Дёмина Карина: другие произведения.

Глава 12. Большая медведица

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:


Глава 12. Большая медведица

   - Спи, Аану, - шептал мне ветер, перебирая струны сухих трав. И полые стебли камыша играли колыбельную.
   - Спи, Аану, - вторила вода.
   Ручей был рядом. Я сквозь дрему ощущала его прохладу, слышала шелест воды, пробирающейся по плоским камням. В моем сне они были темно-зелеными с золотой искрой, как тот, который я подарила мужу. И камни нанизывались на нити солнечного света, гремели...
   ...не камни - щербатые плошки, что выстроились вдоль стены.
   Стена земляная, черная, с торчащими из нее нитями корней.
   Где я?
   Сумрак.
   Низкий потолок, с которого свисают космы седого мха. Гнилые балясины перекрещиваются и давят на неошкуренный столб, темный, покрытый слизью и розовыми шляпками волчьих грибов. Очаг из камней. Огонь, который горит как-то слишком уж ровно. И дыма нет. Но пламя настоящее - я ощущаю его тепло. Где-то над головой из дыры тянет свежим воздухом, и я приподымаюсь, желая сделать глоток.
   Губы не раскрываются.
   Склеились. И во рту стоит кисловатый мерзкий вкус.
   Кровь? Я помню... да, я помню, как Янгар вынес меня из храма. И разговор на поляне. И его вопрос. Свой ответ, жестокий и несправедливый. Лютую черноту в его глазах. И плеть, что метнулась ко мне змеею, обожгла. Помню, как бежала, пытаясь скрыться в лесу, и как Янгар гнался за мной.
   Падение.
   Медведя.
   А дальше? Что было дальше?
   Не знаю.
   - Проснулась. Она проснулась, - этот голос доносится словно бы издалека. И я, желая разглядеть ту, кому он принадлежит, выворачиваю шею.
   Медведь?
   Сердце замирает.
   - Она смотрит. Она боится. Живая. Здесь? Здесь. Она живая. Нельзя трогать.
   Не медведь, но старуха в плаще из медвежьей шкуры. И шкура эта выделана с огромным умением. Голова зверя набита опилками, и расписные стекла вставлены в глазницы, а длинные когти выкрашены алым. Удивительное дело, старуха выглядит хрупкой, маленькой, а шкура - огромной, но меж тем она не была велика своей хозяйке.
   - Трогать нельзя, - старуха приблизилась ко мне и, положив на грудь искореженную руку, сказала. - Плохо. Сердце тук-тук. Вкусное.
   Я замерла.
   - Она пить.
   У губ появилась кривоватая чашка. Старуха заставила меня сделать глоток, пусть бы для этого мне пришлось открыть рот. Стон я сдержать не сумела. Сухая ладонь легла на затылок, поддерживая голову и не позволяя отвернуться от чаши.
   - Она пить, - строго повторила старуха и, сунув пальцы мне в рот, заставила разжать зубы.
   Травяная горечь на миг заглушила боль. А потом я уснула.
   Второе пробуждение было менее болезненным. Я выплывала из сна медленно, словно подымалась из тяжелой, мутной глубины. Сначала появились звуки.
   Все то же ворчание огня, которому приходилось облизывать закопченные стенки старого котелка. И шипение воды, которая изредка падала на угли. Костяной перестук. Скрежет. И гортанное пение.
   Хозяйка склонилась над котлом. Она вглядывалась в варево, изредка помешивая его сучковатой палкой.
   - Она проснуться, - с явным удовлетворением отметила она. - Хорошо.
   В этот раз меня накормила кашей из дикого перловника, щедро сдобренной медом. Старуха заставляла есть, несмотря на то, что открывать рот по-прежнему было больно. А когда я протянула руку, желая коснуться лица, старуха перехватила ее.
   - Она нас не трогать. Она лежать.
   Ослушаться ее было никак не возможно, и рука моя, сплошь покрытая мелкими ссадинами, легла на меховое покрывало. А я, глядя в единственный глаз старухи, бледно-голубой, с круглым пятном бельма, вдруг поняла, кем является хозяйка дома.
   - Она не бояться, - старуха оскалилась, и желтые сточенные клыки ее были длинны. - Сердце тук-тук. Сладкое. Но Тойву помнить. Свобода.
   И я, преодолев страх и брезгливость, - от старухи воняло, тело ее покрывала смесь жира и грязи, а многочисленные раны гноились, привлекая мух - попросила:
   - Расскажи мне о себе.
   И она, сунув большой палец в рот, кивнула. Говорила Тойву плохо, за годы, проведенные в медвежьем облике, она забыла человеческую речь.
   Но я понимала.
  
   Ее звали Тойву, звонкая.
   Это было давно. Сейчас вряд ли остался в живых хоть кто-то, кто помнит это имя. И девушку с волосами темными, как беззаконная ночь. А было время и о красоте Тойву, дочери вольного хозяина Скеригге, летела слава.
   Говорили, что косы ее длинны и тяжелы, а кожа белее первого снега. Что глаза ее вобрали синеву весеннего неба, а губы - сладость дикой малины. Что норовом Тойву легка, и душою светла, что руки ее - руки истинной мастерицы...
   Она рассказывала об этом, трогая изрезанное морщинами лицо. И невзначай проводила сухими пальцами по губам.
   Малина?
   Скорее перегнившие за зиму листья. И запах источают такой же - долгой болезни, смерти, которая стоит на пороге, но отчего-то медлит, не желает душе избавления.
   Многие сватались к Тойву, но сердце ее украл молодой хёвди, хозяин драконоголового корабля. Черный и алый цвета сплелись на его щите.
   Как его звали?
   - Не помнить, - сказала мне Тойву, отворачиваясь, и и замолчала, провела по щекам желтыми когтями, которые уже вовсе не походили на человеческие. И я поняла, что остро чувствует Тойву, какой она ныне стала.
   Что имя?
   Была весна. И вереск расцветал на старых камнях. Хмелем гудел воздух. И белопенные волны шептали о любви, о той, которая навек.
   Тойву слышала.
   Слушала.
   Поддавалась.
   Да и как не поддаться ласковым словам, взгляду, от которого сердце то замирает, то несется вскачь, как шальная кобылица. Прикосновениям.
   Нежности.
   Рукам, которые кажутся надежными.
   Понимаю ли я?
   Понимаю.
   И в груди чувствую пустоту, которую пытаюсь ладонью прикрыть. Сама виновата, Аану.
   Промолчала.
   А потом ударила словом да наотмашь, как отец хотел...
   - Он говорить взять Тойву в жены, - старуха склонила голову, и седые патлы закрыли ее лицо. - Он лгать. Зло.
   Догорела весна. И лето наступила, короткое, какое бывает на севере. Раскидало душные алые цветы, расправило крылья боевым кораблям, погнало прочь от берегов.
   И тот, кто держал Тойву в объятьях, уверяя, что нет для него неба иного, нежели то, что живет в ее глазах, ушел. Обещал вернуться.
   - Тогда и сыграем свадьбу, - сказал он, целуя жадно, прощаясь... знал ли, что навсегда?
   Она ждала с нетерпением и страхом, умоляя богов о милости.
   Попутных ветров просила.
   И моря гладкого.
   Легких путей. И встреч, которые добавили бы избраннику славы.
   Пусть вернется он в первый день осени, когда кленовый лист, поддавшись на уговоры ветра, касается волны. И женщины выходят на скалы, бросают в воду медные украшения, выкупая у хозяйки морей своих мужчин.
   Пусть расколется горизонт, выпуская тени драконоголовых кораблей.
   И пусть алый нарядный щит будет поднят на носу...
   Исполнились просьбы Тойву. И позабыв про гордость, побежала она навстречу любимому. По камням, по воде, что лизнула ноги холодом, по радужному мосту, который, говорят, лишь истинно любящих держит. Думала, улыбнется. Обнимет. Подбросит к небу, а он...
   ...он глянул, как на чужую, бросил:
   - Забудь меня.
   Женился.
   Хороша была Тойву, но за женой давали сундук золота, да два десятка мастеровитых рабов, да еще лошадей, овец и коров... зерно и полотно... стекло... и клинок из расписного восточного булата.
   Любил дочь хозяин Тогай-пади.
   Берег.
   И не отпустил бы, когда б сама не попросилась. Но и отпустив, обижать не позволил бы.
   - Ей говорить о я. И она хотеть, я уйти, - Тойву причмокнула и выпятила верхнюю узкую губу. - Я говорить, что нет. Мой дом. Мой мужчина.
   Только он не пожелал принадлежать Тойву, отвернулся, отступил.
   И пошел шепот по селу, дескать, опозорила себя дочь вольного хозяина Скеригге, отдала невинность недостойному... верили?
   Верили.
   Дня не прошло, как некто измазал дегтем ворота.
   Шептались.
   Тыкали в спину. Смеялись. И слали отцу, сватаясь, гнилые меха.
   - Я плакать. Долго. А потом быть ночь. Луна круглый. И я брать в рука нож и в лес идти. Я найти место, где дуб расти...
   ...он был огромен и возвышался над кронами прочих деревьев, тем и привлек птицу-молнию. Сжег его небесный огонь, оставив лишь опаленный пень, да и тот пополам треснул. Вогнала Тойву в трещину нож острием вверх и, раздевшись догола, натерев тело медвежьим жиром, разостлала по ту сторону пня шкуру. Зверя еще ее дед добыл, и сказывал, будто бы не простым был медведь.
   Боялась ли она?
   Самую малость. Гнев душил. Ярость.
   И отступив на три шага, обратилась Тойву к той, чье имя не смеют произносить попусту. С разбегу бросилась она, прыгнула и, приземлившись на той, иной стороне, упала на медвежью шкуру.
   А та потянулась навстречу, обняла Тойву нежно да и приросла к коже.
   Сколько лет с той поры прошло?
   Тойву не знает.
   Много.
   Замолчав, положила Тойву ладонь на мой лоб. И была эта ладонь холоднее льда.
   - Я устать, - наконец, сказала она. - Я просить свобода. Акку слать она.
   - Нет.
   Я не хочу становиться хийси-оборотнем, нелюдью, что обретается в лесу, покидая его лишь затем, чтобы найти себе добычу.
   Не хочу пробовать на вкус человеческую кровь.
   И вынимать из груди сердца, которые позволят мне хоть ненадолго согреть собственное.
   - Она звать Акку. Она прийти ко мне. Она взять шкура.
   Та, съехав с голых плеч Тойву, лежала на полу. Не шкура - грязный ком бурой шерсти.
   - Ты звать.
   Возможно. В сердцах. В обиде.
   В страхе.
   - Она слышать, - Тойву ласково накрыла ладонью дрожащую мою руку. - Вести. Дать я. Она взять шкура. Я спать. Покой.
   Я не собиралась плакать.
   Достаточно слабости, Аану безродная.
   - Она плакать, - Тойву, ковыляя, добралась до полки и сняла с нее резную шкатулку. - Она глупый. Хийси хорошо. Сила много. Мстить. Есть. Сердце тук-тук. Сладкое. Хийси все бояться.
   Я не желаю мести.
   Да и кому мне мстить?
   Но Тойву уже не слышала, смахнув со шкатулки пыль, которая покрывала дерево столь плотным слоем, что и резьба стала неразличима, она откинула крышку. Из шкатулки появилось на свет зеркальце в серебряной оправе, почерневшей от времени. И гребень с длинными зубьями. Тяжелые серьги. И пара запястий, украшенных алыми камнями.
   - Она быть свободна. От люди. От боги.
   - А от себя? - я смотрела, как примеряет Тойву украшения, как расчесывает остатки волос гребнем и, повернувшись правой, чистой щекой к зеркалу, смотрит на себя.
   Кого видит?
   Уж не ту ли красавицу, которой не стало много лет тому.
   - Он мне подарить... клясться жена сделать. И не бросать. Говорить, любит... Врать. Всегда врать. Она помни: мужчина врать. Она слушать. Жалеть. Нельзя жалеть. Мстить.
   - Ты отомстила?
   Тойву повернулась ко мне. И улыбка ее была безумна.
   - Я прийти к ним. Много-много прийти. День. И еще день. Кровь сладкая-сладкая... и сердце. Сначала тук-тук, потом молчать. Я смотреть. Пробовать. У человек маленький, но тепло. Тойву не мерзни. Есть и радоваться.
   Она убивала. Оборачивалась медведицей, возвращалась к усадьбе и ждала. Она была терпелива. И неуязвима. Ее пытались отвадить, выставляя на опушке леса богатые дары, но Тойву не желала откупа. На нее выходили, с огнем, с собаками и железом, но Тойву, уже отведавшая человеческой плоти, больше не боялась ни собак, ни стали.
   Она смеялась над охотниками.
   И вновь убивала.
   - Его жизнь я забрать последней, - сказала она, трогая серьги.
   Я же, не удержавшись, коснулась лица.
   - Он тоже умереть, - по-своему истолковала жест Тойву.
   - Я не буду мстить.
   - Ты - нет... - алая лента запуталась в седых космах. И серебряные запястья неподъемным грузом повисли на руках. - Она смотреть. Правда, красиво?
   Она гладила серебро и, вытянув руки, любовалась им.
   - Ты его убила?
   Янгар шел за мной.
   Звал.
   И клялся, что не обидит.
   Я не поверила, но...
   - Нет, - ответила Тойву, поворачивая зеркальце к обожженной стороне своего лица. - Сердце не есть. Горькое. Змея. Тойву не есть змея. Он сам умри. Мои раны не зарастать.
   Она улыбнулась сухими губами, что некогда были сладки, как дикая малина.
   - Если я не сказать им, - добавила она. - Она его жалеть?
   Нет.
   И да.
   - Посмотреть, что он с ней сделать, - зеркальце оказывается у моего лица. В отполированном металле я вижу алую вздутую полосу, перетянутую черными нитками. Она начинается над бровью, пересекает нос и, сползая по щеке, уходит под подбородок. Полоса сочиться кровью и белым гноем. - Это навсегда.
   Я понимаю.
   Но я никогда не была красива, чтобы жалеть об утраченном.
   - Ни один мужчина не взгляни в ее сторону, - с улыбкой произнесла Тойву.
   Пускай.
   Я знала лишь одного мужчину. И с меня довольно.
   - Он ее убить. Хотеть, - добавила старуха.
   Возможно.
   - И она все равно его жалеть? - Тойву убрала зеркало.
   - Нет.
   Это не жалость, но...
   К моей коже прилипла шестигранная монета.
   ...дирхем...
   ...подарок, привнесенный с другого края моря...
   ...пещеры безумной Кеннике...
   ...его просьба сказать хоть что-то...
   ...и чужие слова, которые я бросила ему в лицо.
   - Позволь его ранам затянуться, - эта просьба далась мне с трудом.
   - Нет.
   - Да, - я закрыла глаза: слишком устала, чтобы спорить. - Акку привела меня к тебе. Но я знаю, что без моего согласия ты не получишь свободу.
   Хийси не умрет, пока не найдется та, кто добровольно примет ее силу и ее проклятье.
   Я помню старые сказки.
   - Я спасти ее! - голос Тойву был полон гнева.
   Возможно. Но разве я просила об этом?
   - Я убить ее, - костлявая рука нажимает на грудь. И ребра хрустят. Когти впиваются в кожу, готовые разодрать ее. - Съесть сердце. Тук-тук.
   - Но тогда ты не получишь свободу, - меня хватает на то, чтобы смотреть в глаза оборотня. Сколько она прожила? Сто лет? Двести? Больше?
   Акку подарила ей долгую жизнь, но не сохранила молодость. И тело, подточенное многими болезнями, ранами, устало.
   - Почему? - спросила старуха, когда я почти соскользнула в сон. - Если не жалость?
   Не знаю.
   Быть может, потому, что смерть - слишком высокая цена за один удар.
   - Он все равно проклят, - скрипучий голос Тойву проникал сквозь сон.
   Пускай. Тогда нас, проклятых, будет двое.
   - Хорошо...
   Я не слышу, как она уходит. Сплю. И во сне попадаю в пещеру, где чаша воды, подземный жемчуг и мужчина, который поет мне колыбельную на незнакомом языке.
   Тойву возвращается спустя несколько часов.
   - Он будет жить, - говорит она уже и кривится. - А ты...
   А я приму ее силу, хмельную, как молодое пиво, которое варили в Лисьем логе.
   Жизнь Тойву оборвется с первым лучом солнца.
   Она умрет тихо, со счастливой улыбкой на губах. И утром я отнесу ее к корням старого дуба. На дно ямы ляжет медвежья шкура, а в руки Тойву я вложу ту самую шкатулку. И повинуясь порыву, нарву букет из ромашек, васильков и колючей череды: пусть дорога души ее будет легкой, а хозяин подземного мира - милосердным.
   Я вернусь в хижину.
   И на дверях ее подарком от бельмяноглазой Акку будет висеть медвежья шкура. Она придется мне впору. Заглушит голос сердца. Заберет боль. Оставит холод, тот, внутренний, который лишь живая кровь способна утолить.
   И закрывая глаза, я всякий раз буду слышать, как где-то далеко бьется сердце.
   Тук-тук.
   Красиво.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"