я заберу эту, - Кайе мотнул головой в сторону молодой женщины. Подошел, веревки сорвал, словно паутинки, дернул выигранную за собой, словно ребенок игрушку на бечевке. Чилоа полуприкрыл глаза, кисти повисли - покорность судьбе, только еле заметно начал нагреваться воздух вокруг его пальцев.
   - Нет, - сказал Тарра, возникая словно из ниоткуда, становясь между племянником и двумя уходящими. - Кого "ударить" решил, ее? Не смей. Может, только наш Род еще помнит закон в этом гадючьем гнезде... Если и мы - смерть Городу.
   Так и стоял Чилоа, у всех на виду, смотрел, как провели мимо женщину, которую своею никогда не назовет.
  
  
   Шла упругим ровным шагом, очень спокойно. И рука, в которую впились жесткие пальцы, не дрожала.
   Не оборачиваясь, победитель Круга обронил:
   - Ты останешься жить.
   - Почему?
   - Потому что целительница, - бросил сквозь зубы.
   - И что же? Ты считаешь, мы неподсудны?
   Он остановился на миг, и ответил еще резче:
   - Как бы не так! Найду, что с тобой делать.
   - Так это не ради Дара?
   - У тебя помимо дара есть кое-что, - обернулся и оглядел с ног до головы, так, что Каниль стало не по себе.
   - А. Я уж было удивиться успела, - проговорила ровно, как и шла, - Откуда эта внезапная милость.
   - А чего ты хотела? Не нужна была бы - зачем мне входить в Круг? Время терять. Но раз ты здесь, делать будешь, что говорю.
   - Слушаюсь, - усмехнулась горько и зло. Потом осознала, что такое он на самом деле сказал.
   Помедлив, спросила:
   - Но ты идешь против закона?
   - Мне наплевать на него. Я ухожу. - Невольное движение - тронул знак, золотящийся поверх шрамов, лицо стало мрачным, и синева в глазах сменилась на предгрозовую.
   - Неужто не смогли восстановить? - интерес целительницы пересилил неприязнь. - Я убирала шрамы, не такие, конечно, однако если ты позволишь...
   - Не говори ничего.
   Пройдя немного, она снова не выдержала:
   - Чилоа мог бы стать твоим врагом после поражения, но он - не Арайа и не Кауки...
   Оборотень только хмыкнул.
   - Для чего я понадобилась тебе, если не для вот этого? - она указала на его плечо.
   - Уйдешь со мной из Асталы. И прекрати болтать.
   Прозвучало это слегка раздраженно, однако вовсе не зло. Про шрамы он говорил иначе... Каниль решила не искушать судьбу - вдруг передумает.
  
   Шли достаточно долго, чтобы целительница сумела обрести душевное равновесие. Даже разглядывать спутника принялась - исподволь, и гадала, что он намерен делать. Собрался уйти - но зачем?
   В кварталы Тайау пришли, к хижине возле ореховой рощи, на окраине. Только тут оборотень отпустил руку женщины, и Каниль принялась растирать ее, восстанавливая ток крови - а Кайе, похоже, и не заметил, что держал слишком сильно.
   - Заходи, - указал на дверь, прикрытую тростниковым пологом, Каниль повиновалась. Любопытно. На каменный подвал совсем не похоже; думала, туда приведет, как водится.
   Внутри пусто было, хотя раньше жили здесь - может, одна-две луны прошли с момента, как люди покинули этот кров.
   Оборотень последовал за ней внутрь хижины, и целительница усмехнулась своему недавнему удивлению - не подвал, подумаешь! Будто она отсюда, от этого вот места убежать сможет! И дверь собою загородил, став на пути.
   Заметила, как на нее посмотрел - так же, как и по дороге оглядел, но тогда было пренебрежение, а сейчас интерес ощутила. Может, и к лучшему, возьмет свое, и не надо мучиться, зачем он все-таки ее спас и как теперь за это благодарить.
   - Иди сюда, - протянул руку.
   Каниль, словно и не думала миг назад "так будет лучше", испугалась по-настоящему. А ведь сказал - будет жить. Подумаешь, малость - отдать свое тело... и он ведь - красив на свой лад, отвращения не вызывает... только животный ужас, будто поставили ее перед энихи.
   Каниль взмолиться готова была - не тронь! - но гордость пересилила. К тому же... он не остановится. И если бы уверена была, что, ощутив сопротивление, просто свернет ей шею... а если калекой сделает? Ненарочно...
  
   Он был почти жестоким с ней, хотя вряд ли это сознавал. Только нежелание показать боль помогло ей сдержаться и не кричать. Насилие она бы вынесла, но огонь, опалявший изнутри все тело - это было уж чересчур. Словно костер развели в самой Каниль - по сравнению с этим остальное меркло.
   Ей удалось удержаться в сознании, на самом его краю. Когда наконец отпустил свою "добычу", Каниль едва могла дышать.
   Едва ощутила, что говорить тоже в силах, не сдержалась:
   - Надеюсь, хоть своих подружек ты жалеешь.
   - Молчи лучше, ты знать не можешь о пламени! Да тебе и не на что жаловаться... - отмахнувшись, словно отгонял мошку, он поднялся, потеряв к "выигрышу" и без того небольшой интерес. Но что-то было в его голосе ненастоящее.
   Поняла, о чем хотел сказать - она-то Силой не обделена, до верху еще - как до неба, и все же... А будь на ее месте какая-нибудь простая девчонка...
   - Догадаться могу, - не зря наставник, что Каниль учил исцелению, также обучал ее людей понимать. Без этого Сила немногого стоит.
   Он замер, кажется, пораженный тем, что "добыча" заговорить посмела, причем осуждающе. Подумаешь, Дитя Огня! Мальчишка и есть, как многие мужчины всю жизнь остаются. Гонора много, ума же...
   - А отвести удар в сторону ты не пробовал? Неужто один из лучших бойцов Асталы не знает такого приема? - спросила она, не скрывая сарказма, но получилось плохо, слишком слабым был голос.
   - О чем ты? Одно дело нож или...
   - О Бездна! Вылези в грозу в открытое поле, сразу получишь молнией по голове, и чекели не надо! Но если рядом с тобой в поле высится дерево, стрела неба ударит в него, не в тебя. Не знаю, почему так...
   - С чего ты это взяла?
   - Отец говорил. А почему так - не знаю... И ты, живая молния, разве не сумеешь найти подходящее "дерево", чтобы не пострадал человек?
   Он подошел к двери и долго смотрел за порог. Потом обернулся:
   - Пока останешься здесь. Я пришлю того, кто за тобой присмотрит. Если нужно что, говори.
   - Чтобы ты ушел, - выдохнула Каниль. - Желательно навсегда.
   Рассмеялся, и молодая женщина с удивлением поняла - он вовсе не сердится. Напротив - кажется, впервые за все эти часы, считая проведенные в Круге, чувствует себя хорошо. Раньше вокруг него словно клубилось темное облако, сейчас исчезло.
   - Не беспокойся, тут мне больше нечего делать. Но из Асталы мы уйдем вместе... мне нужна целительница.
   - Продолжай, как сейчас, и некому будет исцелять, - говорить было трудно, однако молчать не получалось.
   - Не думаю, что ты скоро снова понадобишься мне - так. Но это неважно. Я кое-что понял... Если все-таки есть то, в чем нуждается...
   - В теле, не собранном из кусочков.
   Каниль не услышала ответа, если он был - погрузилась в полузабытье. Явь мешалась с дымчато-серым мороком, летучие мыши почти неслышно попискивали, разрывая его острыми крыльями - а потом неяркое рыжее пламя задвигалось между явью и бредом, голова, ноги, руки, силуэт человеческий. Волосы - костерок. Человек напевал что-то себе под нос, и был слишком слаб и неумел для целителя - но Каниль становилось все легче.
   - Довольно, - сказала она вскорости. - Ты мне помог, теперь моя очередь - учить тебя еще и учить.
  
  
   Глава 18
  
  
   Атали потеряла счет дням, но так и не смогла покориться. Что с того, что попытки ее к сопротивлению теперь больше напоминали трепыхания бабочки в кулаке? Может, если бы не так презрительно отнеслась мать к ее решению ехать в Уми, не называла бы неженкой, ни на что не способной, девушка перестала бы понапрасну расходовать силы. А так - словно с матерью спорила, и проигрывала раз за разом, и убеждалась в очередной раз, что права была мать.
   Большую часть времени она проводила в пещере, но, поняв, что пленница больше не пытается оставить тело, южанин стал позволять ей находиться снаружи, у скальных стен, увитых плетями диких растений. Здесь по камням сбегал ручеек; здесь можно было опустить веки, и, ощущая ветерок на лице, думать, что дома, что никуда и не уезжала. Потом подходил этот, с глазами желто-оранжевыми, как сухая хвоя и угли, и все заканчивалось.
   Дни походили на липкую паутину. По ночам акольи выл подле пещеры - взлаивая, будто хихикал, и неясно было, в самом деле тут зверь приблудившийся, или недобрый дух.
   Ни разу перед глазами Атали не появился никакой другой человек, но девушка слышала, чуяла, что порой сюда кто-то наведывается, один или разные, не могла бы сказать. Но много дала бы, чтобы узнать, о чем говорят - после одного из таких разговоров похититель почти полностью потерял интерес к ней. Если раньше обращался пренебрежительно, грубо, но за всем этим угадывалась цель, хоть и неясная Атали, то сейчас устремился мыслями к чему-то иному.
  
   Девушка начала испытывать страх, что он попросту оставит ее здесь рано или поздно. Атали не тешила себя надеждой, что сумеет в таком состоянии добраться до людей - скорее к зверю на зуб или к дикарям угодит. Те как-то подходили ближе, об этом южанин обмолвился. Он в разговорах с пленницей не нуждался, Атали от молчания страдала сильнее - и, проклиная себя, заговаривала сама.
   Ответы зачастую вызывали в ней ярость, и это, казалось, возвращало интерес похитителя. В эти моменты Атали ненавидела его особенно остро - что же за твари такие, питаться чужой болью и ненавистью!
   Иногда он, впрочем, на человека вполне походил. Наречием эсса владел в совершенстве; девушка, в свою очередь, знала язык Юга, и предпочла бы говорить на нем, чтобы родной ее язык не оскорбляла чужая речь, но сознание мутилось порой, и невольно переходила на собственное наречие.
   Северянка не сразу поняла, что так беспокоит ее в похитителе - до момента, когда он однажды повернулся под лучами солнца так, что вспыхнул золотой знак на плече, заиграли частицы "солнечного камня".
   Атали обругала себя дурой - столько дней не замечать, что тварь эта - не просто разбойник приграничных земель, но рожден в одной из сильнейших семей Юга. Впрочем, сейчас-то что с того? Тут нет закона, и жаловаться некому. Да и бессмысленно - вырвись она отсюда живой, только посмеются, если вздумает направить на Юг посланцев с жалобой на одного из их отродий.
   Пальцы ее скользили по граням "оникса-розы", одного из немногих камней, оставшихся при Атали после нападения. Бледный багрянец кристаллов, казалось, пульсировал, становясь то прозрачней, то гуще.
   Словно что-то сказать пытался, но с этим камнем девушка разговаривать не привыкла - камень крови, скорее женский; Атали нравились другие, ныне разбросанные по лесной дороге - загадочный дымчатый кварц, чистейший горный хрусталь...
  
  
   Дожди начались - с утра ясно было, а после полудня обрушивался ливень.
   В один из таких дней, с утра, когда Атали находилась снаружи, он тоже был неподалеку, снимал шкуру с какого-то пойманного зверька; вскинул голову, уловив непонятный звук.
   Затрещали кусты, и на поляну вылетел - черным комком бессмысленной силы - разъяренный огромный бык. То ли и впрямь взбесился, то ли какой хищник ранил его, Атали понять не успела: ровно напротив нее находилась рогатая смерть, и расширились ноздри, налились кровью глаза быка.
  
   ...Потом сама себе удивилась: чего пугаться? Разве не лучше ей умереть? Но юность ее восставала против мыслей о смерти.
   Раньше Атали могла, наверное, справиться с ним - Силы достаточно было. Только бы страх не помешал - попробуй, сообрази, что делать, когда из кустов на тебя выламывается глыба живая, махина с рогами, одержимая желанием убивать!
   А этот, с Юга, вскочил так быстро, что почти не заметно движение, и шагнул вперед, отвлекая внимание. Атали увидела, как глыба-чудовище наклонило голову, издало рев, тусклыми красными глазами повело - и кинулось. Увидела, как с землей сравняли человека огромные копыта...
   Ахнула, поняла, что зажмурилась - и видела не то, что есть. А было - южанин стоит возле быка, лежащего, слабо шевелящего ногами, и разглядывает раненую руку, широким листом стирает кровь. Верно, зверь его рогом задел.
   Девушку не то удивило, что он справился - давно поняла, что он многое может, а то, что стал на пути разъяренной махины. Рисковал же, каким бы сильным ни был - слишком близко, упавшее чудовище и мертвое придавить могло.
   Стоял, и не видел, как сзади на камень втянулась красочная многоножка, от укуса которых человек если не умирает, то теряет слух и зрение надолго.
   - Сзади! - крикнула, и он успел обернуться, сделать шаг в сторону, и тогда уже убить опасную тварь.
   Атали, привставшая, обессилено опустилась на землю. Не дура ли? Могла бы освободиться. Что этот ее спас, ничего не значит - он пленницей дорожит, что-то свое задумав. А впрочем, последние дни Атали ему безразлична, и тогда совсем неясно, зачем.
  
   Он какое-то время стоял неподвижно, останавливая текущую кровь, и смотрел на девушку - словно острие медное или бронзовое в нее целилось. Потом обронил:
   - А ты все-таки дурочка. Могла бы сбежать.
   Направился к ней, приподнял за плечо - по-хозяйски, как вещь, на которую имеют незыблемые права. Северянка жестоко пожалела, что снова вызвала его интерес. Но сделать ничего не могла.
  
   Он был самую малость другим, словно вспомнил, что перед ним - живой человек, и душу имеет. Ничем не показал перемены, но ощущение оставалось - помнит.
   Хоть что-то в нем есть доброе, или же нет? - думала девушка. Спас же, и что? А может, любого бы спас - всего лишь вызов почуял собственной Силе, вот и поднялся на защиту.
  
   Хотя бы на каплю больше захотелось на нем узнать, помимо того, о чем он обмолвился как-то - что родом из самой Асталы, а не из других земель Юга.
   Пригляделась к знаку, на который доселе только беглый взгляд бросала - что ни говори, красиво сплетаются золотые линии, правда, что именно значит рисунок, сразу и не понять. Фигурка человеческая, а что ее окружает - лепестки, языки пламени?
   - Какого ты Рода? - спросила Атали, и тут же пожалела о слетевших с языка словах.
   - Вас так хорошо обучают, или ты все время сбегала от наставника? Давно задаю себе этот вопрос...
   - Род Тайау, ведь так! - выкрикнула она с торжеством, и осеклась - словно дитя урок выучило! Добавила свысока: - Но что бы сыну такого Рода делать в глуши, нападая на путников? Не сомневаюсь, из города тебя изгнали!
   - Не совсем так, - рассмеялся он. - Я могу вернуться, когда захочу.
   Все ее высокомерие разбилось об этот смех.
   - У тебя дома есть друзья? Совсем близкие?
   - Да, - отозвался он, и Атали испугал громкий треск, словно снова бык на поляну вылетел; но всего-то сломал ветки для костра, которые держал в руках.
- А подруга? Или жена?
- Есть. Там...
- Ты любишь ее?
- Нет, - с еле заметной усмешкой, и полетела ветка в огонь - зеленая, с молодыми листьями.
Это доконало девушку - из глаз хлынули слезы. Свернувшись комочком, она старалась не всхлипывать. Только успокоившись, поняла, что его рядом нет.

Наутро ее трясла лихорадка. Было то от пережитого или она ухитрилась заболеть, что неудивительно в лесу во время дождей, - Атали не знала. Ей было плохо, как никогда в жизни. Все тело липкое, горит, на груди словно камни... Я умираю, думала она. И не пыталась бороться за жизнь.
   Похититель заметил состояние пленницы, отличился ненадолго - на сей раз Атали даже не сделала попытки бежать. Он скоро вернулся, и с чем-то возился у огня, потом подошел к ней.
Поднес к ее лицу деревянную плошку с горько пахнущим отваром:
- Пей.
Ее сил хватило, чтобы мотнуть головой.
- Ну, дурочка, - с еле заметным раздражением: - Передумала жить?
- Тебе же... проще, - прошептала.
- Ты заботишься обо мне?!
   Издевки она просто не в состоянии была выносить. Он сказал:
- Пей, или придется тебя заставить.
   Зубы Атали стукнули о край плошки - девушка не могла открыть рот, чтобы сделать глоток.
   - Горные крысы, считающие себя орлами... Пей! - окрик подействовал, она сумела глотнуть; зелье обожгло горло, вызвало кашель. Но почти сразу изнутри разлилось тепло, и легко стало, будто тело потеряло половину веса и собиралось взлететь. Остаток допила послушно, и погрузилась в глубокий сон.
  
   Атали снилась "роза-оникс". Большой кристалл светился, в нем что-то жило и двигалось, будто рыбки под водой, а вокруг собирались кристаллы маленькие, то отпадая от основного, то снова прирастая к нему. Девушка улыбалась сиянию-пульсации, вглядывалась в движение багряных и алых рыбок, и, привлеченная светом и теплом, исходившим от камня, коснулась его, укрыла в ладонях.
   Проснулась, обнаружив сложенные лодочкой ладони на животе. "Роза-оникс", собеседница последних дней, валялась у стены, погасшая, молчаливая, холодная. Лежала, куда вчера еще отбросили, когда заболела Атали. Но пальцы еще чуяли свет и тепло, словно сон не прервался.
   Атали нерешительно потянулась к камню, на середине движения замерла. Люди врут, не кристаллы. Вот и сказано то, что лучше умереть, но не слышать.
   Не может такого быть с ней - это уж слишком!
  
   Она плакала ночь и следующий день, впервые за много лет, потому что не с чего ей было лить слезы раньше. А сейчас не ела и не пила, и, если засыпала ненадолго, измученная слезами, во сне видела то же самое - безнадежность. Все эти сутки рядом не находилось никого, звери-птицы и те не тревожили криками, но это не имело значения, потому что она все равно была не одна: чуждая, нежеланная завязалась в ней жизнь.
  
  
   Южанин возник на пороге внезапно, появился, как ливень в Сезон гроз, и мокрыми от недавнего дождя были волосы, и без того не легкая коса еще тяжелее стала. Капли на коже блестели, когда двигался; казалось, пару молний с собой принес, послушных, как зверьки домашние. Без него пещера была обыкновенным провалом в горе, сейчас же воздух неслышно звенел, казалось, опасно просто вздохнуть, и тревога отдавалась во всем теле девушки, как перед раскатом грома бывает.
   Бросил к стене охотничью добычу - пару крупных голубей, земляного зайца; рядом с ними на камень опустился кожаный чехол, в каких письма перевозили. Видно, и впрямь южанин с кем-то виделся здесь, но держал это втайне от Атали.
   Глянул на нее - эх и жалкое, должно быть зрелище, хоть даже всего лишенная Атали старалась достойно выглядеть - чумазой и растрепанной не оставалась, держась за остатки былого. Но много ли сохранишь на привязи да в каменной клетке пещеры?!
   А его, видно, и такая устраивала, особенно после дороги и охоты...
   - Не тронь меня! - взмолилась она, о всякой гордости позабыв. И невольно ладонь к животу прижала. А он понял, словно Атали сказала большее, и рассмеялся. В этот момент его взгляд был таким жестоким, как никогда раньше, но смотрел южанин не на свою пленницу.
   То ли отчаянная просьба возымела действие, то ли еще что, но он и впрямь не прикоснулся к ней, ни сейчас, ни потом, и задеть ничем не старался. Обращался, как с грис - корма задать, перевести с места на место... Однако теперь Атали чувствовала себя много спокойней, словно то, что было ее слабостью, стало защитой, даже перед ним, лишенным всего человеческого.
  
  
   Тяжелой выдалась очередная ночь - то снова подступали слезы, то накатывала ледяная тоска, и никто не мог избавить от того, что уже свершилось. Что ни сделай, случившегося не отменит. Измученная, Атали обрадовалась утру как избавлению - можно было смотреть по сторонам, вдыхать влажный утренний воздух, полный запахов древесной коры, орхидей и хвои, а не метаться под давящим каменным сводом.
   Полусидев на небольшом валуне, она пыталась ощутить себя заново - пока не было изменений, но что-то произошло, теперь северянка не могла этого отрицать.
   Искра жизни, доверчиво дремлющая в темной колыбели, готовая придти в мир, и не подозревающая, как она не нужна миру... Существо куда более беззащитное, чем сама она, и, если не заступится Атали, погибнет, не родившись.
   Или даже родная мать, та самая колыбель, надежнейшая из всех, отвергает его? Насколько же больно ребенку об этом знать - а вдруг и вправду он знает? Нет, не отринуть, не отказаться, пусть даже с детства учили, что здравый смысл важнее животных инстинктов. Но сама Атали - живая ведь, так почему отбросить должна суть человеческую?
   Ради власти... возможно, только ведь не будет теперь этой власти. Не допустит дорогая тетя, чтобы преемницей стала игрушка разбойника с Юга, настолько беспомощная, что даже убить его не смогла, хоть времени достаточно было. Лайа читает в мыслях, она все узнает. И никогда не оставит Север такой, как Атали - ни на что не способной. А значит, прежнее со всеми его заветами немногого стоит. Не уберегли ее саму, так, может, она слабейшего уберечь сумеет.
   На ее живот опустилась тяжелая рука. Атали замерла, как зверек под взглядом большой змеи. И делать ничего не надо, один толчок Силы, и все. А она сама... умрет, наверное.
   Но ничего не случилось, южанин убрал руку, осталось только тепло. И, чтобы погасить это ощущение, Атали поднялась, прильнула к холодному камню, в тени, со стороны, обделенной солнечными лучами.
   А он по-прежнему был на свету, и нож, который затачивал, блестел осколком солнца.
  
   ...Порождения Юга, яркие, вызывающие отвращение и ужас, словно ядовитая ящерица или змея, чья нарядная пестрота заявляет громко и нагло - попробуй коснись, отведай моего яда!
   Ребенок его...нет, мой!! - взвилась внутри мысль. Но этот все же отец... как ни дико подобное думать.
   Впервые рассматривала его. Не как врага и угрозу, нечто ненавистное, а отвлеченно. Вот встреть Атали его на улицах Уми, что бы увидела? Из-под ресниц наблюдала. На свой лад красивое лицо, хоть и жесткое чересчур, и в зрачках тьма шевелится, словно гром перед грозой - в нависших тучах... а знак - Род известен, только вот кто он сам? Раньше не интересовалась, незачем было.
   - Как твое имя? - спросила неуверенно.
   - Къятта.
   Имя ему подходило... В первый миг Атали просто кивнула, во второй - ошеломленно вскинула глаза:
   - Так это ты...
  
  
   Давно, много жизней назад, когда Атали была еще беспечной самонадеянной девочкой, ее много учили, и про тех, кто правил Асталой знала она. Но безумие же - здесь, на границе земель севера, едва ли не в одиночестве! Хотя тут-то чему удивляться, если подумать. Вряд ли кто иной мог столь легко сладить с Атали и охраной ее. Неожиданное понимание даже боль и ненависть заглушили на время.
   - Так он - твой брат?
   - Да. - Голос прозвучал - бесплотный, слишком ровный... повисший среди пустоты и затерявшийся в ней.
   - Вот почему ты сумел закрыться от моих ударов, - пришло понимание.
   - Ты не из слабых, - сверкнули белые зубы. - Но по сравнению с ним...
   - Почему он пытался "ударить" тебя?
   - Мало ли почему.
   - Но он же... твой брат, - смешалась Атали. Неужто южане настолько чудовища? Казалось, Къятта уловил ее мысли.
   - Он был опасен даже когда радовался, - голос южанина помрачнел. - Нелегко это - носить в себе пламя земли. А уж если что-либо вызывало его гнев...
   Нет, не было в голосе неприязни или иных недобрых чувств. Тоска была, такая пронзительная, что Атали стало не по себе.
   - Ты любишь его?
   - Да.
   - Расскажи, какой он?
   - Что о нем говорят у вас? Чудовище? Это правда.
   - Но... тогда почему?
   - Зачем тебе знать?
   - Потому что я не понимаю...
   - Северяне! Он рос подле меня. Я знаю, как бьется его сердце, знаю вкус его крови и губ. Я легко находил следы его зверя ночью в чаще, отличая от следов других энихи.
   - Это же... страшно, - прошептала Атали. - Не хотела бы, чтобы ко мне - так...
   Смерил внимательным взглядом. Чуть усмехнулся.
   - Это не ваше.
   - Это правда, что его нет в живых? - спросила она после долгой паузы, совсем не уверенная, что стоит спрашивать о таком. В конце концов, она-то ничем не защищена, кроме прихоти южанина немного побыть добрым. Къятта ответил, когда она ответа ждать перестала:
   - Я поверил бы, если бы видел тело, - и добавил отрешенно: - Если он жив, не представляю, какой он сейчас. Прошло три весны... он должен был стать совсем взрослым. Вряд ли он похож на того, какого я помню...
   Атали чувствовала удивлявшую ее саму удовлетворение: рассказывает откровенно. Доверяет? Или - как рассказал бы хоть полевой мыши, когда сердце горит?
   - Ты всё еще надеешься его найти?
   - Не знаю.
   Помолчав, сказал, и в голосе было едва уловимое, словно отрава, которую скорее предвидишь, нежели чуешь:
   - Я даже не могу сказать, что не ценил время, когда он был рядом. Напротив... сейчас жалею, что не замечал очевидного.
  
  
   ...В срединных землян, неподалеку от плато, по которому проходила граница с северянами-эсса, воздух был суше, чем в низинах Асталы. Но не становилось легче дышать, не отпускала многоножка, поселившаяся в груди, сжимавшая сердце когтистыми ядовитыми членами.
   Дни тянулись, и сезоны - один за другим. Родина не изгоняла его, но вернуться не мог; постарался бы уничтожить тех, кто не должен ходить по земле - и сам покинул бы землю. Но пока оставалась хоть малая надежда снова встретить того, кто единственный нужен был - не должен был умирать. А если бы потерял надежду, сперва заставил бы и Юг, и Север ответить. Но пока - ждал и готовил удар.
 Здесь, в предгорьях северного хребта, каждый полет бабочки был известен ему, каждое движение хвоста змеи. У него было золото, которым мог платить северянам, и соправители Тейит пришли бы в ужас, поняв, как много он знает о них.
 Но пока никто еще не смог сказать ему главного, и он ждал.
Ждал, как умеют лишь камни, способные пролежать тысячи веков на вершине, чтобы однажды осыпаться на голову человеку.
Он использовал бы самое страшное заклятье, если бы знал такое - но память не сохранила нужных, и поиски не дали ничего. Он жалел об одном - что упустил полукровку; тот сгинул, и вместе с ним сгинула тонкая, призрачная нить, по которой вряд ли можно было услышать другое сердце. Но все-таки...
Ночами он видел сны, и чаще всего - один.
Совсем юный человек смеется, разбегается, раскидывает руки - и ласточкой прыгает в водопад. И каждый раз, когда смуглая фигурка почти касалась воды, он просыпался, и слышал смех...
  
  
   Глава 19
  
  
   Юная женщина пекла на камнях лепешки с медом - легкий сладковатый дым поднимался. Судя по всему, больше в доме никого не было.
   - Таличе! Доброго тебе утра! - крикнула соседка, проходя мимо плетеного забора. Та, кого окликнули, ответила на приветствие, так, как отвечает человек, привыкший к любви других и дорожащий этой любовью.
  
   Перемахнул через забор, остановился сзади, молча, ничем не выдавая своего присутствия. Смотрел. Она подросла, но в остальном изменилась несильно. Фигура совсем девичья, волосы собраны в хвост и перехвачены на лбу тонкой синей тесьмой, синие челле и юбка. Ни одного украшения. Проворные маленькие руки мелькали над камнями, между которыми полыхал костерок. Спиной почувствовав чужое присутствие, наконец оглянулась. Вскрикнула - узнала. С лопаточки сорвалось тесто - зашипело, и раздались в стороны языки пламени.
   Он стоял неподвижно. Потом спросил едва различимо:
   - Боишься?
   - Дда... неожиданно, - выдавила из себя девушка. Но глаза ее по-прежнему были полны страха. Такого, как у птицы, попавшей в силки и видящей охотника, или как у крольчонка при виде туалью-душителя - всепоглощающего и безнадежного.
   Он хмуро поглядел на очаг, отвернулся - и, постояв еще немного, двинулся прочь.
   - Ты уже уходишь? - прозвучало растерянно, словно и впрямь кролик, мысленно простившийся с жизнью, понял, что исчезла угроза. Вина и сожаление были в голосе девушки.
   Тогда он подошел ближе, взял ее за руку.
   - Испугалась? Почему?
   - Я... - слышал, как ее сердце колотится. Выдавила из себя улыбку: - Про тебя ничего не было слышно столько сезонов... говорили, что ты погиб. А потом...
   - Меня просто не было в Астале.
   - Так много прошло времени... Я видела тебя иногда, раньше, давно. Ты изменился...
   - Ты тоже. Еще красивее стала.
   Ее рука дрогнула, девушка подалась назад. Не отпустил, но и сильнее не сжал:
   - Я пришел за тобой.
   Таличе стала белее облачка, потом залилась темным румянцем и вновь побледнела.
   - Я не могу. Пожалуйста...
   - Не бойся. Я же сказал - никогда не причиню тебе вред. Не помнишь?
   - Помню... - тяжело ей было дышать. Чувствовал - хочет сказать "уходи", и не может. И, чтобы не тяготиться этим душным молчанием, спросил напрямик и сразу:
   - Пойдешь со мной?
   - Я не одна...
   - Знаю. Хочешь быть с ним?
   - Он хороший человек, - наконец высвободила руку. Улыбнулась чуть делано:
   - Горячая ладонь у тебя. Я думала, мне чудилось это...
   - Таличе, - он снова сжал ее пальцы, положил другую руку на ее талию, притянул девушку к себе. Смотрел пристально, словно пытаясь что-то разглядеть в глубине ее зрачков.
   - Я понял, что могу придти к тебе и позвать, - тихо проговорил; она вздрогнула, пытаясь отстраниться - не пустил.
   - Все эти годы... я надеялся, что настанет время, когда не надо будет тебя избегать.
   - Мы были детьми, - прошептала она.
   - Хорошо, что выросли. Ты не ответила - ты счастлива здесь? Хочешь остаться?
   - Я счастлива. Но... - девушка побледнела внезапно. - Это совсем другое. Тут спокойно среди людей, которые добры ко мне.
   - Ты его любишь?
   Она промолчала.
   - Да или нет?
   - Ну что ты от меня хочешь услышать!? - почти взмолилась Таличе, вновь попробовала отстраниться, но тут же сама вернулась на прежнее место, словно боялась - исчезнет эта рука с ее талии, и нечто непоправимое произойдет.
   - Ты и он - то, чего ты в самом деле хочешь?
   Она мотнула головой, стараясь не встречаться взглядом с гостем.
   - Тогда почему?
   Вновь порозовела, опустив лицо:
   - У меня был ребенок...
   - Умер?
   - Да, - прошелестела Таличе. - Он всего день прожил.
   - Значит, ты свободна. Ты нужна мне. Или тот попробует не пустить?
  
   Девушка вскинула умоляющие глаза - и вмиг отвела их.
   - Что у тебя с рукой? - прошептала, заметив уродливый шрам.
   - Это? Неважно.
   Поцеловал, почти не встречая сопротивления. Юная женщина дрожала в его руках, но это не был страх отторжения или отвращения. Ее глаза наполнились слезами, слезы текли, оставляя влажные дорожки на смуглых щеках.
   - Что с тобой?
   Она помотала головой, по-прежнему старательно отводя взгляд.
   - Я чувствую, как у тебя сердце бьется, - обронил он. - Почему ты прячешься? Ты сейчас хочешь быть рядом.
   - Мало ли чего я...
   Не дал ей договорить, снова притянул к себе.
   - Ты мне нужна.
   Но какое-то ожидание в его голосе было. Словно и впрямь дал ей выбор... разве так поступают Сильнейшие? А разве они дружат с детьми из простого квартала?
   Может быть, и впрямь позволено выбирать? Всего-то дела - сказать "нет", и он уйдет. Должен уйти, если обещал не делать ей больно. А говорить "нет" очень не хочется. Бесконечные месяцы думала о нем и знала, что не придет. Пришел, когда перестала думать. Почти перестала.
   Таличе не выдержала, прильнула к нему, не в силах сдерживать плач:
   - Делай, что хочешь, пусть... Если решишь потом, что я не нужна тебе, убей... пожалуйста, тогда ты ушел - я жила, сейчас не смогу...
   Нетерпеливо качнул головой - короткие волосы задели ее лицо:
   - Я никуда не уйду один. Ты уйдешь со мной.
   - Я не могу! - она почти прокричала это, и осеклась, оглянулась испуганно.
   - Теперь я тебя точно не отпущу, - ответил он на удивление ровно и мягко, даже весело. - Если бы ты действительно выбрала того, под чьей крышей живешь, я бы сумел это принять.
   - Дай мне время хотя бы...
   - Не дам. У тебя было пять весен.
   Не поднимая головы, она проговорила:
   - Я возьму... то, что мое в этом доме...
   - Потом заберешь... или я приду за твоими вещами.
   - Только не это! - юная женщина вздрогнула. Он тихо рассмеялся и подсадил ее на верхушку забора:
   - Держись.
   Сам вмиг оказался с другой стороны, снял Таличе и потянул за собой по улице, быстро, не давая оглянуться.
  
  
   Словно селевой поток или текущая лава увлекли за собой - она с трудом понимала, куда ведут, сколько уже пройдено, видит ли кто-нибудь их. Только рука, единственное спасение в этом потоке - шест, за который можно держаться, чтобы не снесло в пропасть, не захлестнуло волной.
   А может, уже захлестнуло, с того мига, удара сердца, как обернулась, увидела и узнала. Все было кончено - или же начато?
   Он был таким же - и совсем другим. Диковатая красота... хотя и не понять, каким его могут видеть другие. И - взрослый. Горячая рука сжимает ее ладонь, не больно, однако еще сильнее сожмет - и, наверное, сломает кость. Не хочет отпустить и на миг.
Тогда, пять весен назад, тоже держал за руку... и тоже горячей была ладонь.
Таличе боялась думать, почему он вернулся. Если задуматься, то перестанешь верить - кому и зачем нужна такая вот... неяркая пташка, может, веселая, может, по-своему привлекательная, но что она для потока лавы? Сожжет - не заметит.
Словно почувствовав смятение, которое начало одолевать Таличе, он притянул ее к себе ближе, подхватил на руки и переправил через поваленный древесный ствол.
- Уже скоро...
С легкостью оставила позади прежнюю жизнь - можно подумать, у нее был выбор! И дело не в том, что он мог увести ее силой. Не стал бы. Просто не было никакой прошлой жизни, помимо той, где они были знакомы. Так, мимолетный сон - и вот проснулась, и он рядом, старше стал и сильнее, и, кажется, сдержанней - и теперь навсегда рядом.
  
Они пришли к озерцу на окраине. Таличе не удивилась - уединенное место, густые заросли-стены кустарника, широкие листья водных растений на ровной глади.
   - Здесь хорошо, - выдохнула, не сводя взгляда со скользящей по озеру уточки; на спутника опасалась поднять глаза. Довольно было чувствовать тепло его тела рядом, и силу под гладкой кожей. Ветви сомкнулись над ними, над крохотной поляной, скрывая от людей и от неба.
   Хоть и не новой была полотняная челле, стало жаль, когда треснула под пальцами ткань.
   - Нет, не спеши, - взмолилась юная женщина, и он ответил, что и без того ждал слишком долго. И Таличе подумала - верно, смешно теперь просить помедлить. Никогда не поймет - ведь она сама с ним пошла.
   Его кожа была горячей, и это пугало и вместе с тем притягивало.
Он все же заметил ее испуг, и легкая тень пробежала по лицу.
- Что-то не так?
- Ты...
- Ни о чем не думай, прочее - моя забота. Теперь я знаю, что могу управлять огнем.
- Я тебе верю, - шепнула она, и всмотрелась в лицо - родное... Как может быть так? Глаза посверкивали в полутьме: цвета горечавки или сальвии - на солнце, сейчас казались черными.
Она чуть вздохнула, и, отбрасывая последние страхи и осторожность, шагнула в огонь.
  
   ...Даже не подозревала, насколько он бережно обращается с ней. А Таличе казалось - вокруг пламя, только чудом еще не убившее. А она - совсем девочка, ничего-ничего не испытавшая до сего дня. Потому что он знал куда больше человека, с которым она делила ложе и кров. Потому что от жестокости его ласку отделяло совсем немного - и все же это была ласка. И потому что Таличе не могла ему не доверять.
   Плеснула волна, словно не тихое озеро было, а морской прибой ударил о берег; и с кряканьем взвилась в небо испуганная утка. Таличе повела глазами, не понимая, но он мотнул головой: забудь. И она тут же забыла, и не думала, что потревожило их.
   Они оба хотели одного и того же, и прошло много времени, прежде чем снова заговорили. У нее не осталось сил, все забрало пламя, и тело было тяжелым-тяжелым, но так лучше - никакой ветер не поднимет, не унесет отсюда.
   Шепнула:
   - Я тебя люблю.
   Услышала:
   - Я никому тебя не отдам.
  
   Свернув большой лист, принес ей воды из озера. Когда выпила, влажной поверхностью листа провел по ее лицу, возвращая прохладу.
   - Завтра у тебя будет такой знак, - он указал на золотую татуировку.
   Она не в состоянии была отвечать, только головой помотала - он заметил и в темноте, да и волосы защекотали лицо.
   - Ну почему?
   Таличе не ответила.
   Тогда он заговорил, и голос звучал растерянно и огорченно:
   - Знаешь, я старался не думать о том, как выглядит мой. Дед предлагал исправить рисунок... Но я до сих пор не знаю, имею ли право на это. Если ты согласишься принять такой же, мне будет, зачем это сделать.
   - Тебе и так есть зачем, - почти беззвучно сказала Таличе. - Пожалуйста.
   - А ты?
   - Сам посуди - таких не принимают в Род. Нет, не перебивай. Важна не семья, а Сила. У твоей матери она была. У меня - нет и не будет. Твой брат... далеко, сестра одинока - наследники вам нужны, и не из боковых веток. Это будет несправедливо. И ты, и твой дед, и твой брат - вы почти живые легенды...
   Она задохнулась от столь длинной речи, в изнеможении закрыла глаза. Кайе с тревогой за ней наблюдал. Убедившись, что она отдохнула немного, ответил:
   - Это все умно звучит, но мне что за дело?
   - Мне будет легче принять, если кто-то назовется твоей, но на деле являться такой буду я, чем ты приведешь в дом не моих детей и Род примет их.
  
   В сумерках его лицо было совсем темным. Таличе смотрела в него, огорченное, и знала, что о словах своих не пожалеет. Он не причинит ей боли, как и обещал когда-то. Это настолько правда, что в словах не нуждается; да и он знает, иначе не пришел бы за ней.
   - Только ты, хорошо? - на всякий случай спросила одними губами, словно боясь привлечь кого-то еще в эти сумерки, принадлежавшие только двоим. Ведь лучшие друзья и братья делят между собой многое, а от знака она отказалась...
   - Я не отдаю свое, - сердито сказал, и она успокоилась.
  
  
   Глава 20
  
  
   Узкий поток воды, белый от скорости и высоты, огибал каменную глыбу и срывался с горы, в ложбинку падал, успокаивался и бежал дальше меж густых зарослей кустарника с мелкими жесткими листьями. Здесь, неподалеку от водопада, много весен жил огромный пятнистый туалью. Не успевший проголодаться после прошлой охоты, он лежал на плоском камне, куда долетали мелкие брызги падающего потока, свернув могучие кольца.
   Когда из чащи крадучись вышел черный зверь с жестко стоящей шерстью на загривке, змея не обратила на него внимания. А зря; энихи, заметив лениво свернувшегося туалью, припал к земле, напряглись лапы со втяжными когтями - и прыжок, массивное черное тело опустилось на камне, придавив гладкий змеиный хвост.
   Туалью метнулся в сторону врага, зашипел, надеясь резким броском напугать обнаглевшего зверя. Но тот не желал уняться, и, похоже, не собирался нападать всерьез. Играл, как играет котенок с упавшим листиком или собственным хвостом.
   Подходить к голове было опасно; если душитель обовьется вокруг туловища, зверю придется плохо. А мгновенно развернуться и наброситься на того, кто, по сути, висел у него на хвосте, туалью не мог.
   Раз за разом клыки смыкались на прочной чешуе, соскальзывали, и змея вновь уползала в заросли, не желая драться. Энихи догонял ее, снова перехватывал хвост и вытаскивал на открытое место, пытаясь удержать лапами. Наконец разозленный туалью бросился на него, и зверь едва успел отскочить. Зашипев, змея попыталась скрыться, но клыки и лапы опять нашли ее хвост. И вновь она попыталась кинуться; потерпев неудачу, свернулась кольцом и зашипела, следя за врагом. Энихи кружил на некотором расстоянии. Наконец ему надоело - в тот же миг надоело и змее. Зверь, собравшийся уходить, развернулся, прыгнул и вновь - напоследок - цапнул туалью за кончик хвоста. Змея утекла под гнилое бревно, и лишь зоркий глаз мог ее там различить. Энихи довольно лизнул переднюю лапу и направился прочь.
  
   - Что ты имеешь против рода Икуи? - усмехнулся дед, когда услышал о случившемся в лесу.
   - Ничего, - весело ответил Кайе. - Но трудно было удержаться. Видел бы ты этот хвост...
  
   Глаза его были почти прежними в этот момент, только темнее, и за весельем Ахатта угадывал не развеявшийся еще пепел, - как тот, что кружил до сих пор над жерлом Асоты. И упрямство было в этих глазах, совсем почти загороженное весельем. Тяжко отважиться и перекинуться в зверя, когда был им три года почти, без надежды вернуться...
   Но иначе никак, и внук это понимает. Нельзя запретить какую-то часть себя. Потом эта часть отомстит.
   Насколько же вовремя в жизни внука произошла нежданная перемена... Всего-то девочка, такие любому отпрыску восьми Родов Асталы - время провести: порой часа довольно, ни к чему и в дом забирать; а в ней что-то особое для мальчика нашлось. Пусть пока...
  
  
  
   - Что мне делать! - Чоши застонал, схватившись за голову, нагнулся чуть ни к самому глиняному полу. Пусто было в доме, очаг не горел, занавеси не колыхались, ни постукивания посуды не слышно, ни быстрых легких шагов: ушла отсюда душа. Всезнающие соседки, стоило Чоши вернуться со стройки нового Дома Земли, нагрянули с вестями: нет больше у тебя жены, была, да сплыла. Ни словом не задели саму Таличе - ее, бедняжку, лишь пожалеть можно. Так вот бежит мышка по полю, а подхватит ее когтистая лапа хищника, и поминай, как звали.
   Горе переломило Чоши, как ураган ветку.
   - Если бы ее увел кто-то из другого Рода, я бы знал, что делать. Я бы уговорил Род Тайау вступиться. Но сейчас... Я боялся, все время боялся, что однажды кому-то захочется взять ее себе! Таличе слишком красива. Если бы у нас были дети, ее бы не тронули, но сейчас...
   - Не в красоте дело, - сказал Арута - худощавый, рослый молодой человек, родной брат той, о которой шла речь. - Мало ли красивых, не всех же хватают! Он ее знал. Я тебе не рассказывал о прошлом - что говорить о давно завершившемся. Несколько лет назад мы... дружили.
   Чоши заметил и запинку, и горькую усмешку, окрасившую эти слова.
   - Ты мне не говорил.
   - Расскажу... Так вот, они тоже были дружны. Я был уверен - все завершилось и для него. Но нет.
   - Что теперь делать? Все бесполезно.
   Арута подумал и спокойно сказал:
   - Я пойду к нему. Вероятней всего, со мной он и говорить-то не станет - тогда к его деду. Ахатта справедлив...
   - Почему ты? - легкая ревность и уязвленная гордость прозвучали в голосе Чоши. - Таличе моя...
   - Ты боишься Кайе Тайау. А я не боюсь.
   - Как можно не опасаться...
   - Можно, - усмехнулся Арута. - И, поверь, я знаю о нем больше, чем ты - тот, кто способен убить друга в припадке раздражения, не заслуживает добрых слов. Если Ахатта не пожелает нам помочь, я украду Таличе, пусть потом придется увезти ее хоть на север. Она не будет его жертвой.
  
  
   Арута, молодой строитель из кварталов Тайау, и впрямь не испытывал страха. Да, он был ценным работником, старшина, руководящий возведением жилья возле новой дамбы, ценил его, но не это казалось защитой. Будь Арута хоть самим старшиной, что должность против каприза Сильнейшего?
   А Кайе Тайау превосходил любого в Астале.
   Но трудно бояться того, с кем дружил в детстве и с кем порвал, зная, что, возможно, в миг разрыва смотрит в глаза своей смерти. Для всех отмеченный пламенем был чем-то пугающим и непонятным, а для Аруты - избалованным мальчишкой, не умеющим ценить жизни других. Опасность понятная пугает гораздо меньше.
   Отдать ему Таличе, любимую младшую сестренку?! Ту, которой он мастерил деревянные лодочки и ветряки, которая боялась совиного уханья, собирала ягоды для соседской ребятни и подшучивала над вечной серьезностью брата? Нежную, мило застенчивую, ласковую и веселую?
   Когда Чоши, парень с соседней улицы, краснея и бледнея, поведал о своей любви к Таличе, даже родители прислушались к мнению сына, годится ли он в пару дочери. Арута желал сестре одного - счастья, и был рад, наблюдая за ее жизнью, похожей на весенний солнечный полдень.
   А теперь и Чоши готов утопиться с горя, и родители места себе не находят, и одному небу известно, как мучается Таличе. Арута не заблуждался - конечно, она не стала кричать, звать на помощь. Иначе ее муж и соседи кровью бы заплатили за сопротивление.
   Но лучше оборвать жизнь сестры, если никак не удастся помочь. Облачко на лицо набежало: тогда гнев Кайе Тайау обрушится на всех, кому дорога Таличе...
   Я справлюсь, думал Арута, шагая к дому главы Рода Тайау. Сестра вернется домой.
  
  
   К дому Ахатты Тайау молодому человеку удалось подойти беспрепятственно. Из белого камня, как все дома Сильнейших, утопающий в зелени, он и в жару казался полным прохлады.
   - Я хочу видеть Кайе Тайау, - заявил Арута охранникам у ворот. Те переглянулись с ухмылкой - не каждый день является какой-то рабочий и требует - именно требует - встречи. Дитя Огня ему подавай! Но если такой дурак - разве жалко?
   - Тут подожди, - сказал один, не скрывая предательского блеска в глазах: вдруг развлечение ожидает?
   Арута присел на гранитный валун, на котором выбита была оскаленная морда пещерного медведя. Разглядывал двор, живую цветущую изгородь, ступени дома, искрящиеся под солнцем; очень быстро охранники потеряли к посетителю интерес. Решили - послание какое принес, иначе с чего держится столь спокойно?
  
   Кайе появился, стоило Аруте задуматься на мгновение. Не было никого - и уже стоит рядом, разглядывает, словно лягушка ползущую муху. Намеренно ли подошел так, бесшумно, едва ли не сзади? Арута неторопливо поднялся - ростом молодой ремесленник и в детстве был выше, и сейчас превосходил, хоть и выглядел более легким.
   - А ты изменился, - обронил Кайе вполне дружески. - Но я все равно бы узнал... Пошли, - указал на дорожку, ведущую вглубь сада. Там, у маленького бассейна, выложенного черными плитами, остановился.
   - Ты знаешь, зачем я пришел, - начал гость.
   - Тоже, загадка! - хозяин фыркнул по-кошачьи, посмотрел в неподвижное лицо Аруты: - Только у нас с тобой разговора не выйдет. Я пришлю к тебе Таличе, она сама скажет все.
   - Посылаешь говорить за себя женщину?
   - Твою сестру, за которую ты столь беспокоишься. Ей ты поверишь быстрее. А потом я вернусь, - улыбка вспыхнула, короткая и яркая, и не было в ней снисходительного торжества, открытость была - и только.
   Больше не удостоив Аруту и взглядом, скрылся в доме. Молодой человек удивленно проводил его взглядом, не понимая ничего. Он готовился к ярости, а встретил спокойную доброжелательность. Арута чуть не побежал следом, проверить, не ошиблись ли его глаза, с тем ли он вообще разговаривал.
  
   Словно ветерок пролетел - легкие шаги раздались на террасе дома, и выбежала сестра, остановилась. Выглядела Таличе прекрасно. Против ожидания, не увешанная золотыми побрякушками, кораллами и перламутром - думал, у всех Сильнейших водится украшать свои игрушки, показывая богатство. Надежда затеплилась - а может, Таличе умней, чем он думал? Отказывается от подарков, не хочет, чтобы ее покупали?
   Сестра стояла и улыбалась, одетая в челе и юбку из любимого синего полотна, и на шее была гирлянда из мелких светло-синих цветов. Воплощенный день, светлая радость.
   - Здравствуй, братик!
   Потянулась к нему, обняла за шею. Усадила на скамью из черного дерева, полускрытую цветущим кустарником.
   - Не смотри так, словно меня не узнал!
   - Я и впрямь не узнаю... Тебя опоили чем? Почему ты столь радостна?
   - Потому что мне хорошо
   - Хорошо, что силой притащили в этот дом?! Чем тебе пригрозили? Соседки сказали, что не слышали ни звука...
   - Никто не тащил меня силой и не пугал. Я здесь по своей воле.
   - С ним?
   - Да.
   Арута посмотрел на нее, словно сомневался, точно ли перед ним сестра - хрупкая, нежная, но раньше всегда разумная.
   - Опомнись. Через сколько ему надоест новое развлечение - через две луны? А что будет потом?
   - Мне все равно, что будет потом, если у меня будут эти две луны. И ты ошибаешься, братик, - сказала Таличе. - Ты никогда не считал меня дурочкой. И я говорю тебе, что сама знаю, как поступить. Быть я могу либо с ним, либо не жить вообще, и ничьей злой воли здесь нет.
   - Я думал, ты успокоилась, - сказал Арута, пасмурно глядя. - Радовался, когда ты стала женой хорошего человека.
   - Чоши вправду очень хороший. Но ты не знаешь, насколько я всегда принадлежала другому... и Кайе не знал. И все-таки он вернулся за мной.
   - Ну что же, я желаю тебе не слишком болезненной награды за долгое ожидание, - сухо сказал брат.
   Поднялся, больше не разжимая губ, зашагал прочь, и сестра, что поначалу пыталась его остановить, бросила попытки и стояла, смотрела огорченно, как все дальше от нее уходит прошлая жизнь, привычное и безмятежное.
  
  
   - Он не стал дожидаться тебя, - огорченно говорила Таличе, наматывая на пальцы бахрому пояса. - Ведь ты не рассердишься? Я так хотела снова оказаться втроем, как в детстве, когда было легко-легко...
   - И не сомневался, что он уйдет. Но я понимаю, и объяснять ничего не хочу.
   - Он был потрясен и тем, как ты его встретил.
   - Встретил? Что странного, он же, считай, мой родственник, хоть ты и отказалась от Знака, - весело ответил Кайе. - Может, потом и поссоримся, я не обязан любить всю свою родню. Но начинать со ссоры вроде как незачем.
   - Пообещай, что не тронешь его и Чоши!
   - Могу только пообещать, что буду стараться. Я и сам не хочу им зла - они же тебя любят.
   - Ты же намного сильнее, и научился владеть огнем! Тебе это не будет трудно!
   - Ящерица ты древесная, - рассмеялся он. - Хитрая. Ладно...
  
  
   Он думал, Таличе будет неуютно в чужом доме - но она в один миг поверила: тот, кто пришел за ней, действительно хочет видеть ее членом своей семьи, и теперь, похоже, ожидала добра от любого.
   Она солнечным лучиком мелькала в коридорах, шутила и щебетала, и вслед ей расцветали улыбки. Ахатта чувствовал, что молодеет: он привык, что Киаль искрится и звенит, но ей не было дела ни до кого, а Таличе, кажется, готова была по-сестрински или дружески полюбить всех. Ее не смущали даже суровые подчиненные Хлау.
   Внучка главы Рода хотела предоставить избраннице Кайе покои на своей половине, но тот отказал раньше, чем Таличе успела что-то подумать.
   - Она будет со мной, - заявил он, и возражений, что женщинам все-таки удобней отдельно, не слушал.
   Для Таличе Кайе добыл несколько великолепных шкур, бросив их на пол и на ложе - золотые, темно-рыжие, черные, они так и манили прикоснуться к себе.
   Принес ей птенца кауа из леса, изумрудно-зеленого с алыми перьями на груди, и Таличе учила его говорить. И нескольких ярких ручных ящериц добыл для нее - девушка смеялась, наблюдая, как те играют в прятки.
   - Ты еще притащи паука и змею, самый подарок для своей любимой, - удивленно говорила Киаль. Она пыталась объяснить брату, что девушкам, ежели те не сумасшедшие охотницы, как дочери Рода Икиари, дарят украшения, драгоценные ткани, или хоть красивую грис, но тот отмахивался.
   - С украшениями разбирайтесь сами, ну их...
  
  
   Глава 21
  
   Третью ночь подряд Малики не заходил в дом, пользуясь тем, что никто из уголка сада не гнал. Там, стараясь и шорохом не выдать себя, метался от одной живой изгороди до другой, от пышных кустов гибискуса до плакучего дерева, скрываясь в его ветвях. Спать не мог. Свобода казалась рядом. Безоблачная ночь, серебряная, видно все хорошо; стража заметит, если он перемахнет через невысокую стену, да с рассудком пары стражников уж как-нибудь совладает, если они такого удара не ждут.
   А ведь могут и ждать.
   Хозяин дома наверняка предупредил, что за птица тут бродит...
   Малики казалось, что вся Астала за ним следит, хотя, будь оно хоть отчасти так, ему бы уж давно шею свернули.
   Но толку в скрытности, в мастерстве, если сама его помощь уже не нужна?
   А она не нужна, походу. Ийа не желает делать ничего, пока оборотень в Астале, и его самого трогать не велит.
   А Малики сумел бы... как - неизвестно пока, но сообразил бы, как подобраться. Хоть через этого полукровку, с которым вернулись... или нет, не годится.
   У младшего Арайа хорошие осведомители, лучшие в городе - так они говорили, эти двое не видятся. Не похоже на горячую дружбу.
   Иное надо...
   А еще лучше - через стену, и затеряться в лесу, добраться до Чема или хоть выселок отдаленных. Только браслет из каменной крови убьет его еще до рассвета...
   Порою казалось - и сам уже согласен умереть, лишь бы и глаза этой золотой ядовитой змеи погасли. Или хоть чувство живое на этом лице увидеть - боль или страх, неважно. Только бы не спокойное внимание, как всегда. Только бы голос не был таким ровным, приветливым, словно Ийа не с пленником говорит, а с ребенком собственного Рода.
   Ненависть - великая сила, только человек с золотым ихи на плече ею владеет получше Малики.
  
   - Али, послушай, но ведь есть самый верный способ...
   - Поднимись ко мне и не кричи под окном, - Сильнейшего из Арайа появление Малики не удивило. Его, забери Бездна, вообще ничего не удивляло!
   В коридоре юноша столкнулся с Нети, закутанной в тонкое полотно и торопящейся в собственные покои, - значит, тот не один был ночью. Но предпочел выслушать помощника, потерявшего всякую осторожность, чем запереть под замок и продолжить приятно проводить время... может, для Малики не все еще потеряно.
  
  
   - Дитя Огня доверяет ей, ежели верить слухам. Вряд ли он настороже, когда с любимой игрушкой. Проще простого будет коснуться мыслей этой девчонки, и она сама сделает то, что не могут сильнейшие. Способов много, и...
   Осекся, видя отрицающий жест. Поникшим голосом спросил:
   - Но почему? Ведь так надежней всего, надежней, чем использовать слуг дома, тем более рабочих каких-нибудь - против огня земли никому не выстоять...
   - Я мог бы такое проделать с любым другим. С его старшим братом - с большим удовольствием. Побеждает тот, кто сильнее, в том числе соображает лучше, и защищается... но с этим предпочту поступить иначе.
   - Как же? Если не хитростью...
   - Можно и хитрость. Другую. И - позже.
   Юноша не знал, что перед глазами говорившего появилась печальная девушка с белыми цветами в волосах - и исчезла, словно укоряя. Тоже, как и подруга оборотня, рожденная в кварталах ремесленников.
   - Али?
   - Нет, нет, не сейчас, - рассеянно отозвался Ийа, пальцы же его двигались по гладкой столешнице, вычерчивая незримый узор.
   Малики же показалось - паутину рисует, плотную, безжалостную, в которой давно уже запутал пленника своего, и не то что крыльями взмахнуть, дабы вырваться - дышать и то тяжело.
   - Али, я хочу спросить... Ведь я осужден на смерть, а ты сохранил мне жизнь. Ты нарушаешь закон?
   - Это не в моей власти. Приговор вынес Совет Асталы.
   - Но я...
   - Выигранных в круге обычно убивают очень быстро. Но нет закона, который обязывает делать это в определенное время.
   Его затрясло, он закусил губу, опустив голову:
   - Я не могу так... не хочу, как жить, зная, что в любой миг...
   - Все так живут, Малики, - ладонь легла на его запястье, узкая, легкая вроде, но силу и твердость ее Малики уже знал. - Успокойся. Я не желаю тебе ничего дурного. Будь полезен мне, и не станешь нуждаться ни в чем.
   - А если я... перестану быть нужным?
   - Тебе не стоит думать об этом.
   Поднимает голову:
   - Али, я... скажи мне...
   Огромные глаза, словно вновь напоили его восьмилистником.
   - Ты спрашивал, можно ли мне доверять. А тебе - можно?
   Недоумение на красивом лице.
   - Что с тобой?
   Как прорвало запруду:
   - Я боюсь, ты пойми! Я боюсь, не знаю, может, ты просто играешь! Каждый миг... и браслет этот каменный, и где угодно может быть... - спрятал лицо в ладонях.
   Тот отвел его руки, всмотрелся в побледневшее лицо, заставил смотреть в глаза, хоть Малики пытался их отвести. Увиденное удовлетворило.
   - Мне можешь верить. Ты знаешь, зачем ты нужен, и устраиваешь меня как помощник - не как игрушка.
   После краткого молчания Малики снова заговорил:
   - Мне придумать что-то еще, али, чтобы справиться с оборотнем, или...
   - Погоди немного, Кайе Тайау не задержится в Астале, - сказал Ийа.
   - Почему ты так думаешь, али? - спросил Малики. Краска вернулась на его лицо, когда осознал - есть еще время.
   - Ахатта, дед его, не допускает внука до Совета. Намеревайся он оставить эту зверушку в городе, всеми силами затаскивал бы на соседнее кресло - право голоса у Кайе никто не отнял. Род их слабеет, и не пытаться его усилить? Только одно объяснение вижу - Ахатта боится. Чего, я не знаю, однако боится настолько, что не хочет появления внука на людях. Думаю, будь его воля, и до Круга бы не допустил. Но старик дураком никогда не был - либо он ждет, возвращения Къятты, к примеру, либо скоро от внука избавится сам, как-нибудь аккуратно. В первое не верю - глаза Ахатты пусты, нет у него надежды. А казалось бы, когда, как не сейчас, радоваться! И стражи границ к нему в дом приезжают, словно собрал их кто. Раз не с вестями о возвращении - может, решил отправить энихи поближе к вулканам?
   - Там ему самое место, поглубже, - не удержался Малики.
   - Каждый раз, когда ты слышишь имя Кайе Тайау, или говоришь о нем, я отмечаю ненависть на твоем лице, - отметил Ийа. - Но он-то что мог тебе сделать? Ты хоть видел его ближе, чем на расстоянии ста шагов?
   - Кто же не видел Дитя Огня, - Малики усмехнулся невесело. - Нет, али, мне оборотень не сделал ничего. Но моих родителей убил энихи. Я знаю, что Кайе тут ни при чем - его и в Астале-то не было. И не могу чувствовать что-то иное.
   - Меня устраивает твоя неприязнь. Но пусть она останется между нами.
   - Да, али. Я же в своем уме. Я ничего не сделаю против него, если ты не прикажешь.
  
  
   **
  
   Ахатта был благодарен Таличе за то, что она не приняла знак. Не сомневался - чувства внука к девушке крепки, пусть находится рядом, но женой ему быть Таличе не сможет. Не из-за того, что вышла из ремесленных кварталов - такой же была судьба матери Кайе, разве что та уродилась в семье побогаче. Но если Натиу многое умела, Силой была не обделена, то девочка эта - цветочек на склоне, и все.
   Ее не сочтут своей члены Рода, она вряд ли сможет дать жизнь ребенку, какого не стыдно признать перед всеми... Пусть будет рядом, в доме ее примут со всем почтением, а на большее она сама не замахивается.
   Умная девочка. Милая.
   Когда внук сказал, что приведет ее, старик обрадовался - жизнь свое берет, и жаркая тьма больше не заполняла комнаты и коридоры. Сейчас радовался меньше: песочные часы, незримо висевшие над головой, никуда не девались, а внук, ранее не хотевший ничего - а попробуй-ка сдвинуть с места гору! теперь хотел совсем не того, что было нужно Ахатте.
   Про Тевееррику, хоть пока все равно ждали посланцев, он почти позабыл; нет, не так - идти туда собирался, отказа не было, но пока все мысли занимала Таличе. Глава Рода радовался за внука и вместе с тем думал - будь неладна эта любовь!
  
   Тогда и решил поговорить с глазу на глаз, выбрал время, когда Кайе отправился с парой синта посмотреть, как дорогу чинят. Хватит, раз в себя пришел, пора заняться делами, тем паче, скоро уйдешь - так Ахатта сказал, и внук возражать не стал, совсем как в прежние времена; вывел грис и ускакал, спутники едва за ним поспевали.
   А Таличе осталась, и явилась на зов.
   Хозяин дома указал ей на огромное тяжелое кресло из "каменного дерева", свое собственное, а сам остался стоять, прислонился к стене, вдыхая запах ароматной древесной смолы, брошенной на угли треножника. Так, стоя при юной гостье, он чувствовал себя молодым и полным сил.
   Таличе сидела, затерявшись в кресле, руки на коленях сложила, спокойная, послушная и любящая. На Ахатту смотрела не как на главу Совета Асталы, а почти как на собственного доброго дедушку. Глаза прозрачные, чистые, как родник, глубокие; а сама едва ли не светится. Две тонкие прядки на виски спускаются, придавая лицу детское выражение.
   - Ты любишь моего внука?
   - Да, Мудрейший, - тут же отозвалась она.
   - Хочешь ему помочь?
   Сейчас юная женщина не произнесла ничего, только кивнула, и еще внимательней стали глаза, словно обведенные сажей - настолько густыми были ресницы. Ахатта ощутил укол совести - если получится, она и внук расстанутся ведь.
   - За время, пока моего внука не было в городе, многое произошло, - начал он медленно, растягивая речь для внушительности, и слова падали тяжело. - Ты не знаешь ничего об интригах Сильнейших, в ремесленных кварталах тихо живут, ежели не случится беды. Ты сама видишь, как изменился Кайе после пребывания в звериной шкуре. И сама видишь, как выглядит Знак у него на плече. Рассказать я тебе не смогу ничего, да ты и не спросишь...
   Таличе снова кивнула, словно в трансе была, и не сводила взгляда со старика.
   - Помоги нам всем - и ему. Он выразил согласие с моей волей - отправиться в Тевееррику. Не пугайся; путь, хоть долог и опасен, по силам ему. Добейся, чтобы ушел из Асталы.
   - Но я... почему же он до сих пор не ушел? - растерялась Таличе. Под ней словно опора провалилась.
   - А посмотри, кто сидит в этом кресле! Причина всего. Я благодарен тебе, ты многое вернула моему внуку. Но сейчас любовь для него - это ядовитый воздух, которым нельзя дышать хоть сколько-то долго. Тебе тут все рады, и рады будут, если ты дождешься его возвращения здесь...
   Ахатта умолчал, что понятия не имеет, сколько времени пройдет до этого возвращения.
   - Просто поверь мне, дитя. Кайе должен покинуть Асталу как можно скорее, уйти добровольно и с легким сердцем. Помоги ему в этом.
  
  
  
   Таличе, поселившись в доме Сильнейших Тайау, вскоре поняла, что может позволить себе выбирать роскошные серьги и ожерелья, лучшую посуду, ткани, и все другое, что отличает жизнь хозяев Асталы - но, подумав немного, поняла, что желает не так уж многого. Только разные лакомства полюбила, и тут ни в чем не могла себе отказать. Колечки и кубики из ореховой пасты и меда, тростникового сахара и молока, сладкие бобы, кусочки фруктов в сиропе - раньше только по праздникам могла позволить себе, а сейчас стоило лишь пожелать.
   Смуглая почти до черноты, с распущенными волосами, в которые вплетала колокольчики, в простых синих одеждах - осталась верной любимому цвету - она выглядела совсем девочкой, еще младше, чем в доме Чоши.
   Киаль покровительствовала ей, как когда-то Чинье и Этле. Неважно, надолго ли здесь этот дикий цветочек, с ней можно играть, как с куклой, наряжая, рассказывая о жизни - а жизнь у Киаль была совсем не такой, как в ремесленных кварталах.
   Брат выбрал эту малышку, ему хорошо - повод отнестись к Таличе с симпатией. К тому же ее, как и всех, восхищали огненные птицы, огненный танец Киаль.
   - Тебя не пугает его второе обличье? - спрашивала сестра.
   - Вовсе нет, - говорила Таличе, и по невольной улыбке читалось, как душа и тело звенят от одной мысли о том, кого обрела.
   - Ты хоть видела его-энихи?
   - Нет, и зачем? Если захочет, он покажет мне сам.
  
   Родители смирились, приняли судьбу дочери - если даже Арута, гордость семьи, сильный и смелый, потерпел поражение, что смогли бы они?
   Дочь пару раз навещала их, потом перестала, слишком тягостными выходили встречи. Но юная женщина любила родных, и знала - они любят ее.
   И неважно, что брат ни разу не пожелал с ней увидеться. Он тоже примет ее право на счастье.
   А Чоши... он как-то явился к ее родителям, и пытался уговорить ее, но сам не верил в свои уговоры. Таличе жалела его - но оба знали, что, пожелай она даже вернуться, страхом и горечью отравлено будет все. Ибо тот, кто был ее мужем, боится, и не в силах даже мысленно противостоять Кайе Тайау.
  
   - Я боялся тебя убить, - сказал тот однажды. - Случайно, просто забыв о пламени, или не удержав его. Но понял, что могу управлять им лучше, чем думал. Теперь ты моя.
   От этих слов цветами прорастала душа.
  
   Таличе беспокоило только одно - самого дорогого человека, средоточие ее мира что-то мучило постоянно. Он нередко бывал веселым, но порой лицо застывало, и гримаса боли появлялась на нем. А то просто слепыми становились глаза.
   Ночью он не всегда спал спокойно, похоже, видел кошмары или просто тяжелые сны, но разбудить его было непросто. Он, ловивший малейший посторонний шорох, не мог проснуться, когда Таличе пыталась вырвать его из мира теней.
   Юная женщина пыталась расспрашивать, но Кайе отмалчивался, и она перестала, видя, что расспросы неприятны ему. Он не любил, когда она смотрела на разорванный знак, но, если накрывала его ладонью, становился спокойней, словно под ее рукой в этот миг линии обретали цельность.
   Когда очередная ночь заставила Таличе не спать, а напряженно вслушиваться, быть рядом, безуспешно пытаться погасить дурной сон, она не выдержала. Ей самой тяжело давались подобные ночи - любимый и в забытье оберегал ее, но не мог избавить себя от пламени, сути своей; Таличе понимала, чего ему стоит сдерживаться, всегда, и ночью, и днем, стараться не спалить соломинку одним взглядом, вздохом одним. Помня просьбу главы Рода, решилась.
   - Ты знаешь что-либо о древних временах? - спросила Таличе, устраиваясь на полу, на мягкой шкуре подле него. Так: руку на руку положить, голову на плечо, можно до бесконечности слушать голос, и не думать, зачем затеяла разговор.
   - Мало. Зачем мне прошлое? - лениво ответил он, не открывая глаз. Тени под ними проступили - тяжелой выдалась ночь, и не первая - так устал...
   - Расскажи о Тевееррике.
   - А сама разве не слышала?
   - У нас если и вспоминали, то как о чем-то далеком, едва ли не равном началу мира. Но я же знаю - все было иначе. Арута же вроде тебя, не видел смысла в рассказах о древнем, ему интересней было строить, создавать что-то своими руками. Мама только вспоминала порой слышанное от бабушки, но ведь и для той была всего лишь легенда...
   - Что там говорить! - он перевернулся на бок, спрятал лицо в ее распущенных волосах. Сонно продолжил едва ли не в ухо:
   - Развалины там, что же еще? А то я не видел, что делает лес с заброшенным жильем! А люди... Если кто стоящий выжил, давно бы пришли к нам, хотя бы границ коснулись. Знаю, во время молодости моего деда туда пытались ходить, и раньше пытались - толком дойти не сумели, дикарей там, что комаров в болоте. Они, если кто и выжил при пожаре Тевееррики, наверняка всех убили, а то и вовсе сожрали... прости.
   Рассмеялся, отодвигаясь:
   - Во времена дедовой юности пытались многие, это считалось признаком смелости - перевалить через восточные горы. Были те, кому удалось, только теперь все мертвы, а Тевееррика по-прежнему нам недоступна. И ради чего все было?
   - Твой дед хочет отправить тебя туда. Не на смерть же! - встревожилась девушка.
   - Откуда ты знаешь?
   - Он сам мне сказал.
   - И верно, стоило бы. Я бы и сам сказал, но забыл. Нет, он-то как раз в меня верит. И я обещал, но теперь, с тобой... подождут развалины эти. Сколько весен стояли, еще постоят.
   - Нет, послушай! - Таличе приподнялась, села, скрестив ноги, заговорила сбивчиво, по-детски наматывая прядку на палец. - Ахатта надеется на тебя, он так хочет дождаться твоего возвращения... Ты должен пойти и вернуться, пока жив твой дед. Путь будет долгим, но Ахатта, хоть и здоров, так много огня носит в себе, что однажды... Сколько в Астале его ровесников среди Сильнейших - ни одного? Или два-три таких, которым уже ничего не надо от жизни, кого пламя пожрало изнутри? Пожалуйста, Кайе, не откладывай путь!
   - Мой дед не собирается умирать, - растерянно отозвался молодой человек.
   - Я всей душой хочу, чтобы жил он еще долго и счастливо! Но он нес тяжелую ношу. Ты пропал, и брат твой ушел и пока не вернулся - если Ахатта считает, что тебе надо идти, не мешкая, я верю ему. Разве ты сам не веришь?!
   - Верю, - отозвался Кайе, и тоже сел, озадаченно глядя на юную женщину. - Вот уж не думал, что ты будешь заодно с моим дедом!
   - Почему бы и нет? Мы оба любим тебя.
  
   Честно старалась, хоть и не слишком верила в силы свои. А поди ж ты, сумела убедить - не приказом, а нежностью. Теперь он уйдет, а ей... ну не топиться же, в самом деле. Ждать. Пять весен сумела прожить, думая, что никогда не вернется, неужто будет труднее, когда привел ее в собственный дом, когда слово дал?
   На сердце выла стая акольи.
  
  
   Глава 22
  
  
   К концу подходил Сезон Гроз, над Асталой и окрестностями поднимались огромные радужные мосты и несколько раз уже по утрам, словно прогоняя рассветную дымку, в город приезжали всадники. Общего в них было одно - молодые годы, сильное тело и браслет внешней стражи.
  
   - Брать только из Асталы не стоит, это значит обессилить ваших синта - если, конечно, уводить лучших. А худшие вряд ли тебе нужны. Я знаю подходящих людей из внешней стражи, - сказал Ишенна, когда о тех, кто пойдет, заговорили.
   - Но я их не знаю, - возразил Кайе, а дед молчал и наблюдал за обоими.
   - Вели за ними послать, посмотришь и потом примешь решение. Поверь, они стоят того, чтобы на них хотя бы взглянули, даже если это потребует времени.
   - Хорошо.
  
   Не просто назвал имена, и приехали, нет - сначала выбор одобрил Хлау, знавший в лицо едва ли не каждого новичка-айо даже на границах, он же разговаривал с каждым уже здесь, в городе. Только потом Ахатта позволил внуку увидеть их - и решать, кто пойдет с ним.
   Ишенне, который понял, как было дело, подобная предосторожность казалась более чем странной. Настолько, что он, забыв о намерении молчать и повиноваться, раз уж почтили доверие, задал вопрос главе Рода. Хлау спрашивать бесполезно было - проще гранитную глыбу разговорить.
   - Я тоже хочу быть уверен в них. А воля всяко ведущего. Если кто не по нраву придется, завернет и не задумается, - ответил Ахатта. Влажная, душная погода отняла у него много сил - в последнее время неподалеку всегда находился мальчик с травяными шариками-лекарством. Но кроме этого, ничто не выдавало слабости старейшины Рода.
   Но Ахатта выбирал только из стражей границ. С местными вышло немного иначе - Кайе советы слушал, но решал прежде остальных. Смирились, куда деваться.
  
   Про полукровку Ахатта спросил сам. Когда внук велел рыжему переселиться из крыла слуг в лачугу на окраине кварталов Тайау, удивился, но думал, что понимает - там же оставили девицу эту, убийцу невольную. Старик не сомневался - в здравом уме Каниль в жизни бы никому не причинила вреда. Наваждение, сгущенная кровь или иное что - не так важно. А раз Кайе намерен забрать и ее с собой, то пускай живет. Целительница хорошая, и весьма. Но как быть с полукровкой?
   Сейчас эти двое вместе, верно, чтобы не скучно было, а дальше? Парнишка совсем не боец, кролик и то более грозный противник, но лечить вроде тоже умеет... Правда, раньше не разлей вода были с Кайе, а сейчас не видятся; так разве до такого приятеля внуку, будь он трижды "ведомым"? Хотя Юг - не Север, тут связь навсегда...
  
  
   Огонек же думал о "ведущем" часто, но лишь когда спать устраивался - остальное время занято было. Несмотря на нехватку времени, жизнь казалась вполне приятной, хоть и лишенной многого. По тем, кто остался на севере, скучал, но тоски пронзительной давно не испытывал. То ли прошлое, то ли сказка... еще одна в короткой пока, но странной жизни его.
   А Каниль оказалась хорошим товарищем.
   Хижина из глины и прутьев, пучки остропахнущих трав на стенах, хвойные иглы, листики на полу, толченые снадобья в ступке; руки, измазанные травяной пастой, целебной глиной и просто грязью, когда корни копали. Простая лепешка на завтрак - их Каниль пекла на диво вкусными, мед, иногда рыба, приготовленная на углях. Почти как тогда в лесу, только спокойнее, проще, уютней. Полукровка решил, что дождется дня, когда исчезнет тень между ним и бывшим другом, и ждал спокойно. Тем паче при Каниль заскучать не удавалось.
   Им было о чем поговорить и что обсудить. По некой негласной договоренности ни одного вопроса о личном не прозвучало, но оба умели лечить, один хуже, другая лучше, и знаниями делились с удовольствием. Каниль любила слушать о севере, о племени диких полулюдей - Тевари рассказывал так, что казалось это скорее сказкой.
   Силы айо в женщине было заметно больше, но полукровка перенял немало от своей бабушки - того, что могло пригодиться любому целителю, и вовсе лишенному Дара.
   Северяне использовали многие травы, которых нельзя было так просто найти в Астале, но они же умели работать и с самоцветами - положенные на правильные места, те снимали боль сами по себе.
   Камни весьма заинтересовали Каниль, и она просила юношу рассказывать и показывать еще и еще. В свою очередь, она умела лечить иглами, вонзая их в нужные точки на теле больного - это было в диковинку для Тевари. Порой оба забывали поесть утром, и вспоминали об этом лишь в сумерках.
   Не было у них пациентов-людей, и полукровка приносил раненых и больных животных из окрестных рощ. С ними приходилось иногда тяжелее - зверь или птица не скажут, что у них болит. Животных Тевари понимал куда лучше Каниль, но ученицей она оказалась способной, и вскоре ловко управлялась с каким-нибудь весьма зубастым созданием, тогда как юноша не знал, с какой стороны подступиться.
   Про лечение скоро узнали на соседних улицах, и как-то человек привел захромавшую грис. Потом девочка принесла ручного лемура. К вечеру следующего дня пришел Кайе.
   Тевари вышел из хижины и увидел его, сидящего на бревне.
   - Ты теперь звериный целитель? - поинтересовался южанин, подкидывая в руке оранжевый шарик - плод тамаль.
   - А что, болит лапа? - небрежно спросила Каниль, возникшая за спиной полукровки.
   Против ожиданий, оборотень рассмеялся.
   - Не давайте пищу для слухов. Каниль, я все еще намерен взять тебя с собой, и не хочу, чтобы мне помешали. Если однажды проснешься с ядовитым шипом в горле, камешки ваши уже не понадобятся.
   - Почему не возьмешь к себе в дом? - спросил Тевари.
   Кайе не нашелся с ответом; перемахнул через бревно и скрылся за изгородью.
   - Не понимаю, - обронил Огонек.
   - Чего тут не понимать! Соображает, что два целителя найдут, о чем поговорить, и в дороге опыт лишним не будет. Нас охраняют, не сомневайся, просто не видим их.
   - Но в доме Ахатты и впрямь безопасней.
   - Да он тебя видеть не хочет, - усмехнулась Каниль. - Даже близко не желает держать. Меня одну привел бы, не сомневайся.
   - Не понимаю, - понуро сказал полукровка. - Я ему... а, ладно. Только за горы все равно же пойду, как тогда?
   - Ты уверен, что и вправду возьмет? - прищурилась Каниль. - Ты мне свои знания передашь, и гуляй.
   Тевари вспыхнул, чуть не такого цвета стал, как его волосы на закате.
   - Да что ты знаешь! - голос повысил впервые за много и много сезонов. - Ты не уканэ, в мыслях читать!
   - Тут и читать не надо. А на свете я все же больше твоего прожила.
   - Не сильно много!
   - Не сильно. Однако ты кочевал с дикарями, а мне и душевные раны лечить приходилось, и самой любить и ненавидеть. И терять, кстати, тоже. Ты сейчас для этой дикой зверюги вроде пугала, каких по дальней дуге обходят. А в остальном сам разбирайся, почему так.
  
  
   Полукровка совету внял - ушел на одну из речушек, пересекавших окрестности Асталы, уселся на берегу и думал, глядя на воду. Быстрые струи помогали сосредоточиться, но не подсказывали ни одного ответа.
   Кайе Тайау, Дитя Огня... То ли сокровище, то ли чудовище, встреченное давным-давно на лесной дороге, имевший все причины, чтобы убить, но вместо этого взявший под свое покровительство. И этого самого покровительства отчаянно не хватало теперь, чужой город казался уже не просто чужим - отвергающим, хотя был знаком и не угрожал больше.
   Кайе Тайау... Он стал иным - сдержанней, намного более закрытым. Огонь остался прежним, достаточно было поймать взгляд оборотня, чтобы это понять, но порой Тевари скучал по тому, совсем юному, с которым иногда опасно было заговорить, но который напоминал солнце...
   Этот, новый, научился обдумывать прежде, чем делать. Но, кажется, разучился безоглядно радоваться - и полукровка с некоторым страхом думал, что будет, когда пламя все-таки вырвется. Надежда была на Таличе. Хотя, вспоминая хрупкую девушку, виденную всего раз, Тевари сомневался все время - разве она способна остановить даже бегущую мышь, не то что взрыв вулкана!
   И все-таки оборотень вернулся за ней... и, когда Огонек тогда встретил его и спросил, Кайе говорил "Таличе" так, как говорят "вода" или "воздух".
   Про себя Тевари знал, что изменился тоже. Но лишь перестал бояться, а не разучился радоваться. Напротив - каждый день, проведенный в одиночестве, учил обращать внимание на мелочи, смысл жизни в них находить. А когда добровольное отшельничество кончилось, мир обрушился на него своими красками и запахами, голосами и улыбками - и Огонек был в те мгновения счастлив.
   Только вот мир так же обрушился и на друга, который почему-то испытывал боль от всего этого. Почему - Огоньку оставалось лишь догадываться, вспоминая разорванный знак. Он не мог прочувствовать до конца - но знал, что принадлежность к Роду означает для южан.
   А рассказывать, что произошло, Кайе отказывался. Еще там, в доме, Огонек пару раз попытался... и вот теперь торчит в этой хижине.
   Хотя Ахатта наверняка знает, в этом полукровка не сомневался. И, обдумав все как следует, решил еще раз обратиться к главе Рода Тайау... за вопрос голову не оторвут.
  
  
   - Тебе не стоит самовольно приходить в этот дом, - сказал Ахатта, но полукровку принял-таки.
   - Я знал, что сейчас он не здесь, а с Таличе у родника...
   - Все равно. Не думай, что я позабыл все, сделанное для моего внука. Но бесполезно сажать семечко в гранитную глыбу - погибнет оно.
   - Мы все равно связаны, и оба это знаем. "Путь" объединяет крепче цепи... но я не знаю, может, мне и вправду лучше уйти. Раньше я его понимал, и это меня спасало...
   - Это вас обоих спасало, - негромко ответил старик. - А сейчас надо уйти в первую очередь ему - из Асталы.
   - Именно "надо"? Опять? - вскинулся Тевари. - Но он наконец вернулся домой, и я думал, именно здесь он станет прежним...
   - Не станет, - тяжело слова упали. - Здесь... Я потому и отправляю его на восток, на развалины Тевееррики. Или что там осталось. Он согласен, как знаешь уже.
   - Что он сделал? Или с ним? - снова спросил полукровка, уже не спросил - потребовал. Маленький рыжий зверек требовал что-то у горы - гора не удивилась и не разгневалась.
   - От меня ты этого не узнаешь. Но я доволен, что ты пришел - и тогда, и сейчас. Возможно, ты еще что-то сможешь. Возможно, теперь сможет кто-то другой... к примеру, та девочка. Или он сам. Или никто...
   Глаза старика словно затянуло белесой пленкой. Он показался высохшим телом, которое давно покинула душа.
   Тевари какое-то время ждал, потом поднялся, стараясь не привлечь к себе внимания. Но глаза Ахатты неожиданно снова стали живыми:
   - Впервые в жизни я рад, что он человек лишь наполовину. А ты не вини себя.
   "За что?" - хотел спросить полукровка, но передумал.
  
  
   - Почему избегаешь своего "ведомого"? - старик положил ладони на ручки кресла, чуть наклонился вперед, глядя в глаза.
   - Я... не знаю, как с ним говорить, - неохотно признался внук. - Дурак он редкий, раз пошел за мной. Он... если бы он мне жизнь спас, я знал бы, что делать. А так... зачем он пошел? Почему я ему голову не снес? Кажется, он со мной разговаривал... постоянно.
   - И ты вернулся, снова стал человеком - быть может, этому способствовал твой приятель. Ваша связь...
   - Еще того хуже.
   - С чего же?
   - Да я ведь из-за него принял эту печать. Лачи нашел, чем цеплять. Как вспомню... - несколько слов обронил, а лицо вмиг осунулось.
   - Так.
   - Что, убить его теперь? Так я пытался однажды, не смог. Может, теперь сумею - не Огнем, а руками хотя бы. Или попрошу Хлау! Убить? Или благодарить, что помог вернуться?- вырвалось горьким смешком. - Молчишь? Вот и я не знаю... А если я снова?
   - Давай посмотришь на вещи просто, - сказал Ахатта. - Раньше, когда он был маленьким и одиноким, ты его поддержал. Назвал его другом, сделал своим "ведомым". Потом - в долине Сиван - поверил ему; это, похоже, было твоему приятелю важно. Потом ты сделал огромную глупость, но вряд ли ее повторишь. А он всего лишь отдал долги. Даже те, о которых не знал. Можешь открыть новый счет, если угодно. Или забудь. Никто не стоит над вами. Связь ваша останется навсегда, но души-то свободны, так не навязывай лишних узлов.
   Кайе задумался.
   "Для недавно пришедшего в сознание он удивительно здраво мыслит", - подумал Ахатта. Жизнь сложнее таких вот набросков углем, как дед предложил внуку - всего две-три линии. Но это легче понять.
  
  
   Глава 23
  
  
   ...Птица, раскинувшая крылья по небу - ты,
   Коза, бегущая по горным кручам - ты,
   И бабочка, севшая на цветок - тоже ты.
   Во всем мире нет никого, кроме тебя
   Почему же сердце не радуется?
   Голос пел, свободный и нежный, поднимался над каменной кручей, и ему эхом вторили десятки других голосов.
   Гибкие руки девушек с лицами, украшенными узорами из нефритовой крошки, обрывали белые лепестки, алые лепестки, лепестки голубые, и бросали вниз по теченью ручья. Дым поднимался в небо - горький дым от сгоравших маленьких птиц, чьи перья были драгоценнее самоцветов.
   Элати стояла, держа белое полотно, не смуглая, как обычно, а восковая, и только осанка ее была из металла.
   Лайа, сестра, глава Обсидиановой ветви, держалась сзади, под тентом, защищающим от солнца - утреннее, оно уже опаляло. Остальные отпрыски Ветви и Опоры, Серебра теснились чуть сзади. Печаль на многих лицах была непритворной - Атали, дух которой провожали к умершим, не успела нажить врагов, и погибшую столь молодой жалели даже родные Лачи.
   Сам он помалкивал и держался слегка в стороне, сохраняя на лице подобающее выражение.
  
   Спрашиваю сердце - где ее найти?
   Ту, что пела на рассвете, пела на закате?
   Может, золотая пчелка мне подскажет?
   Может, олененок, что отстал от матери?
   Только совы ухают в чащобе... - пела плакальщица, и родичи Атали разламывали пополам зеленые ветки, что держали в руках, бросали их в горный ручей. Когда все прошли мимо Элати, она положила в костер белое полотно - занялось, и пепел его смешался с пеплом сгоревших птиц.
   "На закат движется звезда утра..."
  
  
   Умершей Атали признали, когда стало ясно, что поиски ничего не дают, и все следы указали на то, что тело скинули в водопад. Воинов, погибших возле Каменной головы, проводили в путь с почестями - на этом настоял Лачи, хотя Элати рвалась заклеймить их позором посмертно.
   - Ты ослеплена горем, - резко сказала Лайа, и в кои-то веки сразу поддержала соправителя своего.
   - А ты рада избавиться от вполне взрослой наследницы! - бросила сестра ей в лицо. Лайа смолчала, но она не забывала ничего.
   И помнила, как Лачи помог ей сместить прежнюю Соправительницу, именем Кесса. Теперь Лачи сочувственно склонял голову при встрече, но не было нужды в чтении мыслей или соглядатаях, чтобы догадаться, о чем говорят Хрустальная и Медная ветви.
   Почти две луны прошло с черного дня, как доставили весть о нападении на отряд у Каменной головы. За это время Элати побывала в Уми, кого только не расспросила, и лучшие следопыты искали виновных, но лишь разводили руками: по всему не дикари выходили причастны, а кто-то из южан. Но торговцы Уми не знали ничего, а обвинить их не могла Элати, ибо значило это - войну. И тех, кто охранял торговые караваны, не могла обвинить, и оседлых ремесленников...
   "Мы не в ответе за разбойников на срединных, тем более на северных землях", - был ответ из Асталы, и таким же являлся, каким не раз были северные.
   Элати со своими людьми ловили тех, кто казался им подозрительными, и допрашивали, но жители Уми воззвали к Соправителям, прося защиты.
   - Отмеченная Горем, успокойся, - говорил Лачи. - Ты же не думаешь собрать войско и идти на Асталу? Или советуешь прекратить торговлю? Правы южане - напали-то на нашей земле.
   - На границе!
   - Пусть так. Но на границе нашей и торговой, ничьей.
  
   Вот так идет жизнь - дочь ее, избалованная, заносчивая, нежная, лежит на дне горной реки, тело ее разбито о камни, а между Югом и Севером по-прежнему не ослабеет поток драгоценного дерева, шкур, самоцветов, соли и меда, тканей, металла и гипса.
  
  
   Элати знала, где пролегают кочевые пути некоторых племен полулюдей. Не будучи властной отплатить Югу, она собрала воинов и уничтожила стоянку дикарей неподалеку от места гибели дочери. Они были из мирных, - пугливые, большеголовые, косматые. После налета Элати не осталось ни одного живого, и жалкие подобия шалашей из папоротника сожжены были дотла.
   Женщина глядела на темные трупы, скорченные, обезображенные, и тонкие губы ее все плотнее сжимались. Южанка бы испытала удовлетворение от мести, от смерти никчемных созданий, а сердце женщины-эсса оставалось холодным. Найти истинного виновника и отплатить ему без всякой пощады - только это имеет смысл. А дикарей убивать можно сотнями, это очистит лес, но не более.
  
   Птичьи песни ты забираешь с собой,
   Разноцветные перья и ароматы цветов
   Ты забираешь с собой
   Радугу снимешь с неба, и звенящую флейту
   С собой позовешь...
  
   - Я не прощаюсь, - сказала она дочери, хоть в дым превратилось уже белое полотно, и завершен был обряд. - Я не прощаюсь, пока твой убийца не взойдет на такой же костер.
  
  
   **
  
   Ночная птица заходилась в крике, обороняя гнездо; видно ее не было, только пронзительный крик с хлопанье крыльев указывали, где происходит борьба. Нападающего тоже не было видно - то ли ихи подкрался, то ли змея, а может, другая птица. Иных звуков не было возле пещеры в этот час.
   - Возвращайся, - сказал южанин, когда очередной закат растекся по земле и потемнел. - Я тебя отпущу. - Он сегодня был чем-то встревожен, или иное - как тетива натянутая, хоть внешне спокоен; таким не видела раньше.
   - С чего подобная милость? Не потому ли, что вернусь я с позором?
   - И это тоже.
   - Я не вернусь, - сказала Атали, сжимая лежащие на коленях ладони.
   - Дело твое.
   - Они убьют моего ребенка. И твоего, между прочим!
   - Мне-то он на что сдался? И зачем его убивать, раз ты не желаешь?
   - Потому что я не должна быть матерью полукровки. Потому что это недопустимо для дочери Обсидиана. Я готова платить за свою слабость, но не желаю смерти того, кого ношу под сердцем! Но что я смогу? А потом... лучше совсем не жить.
   - Да уж, эсса воистину крысы... Но зачем он - тебе? - ленивая молния из-под полуопущенных век.
   - Таким, как ты, не понять. Женщины дарят жизнь, а вы ее разрушаете.
   - Ну, в этой жизни есть и моя доля...
   - Тогда что же отмахиваешься, словно медоед от пчелы?!
   - Я предложил тебя отпустить. Кажется, это уже немалая милость.
   - Мне некуда возвращаться, - повторила Атали, глядя на проступающие узоры звезд. - Помоги мне добраться до Чема или же Уми, там я найду помощников и укроюсь надежно.
   - Сама ты еще дитя, - обронил южанин. - Сияешь, словно слиток золота на дороге, а надеешься затеряться? Ты неумеха, заносчива, привыкла пользоваться Силой, а она в тебе немалая. Тебя найдут через несколько дней.
   - Не найдут!
   - Ха. Ты знаешь, что верные люди поставляют мне вести даже сюда?
   - Я не знала, - растерялась Атали. Коса ее, тяжелая, змеей скользнула с плеча на спину. - Заметила, что бывал кто-то, но...
   - Твоя мать едва не перевернула Уми вверх дном. Она едва не замучила до смерти человек двадцать, разыскивая тех, кто на тебя напал, еще скольких-то просто убила. И ты всерьез намерена скрыться?
   - Тогда я уйду в Чема, это южный город...
   - И много ты знаешь южан?
   - Мне достаточно одного, чтобы вас возненавидеть! - вспыхнула девушка.
   - Прекрасно. Удачи тебе и ребенку.
   Он поднялся, подхватил кувшин, направился к выходу из пещеры - принести воды. Блики от костра заиграли на коже, когда проходил мимо костра, словно язычки пламени пробежали. И по душе Атали бежали такие же язычки, разгорался огонь, заставляя бороться.
   - Я хочу выжить и выживу - вместе с ребенком, - сказала она. - Но ты прав. Торговые города - это гибель, там меня найдут рано или поздно. Я хочу добраться до Юга. Если поможешь, врагом тебя я не стану считать.
   - Ты сумасшедшая, - он вернулся, позабыв про кувшин в руках.
   - Я хочу, чтобы жил мой малыш. Если меня найдут родичи, ему не дадут появиться на свет или уничтожат стразу после рождения. Ты ведь хотел, чтобы обо мне пошли сплетни, верно? Все это будет, и я стану изгоем, и Ветвь моя получит пощечину. Нарушится равновесие... Все это будет. Но пусть тебе действительно все равно, или ты хочешь смерти собственного потомка, я - не хочу.
   - Но почему? Другая была бы счастлива, что не придется воспитывать полукровку.
   - Потому что во мне - часть меня. И мне безразлично, девочка это или мальчик, наделенный Силой или полностью лишенный дара, только бы он был здоров.
   - Ты можешь любить нерожденного? Дитя насилия?
   - Да, могу. Может быть, потому что другой любви у меня не было и не будет. Но его я никому не отдам.
  
  
   Глава 24
  
  
   Къяра правдами и неправдами уговорил мастера-чеканщика, к которому теперь был приставлен, отпустить его в это утро. Не сказал матери, куда собрался, и Охана-Линь отправилась к соседке, занять имбиря для лепешек. Пока ее не было, привел себя в порядок со всем тщанием, доступным мальчишке, да из бедного дома вдобавок. Заплел косу как мог аккуратно, завязал пестрой тесьмой внизу и у затылка, надел полотняные штаны и жилетку - бледно-желтые, праздничные, почти новые. Обуви все равно не было. По комнате побродил, словно искал чего; когда понял, что не ищет, а просто робеет, мысленно себя обругал и выбежал из дому, едва успев укрыться от взгляда матери - она как раз возвращалась.
  
   Шел, и всю дорогу шаг ускорял - и не терпелось, и со страхом боролся, запрещал себе останавливаться. Не так-то просто оказалось, хоть твердил себе, как птица-кауи, пару слов заучившая - это родная кровь, да Ишенна не раз там бывал... Не помогало: старшего друга туда за опыт сами призвали, а Къяра идет никчемным просителем. А то, что не просить идет, а напротив, полезным быть хочет, еще поди докажи. Самое обидное, если попросту посмеются. Лучше бы уж вправду шею свернули...
   Рыжая крыса перебежала дорогу. Мальчик отпрянул, поискал, чем бы в нее запустить - вот наглая тварь, тут-то откуда взялась? Не иначе ему на беду... дурная примета.
   А дома Рода Тайау недалеко уже...
  
  
   Ругая себя за трусость, не назвался, как хотел, сказал - по поручению от Ишенны, к внуку Ахатты. На него внимания толком не обратили, пропустив; словно птица с письмом пролетела. Наказали одному из слуг проводить.
   Впервые был в богатом доме, и разглядывал с любопытством и стены из белого камня, и мозаичные полы - орнаменты из черного и светлого дерева, и тканые занавеси: тончайшая, красная и синяя шерсть. Треножник, на котором стояла треугольная лампа, полная ароматных углей; керамические вазы с цветами и горшки с домашними растениями - белые, красные, черные, расписаны были прихотливым рисунком: звери, птицы, рыбы, волны и листья, а то и просто спирали и треугольники сочетались друг с другом, словно в настоящем лесу.
   Узор из черного и бежевого обсидиана украшал стены, в доме было просторно, почти как на городской площади; а если закричать, верно, эхо откликнется, словно в горах, -покатится, от стен отразившись. И множество дверей, не упомнишь, в какую зашел, ежели доведется в одиночку бродить.
   В одиночку не довелось.
  
  
   Только увидев Дитя Огня, понял, что ничего не сумеет сказать. Не ему. Жаль, и вправду нет какого-нибудь письма - отдал бы и ушел. "Я не пустое место", - сказал себе Къяра, борясь с подступающим чувством никчемности. "Я..." Да, ящериц усыплять умеешь, откликнулся в голове кто-то противный. И сейчас готов сбежать, хотя сам в дом этот рвался. Ну вот, пришел - нравится? Чувствуешь себя на своем месте?
   Словно воздуха набрал в грудь перед прыжком в воду с обрыва.
   - Я хотел увидеть тебя, потому что... Меня зовут...
   - Кто ты, я понял. Говорили уже о тебе. Иди сюда, расскажешь.
   Мальчик растерянно шагнул вперед, потом назад, услышав:
   - Никакой вести, поручения нет, как понимаю? Ну ты придумал тоже... стоило ли сочинять!
   Одним махом развеял страхи, вовсе их не заметив. Гостя рассматривал с любопытством, и опустившийся на мохнатую шкуру Къяра испытал радость от того, что похож на отца - так говорила мать, и подтверждение этому видел он сейчас в глазах Кайе.
   - Ты похож, - проговорил он, словно прочитав мысли подростка. - Так необычно - видеть брата таким, каким он мог быть в детстве. Я-то никогда не знал его ребенком.
   Къяру задело, как его самого назвали, но он промолчал. Встретили дружески - и то хорошо.
   - Ты жил в Астале?
   - Нет... лишь до шести весен. Потом дядя со стороны матери забрал меня в селение на склоне Асоты.
   - Ты там встретил Ишенну? Когда он объезжал горные поселения?
   - Да, али.
   Кайе качнул головой:
   - Так-то меня не зови. Рассказывай дальше.
   - Мне больше нечего рассказать. Когда проснулась гора, я не хотел возвращаться, но Ишенна... - мальчик замолк, раздумывая, не сочтут ли его отъезд за трусость.
   Похоже, Кайе это понял, и не стал выяснять до конца.
   - Ишенна хорошо знал моего брата. Поэтому он приглядывал за тобой?
   - Да... это так.
   - Ты мне нравишься. Я расскажу деду о тебе - если он не знает. А если знает - позабочусь, чтобы тебя приняли в дом.
   - Я не за этим пришел, - вспыхнул Къяра. - Я благодарен тебе, но хотел бы иного.
   - Да? А чего? - удивился Кайе.
   - Вы скоро покинете Асталу. Позволь мне пойти с вами.
   - Ты ребенок, - чуть свысока ответил Кайе.
   - Тебе было четырнадцать, когда ты устроил пожар на реке Иска! А мне уже тринадцать!
   - Ты всерьез нас равняешь?
   - Нет! - мальчишка залился багровым румянцем. - Но я... может быть, и ничтожество, но во мне ваша кровь! Отец, узнав, что я слабее, чем он хотел бы, даже не отказался от меня - просто забыл. Ты предлагаешь поселиться у твоего деда... в качестве кого? Ему - будет приятно? А пойдя с вами, я, скорее всего, умру, но человеком, ты понимаешь? Не шелухой от ореха, про которую забывают, счистив... Я не буду помехой, меня не надо спасать, если что - просто позволь мне пойти!
   - И не боишься смерти?
   - Нет, - мотнул головой, хвост-коса взлетела и упала.
   - Ну... - Кайе рванул мальчишку к себе за пояс, движение, - и Къяра лежит на полу, горло сжато ладонью оборотня, а синие глаза, дикие и злые, рядом с его глазами, словно иглы из зрачков старшего вылетели и сцепили намертво того и другого.
   Мальчик выдержал этот взгляд - умереть лучше, чем быть отвергнутым из-за никчемности. В следующий миг его подняли и поставили на ноги.
   - В тебе и впрямь наша кровь, - задумчиво проговорил Кайе. - Кажется, Къятта просто свалял дурака... Но послушай, - положил руки ему на плечи. - Дед правда будет рад - у него ведь сейчас только Киаль...
   - Я хочу с тобой... и с Ишенной, - упрямо шепнул мальчишка.
   - Ты меня не знаешь.
   - Знаю. Думаешь, я совсем... чужой вам? Даже если одна капля... крови...
   Тишина повисла. Наконец Кайе неохотно сказал:
   - Все-таки не могу. Признав тебя за члена своего Рода, сразу взять на верную смерть?
   - Если позволишь, Ишенна сможет учить меня навыкам охотника. Есть еще время, и в пути - ведь дорога сначала не будет трудной.
   - Ты не в меня, - краешек губ оборотня дрогнул в улыбке. - И не в брата. Он бы не убеждал, а заставил, а я - просто пошел бы - вместе со всеми или же следом.
   - Ты заметишь, - пробормотал мальчик, и ответом ему был смех.
   - Скажи Ишенне - я согласен. Пусть не препятствует сборам. Что до твоей Силы...
   - Она очень мала, - понурился мальчик.
   - Даже из камня порой можно выжать воду, хоть каплю. Но ты не айо. Будь так, я, может, взялся бы сам, но... - веселье враз покинуло оборотня, и он махнул рукой - уходи. Къяра поспешил исчезнуть, пока тот не передумал.
  
  
  
   - Ты уверен, что он так сказал? - испытующий взгляд. Нет, ну уставился, словно просверлить насквозь хочет!
   - Врать я буду, что ли! - возмутился мальчишка.
   - Не думаю... Но я надеялся оставить тебя в безопасном месте.
   - Где может быть безопасней, чем рядом с ним?
   - Где угодно, кроме разве что жерла вулкана! - Ишенна разглядывал нож, который мальчишка притащил из дома Тайау: подарок, видите ли, в дорогу! Хороший нож, блики по лезвию так и бегут, а кромка - тоньше волоса...
   - Но ты идешь, хотя ему самому никто, даже не друг.
   - Есть вещи, которые приходится делать.
   - Значит, ты...
   - Не торопись с выводами. То, что я должен, вовсе не означает, что я этого совсем не хочу. Да, ты не терял времени зря, - молодой страж границ опустил клинок в ножны, протянул Къяре и поднялся. - Ну, идем, обрадуем твою мать. Она столь неразумна, что и впрямь может решить - удача наконец-то вам улыбнулась.
  
  
  
   Глава Рода Тайау был наконец доволен, правда, довольство это больше напоминало радость от временно стихшей боли. Не тревожит пока - и то ладно. Милая девочка из ремесленных кварталов отлично справилась - внук готов отправиться в путь хоть сейчас, благо, найдены спутники. И с легкой душой уйдет, как и хотелось. Но с чего все время привкус на губах - не то горькой соли, не то болотной тины?
   Я расскажу ему все, думал Ахатта, без сна глядя в ночное небо. Шерстяная накидка, обмотанная вокруг тела, не согревала, несмотря на теплую ночь. Бесконечно полз по черной небесной равнине серебряный круг, свет его холодом проникал в складки одежды.
   "А ты уверен, что, узнав что к чему, он не разбудит приказ Печати?" - подсказал кто-то мелкий и трусоватый.
   "Нет, я не уверен. Но готов рискнуть еще раз - первый раз повезло, попробую снова послушать, что говорит сердце".
   Скрывать настолько важное - неразумным зверем его считать. Право, тогда лучше и впрямь убить, и покончить наконец со всем этим. Къятты нет, лишь он один управлял Отмеченным пламенем, как дышал. Теперь либо Кайе человек - и отвечает за себя сам, либо Астала станет новым вулканом.
  
  
   Таличе низала бусы, устроившись на пушистой шкуре, которую особо любила. Сосредоточенно, не глядя на Кайе - синюю, следом белую... То ниткой не попадала в дырочку, то ставила подряд две бусины одного цвета, хмурилась, прикусывала губу и заново начинала. Так, не поднимая глаз, и заговорила:
   - Завтра идти вам. Ахатта-нао сказал, что я могу дожидаться тебя в вашем доме, и если ты не против, реши, как будет лучше...
   Он не просто удивился - ошарашен был словами Таличе.
   - Что значит "дождаться"?! Нигде я тебя не оставлю! Ты меня убедила идти, но сама пойдешь тоже.
   Ей бы испугаться, дурочке - а засияла, ни слова не говоря; протянула руки - рассыпались бусы; приникла, лицо на груди спрятала.
   - Ахатта зовет, - разбил объятие голос Хлау. Всегда появляется, словно камень на голову падает...
  
  
   Глава Рода неподвижен. Чуть растягивая звуки, произносит слова - не для внушительности, как может показаться, а чтобы дрожание голоса скрыть. Нелегкой выдалась ночь, но сумел сделать то, что хотел. Теперь дело за малым: использовать сделанное. Ну и поговорить, всего-то.
   - Сядь и выслушай. Мои слова могут вызвать в тебе ярость и наверняка вызовут боль. Но знать тебе надо. Прежде чем я расскажу, дай слово, что отправишься с выбранными людьми в Тевееррику завтра с утра, как и собирался.
   - Конечно, - ответил Кайе, недоумевая.
   - Обещай.
   - Что бы ты ни сказал, я не нарушу договора - достаточно? - спросил молодой человек, начиная сердиться. - С чего бы мне отказываться от слов? А загадок терпеть не могу.
   - Придется потерпеть еще самую малость. Помнишь пластину, которая сменила цвет в твоих руках?
   - И?
   - Лачи из Хрустальной ветви вынудил тебя принять печать хальни и приказал вернуться в Асталу, уничтожить то, что сумеешь...
   - Ну? - подобрался внук, ощетинился весь: к чему напоминать то, что сам уговаривал позабыть?
   - Вот она, - Ахатта протянул внуку обсидиановый четырехугольник; Кайе бездумно взял - и разжал пальцы, роняя ненужное. - Камни отвечают не только детям Севера. Ты думал, пребывание в шкуре зверя уничтожило печать на тебе?
   - Но я... - начал было говорить, и замер, с деда не сводил взгляда, черного, как погребальные пещеры. Потом вскинулся:
   - Нет! Я ничего не сделал до сих пор, значит, я свободен!
   Перевел взгляд на пластинку обсидиановую, что валялась на полу, поднял, с силой зашвырнул ее в стену - только осколки пластины упали.
   - Печать на тебе. Она не развеялась от времени, напротив - твое пребывание зверем закрепило ее надежно. Что мешает ей поглотить твой разум, не знаю пока. Что угодно может сорвать защиту. Поэтому я и настаивал на твоем уходе, Кайе.
   - Значит, ты врал мне?! Когда я думал, что наконец вернулся домой, ты...
   Успел Ахатта, и, ставя "щит", руку невольно вскинул; и опустил, обожженную, сломанную, словно горящее дерево на него обрушилось. Самую сильную защиту в своей жизни создал, и почти удержал.
   - Пожалуй, это уж слишком, - спокойно проговорил старик. - Вряд ли я заслуживаю смерти за попытку спасти и тебя, и город.
   Струйка пламени текла по накидке его, по самой кромке, у пола. Исчезла, когда шевельнулся Кайе.
   - Прости, - проговорил тот; беззвучно, только губы двинулись еле-еле. Бросил взгляд на осколки, на руку дела, неестественно повисшую, багровую, бурую от ожога, вздохнул коротко, будто надеясь вдохом вытолкнуть из груди осколок вроде тех, что под ногами валяются, и вышел. Не вылетел, как делал, если рассержен был, не в окно метнулся - нет, как обычно вроде, только если бы камни тяжеленные к нему привязали, а он бы виду подать не хотел, - так.
  
   - О да, дедушка, если ты хотел избавиться от Кайе, то подобные откровения - лучшее, что ты мог придумать, - послышался звонкий, разгневанный голос. Ахатта оглянулся, стараясь сдержать судорогу боли, сводившую лицо. В дверях стояла Киаль - сдвинуты брови, полыхает темный румянец. Не птичка колибри, драгоценными перьями сверкающая - орлица черная. Впервые старик видел свою внучку настолько рассерженной.
   - Я не подслушивала - проходила мимо. Но мой брат имеет привычку так громко выражать свои чувства, что я не могла притвориться глухой!
   - Ты поняла неверно, - сказал глава Рода, и попытался встать, но силы изменили. Пошатнувшись, искалеченной рукой он ухватился за спинку кресла, и не удержался, упал. Киаль, перепуганная, кинулась на помощь; прежде чем она успела закричать, взгляд деда остановил ее - затуманенный, он еще был властным.
   - Не создавай шуму. Я пока не оставляю этот свет. Кайе должен уйти, запомни.
  
  
   **
  
  
   - Ты принял решение, али? Оборотень не вернется в Асталу?
   - Надеюсь...
   - Отправишь с ним...
   - Нет.
   Золотые искры поблескивают в темных глазах цвета ореха. Свивает и распрямляет кольца змея, ловушкой оказалась ее неподвижность. Малики смотрит, как завороженный, не может оторваться от пляски искр. Но ему терять нечего, его змея уже укусила, и яд разлился в крови...
  
   ...Не знаю, какой путь они выберут по ту сторону гор, но ущелья Суэмана - Спящей Совы им не миновать. За ним подъем к перевалу, которым ходили прежние отчаянные головы. В тех местах достаточно дикарей, но они пугливы - видели нас, южан, и знают, что "хору", как говорят, лучше не трогать. И все-таки могут напасть. Я отправлю двоих, умеющих не оставлять следов. Они пройдут по дуге, так, чтобы не встретить поселян, и будут поджидать отряд в месте, какое я укажу. А там... Они мне верны и не дадут себя опознать, еже ли что. Но все-таки лучше, если задуманное получится и подумают на дикарей.
  
  
   - Почему ты не отправишь с ним кого-нибудь своего, с тайным наказом? Так легче будет убить.
   - Не думаю. Во-первых, это... животное, - улыбка скользнула по тонким губам, - прекрасно чувствует ложь, и, если не раскусит сразу, поймет в пути. Во-вторых, я не уверен, что не моему посланнику не помешают. А третье... он несносен, но привлекать умеет, отказать в этом трудно. Идти рядом с ним, чтобы нанести удар в спину - это северянина придется искать. А Кайе еще и свяжет своих чем-нибудь, не сам догадается, так дед подскажет. Ну и последнее, главное - не хочу оставлять тропки, ведущей ко мне.
   - Ты все же решил сделать это, али, - сказал Малики. - Хотя помню, насколько тепло ты о нем говорил.
   - Да, - откликнулся Ийа, на сей раз безо всякой улыбки. - Так и не удалось воспылать к нему неприязнью, да и не за что, вроде. Я бы оставил его в живых - раз нет старшего, и некому расплачиваться за прошлое. При всей его ненависти, можно было рискнуть - а поскольку он все равно покидает город... Но мы задумали многое - Кайе может испортить все.
  
   **
  
   Когда уходили, когда уже предместья Асталы покинули, со слоистого камня на склоне холма, скрытая папоротниками, вслед им смотрела волчица. Ветерок шевелил белую шерсть, скорбны были золотисто-карие глаза.
   Хотела Шиталь побежать следом, остановить, рассказать все про замыслы одного из Рода Арайа, хотя бы самой пришлось заплатить жизнью - не решилась. Так и смотрела вслед уходящим.
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 8.42*4  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арсенов "Сен.Следующий шаг" Е.Руденко "Незримого начала тень" В.Горъ "Проклятие короля" Е.Ковалевская "Клирик" В.Пекальчук "Долина смертных теней" С.Бадей "Верить предсказанному?" Я.Тройнич "Леди-жрица" И.Дравин "Чужак.Мэтр" А.Афанасьев "Подлецы и герои" К.Измайлова, А.Орлова "Пятый постулат" П.Миротворцев "Искусство Мертвых" В.Рощин "Команда ликвидаторов" Д.Север "Бордо,Рокфор и Шаризо" Ю.Погуляй "Братство Чародеев" Н.Щерба "Часодеи.Часовое сердце" О.Батлер "Моя маленькая Британия" А.Спесивцев "Атаман из будущего.Огнем и мечом" А.Михалев "Московская магия.Первая волна" В.Поляков "Мистик" К.Запорожан "Темный Город" Н.Бульба "И осталась только надежда" Р.Витич "Код Альфа" Н.Кузьмина "Попала!" Ш.Врочек "Рим.Кн.1.Последний легат" Д.Манасыпов "Район.Возвращение" С.Малицкий "Пагуба" А.Колентьев "Радиоактивный ветер" А.Нейтак "Контрмеры" Ю.Фирсанова "Час Д" Ю.Иванович "Нирвана" В.Кононюк "Шанс?Параллельный переход"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"