Я слышу тишину
Журнал "Самиздат":
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь]
|
|
|
|
Аннотация:
По размеру это повесть, по жанру - триллер, по сути - любовный роман про маньяков. Я немного расскажу о ней. Эта история родилась из "Варварского аллегро" Белы Бартока. Этот прекрасный композитор совершенно не виноват в том, что под его музыку мне представились два серийных убийцы, слаженно работающих в четыре руки. За четыре дня я написала сто тридцать страниц, а потом долго приставала к знакомому психотерапевту - не намудрила ли с психологией маньяков? Мне было интересно: что случится, если два серийных убийцы увидят идеальную жертву друг в друге? А если запереть их вместе, как пауков в одной банке?.. Вот об этом я и написала. "Я слышу тишину" - история-обманка. Она начинается как классический любовный роман: там есть скромная, немного странная героиня, прекрасный, таинственный герой, дворцы и вертолеты. Но очень скоро все изменится, и герои снимут маски, оказавшись довольно жуткими персонажами. Так что если вам, вслед за героями "Я слышу тишину", вдруг покажется, что вы нашли свой идеал... бегите без оглядки!
|
Я слышу тишину
Лично я считаю, что Бог есть. Да и как можно думать иначе? Ведь он подарил мне встречу с Джонатаном.
С самой первой секунды я знала, что это он. Тот самый. Единственный. Двадцать шесть лет мое сердце качало кровь, чтобы замереть в тот момент, когда наши глаза впервые встретились. Двадцать шесть лет ноги делали шаг за шагом, приближая меня к главному мужчине моей жизни.
Когда я думаю, что нашей встречи могло бы и не произойти, меня охватывает ужас. Ведь каков был шанс на нее? Один из миллиона? Один из миллиарда? Но мы все-таки нашли друг друга. Вот почему я думаю, что Бог есть. Ведь даже такие как мы заслуживают немного счастья.
1
На первом московском концерте гениального Джонатана Хейеса я оказалась случайно. Впрочем, можно ли назвать случайностью то, что предопределено свыше?
Если честно, я мало что смыслю в классической музыке, но моя подруга Кристина хотела выгулять новое платье, а ее приятель Виктор располагал лишним билетом, так я не смогла отказать. К тому же, Виктор сказал, что знаком с артистом и может нас ему представить. На этом месте Кристина посмотрела на меня так умоляюще, что мое сердце дрогнуло. Ей вообще позволено чуть больше, чем другим. С момента смерти моей сестры она все время была рядом и, можно сказать, заменила мне ее. Надеюсь, дорогая сестра, если ты меня слышишь, мое признание не слишком тебя шокирует. Ты ведь всегда переживала, что из-за своего характера я навеки останусь одна.
Так вот, Кристину мой характер не смущает. Она легко принимает во мне то, что отталкивает других. Тот же Виктор, я знаю, считает меня чокнутой. Видели бы вы, какую унылую рожу он скорчил, когда понял, что я и правда согласилась с ними пойти.
В ожидании концерта мы сидели в моей квартире на Маяковке и пили красное вино. От дома до концертного зала - рукой подать. Времени на подготовку было достаточно.
Воспользовавшись возможностью, я извинилась и отправилась привести себя в порядок, а также выбирать подходящее случаю платье. Сквозь приоткрытую дверь до меня доносились приглушенные голоса: Виктор и Кристина обсуждали меня, казалось, совершенно не беспокоясь о том, что я могу их слышать.
- Поверить не могу, что ты считаешь ее подругой, Крис! - сказал Виктор. - Она же просто ненормальная! Подумать только: заставила меня надеть бахилы, да еще проверила, чисто ли я вымыл руки! Что тут у нее, операционная?
Кристина рассмеялась.
- Относись к этому проще, Вик! Ева просто любит порядок. И не ставь, пожалуйста, бокал на стол - тебе же дали для него подставку!
Я неодобрительно покачала головой. Меня раздражает, когда люди сокращают имена. Знаю, знаю, им кажется, что этим они показывают свое расположение, но не стоит путать приязнь с фамильярностью. Как хорошо, что мое имя сократить нельзя! Это значит, я всегда могу контролировать дистанцию, на которую подпущу остальных. И поверьте, она будет немалой.
Пока Кристина с Виктором пили мое вино, и, полагаю, пачкали мой прекрасный стеклянный столик винными разводами, я приняла душ, а потом, надев резиновые перчатки и насыпав в ванную дезинфицирующего средства, тщательно ее вымыла. Просто поразительно, сколько мерзости мы носим на своих волосах и коже!
В моей жизни не было случая, чтобы я оставила бы за собой беспорядок. Кристина права: я не терплю хаос. Порядок ведь как карточный домик: вытащи всего одну карту из основания, и все тотчас же рассыплется.
К тому же, привычный порядок вещей успокаивает меня и настраивает на благожелательный лад. Главное -- никогда не отступать от раз установленных правил. Так что для начала я бросила использованные полотенца в дезинфектор. Просто чудесно, что однажды мне пришла в голову идея им обзавестись - теперь можно быть уверенной в чистоте своего белья!
После этого я привела в порядок волосы: провела по ним щеткой ровно сто раз и, вбив в корни восемь капель средства для объема, сушила их феном две с половиной минуты.
Затем наступила очередь ухода за лицом. Расставив баночки перед собой, я мысленно произнесла их названия - точно командир, что проводит среди солдат перекличку -- и лишь затем приступила к нанесению косметики. Сначала - средство для умывания без цвета и запаха. Тщательно намылить, смыть, повторить три раза. Затем -- мягкий пилинг. Нанести круговыми движениями (сто по часовой стрелке, сто -- против), оставить на сто секунд, смыть. Кожа должна скрипеть от чистоты! После этого - маска для лица, сначала -- увлажняющая (три минуты), затем -- успокаивающая (три минуты). Это необходимо, чтобы кожу не стягивало. Потом все просто. Лифтинг-ампула, сыворотка, крем для глаз и отдельно -- для лица, с легким тонирующим эффектом -- чтобы не было жирного блеска. Расчесать брови, завить ресницы, втереть каплю бальзама для губ. Декоративной косметикой я не пользуюсь -- ненавижу ощущать на лице слой грязи. К тому же, яркий макияж выглядит вызывающе, что приличной девушке совершенно ни к чему. Так что я пользуюсь методом Скарлетт О'Хара (та еще развратница, конечно, но перенять кое-что дельное от нее можно) - пощипать скулы, покусать губы. Моей тонкой коже этого вполне достаточно, чтобы обрести легкий цвет.
Еще раз придирчиво оглядев себя в зеркало и оставшись довольной результатом, я переставила все свои тюбики и флакончики в специальный шкафчик для косметики - теперь они стояли строго по росту и размеру.
К тому моменту, как я выбрала платье и украшения, мои гости уже допили бутылку вина и начали шарить в холодильнике. Точнее, Виктор начал. Кристина знает: я не переношу, когда трогают мои вещи без разрешения. Должно быть, алкоголь здорово ударил ей в голову, раз она допустила подобное. Впрочем, поиски вряд ли привели Виктора к удовлетворительному результату.
- Ну и ну, Крис, - донеслось до меня. - Твоя подружка хоть что-нибудь вообще ест? Может, она все-таки робот?
Я мысленно порадовалась тому, что еще утром разгрузила холодильник от всего лишнего. Вряд ли то, что я хранила в нем последние пару дней, возбудило бы у Виктора аппетит...
Платье у меня цвета чайной розы, узкое, до колена, туфли - классические лодочки с закрытым носком: торчащие из прорезей пальцы выглядят неряшливо и вызывающе. Мне нравится, как одевалась Грейс Келли: платья пастельных цветов, закрытые туфли, нитка жемчуга, безупречная укладка. Кристина говорит, я чем-то на нее похожа. Только волосы у меня темнее: травить их красителями - обман, на который я не пойду. Ведь достаточно чуть-чуть не уследить - и он тут же раскрывается. А я не люблю, когда меня ловят на лжи.
Последний штрих -- перчатки. Никогда не выхожу без них из дома. Перчаток у меня множество -- самых разных цветов и фактур, на все времена года и случаи жизни. Выбирая подходящие, краем уха я продолжала следить за разговором - уже с меньшим раздражением. Как я уже говорила, привычные действия меня успокаивают.
- Ну и какой он, этот Джонатан? - спрашивала Кристина. Голос ее звучал немного громче, чем обычно, а согласные звуки слегка потеряли четкость. Наверное, нужно было купить какой-нибудь закуски, но, право, у меня на это сегодня совершено не было времени. - Вы ведь близко знакомы?
- Не слишком, - ответил Виктор. - Он никого не подпускает близко. Я слышал, что... - Виктор понизил голос, и мне пришлось затаить дыхание, чтобы услышать остальное. Впрочем, до моего слуха дошло далеко не все: мне удалось разобрать лишь что-то похожее на "буквально довел до безумия своей холодностью". Мгновенная вспышка раздражения меня удивила - какое мне дело до викторовых сплетен? Какое мне дело до того, о ком он говорит?
- Да что ты?! - ахнула Кристина. - Ох, это же просто чудовищно!
Ее "чудовищно" прозвучало так, будто она имела в виду "восхитительно". В этом она вся: чем ужаснее, гаже и отвратительней история, тем сильнее кристинино любопытство. Порой я удивляюсь, что нас с ней вообще связывает.
- Это вряд ли - просто секс его не интересует, вот и все, - сказал Виктор. Его бокал стукнулся о столик - должно быть, он совершенно забыл о подставках для стаканов. - Мне кажется, Джонатан вообще не любит людей. Он летает только на частном самолете, чтобы не сталкиваться с другими пассажирами, и никогда не ест в ресторанах - считает, что это негигиенично... Везде возит за собой повара... Знаешь, Крис, мне сейчас только пришло в голову... Должно быть, его дом выглядит в точности как...
На этом Виктор повернулся и, увидев меня, так и застыл с открытым ртом. Как я и ожидала, бокал стоял просто на столе, пятная безупречно-чистое стекло разводами. Наклонившись, я молча взяла его за тонкую ножку и переставила на подставку.
- Ух ты, - сказал Виктор, не отрывая от меня взгляда.
- Я готова, - сообщила я, обращаясь к Кристине. Меня раздражали откровенные разглядывания ее приятеля, и я с трудом сдерживала рвущуюся с языка резкость. - Мы не опоздаем?
Кристина поднялась на ноги. Не очень твердо.
- Мне нужно пописать, - к моему неудовольствию, она сообщила это на всю комнату. - И поправить макияж. Не шалите тут! - и, погрозив нам пальцем, направилась вон из комнаты.
Отвернувшись от Виктора, я уставилась на свои перчатки.
- А знаешь что? - вдруг сказал он. - Думаю, Джонатан будет от тебя в восторге.
2
Мы едва не опоздали к началу.
Джонатан ведь не рок-звезда, а серьезный музыкант. Королевская точность для таких, как он, обязательное условие. Так что ровно в девять свет погас, дирижер сверкнул своей палочкой в свете софитов, и зал замер. Из-за кулис вышла маленькая фигурка, одетая в смокинг, и легким прогулочным шагом направилась к огромному черному роялю, что стоял посреди сцены. При виде нее мое сердце тревожно замерло. Наверное, это до ужаса страшно - выйти в центр такого огромного пространства, окруженного тьмой зрительного зала, где вас видят все, а вы, ослепленный светом софитов, - никого. Но стоит вам склонить голову в поклоне, и тьма оживает, взрываясь хлопками тысяч ладоней. Аплодисменты звучат так, словно стая огромных птиц вот-вот спикирует вниз, привлеченная беззащитной мишенью. Аплодисменты звучат как выстрелы. Мне грезилось, что всего один неверный шаг, одна фальшивая нота - и черный костюм Джонатана взорвется фонтанчиками алых брызг от попавших в тело музыканта пуль.
И я закрыла глаза.
Мне было так ужасно, нестерпимо страшно, что я даже не знаю, как прошел концерт. Я не слышала ни единой ноты, а перед глазами, когда я их все-таки открыла, танцевали огненные пятна.
Кристина потом говорила, что я будто бы впала в ступор и не отвечала на внешние раздражители - просто смотрела вниз, словно завороженная. Возможно, подруга бы даже вывела меня вон, но Виктор неожиданно воспротивился. Сказал, что не в первый раз наблюдает такую реакцию, и чтобы Кристина перестала наконец хлопать надо мной крыльями и оставила в покое.
Я не слышала ни звука, но запомнила каждую деталь. Как Джонатан улыбается залу, словно в нем нет и тени страха. Как идет к роялю. Как касается клавиш кончиками пальцев... А потом он вдруг поднял глаза и с улыбкой посмотрел ровно туда, где сидела я.
Моя покойная сестра говорила, что у каждой девушки существует свой эталон мужчины, недостижимый идеал, к которому все остальные, при всех своих достоинствах, не могут и приблизиться. У нее такой идеал был. Стоило мне спросить, и она с готовностью закрывала глаза и начинала: "Ему слегка за тридцать. Высокий, худощавый, волосы темные и чуть длиннее, чем положено. Возможно, он музыкант или художник - у него очень артистическая внешность. Глаза у него такие темные, что в них страшно взглянуть - утонешь, как в омуте. Ресницы длинные, как у девчонки, а губы пухлые и изогнуты так, будто он вот-вот рассмеется. А его улыбка, Ева! От этой улыбки все просто замирает внутри!". Она могла продолжать часами - воспевать его голос и походку, чувство юмора и умение одеваться, щедрость и легкий нрав... Портрет, который она рисовала, был таким ярким, что даже мне с моим отсутствием фантазии было легко представить мужчину мечты моей сестры.
Не знаю, встретила ли Мира в итоге свой идеал - мне мало что известно о финальных днях ее жизни. Говорят, в тот последний вечер в Праге, где она умерла, ее видели с каким-то незнакомцем. Но вечер был предновогодний, так что никто, разумеется, не отметил его особых примет. Накануне смерти она позвонила мне по телефону. Помню, как Мира сказала: "Я знаю, что-то грядет, Ева. Что-то особенное, какой-то перелом в моей жизни. Надеюсь, он будет счастливым".
Когда Миру нашли, ее тело уже начало коченеть. Хозяин кафе решил, что она просто выпила лишнего и прилегла на стол подремать. Он и не удивился - праздник же! При вскрытии выяснилось, что у нее отказало сердце.
Документов при ней не оказалось, и Мира пролежала неопознанной в пражском морге два дня, пока друзья, к которым она уехала отмечать Новый год, впервые за долгие годы оставив меня одну, не спохватились и не начали ее искать. Мирины документы принес в полицию человек, живший в двух кварталах от кафе. Сказал, ему бросили их в почтовый ящик.
Ее смерть стала для меня сильнейшим ударом. Только сестре я доверяла свои тайны, лишь она одна знала обо мне всю правду. Мира была моим лучшим другом, самым дорогим и близким человеком. Наши родители умерли давным-давно, и она не просто меня вырастила, а помогла принять себя такой, какая я есть. А это, поверьте, непросто.
После ее гибели у меня осталась большая квартира в центре Москвы и непреходящая уверенность в том, что Миру убили. Должно быть, это из-за моего расстройства, заставляющего постоянно подмечать и анализировать детали, но я всегда чувствую, когда дело нечисто. К тому же, до того трагического случая в кафе сердце моей сестры всегда было в полном порядке.
Но я хотела рассказать не о смерти, а о любви. В отличие от Миры, у меня никогда не было воображаемого идеала. Там, где у других живут фантазии, у меня всегда пусто. И когда я прислушиваюсь, слышу лишь тишину. Но сейчас, глядя на эту сцену, я видела ожившую мечту. Мечту своей дорогой мертвой сестры.
Финальная овация точно пробудила меня ото сна, и звуки обрушились на меня, едва не сбив с ног, словно ударная волна. Мое сердце билось, как сумасшедшее. Кажется, у меня даже вспотели ладони.
Кристина о чем-то спрашивала меня - я видела, как двигаются ее губы. Должно быть, интересовалась, понравился ли мне концерт. Я бросила быстрый взгляд на Виктора, и тот ответил мне неприятной понимающей улыбкой.
"Попалась, голубушка?" - вот что говорил его взгляд.
Попалась.
Это была точная формулировка. У меня появилось ощущение, будто я попала в чужой сон и не знаю, как оттуда выбраться. Мои ноги приросли к полу, а язык прилип к небу. Мне хотелось бежать прочь, но толпа несла меня к кулисам сцены - туда, где скрылся Джонатан.
Только, в отличие от тех, кто стремился за ним, я уже не хотела встречи. Точнее - слишком страшилась ее.
То, что случилось дальше, вспоминается мне урывками. Сначала я вижу толпу. Люди окружают Джонатана, пытаясь подойти как можно ближе, мечтая прикоснуться, перекинуться парой слов... Потом я слышу голоса. Точнее, голос - глубокий и яркий, именно такой, какой и должен был у человека, стоящего в центре собственноручно созданного мира.
А потом кто-то называет его по имени, и толпа расступается, словно море, разделенное священным заклятием. Джонатан оборачивается и смотрит прямо на меня, будто это я его позвала. А может, так оно и было?
Мы смотрим друг на друга всего секунду, но этого достаточно. Я понимаю, что это он, - сразу же, без колебаний и рассуждений. Вы верите, что любовь с первого взгляда существует? Что ж, я тоже всегда считала рассказы о ней чушью. До той самой минуты.
Джонатан все еще не отрывал от меня взгляда, когда Виктор представил ему нас обеих - меня и мою подругу. Кристина тут же начала лепетать что-то насчет того, что для нее это честь, и протянула ему руку для пожатия.
В этот момент все будто замерло. Люди смолкли, как по команде, и уставились на Кристину со смесью ужаса и любопытства, точно она нарушила какой-то тайный код.
Джонатан улыбнулся - ровно так ослепительно, как мечтала моя сестра - и, мне показалось, немного виновато.
- Простите, моя дорогая, - мягко сказал он Кристине, глядя на ее повисшую в воздухе ладонь. - Но я не пожимаю рук.
Она тотчас же осыпалась на пол горкой разбитых сердечек, но мне было не до нее - в этой комнате, в этом городе, во всем этом мире для меня теперь существовал лишь один человек.
Он между тем бросил быстрый взгляд мои перчатки, а потом снова посмотрел в глаза и улыбнулся. Я против воли улыбнулась в ответ. Именно в этот момент я окончательно поняла: безо всяких поисков и ожиданий, без грез и фантазии о несбыточном, я только что встретила свой идеал. Странно, что у нас с Мирой он оказался одним на двоих.
3
С любовью всегда одно и то же: каждый раз - как в первый. Любила ли я кого-нибудь до встречи с Джонатаном? Нет. Все, что происходило со мной раньше, было не более чем иллюзией.
Но один лишь его взгляд пробудил меня к жизни. Мои легкие раскрылись и сделали первый вздох. Кажется, тут я должна была закричать, как новорожденный младенец, но из моего сжавшегося горла не вырвалось ни звука. Я лишь с неуместной и неприличной жадностью упивалась видом бесконечных темных ресниц (пушистых, словно у девчонки), капризным изгибом губ и прекрасными музыкальными пальцами. На костяшках среднего и указательного чужеродными пятнами алели тонкие царапины. Странное дело! Не то чтобы я хорошо разбиралась в предмете, но слышала, будто пианисты фанатично берегут свои бесценные руки и постоянно пытаются их согреть. Говорят, у Сергея Рахманинова была электрическая муфта, в которой он грел руки перед концертами, а Святослав Рихтер попросту держал их подмышками, чтоб не мерзли. Повреждения на нежной коже Джонатана помимо воли притягивали взгляд, и при виде нее мое сердце сжималось от боли. Мне вдруг остро захотелось дотронуться губами до его израненных пальцев, но это явно было бы слишком большой вольностью. Да и сам Джонатан только что дал понять, что не терпит чужих прикосновений.
Потом мы отправились туда, где в честь приезда Джонатана давали прием. Я и сама не понимаю, как это произошло, но в машине мы оказались рядом. Одни. Через стекло я видела, что Виктор улыбается и машет, надеясь привлечь внимание, но Джонатан наклонился вперед и постучал в перегородку, отделяющую нас от водителя:
- Поехали!
Мы плавно тронулись с места, Джонатан достал из внутреннего кармана своего шикарного смокинга одноразовую салфетку в индивидуальной упаковке и тщательно протер руки. Задев царапину на указательном пальце левой руки, он поморщился.
- Я обычно потом пользуюсь кремом для рук, - сказала я, борясь с совершенно несвойственным мне желанием зализать его ранку, как кошка.
Джонатан пронзил меня взглядом, и я буквально ощутила, как оступаюсь и тону, - все, как и предсказывала себе Мира. Почему же исполнение ее мечты досталось мне?
- Правда? - переспросил он. - Покажите.
Я открыла клатч и продемонстрировала маленький тюбик с кремом. Я была далека от мысли предложить ему свою вещь - Джонатан был для меня словно открытая книга, и я знала: подобное предложение он отвергнет с брезгливым презрением и насмешкой, как отказался пожать руку моей подруге.
Но Джонатан покачал головой.
- Не крем, - сказал он с улыбкой. - Покажите свои руки. Я хочу посмотреть, помогает ли.
У меня покраснели щеки. Показать свои руки незнакомому человеку я не могла - это было слишком... личное. Странно, что он сам этого не понял.
Так что я переплела пальцы в замок.
- В другой раз, - пообещала я туманно. - Когда-нибудь. Если мы поближе познакомимся.
- А если не будет другого раза? - теперь взгляд Джонатана был прикован к моим перчаткам, и я чувствовала себя, словно школьница, которую одноклассник просит дать потрогать под юбкой.
Я отодвинулась подальше и перекрестила руки на груди.
- Будет.
- Откуда вы знаете? Мы можем больше не увидеться. Так что у вас всего один шанс.
- Показать руки?
- Узнать меня поближе.
Джонатан все еще улыбался, но больше не делал попыток приблизиться. Интересно, что бы он подумал, если бы я попросила разрешения лизнуть его ранку? Должно быть, высадил бы из машины прямо на ходу.
- Ладно, - согласилась я. - Давайте познакомимся поближе. Откуда у вас царапины на руке?
Джонатан вздохнул и растопырил пальцы, словно впервые их увидел.
- Я убил кое-кого, - сказал он очень проникновенно. - Моя жертва сопротивлялась, и я ударил ее - вот сюда, в скулу. Надеюсь, вы меня не выдадите?
Это была странная шутка, и она мне не очень понравилась. Возможно, потому, что мне оказалось в нее очень легко поверить.
- А если серьезно?
Джонатан вздохнул.
- Если серьезно, то во всем виновата горничная. Она принесла белые розы, а мне нравятся чайные. Такие вещи меня очень расстраивают. Я не люблю, когда люди невнимательны к деталям.
- Вы ударили горничную? - уточнил я.
Он покачал головой.
- Нет, всего лишь дверь.
Что ж, примерно так я и подумала: опасность исходила от Джонатана так явно, словно у него на груди висел знак "Берегись". Странно, что меня это не пугало, а успокаивало. Возможно, все дело было в том, что я знала, чувствовала: мне он не причинит вреда.
Удовлетворенно кивнув, я перевела взгляд на окно. За ним проносились фонари и деревья, деревья и фонари... Это было совершенно не похоже на центр Москвы, куда мы направлялись. Это вообще было не похоже на Москву. Это больше напоминало...
- Куда мы едем? - спросила я, пораженная неожиданной догадкой.
Джонатан тоже посмотрел в окно.
- В аэропорт, - ответил он как ни в чем ни бывало. - Полагаю, в Домодедово, хотя не уверен. Можно спросить у Ярдли, если хотите.
Я отодвинулась еще дальше. Возможно, я немного поторопилась, посчитав нас родственными душами.
- Кто это - Ярдли? - я задала совсем не тот вопрос, что собиралась. Потому что, признаться, немного заволновалась.
- Мой помощник, - кажется, ситуация его забавляла. И тоже волновала -- совсем немного.
- И зачем нам в аэропорт? - уточнила я. - Разве нас не будут ждать на приеме?
Джонатан откинулся на сидении и положил голову на спинку. Вид у него был совершенно расслабленный.
- Мне нравится, как вы это говорите - "нам", "нас". Значит, вы уже все поняли. Это хорошо. Не нужно ничего объяснять... - на миг он благодарно прикрыл глаза, а потом снова посмотрел на меня -- так, что мне захотелось раствориться в его взгляде без следа. - Не нужно объяснять, но мне так хочется сказать это вслух: я похищаю вас, моя дорогая.
Я ощутила моментальный укол паники. События развивались не по плану - точнее, не по моему плану, и это слегка выбивало меня из колеи.
- У меня нет с собой паспорта, - сказала я первое, что пришло в голову. - Вы не сможете меня увезти. Как мы пройдем границу? Джонатан беззаботно пожал плечами.
- У меня частный самолет. Его не досматривают. Я могу вывезти весь ваш симфонический оркестр, и никто не заметит.
- Меня будут искать, - привела я очередной аргумент, но Джонатан легко отмел и его.
- Вас некому искать. Родственников у вас нет, наследников и близких друзей - тоже.
- А вы навели обо мне справки?
Он покачал головой.
- Тут не нужно наводить никаких справок. У вас все на лице написано, - Джонатан придвинулся ближе, словно для того, чтобы лучше разглядеть воображаемую надпись. - Одиноки, не поняты, несчастны. Вам нужно, чтобы вас похитили - выдернули из болота и увезли как можно дальше. Именно это я и делаю.
Меня охватило раздражение. За кого этот человек себя принимает? Как он смеет врываться вот так в мою жизнь и перекраивать ее на свой вкус?
- Вы меня совсем не знаете, - сказала я как можно убедительней. - Не воображайте, будто что-то поняли обо мне после пары минут общения.
Джонатан посмотрел на меня долгим взглядом.
- У нас еще будет время познакомиться, - пообещал он уверенно. - Лететь далеко, мы многое успеем обсудить.
- Например?
- Например, кризис на Ближнем востоке. Что вы о нем думаете?
- Ничего. Плевала я на кризис.
- Тогда давайте о музыке. Вам понравился мой концерт?
Разумеется, как любой эгоманьяк, Джонатан хотел похвалы, и я почти не притворялась, из упрямства изображая безразличие.
- Я не разбираюсь в классике. И в пианистах.
Джонатан рассмеялся, продемонстрировав полоску по-американски безупречно-белых зубов.
- Ничего, это поправимо, - казалось, он совершенно не обиделся. - Тогда давайте говорить о вас. Давно у вас это? До какой стадии дошло?
- Что - это? - в этот момент я почти поняла, как можно ударить кулаком в стену из-за того, что горничная принесла не те розы. Потому что мне хотелось сделать то же самое. Интересно, насколько это больно?
- Расстройство. Сколько раз в день вы моете руки? Вы злитесь, когда кто-нибудь трогает без спроса ваши тюбики с кремом?
- А вы? - поинтересовалась я, надеясь хоть немного задеть его или сбить с толку. Но это оказалось бесполезно.
- На вашем месте я бы злился, и еще как, - не возражал он против моей формулировки. - Мне очень сложно сдержаться, когда все идет не по плану. А вам?
- Как в случае с горничной? - поинтересовалась я, игнорируя его вопрос.
Я надеялась вывести его из себя, но Джонатан лишь согласно кивнул.
- Да, например.
- А где был ваш помощник, когда вы дрались с дверью? Разве ему не полагается беречь ваши бесценные руки?
Джонатан снова вздохнул. Но не разозлился, как я надеялась. Я вообще никак не могла понять, где у него переключатель, превращающий красавца в чудовище, и это сводило меня с ума.
- Я тоже думаю, что ему не стоило оставлять меня наедине с этим монстром, - сказал Джонатан. - Я имею в виду горничную. Бог знает, во что все в итоге могло вылиться. Эти приступы ярости сложно контролировать.
- Может, вам стоит принимать успокоительное? - предположила я.
- Я пробовал, - признался он. - Ничего хорошего. Реакция теряется. Я играю хуже, а этого нельзя этого допускать. Поэтому я и решил забрать вас с собой. Вы меня успокаиваете. Мы вместе уже четверть часа, а мне все еще не хочется ни бежать, ни драться.
- Мне не нравится роль живой таблетки, - сказала я. Как будто это имело значение. - Не люблю, когда во мне видят вещь.
В его глазах появилось выражение, которого я не могла прочитать. Джонатан молчал так долго, что я начала терять терпение.
- А что, если я сейчас отпущу вас? - наконец предложил он. - За паспортом. Вы вернетесь к взлету?
Я наклонила голову.
- Возможно.
- Мне нужно знать точно.
- Зачем мне возвращаться?
Он пожал плечами.
- Потому что вы хотите быть со мной. А я хочу быть с вами. Все просто.
- Вы не можете знать, чего я хочу.
Джонатан улыбнулся.
- Могу. Желаете проверить?
Я киваю, и он протянул мне руку ладонью вверх.
- Дайте свою руку.
Я не могла поверить своим ушам, и ему пришлось повторить просьбу. Даже через ткань перчатки, кажется, я чувствовала, какая горячая у него кожа. Джонатан сжал мою ладонь и прежде, чем я успела понять его намерение, наклонился и коснулся губами костяшек моих пальцев, сначала указательного, потом среднего -- ровно так, как хотела сделать я. Улыбнувшись, поднял на меня глаза в пушистых ресницах.
- Я дам вам все, чего вы хотите, - пообещал он, и от его взгляда у меня сжалось горло, а от прикосновения задрожало все внутри.
- Наверное... - сказала я осторожно, - наверное, мне все-таки стоит съездить за паспортом.
4
Я собиралась в дорогу тщательно. Если частные самолеты и правда не досматривают, у меня был шанс провезти с собой кое-что. Не слишком дорогое в переводе на деньги, но совершенно бесценное, когда дело касается времени. Вряд ли я легко могла бы найти все нужное, не вызывая подозрений.
- Вы точно вернетесь? - спросил он еще раз. Молчаливый Ярдли нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании моего ответа.
- Думаете, я смогу сбежать от вашего помощника?
В темных глазах Джонатана все еще плескалось недоверие.
- Оставьте что-нибудь в залог, - попросил он. - Что-то ценное, за чем придется вернуться.
Ничего ценного с собой у меня не было. В клатче, помимо крема для рук и тюбика дезинфицирующего раствора, были лишь матирующие кожу салфетки и телефон. Который, должно быть, просто разрывался от СМС-ок Кристины. Впрочем, сейчас мне было не до нее.
- Может, оставите перчатку? - предложил Джонатан, но увидев, как судорожно я сжала руки, поторопился добавить. - Простите. Это бестактно с моей стороны. Вот, я придумал... - он расстегнул ремешок наручных часов и протянул их мне. - Возьмите. Если вы не хотите оставить нечто ценное, я сам дам вам то, что вам захочется вернуть. Эти часы подарил мне отец. Это единственная вещь, которая у меня от него осталась, так что сами понимаете, как они мне дороги...
Металл все еще хранил тепло его тела - я чувствовала это даже через ткань перчатки.
- Я не...
Джонатан пресек возражения, сжав мою руку в кулак.
- Возьмите, - настойчиво сказал он. - Так мне будет спокойней. Я буду точно знать, что вы вернетесь.
Его рука все еще сжимала мою, и, как ни странно, мне не хотелось прерывать контакт. Мы встретились глазами, и это было так интимно, что меня охватил жар.
- Идите же, - произнес он едва слышно. - А то не отпущу.
Я пересела в другую машину, чтобы ехать с Ярдли домой, в полном смятении. Никогда не думала, что со мной может случиться нечто подобное. Прекрасные принцы обычно приходят к безупречным киногероиням, а не к неидеальным девушкам вроде меня. Как случилось, что я встретила своего? Может, это сон и я вот-вот проснусь?
Бросив взгляд в зеркало заднего вида и убедившись, что Ярдли смотрит на дорогу, я осторожно приподняла подол юбки и ущипнула себя за бедро - туда, где кожа не была защищена ни чулком, ни шелком трусиков. От боли у меня тут же выступили на глазах слезы, и я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Когда я снова посмотрела вперед, то увидела, что Ярдли с любопытством, неприличным для слуги, наблюдает за мной.
Впрочем, он служил не мне, так что вряд ли можно было поставить это ему в вину. С горящими от стыда щеками я резко одернула подол и отвернулась к окну.
За всю дорогу туда и обратно мы не обменялись ни единым словом.
5
Полтора часа в разлуке показались мне адом. Свернувшись в комочек на заднем сидении лимузина, я вынула часы Джонатана и сжала в руке. Закрыв глаза, провела кончиками пальцев по гладкому стеклу циферблата, коснулась стальных звеньев браслета... Металл снова остыл, но стоило подержать часы подольше, и они опять начали согреваться. Я думала о том, что они были с Джонатаном долгие годы, и если бы могли говорить, рассказали бы мне о нем немало интересного.
Когда мы наконец поднялись по трапу в салон маленького частного самолета, была уже глубокая ночь. При виде меня Джонатан с улыбкой встал с места, и мое сердце окатило теплой волной. Я была так счастлива его видеть, что просто не передать словами. В его глазах я видела ответную радость.
- Вы вернулись, - сказал Джонатан. Белая кожа салона самолета источала легкий запах дезинфектора. Я улыбнулась.
- У меня есть ваша вещь. Я должна была ее вернуть.
Я протянула ему часы, но Джонатан не сделал ответного движения. Вместо этого он покачал головой.
- Оставьте их себе.
- Что?! - я не могла поверить своим ушам. - Но ведь это часы вашего отца! Я не могу...
Джонатан рассмеялся и подошел ближе. Сейчас, когда мы стояли рядом, я вдруг заметила, что он выше меня. При моем росте почти в сто семьдесят семь сантиметров (не считая каблуков) это редкое явление.
- Я никогда не встречал своего отца, - сказал Джонатан. - Я даже не знаю, кем он был. Так что у меня нет его вещей. Да и подарков я не принимаю. Эти часы я купил в прошлом году в Швейцарии.
Я смотрела на него в полном смятении. Часы в моей руке вдруг показались чужеродным предметом, и я положила их на маленький столик.
- Вы меня обманули, - обвинила я.
Джонатан, похоже, нисколько не смутился и не почувствовал за собой никакой вины.
- Я просто боялся, что вы не вернетесь, - искренне сказал он. - Пришлось импровизировать.
Он улыбнулся так по-мальчишески лукаво, что сердиться на него стало решительно невозможно.
- Вам здорово удается импровизация, - призналась я.
Джонатан подошел ко мне вплотную.
- Мне все это говорят.
Мы одновременно посмотрели на часы, небрежно брошенные на стол, и Джонатан наклонился и поднял их. Я затаила дыхание: я знала, что это значит для таких, как мы - взять в руки вещь, которую трогал кто-то другой. Он надел мне часы поверх перчатки и защелкнул замок.
- Вот видите, вам они идут гораздо больше, чем мне, - сказал Джонатан. - Для меня они слишком маленькие.
- Спасибо, - я улыбнулась, размышляя, не испортятся ли часы, если протереть их дезинфектором.
Пилот между тем сделал нам знак, и я села, приготовившись отбыть в новую жизнь.
6
Даже в темноте дом Джонатана впечатлял. Скупо освещенные фонарями огромные мрачные башни в готическом стиле и увитые плющом старые стены заставляли вспомнить о жутких английских сказках - о домах с привидениями, что беззвучно бродят ночами по узким извилистым коридорам, пугая гостей и хозяев страдальческими стонами. Погода идеально дополняла угрюмую картинку: стоило нам выйти из вертолета, на который мы пересели в аэропорту Эдинбурга, как густые тучи над острым шпилем замка еще больше потемнели, где-то в самой глубине небес сверкнула изломанная молния, и глухо пророкотал гром.
Да, мы оказались не в Америке, как я ожидала, а в Шотландии. Американской визы в паспорте у меня не нашлось, а вот английская как раз была.
Перемена планов, казалось, не вызвала у Джонатана ни малейшего раздражения.
- Вам нравится Шотландия? - спросил он и, выяснив, что для меня это будет первым визитом в те края, продолжил. - Должен предупредить, по ночам там бывает холодно - чертовы британцы вечно экономят на отоплении. Ничего личного, Ярдли, - обернулся он к помощнику. - Просто это правда. У меня там постоянно мерзнут руки, а это, как ты понимаешь, нехорошо. И почему мы не полетели во Францию? Там значительно более доброжелательный климат.
Ярдли взглянул на меня. Безо всякой, я отметила, симпатии.
- У мисс нет шенгенской визы, - обронил он неохотно. - Это значит, что Европа для нее закрыта.
Должна заметить, для помощника он был не слишком любезен. Я бы никогда не позволила себе обсуждать кого-либо в его присутствии.
Однако в тот момент наш вертолет коснулся земли, и разговор прервался. Вид замка, открывшийся передо мной, оказался великолепным отвлечением.
- Это ваш дом? - спросила я Джонатана, мысленно ругая себя за глупый вопрос. Разумеется, дом был его - иначе зачем бы он привез меня сюда?
- Это замок, - ответил Джонатан, который, как я уже успела заметить, любил точность формулировок. Кто-то назвал бы это занудством, но лично я всегда считала внимание к словам восхитительным качеством: ведь у каждого предмета и явления есть лишь одно верное название. - Замок четырнадцатого века, фамильный. Когда-то в нем жили короли. Если вы не слишком утомлены, могу устроить для вас небольшую экскурсию.
Он подал мне руку, помогая выйти, и я без колебаний приняла ее. Похоже, скоро я могу к этому привыкнуть. Джонатан слегка сжал мои пальцы, и все мысли тут же улетучились из моей головы, а во рту пересохло.
- Получается, гм... вы - лорд? - спросила я неловко.
Джонатан рассмеялся.
- Ну что вы! Это вам моя фамилия показалась аристократической? На самом деле, мои предки со стороны матери - об отце мне ничего не известно - из Австралии. Если верить истории, они были преступниками, отправленными в ссылку из Англии. Может, среди них и был какой-нибудь мятежный герцог, не знаю... Моя мама - учительница начальных классов. Ничего аристократического. Вот Ярдли, - он кивнул на помощника, распоряжавшегося насчет нашего багажа, - Ярдли у нас лорд.
Признаться, это удивило меня, однако вовсе не Ярдли был мужчиной, которого мне хотелось узнать ближе. Решив, что поразмыслю о подчиненном положении высокородного помощника позже, я продолжила расспросы.
- У вас есть братья или сестры?
Джонатан покачал головой.
- Нет, я - единственный ребенок. Хотя мне всегда хотелось иметь брата или сестру - кого-то, кто понимал бы меня и принимал таким, как есть, - он остановился у входа, ожидая, пока прислуга откроет перед нами двери. - Ну вот, теперь вы все обо мне знаете. Чем отплатите за откровенность?
Неудобно признаваться, но от его взгляда я каждый раз вспыхивала, как школьница.
- А что бы вы хотели узнать?
- Все, - просто сказал Джонатан. - Я хочу знать о вас все. Но давайте начнем сначала. Кем были ваши родители?
Мы вошли в просторный холл с мозаичным полом. Потолки здесь были до того высоки, что один взгляд на них вызывал головокружение. Огромная хрустальная люстра, переливающаяся всеми цветами радуги, мрачно нависала над нами на толстых медных цепях. Широкая лестница вела наверх как минимум сотней ступеней, покрытых толстым ковром багряного оттенка. Такое ощущение, что прогресс и цивилизация совершенно не затронули это место.
Спохватившись, что так и не ответила на заданный мне вопрос, я повернулась к своему спутнику.
- Простите. Меня отвлекла вся эта роскошь, - призналась я. - О чем вы меня спросили?
Улыбаясь, Джонатан приблизился вплотную.
- Вы устали, - заметил он. - Давайте отложим разговор до утра. Вас проводят в вашу комнату - надеюсь, вам там будет удобно.
И, прежде чем я успела ответить, наклонился и легко поцеловал в лоб.
7
В свою комнату я вошла в полном смятении. Когда в последний раз кто-то прикасался ко мне? Просто поразительно, как этому удивительному человеку удалось столь быстро сократить дистанцию между нами - и до того легко, словно я была совершенно обычной девушкой (а не больной на всю голову поборницей чистоты, как выразился мой последний ухажер при расставании; долгая история, расскажу в другой раз).
Мы встретились с Джонатаном всего несколько часов назад, а мои чувства к нему уже были настолько сильны, а доверие до того велико, что я по первому зову отправилась за ним, не спрашивая о цели пути. Такое поведение было мне совершенно несвойственно, но я ничуть не жалела о своем безрассудстве. Казалась, с первой секунды между нами протянулась незримая, но прочная нить, привязавшая меня к нему так крепко, что мне было страшно даже представить себе, как я переживу несколько часов в разлуке.
Переступив порог своей комнаты, я едва не вскрикнула от удивления. На секунду мне показалось, что я попала в другую реальность. Абсолютно все здесь было белым. Стены и пушистый ковер на полу, двери, свисающая с потолка люстра, стол, кресла и большая кровать - все сияло безупречной, девственной чистотой.
Здесь не осталось и следа золоченой роскоши, отличавшей убранство замка - комната была обставлена в стиле модерн. И все вещи были новыми. Это было очевидно с первого взгляда: стеклянного столика в углу комнаты никто еще не касался, а на кровати никто не спал.
Единственным цветовым пятном в этом зимнем царстве был букет роз в вазе замысловатой формы: множество чайных и одна алая. И когда только Джонатан успел устроить все это?
Пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы, я приблизилась к стоящим на столе цветам и осторожно вытянула красную розу.
- Вам нравится?
От неожиданности я вздрогнула и инстинктивно стиснула тонкий стебелек сильнее. И тут же едва не разжала руку: острый шип проткнул перчатку и вонзился мне в палец.
Тем не менее, я улыбнулась симпатичной маленькой горничной. В конце концов, моя неосторожность - вовсе не ее вина.
- Все просто идеально, спасибо! - искренне сказала я.
- Здесь есть внутренняя линия, - улыбчивая горничная указала на телефон у кровати. - Номер мистера Хейеса - 1, а мистера Ярдли - 2.
Я молча кивнула, надеясь, что горничная расценит мое безмолвие верно и уйдет. Однако девица явно не собиралась этого делать.
- Правая дверь ведет в вашу гардеробную, а левая - в ванную, - продолжила она, не делая, впрочем, попыток войти в мою комнату. - Простите, что не открыла их. Нам были даны четкие инструкции ни к чему здесь не прикасаться.
На сердце снова стало тепло, и я быстро взглянула на телефон. Желание услышать Джонатана было нестерпимым, и я просто дождаться не могла, когда же горничная уйдет.
В дверь деликатно постучали, и молчаливый слуга внес мой чемодан.
- Ваш багаж, - проинформировала меня горничная. - Может, вы голодны? Принести вам чего-нибудь?
- Нет, спасибо, - я покачала головой. - Я, пожалуй, слишком устала и сразу пойду спать.
Наконец-то до горничной дошло.
- Тогда не будем вам мешать! - сказала она все с той же радушной улыбкой. - Спокойной ночи, мисс!
Едва за ней закрылась дверь, я поспешила к телефону и, быстро протерев трубку дезинфицирующей салфеткой, что лежала в кармашке моего платья как раз на такой непредвиденный случай, приложила ее к уху. Мои пальцы ощутимо дрожали, когда я набирала заветную единичку.
Гудок следовал за гудком, и мое сердце постепенно усмиряло свой бег. Джонатан не отвечал. После пятого сигнала мне стало окончательно ясно: в комнате его нет. А может, он просто слишком устал и не хотел, чтобы его беспокоили. Ведь, в отличие от меня, бездельницы, Джонатан отыграл накануне очень напряженный концерт. Устыдившись своего эгоизма, я аккуратно положила трубку на место и повернулась к двери, у которой все еще стоял мой чемодан. Предстояло разобрать его, прежде чем отправляться в постель.
Мира всегда учила меня: не стоит оставлять долгов на завтра.
8
Завтрак я проспала. Обычно я не слишком хорошо сплю на новом месте, но переизбыток впечатлений и разница во времени сделали свое дело: когда я проснулась, большие часы на стене показывали десять утра.
Не в моих привычках подолгу нежиться в постели, но белизна комнаты, лишь слегка приглушенная шторами, действовала на меня умиротворяюще. Даже в полутьме она мягко, молочно светилась.
Сладко потянувшись, я подумала о том, что Джонатан, должно быть, давно уже встал, а значит, звонить ему не было никакого смысла - вряд ли он все еще в своей комнате.
Желание немедленно ощутить его присутствие кольнуло меня, словно вчерашний розовый шип.
Его часы лежали на ночном столике рядом с кроватью, и я взяла их, мимолетно подумав, что нужно бы перевести время. Однако вместо этого я надела их на руку и застегнула на запястье. Прикосновение металла к обнаженной коже (перчатки, в которых я сплю по ночам, короткие - не закрывают запястий) заставило кожу собраться мурашками.
Закрыв глаза, я представила, что Джонатан рядом. Полагаю, у вас сложилось обо мне впечатление как о холодной, бесчувственной женщине, безразличной к наслаждениям плоти, а возможно, и вовсе незнакомой с ними.
И если первое действительно недалеко от истины, то второе - всего лишь заблуждение. У меня было несколько любовников, и хотя физическая сторона отношений никогда особенно меня не привлекала, я знаю, как доставить удовольствие мужчине. Конечно, не стоит ожидать от меня пылкости куртизанок, готовых исполнить любой мужской каприз, каким бы отвратительным и извращенным он ни был. Скажем, обмен жидкостями, который происходит при чересчур страстных поцелуях или оральных ласках, кажется мне омерзительным. Однако и не прибегая к крайним мерам можно оставить о себе незабываемое впечатление. И если имя Арнольда Кегеля для вас не пустой звук, вы понимаете, что я имею в виду.
Тем не менее, стоило мне представить, как Джонатан нависает надо мной и, раздвинув коленом мои ноги, засовывает язык мне в рот, у меня возникло желание пойти в ванную и почистить зубы особенно тщательно.
Именно так я и поступила.
9
Когда я спустилась вниз, было уже почти одиннадцать. Приводить себя в порядок еще дольше было бы просто невежливо, так что мой внешний вид был далек от идеала.
Из одежды я выбрала светлые, слегка укороченные брюки (узкие, но не чрезмерно), блузку цвета какао и шоколадные оттенка балетки. Общение с горничной, не понимавшей, что для утюга нужно использовать идеально чистую воду, отнял у меня лишние пять минут.
Еще с лестницы я услышала, что внизу играют на рояле и пошла на звук. Сердце мое радостно билось: всего несколько метров отделяли меня от Джонатана.
Однако путь мне неожиданно преградил Ярдли. Его ухмылка не предвещала ничего хорошего.
- Ну и ну, кого я вижу! - сказал он, демонстрируя неприятно-острые зубы. - А вы не ранняя пташка!
- И вам доброе утро, - я старалась не демонстрировать неприязни. Не мое право - судить работников Джонатана. - Здесь чудесно спится! Джонатан занят?
Ярдли смерил меня недружелюбным взглядом.
- Не слишком, но не советую к нему сейчас идти. Он сегодня не в духе.
- Спасибо, я разберусь, - ответила я со всей доступной вежливостью и сделала попытку обойти Ярдли, но тот сделал шаг в сторону, чтобы помешать мне пройти.
- Не стоит разговаривать со мной как с прислугой, - заявил он неприветливо. - И если я говорю, что не нужно беспокоить Джонатана, делайте, что сказано. Идите в столовую. Я распоряжусь, чтобы вам что-нибудь приготовили.
Хотя обычно я стараюсь относиться к людям ровно, должна признаться: антипатия Ярдли была взаимна. Этот человек был неприятен мне на физическом уровне, и я недоумевала, как он вообще мог быть ближайшем помощником Джонатана?! На мой взгляд, они были слишком уж разными.
- Позвольте мне пройти, - сказала я как можно спокойней, совершенно игнорируя его грубость. - Вы загораживаете мне путь.
- Вы неважно слышите? - поинтересовался Ярдли, грубо ухватывая меня за руку повыше локтя. - Или плохо понимаете по-английски?
Наверное, он так думал меня остановить. Но вряд ли этот неучтивый лорд предполагал, что я дам ему отпор. И уж тем более не ожидал, что я именно таким образом. Неторопливо опустив свободную руку к его ширинке, я резко сжала пальцы.
Глаза Ярдли стали огромными, как у филина, а кожа на щеках пошла пятнами. Он тотчас же отпустил мой локоть и попытался разомкнуть мои пальцы, сжимавшие его фамильные ценности. Однако это не помогло: я лишь стиснула пальцы крепче.
- В следующий раз оставлю вас вообще без наследства, - предупредила я. - Понимаете мой славянский акцент?
Не посмев в ответ крикнуть или ударить меня, он запыхтел, заливаясь краской гнева, и я еще немного усилила нажим.
- Говорите громче, пожалуйста!
На его шее прямо перед моим лицом был багровый кровоподтек, напоминающий засос, и я вынуждена была наблюдать это отвратительное пятно до тех пор, пока Ярдли не выдавил:
- Да, понимаю. Отпустите же меня, вы... - тут он прибавил выражение, которое я не решусь здесь воспроизвести. Должно быть, я просто ослышалась.
Подержав Ярдли еще пару секунд, я отпустила его, и он сразу же торопливо пошел прочь, неловко согнувшись и бормоча в мой адрес что-то неясное, но определенно угрожающее.
- На завтрак я буду черный кофе и омлет, - сказала я ему вслед. - Распорядитесь, пожалуйста.
Ответа не последовало, и я отправилась к Джонатану, по пути ожесточенно стирая с ладоней следы прикосновения к Ярдли. Руки, даже защищенные перчатками, казались мне теперь грязным, а локоть, который он так грубо сжимал, на каждое мое движение отзывался болью.
Должно быть, будет синяк.
10
Звуки музыки привели меня в библиотеку. Джонатан сидел за роялем и играл какую-то необычную пьесу со странным рваным ритмом. Как я уже говорила, я мало что понимаю в классике (признаться, никакая музыка вообще не вызывает у меня эмоционального отклика), но эта мелодия звучала тревожно и странно, словно речь взволнованного, умственно нездорового человека. Должно быть, у того, кто написал ее, в голове был хаос, а на душе - тяжесть.
Внезапно музыка прервалась. Джонатан обернулся и взглянул на меня: возможно, увидел отражение в гладкой поверхности рояля, а может, просто ощутил мое присутствие. Я замерла на месте. Ярдли говорил, что Джонатан не в духе, и возможно, я зря ему помешала.
Впрочем, на мой взгляд, он вовсе не выглядел расстроенным и раздраженным. Разве что немного усталым - я не могла не отметить его бледность, как и темные тени, что залегли у него под глазами. Должно быть, ночью он плохо спал, - от этой мысли меня кольнуло сочувствие.
Но тут Джонатан улыбнулся своей чудесной открытой улыбкой, и все мудрые мысли тотчас же улетучились у меня из головы. Просто поразительно, какое влияние на меня имел этот человек!
- Добрый день, - сказал он приветливо, поднимаясь в места, чтобы встретить меня. - Выспались?
Отвечая на приветствие и вопрос, я с удовольствием отметила, что происхождение Джонатана не отразилось на его вкусе: несмотря на ранний час и домашнюю обстановку, он был гладко выбрит и безупречно одет. Никаких идиотских джинсов или растянутых футболок, столь любимых его соотечественниками. На Джонатане были легкие серые брюки и белая рубашка, выгодно подчеркивающие его загорелую кожу и темно-карие глаза. Но прежде, чем я успела рассмотреть его обувь, Джонатан слегка наклонился и быстро коснулся губами моей щеки. Пахло от него восхитительно - чем-то чистым и свежим, словно колкий морозный воздух, смешанный с перцем. - Вы потрясающе выглядите, - добавил он с легкой улыбкой.
От его прикосновения щека все еще горела, будто Джонатан поставил на мне несмываемое клеймо. Губы его, как я успела отметить, были теплыми и сухими - никаких мокрых поцелуев, просто дружеское приветствие.
От его близости ноги стали ватными, и мне пришлось незаметно опереться о крышку рояля, чтобы не упасть.
- Что вы играли? - спросила я, надеясь хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей, которые он у меня вызывал.
- Это? - Джонатан отступил и посмотрел на рояль, словно вспоминая. На лицо его набежала тень. - "Варварское аллегро". Это написал Бела Барток*. Вам понравилось?
Мне было страшно сказать какую-нибудь глупость о непонятном для меня предмете, который при этом явно имел для него значение.
- Очень экспрессивно, - осторожно сказала я. - И... мятежно? Чем-то похоже на джаз.
Его брови поползли вверх, а красиво очерченные губы приоткрылись от удивления.
- А ведь и правда, - заметил Джонатан, улыбнувшись. - Действительно, похоже на джаз. И в этом есть что-то мятежное, да. Вот здесь... - он пододвинул для меня стул, а потом сел к роялю и сыграл быстрый рваный фрагмент.
Его лицо неуловимо изменилось - словно Джонатан не извлекал звуки из рояля, а слышал внутри себя. Это было одновременно прекрасно и пугающе.
- Вам нравится эта пьеса? - спросила я, когда музыка смолкла.
Джонатан провел по клавишам кончиками пальцев, а потом посмотрел на меня.
- Очень, - признался он. - Но я никогда не играю ее на концертах.
- Почему?
- Моя мама ненавидела ее, - ответил Джонатан, продолжая вести какую-то легкую мелодию. Вид его длинных пальцев, двигающихся с немыслимой быстротой, завораживал.
- Ненавидела?
- Она умерла.
- Простите.
- Ничего страшного. Это было давно.
Джонатан на секунду прикрыл глаза, словно вспоминая.
- Я разучил ее, когда мне было тринадцать, - продолжил он тихо. - Это очень сложная вещь, быстрая, не каждому взрослому музыканту под силу... Я ужасно собой гордился. Мне хотелось сделать маме сюрприз... Но когда я начал играть, она вдруг встала и молча вышла, - Джонатан снял руки с клавиш и сложил на коленях, глядя в пустоту. - Я не мог понять, что случилось, а она молчала - просто игнорировала меня с моими вопросами три недели. За это время она не сказала ни единого слова.
Голос Джонатана дрогнул, и он замолчал. Я поколебалась, прежде чем прервать затянувшуюся паузу.
- А потом?
- А потом все вдруг прекратилось, - сказал он уже своим обычным голосом. - Она просто снова начала говорить со мной, как ни в чем ни бывало. Я был так рад, что больше ни о чем ее не спрашивал. Уже после, намного позже я понял, в чем дело. Маме показалось, что это бунт, что-то вроде заявления, понимаете? Как будто я пытался сказать ей, что не хочу больше играть или что она слишком сильно на меня давит. Услышав "Аллегро", мама решила, что таким образом я выражаю протест. Но я просто хотел ее порадовать. Думал, что так она будет гордиться мной еще сильней, но... Я просто хотел ее порадовать.
Он снова замолчал, а потом осторожно опустил крышку. Не зная, как реагировать, я поддалась безотчетному порыву и положила руку поверх его.
- Это прекрасная мелодия, - искренне сказала я. - И вы изумительно ее играете. Жаль будет, если ваши поклонники не смогут ею насладиться.
- Спасибо, - ответил Джонатан едва слышно. - Может, когда-нибудь я и правда ее сыграю. Однажды, когда она перестанет напоминать о мне грустных временах.
Его глаза были так близко, что я ничего не видела, кроме них. Моя рука все еще лежала поверх его, и он накрыл мои пальцы другой ладонью.
- Могу я спросить? - Джонатан погладил ткань моей перчатки. - Вы всегда их носите?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
- Почему? Не хотите прикасаться к грязи?
Его откровенность требовала ответной искренности с моей стороны. Я покачала головой.
- Нет. Это из-за моей сестры. Она меня вырастила. Когда родители погибли, она стала мне и папой, и мамой... Это было тяжело, сейчас я это понимаю - ведь ей было всего восемнадцать, - запнувшись, я взглянула на Джонатана; он слушал со всем вниманием. Кончик носа вдруг нестерпимо зачесался, и мне стоило неимоверных усилий сдержаться от нервного почесывания. Контролировать себя помогало лишь то, что Джонатан смотрел на меня в упор и при этом не выпускал моей руки. Так что я досчитала до пяти и сделала медленный вдох, прежде чем продолжить. - Я постоянно с ней спорила, все делала наперекор - маленькие дети ведь всегда ищут у взрослых слабину. Чем сильнее Мира злилась, тем больше я шалила и капризничала. И однажды, когда я отказалась мыть руки, она сорвалась: притащила в ванную, открыла кран с горячей водой и держала мои руки под водой, пока у меня кожа не покрылась волдырями... Это было так больно, просто ужасно! Но еще хуже было чувство вины: ведь это я своими капризами вынудила ее так поступить. Если бы я вела себя, как полагается, она бы не разозлилась и не вышла из себя, понимаете?
Бросив быстрый взгляд на Джонатана, я осеклась. На него было страшно смотреть: его челюсти сжались, а глаза потемнели. Казалось, он и сам на грани срыва.
- Сколько вам было лет? - с трудом спросил он. - Когда это случилось?
- Года три или четыре... Я не помню. Какое это теперь имеет значение?
Джонатан на секунду зажмурился, точно отгоняя кошмарные видения.
- Вы правы, - он прерывисто вздохнул. - Никакого. Ваша сестра - где она сейчас?
- Умерла.
- Хорошо, - это вырвалось у Джонатана явно непроизвольно, но он тут же овладел собой. - Простите. Я имел в виду - мне очень жаль.
- Все в порядке.
Говоря это, я почти не лукавила. Признаться, он был не первым, кому я рассказывала свою историю. С каждым разом это было чуть-чуть легче.
Джонатан поднял на меня глаза.
- Покажите мне свои руки, - умоляюще сказал он. - Мне нужно увидеть.
И я решилась.
- Хорошо.
Медленно высвободив ладонь из его хватки, я потянула на себя ткань перчатки на указательном пальце. Джонатан не сводил с меня глаз, и я чувствовала себя так, словно раздеваюсь перед ним - вся, целиком и полностью. Ощущение наготы было таким мучительно-острым, что внизу живота у меня незнакомо заныло. Это ощущение не было неприятным - скорее, наоборот.
Палец за пальцем, я снимала перчатку с левой руки, не отрывая глаз от лица Джонатана. Его рот приоткрылся, а грудь вздымалась ощутимо чаще, чем раньше. Когда я одним резким жестом сдернула перчатку, он вздрогнул и подался вперед, чтобы не упустить ни единой детали.
Моя рука была безобразна -- мне даже не нужно было смотреть, чтобы это видеть. Однако Джонатан явно так не думал. Бережно взяв ее в ладони, он прильнул губами к следам ожогов, уродовавшим кожу. Ощутив его прикосновение, я непроизвольно сжала колени.
Стук в дверь заставил вздрогнуть нас обоих.
- Простите, что прерываю, - донесся до меня голос Ярдли. - Ланч готов.
11
День прошел в восхитительном безделии. После ланча Джонатан, как и обещал, устроил мне экскурсию по замку. Слушать истории из жизни английской знати, что веками разворачивались в этих стенах, было интересно и познавательно. Джонатан оказался чудесным рассказчиком. Подозреваю, кое-какие факты в его исполнении обросли дополнительными яркими деталями, но истории от этого выходили порой просто уморительные, так что я совершенно не возражала.
Из замка мы отправились в роскошный сад, встретивший нас неожиданными для этой мрачной местности буйными красками и ароматами цветов и скошенной травы. От окружавшей меня невероятной красоты - и, конечно, от близости Джонатана - голова слегка кружилась, и мой внимательный спутник подхватил меня под руку, оберегая от возможного падения. Обычно чужие прикосновения мне неприятны, но в Джонатане было нечто, что вызывало у меня безграничное доверие и ощущение защищенности. И отстраняться совершенно не хотелось.
Время от времени нас прерывали телефонные звонки. Большинство из них Джонатан пропускал, каждый раз извиняясь за то, что не может выключить телефон совсем, но на пару-тройку ему все же пришлось ответить. Впрочем, надо отдать ему должное, он сворачивал их довольно быстро, явно не желая оставлять меня скучать надолго.
Хотя скуки я совершенно не испытывала. Во время его переговоров у меня появлялась дополнительная возможность полюбоваться Джонатаном, и я с удовольствием ей пользовалась, стараясь, впрочем, не рассматривать его слишком откровенно.
Безусловно, он был одним из красивейших мужчин, что когда-либо встречались на моем пути. Придирчивый наблюдатель, возможно, мог счесть черты его лица грубоватыми, однако исключительное обаяние Джонатана заставило бы уняться даже самого строгого критика.
От ветра его густые темные волосы немного растрепались и несколько тонких прядей упали на лоб. Обычно любой беспорядок во внешности, своей или чужой, вызывает у меня раздражение, но сейчас это меня не беспокоило. И если мне и хотелось убрать волосы с лица Джонатана, то лишь для того, чтобы узнать, каковы она на ощупь.
Очередной звонок прервал нашу прогулку, и Джонатан, взглянув на экран, убрал телефон в карман с выражением явного неудовольствия.
- Вас все время беспокоят, - сочувственно сказала я. - Наверное, поклонники узнают телефон...
- Нет, это не поклонники, - со вздохом ответил Джонатан. - Это моя бывшая жена. Согласно решению суда она не имеет права подходить ко мне ближе, чем на сто метров. Впрочем, это не мешает ей звонить.
Признание меня неприятно поразило, и от растерянности я не нашла ничего лучше, чем спросить:
- Вы были женаты?
Джонатан бросил на меня изучающий взгляд.
- Почему это вас так удивляет? Да, был. Вообще-то дважды. Но все уже в прошлом.
Я кивнула на телефон, который снова издал писк.
- Судя по всему, ваша жена так не думает. Вы не ответите?
Он покачал головой.
- Нет. К этому часу, я думаю, она уже очень пьяна и просто обзванивает записную книжку.
Порой мой язык - быстрее мысли.
- По всей видимости, ваше имя встречается в ней чаще других, - вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, что же я такое говорю.
Джонатан недоверчиво посмотрел на меня, и уголки его губ приподнялись в хитрой улыбке.
- Вы ревнуете меня? - уточнил он.
Моим щекам стало жарко.
- Простите, - пробормотала я. - Это было совершенно неуместно.
Джонатан остановился, вынуждая меня сделать то же самое: моя рука все еще покоилась на сгибе его локтя.
- Не говорите так, - мягко сказал он. - И не извиняйтесь, пожалуйста. Все, что вы делаете, абсолютно уместно. Вы беспокоитесь за меня -
значит, что я вам небезразличен.
Я не знала, что сказать. Джонатан не ошибся -- я действительно волновалась за него и не хотела, чтобы кто-то причинил ему вред. Но было ли у меня право так к нему относиться?
- Я прав? - тихо спросил он, сокращая и так незначительную дистанцию между нами. - Скажите мне.
Говорить я была совершенно не в силах, а потому просто наклонила голову.
- Ева, - позвал Джонатан. - Посмотрите на меня.
Встретившись с ним глазами, я замерла от нахлынувших эмоций. То, что я чувствовала к нему, было невозможно описать словами. Прочитав это в моем взгляде, он поднял руку и коснулся моих волос - осторожно поправил выбившуюся от ветра прядь и остановился, безмолвно спрашивая разрешения продолжать. Мои ресницы сомкнулись в знак согласия, и Джонатан едва ощутимо дотронулся моей щеки, кончиками пальцев обвел контур губ... Его прикосновения были легче перышка -- никакой грубости, никакого желания показать свою власть или воспользоваться моей беспомощностью.
Секунду спустя я ощутила на щеке его теплое дыхание.
- Я хочу быть с вами, - прошептал он едва слышно. - Вы хотите быть со мной?
Вся защита, которую я годами выстраивала, боясь привязаться слишком сильно или обжечься слишком больно, рухнула в одно мгновение. На вопрос Джонотана существовал только один верный ответ.
- Да, - ответила я.
Глаза у меня все еще были закрыты, и я ожидала, что сейчас Джонатан скрепит наше соглашение поцелуем, однако его не последовало. Вместо того чтобы прикоснуться к моим губам, он прислонился лбом к моему лбу.
- Я приду к вам сегодня вечером, - сказал Джонатан. - Пообещайте, что будете ждать.
12
Ужин прошел как в тумане. К нам присоединился Ярдли, что было неудивительно -- ведь он был не камердинером, а помощником Джонатана, возможно, даже другом. Именно он говорил больше всех: вспоминал забавные истории из их с Джонатаном общего прошлого -- закулисные байки и случаи из гастрольной жизни, живо интересовался моей биографией. Попутно выяснилось, что у нас есть несколько общих знакомых -- театральный режиссер из Чехии и пара европейских актеров. Словом, разговор тек легко и непринужденно, и я бы даже прониклась к Ярдли симпатией, если бы не утренний эпизод. Ведь теперь-то я понимала: вся его доброжелательность была показной, а интерес -- надуманным. Ярдли оказался двуличным, неприятным типом, и мой долг был уберечь Джонатана от его лжи.
Джонатан...
Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы в груди у меня теплело. Мы сидели напротив друг друга за круглым столом, и я любовалась движением его губ, то размыкавшихся, чтобы принять кусочек стейка, то смыкавшихся на краю бокала с красным вином. Мне всегда казалось, что еда -- процесс не менее интимный, чем секс. Точнее, это вещи одного порядка. Путь удовлетворения естественных потребностей может быть как эстетичным, так и отталкивающим. И если вам нравится наблюдать за тем, как человек ест, это означает, что вы принимаете его на особом тайном уровне и готовы подпустить к себе близко, предельно близко...
Мысль о том, что должно было последовать за ужином, волновала и пугала меня одновременно. Смешанные чувства разбавляла легкая нотка разочарования - оттого, что мой прекрасный принц оказался обычным человеком из плоти и крови, хотевшим того же, чего желали миллиарды мужчин до него -- подчинить себе женщину, совершить с ней ритуал, закрепляющий его право собственности и единоличной власти над ее телом и душой.
Хотелось бы мне, чтобы он оказался другим, но, вероятно, мои желания -- всего лишь утопия, мечта о несбыточном. Ни одному мужчине никогда не будет достаточно лишь общности мыслей и единения душ -- ему будет нужно слияние тел, бессмысленное и гадкое занятие, которые только лишь лишенные фантазии развратники могут называть любовью.
Однако это совершенно не означало, что я собиралась саботировать процесс нашего сближения. Время, которое оставалось до ужина, я всецело посвятила приготовлениям к предстоящей ночи.
Я приняла ванну с ароматическим маслом, а затем умастила все тело нежным кремом с ароматом весенних цветов. От этого моя кожа стала гладкой и нежной, словно шелковая перчатка. Затем я привела в порядок волосы -- после обязательных ста прикосновений щетки они лежали свободно, легкой волной, вызывая желание коснуться мягких завитков. Чтобы придать им легкий аромат, я спрыснула их на затылке любимыми духами. Теперь, стоило мне повернуть голову, от них исходил нежный запах лилий.
Лицо ждал обычный ритуал -- очищающий мусс, пилинг, тоник, ампула, сыворотка, кремы для гляз и лица, бальзам для губ, - впрочем, вы уже и сами все знаете, и утомлять вас повторением нет нужды.
Перчатки для вечера нашлись совсем тонкие, полупрозрачные. Несмотря на это, они прекрасно скрывали мои жуткие шрамы, что делало их особо ценным предметом гардероба. Прежде чем натянуть их, я придирчиво осмотрела свои руки. Несмотря на мои многочисленные попытки избавиться от следов ожогов, они по-прежнему выглядели словно лоскутное одеяло: слои кожи наползали друг на друга, а ногти росли неровно и некрасиво. Вздохнув, я в задумчивости покрутила кольцо на безымянном пальце правой руки. Точно такое же было у Миры. Однажды мы решили сделать одинаковые кольца в знак сестринской любви и заказали их у знакомого ювелира. Колечко было двухслойным: наружная часть -- из красного золота, средняя, подвижная -- из белого. Эту внутреннюю часть я порой крутила в минуты задумчивости, и движение металла успокаивало меня, настраивая на позитивный лад. Сейчас я, как обычно, прокрутила его ровно тридцать один раз (по числу дней в этом месяце) и загадала желание: чтобы сегодняшняя ночь прошла легко и без проблем.
Возможно, выбранное мной платье (узкое, цвета лунного камня) было не самым подходящим для того, кто хотел бы сорвать его с меня одним движением. Однако Джонатан, я надеялась, не скрывал в себе зверя. То, что я о нем знала, подсказывало мне: он будет действовать нежно и осторожно, чтобы не причинить дискомфорта, а напротив, доставить удовольствие. Увы, последнее было невыполнимой задачей.
Весь ужин мы переглядывались, улыбаясь так, словно делили на двоих одну тайну. Судя по кислому виду Ярдли, он быстро понял, что между мной и Джонатаном установилась особая связь, недоступная окружающим. Возможно, из-за волнения я выпила чуть больше, чем обычно себе позволяю, и от этого голова моя стала легкой, а мысли опасными. Мне даже захотелось протянуть руку и коснуться Джонатана -- невзирая на свидетелей в лице Ярдли и прислуги, время от времени появляющейся в столовой.