Дёмина Карина: другие произведения.

Мс-2. Глава 38.

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:


Глава 38.

   Город.
   Круг, рассеченный клинком реки. Каменные спины мостов. Древние опоры вошли в каменистое русло, и за многие годы успели покрыться толстым слоем извести. Вода разъела кладку, и скрепила ее же, стянула живым ковром водорослей.
   Два берега.
   И туман выползает на оба. Густой, снежный, он крадется по мощеным улицам, затягивает белизной широкие стекла витрин. Тонут в тумане зимние тополя, и древние сторожевые башни, сады, фонтаны... он оставляет снежные клочья на пиках оград, просачиваясь туда, куда давно нет хода людям.
   На том берегу реки туман окрашен желтым. Он мешается с дымом заводских труб, подбирает грязную речную пену, и ноздреватый снег, запутавшийся в космах прошлогоднего рогоза. Туман гасит звуки, и грохот паровых моторов становится далеким, ненастоящим. И сам Нижний город, меняется. Вытягиваются муравейники домов, слипаются друг с другом, сродняются окнами и подоконниками, широкими лентами веревок, на которых повисает грязное белье. Щетинится дреколье пустырей, и серые когорты крыс идут в отступление.
   Серый живой ковер.
   Молчаливый.
   И помойные коты спешат взобраться на низкие крыши прибрежных домов.
   Крысы чуют гул подземной жилы.
   Да и люди беспокоятся.
   И старая шлюха, которая давным-давно выбирается на перекресток улиц, потому что больше некуда идти, одергивает грязные юбки. Она вдруг замирает, прислушиваясь к голосу города, и расправляет руки. Изрезанное безумным клиентом лицо озаряет улыбка.
   Шлюха принимается танцевать.
   Она переступает с ноги на ногу, встряхивая руками, и браслеты из речных ракушек шелестят. Сухой стук их вызывает у шлюхи бурную радость. Она начинает кружиться, все быстрее и быстрее, увлеченная музыкой, которая слышна лишь ей. И устав, споткнувшись, женщина падает на землю. Она лежит, судорожно дыша, не обращая ни малейшего внимания на крыс, которые бегут по ней.
   Время остановилось.
   Солнце, заплутав в тумане, зависло над шпилем старой ратуши. И служащая архива, почитавшая себя женщиной серьезной, остановилась на ступенях. Она всегда приходила первой, и сейчас, сверив время по далекому глухому бою городских часов, - с удовлетворением отметила: не опоздала.
   А крысы...
   ...крыс она ненавидела профессиональной ненавистью музейного работника. И те, чувствуя воинственный настрой женщины, спешили обойти и ее, и старое здание.
   Женщина же, вооруженная лишь зонтиком - пусть защищал он ее не от дождя, а от снега, да и не столько защищал, сколько придавал уверенности в себе, - взирала на крыс свысока.
   ...королевский дворец туман обошел стороной. И крысы не посмели переступить черту, они подползали к ограде на брюхе, корчась, скребли мерзлую землю коготками и застывали.
   Граница.
   И часовые в высоких медвежьих шапках. Данью традиции - двуглавые топорики на левом плече. И снег лежит на косматых коротких плащах. Часовые глядят в белый сумрак.
   Улыбаются.
   Старая королева, проведя бессонную ночь перед камином, в котором, впрочем, не зажигали огня, поднялась. Она вставала тяжело, опираясь на руку верной статс-дамы, не замечая ни того, что рука эта дрожала, а сама леди пребывала в непривычном волнении.
   - Полагаете, сегодня? - она посмела нарушить размышления королевы и, поймав в зеркале раздраженный взгляд, сама себе ответила. - Конечно... хотелось бы надеяться на лучшее.
   - Ты могла уйти.
   Статс-дама фыркнула и, вытащив из волос десяток шпилек, тряхнула головой. Прическа, некогда изысканная, рассыпалась, и светлые пряди ложились на покатые плечи, прикрывая и их, и полноватую шею, украшенную родимым пятном.
   - Когда это я от тебя бегала?
   - Давно, - королева позволила себе улыбку. - Так давно, что я уже и не припомню... но признай, ты не умела играть в салочки. Я всегда тебя ловила.
   - Конечно, ловила. Я ведь поддавалась. На том карьеру и сделала.
   Тихий смех королевы был ей наградой.
   - Тебе и вправду не стоило оставаться...
   - Как и тебе.
   - Упрямая старуха.
   - От старухи и слышу, - статс-дама окинула госпожу придирчивым взглядом. - И в этом платье выглядишь просто-напросто отвратительно. Я давно говорила, что траур тебе не идет.
   - Что-то ты сегодня осмелела.
   - Так ведь к смерти готовимся, - она сняла несвежие перчатки и потянулась. - Жила предвечная... а я-то надеялась, что умру в собственной постели, окруженная внуками, правнуками...
   - И что тебе помешало?
   - Собственное воображение. Я представила, как вся эта когорта внуков и правнуков лицемерно стенает, а мысленно уже наследство делит... И как в такой обстановке умереть спокойно? Сиди смирно, расчешу хотя бы... и платье переодень...
   - Не зуди.
   - Переодень. Ты же королева, ты видом своим пример подавать должна...
   - Тебе ли не знать, что я больше не королева...
   - Ой, не начинай опять.
   - И все-таки я скажу, - Королева невидящим взором смотрела в окно, на стекло, которое мелко мерзко дребезжало. - Эта девица слишком многое себе позволяет...
   ...нарастающий гул сбивал с мыслей. И странно было думать о том, что быть может сегодня, ее, Королевы - несмотря ни на что, Королевы, здесь права милейшая подруга - не станет.
   Смерти она не боялась.
   Ждала?
   Нет, не ждала. И покойный супруг, бывший весьма неплохим для супруга, - Королева знала, что в этой жизни ей мог попасться и куда худший экземпляр - давно уже стерся из памяти. Голос его, черты лица... пожалуй, сын походил на него.
   Или все-таки на нее?
   Не важно.
   Куда важней утренний ритуал, пусть и нарушенный отсутствием горничных.
   Простая прическа. И платье яркое, почти вызывающее... вдовам ли красное надевать? Пусть срок ее вдовства и позволяет снять строгий траур, но... но сегодня она, быть может, умрет.
   А Королеве нравились яркие цвета в той, в прошлой жизни.
   - И рубины, - ее подруга, пожалуй, единственная настоящая, сама застегнула ожерелье.
   Серьги помогла надеть. Диадема - не корона, но почти...
   - Хороша.
   Алые капли тускло мерцали, время от времени вспыхивая. Окаменевшее пламя... и пламя живое, там, под дворцом, уже близко.
   - А ты?
   - А что я? - подруга удивилась. - Я просто-напросто упрямая старуха...
   Она заняла место у зеркала и, почти не глядя на свое отражение, быстро и ловко переплетала косу. Внуки, правнуки... пустые мечты, которые сгорят сегодня. И Аби, милейшая Аби, кротко улыбается своему отражению. Никогда-то она кротостью не отличалась.
   Коридоры дворца пусты.
   И по стенам летят призрачные сполохи... дворец огромен, пожалуй, чересчур огромен, и в кои-то веки Королева ощущает его несуразную громадность. Ныне роскошь дворца кажется ей вычурной.
   Излишней.
   Бьют часы на старой башне, и гул их доносится сквозь стены.
   ...трещат.
   ...трещины расползаются по стеклу, и старый паркет норовит приподняться, но опадает, покоряется Королеве.
   ...со звоном лопаются колпаки на светильниках. Стеклянная пыль ложится под ноги... а камни на ожерелье горят все ярче.
   - Скажите, матушка, отчего вы так упрямы? - Стальной король сидит на ступеньках. И трон возвышается над ним, золоченое кресло с красным сиденьем... надобно сказать, чтобы сиденье это перетянули, а то бархат поистерся, того и гляди дырами пойдет.
   - Доброе утро, сын.
   - Доброе.
   Не встал, потянулся, зевая широко, развел руки и заложил сцепленные ладони за голову.
   - И где остальные?
   - Там, - Стальной король махнул в сторону Большой залы. - Ждут...
   - Чего?
   - Понятия не имею, но думаю, ошибиться будет сложно... знаете, матушка, а вам к лицу красный. И камни весьма в настроении.
   - Зато ты позволяешь себе выглядеть нелепо.
   - Я тоже вас очень люблю, - он поднялся неловким движением, цепляясь за ножку трона...
   ...и ковер давно не чистили. Куда только смотрит эта девчонка, которую он в жены взял? Хотя известно, куда. И он ей потакает, не понимая, что подобные занятия недопустимы для королевы... сказать?
   Разве услышит?
   - И все-таки зря вы остались, матушка, - Стальной король стоял, положив руки на шею, словно бы она затекла или болела. - Здесь будет...
   ...жарко.
   Эхо далекого взрыва избавило от ответа.
   - Вот и все, - Стальной король подал руку. - Идемте, матушка... нас ждут.
  
   Кейрен упал на землю.
   Спуск. Бесконечные ступени. Скрип стальных тросов, на которых держалась лестница, и страх, что тросы эти не выдержат. Пролеты и недолгий отдых.
   Дурманящий голос огня.
   Близость жилы, сила, что наполняла Кейрена, и раны, пытавшиеся стянуться. Живое железо выступало на руках, на шее, на лице, кажется, тоже. И он стирал капли, словно бы и не железа, но пота.
   Он задыхался.
   И умирал от жажды. И оказавшись снаружи, упал на четвереньки, хватая ртом колючий рыхлый снег. Он ел, и пил, не способный остановиться, не думающий больше о том, каким выглядит в глазах Кэри.
   ...желтые глаза, янтарные, подернутые поволокой силы. Жила рвется на свободу, и времени осталось мало. А раны на боку почти затянулись, и не стоит обманываться. Сила - дареная, и как только начнется отлив, Кейрена потянет...
   Плевать.
   Есть несколько часов... он читал бумаги.
   Он знает точно.
   И главное - дойти до цели.
   - Леди?
   Кэри мотнула головой и, содрав шляпку, отдала ее ветру. Она застыла, прислушиваясь к напевному голосу жилы.
   - Мне в Саундон...
   - Почему?
   Граница Нижнего города, старые пристани, кладбище барж и отработавших свой срок паровых моторов. Мертвые журавли подъемных кранов. И вовсе древняя сторожевая башня с осколком столь же древней стены.
   - Потому что кто-то не привык прятать бумаги, и наверняка возьмет Саундон. Самый сложный отрезок...
   Кейрен ничего не понял, но поверил: она знает, что делает.
   - А мне в Шеффолк-холл.
   - Тогда вам стоит поторопиться, если я ничего не напутала, то откат ударит туда...
   ...растоптанная тропа на снежном поле. Порывистый ветер, не в лицо - в спину, точно и он поторапливает. Кейрен послушен, спешит. Проваливается порой, но уже не чувствует боли.
   Только страх - не успеть.
   На краю поля, просевший задними колесами в канаву, застыл экипаж. И лошади, чуя запах хищников, а может и голос жилы, беснуются. Они хрипят, налегают на постромки, однако ловушка надежна...
   - Вам лошадь нужна? - Кэри берет гнедую под уздцы, и та успокаивается. Почти.
   Уши прижаты. В лиловых глазах - ужас.
   Нужна.
   На лошади быстрее.
   - Держите, я сейчас... - когти рвут сбрую, и лошадь, почуяв близость свободы, приплясывает. Кейрен едва-едва успевает взлететь ей на спину.
   Идет галопом, почти не слушаясь поводьев, но хотя бы направление нужное взяла.
   К городу.
   К серым улицам, куда солнце сегодня не заглядывает. Вон оно, крутобокое, прячется в тумане. А под копытами грохочет мостовая. Мимо проносятся дома, невысокие, грязные. И другие, с широкими окнами-витринами, из которых за Кейреном следят глаза деревянных манекенов...
   ...лошадь вдруг всхрапывает, встает на дыбы, пытаясь стряхнуть наездника.
   - Пошла! - Кейрен рычит.
   И рык этот, отражаясь от стекол домов, пугает животное.
   Не галоп. Широкий шаг, осторожный, и клочья пены падают с шеи лошади. Она почти безумна, и Кейрен, приглядевшись к дороге, понимает, почему.
   Крысы, серое живое покрывало. Они рассыпаются, позволяя лошади пройти, слишком заняты, чтобы тратить время на нее, на Кейрена, и все равно жутко.
   Мерзко.
   - Н-но! - Кейрен прижимается к мокрой конской шее.
   ...до Шеффолк-холла он успеет добраться, а там...
   Жила предвечная, жила материнская, силой переполненная до краев, лавой огненной... она трется о шершавую шкуру гранита, сплавляя камень, пробираясь все выше и выше. Она поет, и Кейрен слышит голос. Пусть он слаб, но сегодня, скоро, жила обещает все изменить.
   ...огонь к огню...
   ...кровь к крови...
   И на шальной, хрипящей лошади в туман, по крысиной дороге...
   Он успевает добраться до Шеффолк-холла и, лошадь отпустив - она пятится, не сводя с Кейрена кровью налитых глаза - перелетает через острые шипы ограды.
   А где-то далеко, громко, гудит колокол.
   ...и жила замирает.
   Скоро.
   Время на ладони, на снегу, который здесь глубок. Траур окон. Острый запах елей. Псы ныне спрятались, и никто не пытается заступить Кейрену дорогу...
   ...тело, зарастившее раны - ложь, но до чего своевременная - пластается по снежным сугробам. И зверь, ведомый остатками памяти, кружит у стен Шеффолк-холла. Он останавливается у раскрытых дверей, в тени старого дуба, вдыхая разноцветные острые запахи.
   А Шеффолк-холл встречает гостей в черном.
   Зверь еще помнит, что значит этот цвет и букеты в руках мужчин, вуали на лицах женщин. Они степенны.
   И спокойны.
   Не слышат голос жилы?
   Или думают, что дубовые, окованные железом двери Шеффолк-холла, спасут?
   Эхо далекого взрыва заставило зверя отпрянуть. И поток чистой первозданной силы закружил, стирая последние крохи человеческой памяти.
  
   Зеркала, затянутые черной тканью. И траурные гирлянды из белых роз.
   Запах дурманит.
   Сладкий, мертвенный. Лилии в руках. Таннис велено лилии держать, она и держит, глядя исключительно перед собой.
   Черное платье. Черная шляпка, которую горничная закрепляла на волосах длинными булавками...
   ...булавку получилось украсть. В рукаве она не видна, но Таннис время от времени изгибала запястье, тянулась пальцами, нащупывая металлическую иглу. Острая. И в кожу впилась, но эта боль - терпима. Даже хорошо, что она есть, позволяет держаться в сознании.
   И улыбку убирает.
   Нехорошо улыбаться на чужих похоронах. Правда, улыбка не видна за густой вуалью, которая крепится на шее крохотным бантом. Служанка возилась с ним долго, вздыхая, бросая на Таннис осторожные взгляды, словно пытаясь понять, что же она сама, не то гостья, не то пленница, думает.
   Ничего.
   Думать опасно, ведь Освальд хорошо умеет читать ее мысли. Он появился утром и, окинув Таннис взглядом, сказал:
   - Черный тебе не идет. Но это временно, дорогая. Никто не будет заставлять тебя носить траур. Прими это как дань традиции.
   Руку протянул.
   Белая рука в черной перчатке. Тонкий шелк и широкие швы шелковой же нитью. Грубо. И Таннис трогает руку, перчатку, жесткий манжет, который выглядывает из-под рукава на дозволенные полтора пальца. Запонки с ониксом, траурные.
   ...он сказал, что сегодня мир изменится.
   Позер.
   Ему и прежде по вкусу были широкие жесты, а теперь... данью памяти сумасшедшей старухи мир взорвать? Но стоит ли просить остановиться?
   Поздно. И пальцы сжимаются, причиняя боль.
   - Ты ведь понимаешь, Таннис, что нужно вести себя хорошо?
   Глаза водянистые, и слезы бегут по щекам. А он не замечает. Впрочем, слезы - вписываются в отведенную им себе же роль.
   Лжец.
   - Таннис, - мягкий, но требовательный тон.
   - Да, - это слово дается ей с трудом. - Я все понимаю.
   - Хорошая девочка.
   Прикосновение сквозь сетку вуали, к счастью, довольно мелкую. Оно не вызывает эмоций иных, кроме отвращения. К счастью, за вуалью легко прятаться, и Таннис почти благодарна ему за эту маску. И за лилии. И за высокое кресло, обитое винным бархатом. Оно напоминает трон, как и второе, поставленное напротив первого. Его занимает Мэри Августа, которая смотрит на Таннис, не скрывая ненависти.
   Со стороны, должно быть, забавно.
   Две женщины отражением друг друга... и Таннис не способна сдержать улыбку. Представление, всего-навсего, а та, другая, относится серьезно. Таннис кожей ощущает исходящую от нее ненависть.
   Душная.
   Ей, другой, к лицу чернота траурного наряда, и жесткие складки юбки почти идеальны. Тяжелая герцогская цепь возлежит на впалой груди, приковывая взгляды. Мэри-Августа время от времени касается этой цепи, самой себе напоминая, кто хозяйка в доме.
   И вправду, кто?
   Смятение видится на лицах гостей или как правильно называть тех, кто пришел, желая воочию убедиться, что старая Ульне, безумная герцогиня Шеффолк, и вправду мертва?
   Мертва.
   Вот гроб, стоит на постаменте, забранном черным крепом, украшенном венками из белых роз. Ей бы понравилось. Она бы оценила и изысканную простоту лакированного гроба, и погребальный свой саван, столь разительно напоминающий свадебный наряд. Цветы, правда, живые, но в полумраке белые их лепестки кажутся вылепленными из воска, как и само лицо Ульне. Она строга и даже в гробу - надменна. Поджатые губы, сухой подбородок и шея, прикрытая кружевным платком. Пыльца пудры и темные ресницы, которые, кажется, вот-вот дрогнут.
   Старуха сядет в гробу и, окинув склоненные перед нею головы, рассмеется.
   Поверили?
   Разве такие, как она, умирают?
   Сами - нет... но Освальд позаботился о матушке. Стоит у изголовья, смотрит на руки, принимая соболезнования. А гости, все-таки гости, праздные, пустые, идут бесконечной чередой, укладывая перед гробом цветочные подношения. Кланяются. Шепчутся. Отходят к стенам, задрапированным черным, и под надзором доспехов - их по случаю начистили до блеска - смотрят.
   На супругу Освальда, окаменевшую, точно статуя.
   На Таннис.
   На Марту, которая в черном наряде глядится непривычной, старой, и только розовый платок в пальцах ее дрожит. Платком Марта вытирает слезы и, пожалуй, она - единственная, кто искренне горюет о старухе.
   Странное действо.
   И священник в парадном облачении - часть его. А Таннис так давно не была в храме... нет, она поставила за упокой родительских душ свечи, и заплатила за мессу, но... это было в прошлой жизни, той, что осталась во сне.
   Она закрывает глаза, все одно под плотной вуалью никто не видит. И прикрывшись букетом из лилий - белое на черном неплохо, должно быть, смотрится - трогает острие шпильки, рисует на руке знаки.
   Не спать.
   И не поддаваться заунывному голосу...
   ...хор.
   Странная музыка. Чуждая. И голос часов - деревянный короб с латунными накладками - прерывает ее. Освальд вздрагивает и вытаскивает собственные.
   Хмурится.
   И оглядывается на гроб. И снова на часы. Он замирает, ждет чего-то, и не дождавшись, скалится. На мгновенье сползает ставшая уже привычной маска, обнажая не лицо - харю.
   Череп, кожей обтянутый, жуткий. И пергаментные губы к деснам прикипели, клыки наружу, не человеческие, а... а разве подземники - все еще люди? И пальцы Таннис впиваются в сочные лилий стебли, ломая. Сок зеленый ползет по коже, он воняет уже не цветами - подземельем.
   Мерещится.
   Голова закружилась, а игла вошла под кожу да так и засела. Ничего. Как-нибудь будет...
   ...Кейрен обещал вернуться.
   А эти, собравшиеся, смотрят на гроб, на Освальда.
   Люди-нелюди.
   Как понять, кто есть кто, если на лицо одинаковы? Смотреть надо внимательней. И Таннис, уже не обращая внимания на пристальное надоедливое внимание, смотрит на Освальда.
   А он - на часы.
   Бежит-летит секундная стрелка, и собственное Таннис сердце отсчитывает время куда надежней. Оно не торопится, мерные удары, в привычном ритме. А игла-шпилька выползает из кожи...
   ...бежать?
   Куда? И когда?
   Молитва вьется терпким дымом, на губах оседая. Вязнут слова, незнакомые, одолженные, и если бог есть, тот, который скрывается за черным крестом в руках служителя церкви, то разве заберет он старушечью душу в рай? Заберет. И там, в раю, у герцогини Шеффолк будет собственная лавка с медной табличкой. Рай, он ведь тоже не для всех.
   Смех душит.
   Таннис пытается сдержать, но смех вырывается, и люди, которые осмелились приблизиться к бархатному ее трону, шарахаются.
   Кто смеется на похоронах?
   Богохульница...
   ...шепот-шепоток... а мокрое по щекам - всего лишь слезы...
   - Ей стало дурно, - объясняет кто-то. - От волнения.
   Подхватывают. Тянут.
   - Идиотка, - шипит Грент, но никто не слышит ни шепота, ни свистящего судорожного дыхания. - Думаешь, это тебе даром пройдет?
   Таннис хочет ответить, но понимает, что потеряла способность говорить. Вот смеяться она еще может... и смеется... или плачет... или кашляет. Идет, роняя лилии, которые по следу...
   ...по следам. Белыми цветами... а Кейрен не догадается. Лилии спрячут ее запах. Он же обещал вернуться, но сколько дней прошло, а его все нет... бросил?
   Он кольцо купил...
   ...куда ее ведут?
   Она не желает оставаться с Грентом наедине. И он, чувствуя настроение, хватает за горло.
   - Руки убери!
   Таннис бьет, но что ее удар? Широкие запястья, сильные пальцы.
   - Иначе что? - Грент мнет вуаль, он дразнит, демонстрирует власть свою. - Пожалуешься?
   - Пожалуюсь.
   Сквозь мелкую сетку с бархатными мушками-слезинками легко смотреть в глаза. И Грент больше не внушает страха.
   Отвращение. Недоумение. И смех, который, наверное, все-таки истерика. В конце концов, Таннис тоже женщина и имеет полное на истерику право. Нервы у нее.
   - Знаешь, - Грент сгребает вуаль в горсть, и волосы вместе с ней, тянет, заставляя запрокинуть голову. - Мне сразу следовало избавиться от тебя...
   - Что ж не избавился?
   Дурная смелость. А он не отвечает, сопит на ухо, извращенец хренов, и шпилька выскальзывает из рукава во влажную, липкую руку. Травяной сок плохо отстирывается, но платье черное и пятна не будут заметны.
   - Скажи, - Таннис не пробует отстраниться. - С чего вдруг ты настолько осмелел?
   - И меня этот вопрос тоже интересует.
   Сухой голос. И булавка исчезает в рукаве. А Грент нехотя разжимает пальцы. К Освальду он разворачивается неторопливо...
   - Я тебя больше не боюсь.
   - Отчего?
   ...зря не боится. Таннис ли не знать, сколь обманчива улыбка Освальда.
   Растерянный. И немного обиженный, словно вот не ожидал он подобного подлого поступка.
   - Ты сдохнешь скоро.
   Грент выше и сильней. Он здоров настолько, насколько это возможно. И пьян. Конечно, как Таннис сразу не поняла, что он пьян. Несет от него ромом и еще чем-то. Острый опасный запах. Зрачки расплывшиеся. Характерная краснота.
   - Наверное.
   Освальд стоял, скрестив руки на груди.
   Ссутулился.
   И на щеке тень... у него бляшки на руках, но руки он скрывает под перчатками. Вряд ли рассказывал Гренту о своей болезни. Тогда кто?
   ...женщина, которая не могла не знать.
   - Опиум - зло, - мягко заметил Освальд, разглядывая бывшего - уже бывшего, пусть сам он того не понимает - подельника. - А моя жена - обиженная женщина. Никогда не стоит верить обиженной женщине...
   Таннис уловила движение краем глаза, быстрое, змеиное.
   Кровью плеснуло на стены.
   И на платья подол.
   Хорошо, что черное, на черном не будет видно. Не будет. Потому что черное. И Грент качается, стоит, зажимая рукой располосованное горло, а Освальд Шеффолк, стирая с бритвы кровь, глядит.
   - Опиум, - повторяет он, - зло.
   Грент падает.
   Странно. Он так и не понял, что умер. И это милосердие - такая быстрая смерть? Таннис отступила, и юбки подхватила, хотя все равно измарались... и лилии тоже. Лилий вот жалко.
   - Ты как, дорогая?
   Бритва исчезает в рукаве. И Освальд поправляет манжеты, хмурится, заметив на белой ткани красное пятно, а ботинки и вовсе в крови, но ботинки его не заботят.
   - Мне... - Таннис взялась за горло. - Дурно.
   - Это пройдет, - он подал руку. - Я не подумал, что в холле для тебя может быть слишком душно. Прости.
   - Конечно.
   Разве есть у нее иной выбор? Булавка в рукаве против бритвы? Нет, Таннис не настолько глупа.
   - Могу я... к себе вернуться? - она старается не смотреть на пол, и на стены тоже, и на Освальда, вновь задумчивого. Маска вернулась, только ноздри нервно подрагивали.
   Его запах крови раздражал? Или напротив, привлекал? И молчит, не отвечает, а чем дольше тянется пауза, тем Таннис страшнее. Он ведь и ее убить способен...
   - Все-таки неприятно, когда жена изменяет, - он перевернул мертвеца и, выпустив руку Таннис, наклонился. - И при этом клянется, что любит меня... любит, ревнует и изменяет. Где логика?
   - Не знаю.
   Освальд вглядывался в измененное смертью лицо, не соперника - случайного попутчика, который был нужным и перестал быть.
   - И я не знаю. Таннис, конечно, ты можешь вернуться к себе. Неужели ты думаешь, что я поступлю с тобой также?
   Поступит. Если его разозлить. Но Таннис постарается вести себя осторожно.
   Очень-очень осторожно.
   - Ну что ты, глупая, - Освальд обнял одной рукой, второй же попытался избавить от сетки вуали. - Придумала себе... как я могу тронуть тебя? Я же обещал, что отпущу. А это не жалей, оно - падаль и падалью было всегда. Но мне приходится иметь дело с такими, как он... руки в крови, да?
   - Сейчас?
   - И сейчас тоже. Но вообще... в крови и ее станет только больше. Но с чистыми руками мир не изменишь. Такова реальность, Таннис.
   - Твоя реальность.
   - И твоя тоже, - он все-таки справился с бантом на шее, и вуаль почти содрал. - Прости, если делаю больно. Я бы хотел тебя уберечь, но не выйдет. Мы оба это знаем. Да?
   - Да.
   - Тебе стоит отдохнуть... время идет... время прошло, а меня, кажется, обманули...
   Он шел, качаясь, не то удерживая Таннис, не то сам на нее опираясь.
   - Сейчас ты переоденешься. И я переоденусь... точнее, заодно и переоденусь. А потом мы вернемся... я в своем праве, Таннис. Верно? Конечно... знаешь, мне неприятен твой страх. Помнишь, было время, когда ты меня любила? Или нет... какая любовь у такой малявки... слепое обожание. Хоть в чьих-то глазах я был героем. Куда что подевалось? Не знаешь?
   - Не знаю.
   - Вот и я не знаю, - он остановился у дверей ее комнаты.
   А в следующее мгновение весь старый дом вздрогнул эхом далекого взрыва...
   - Надо же, - Освальд вытащил часы и постучал по крышке, пытаясь оживить замершие стрелки. - А я уж думал, что обманули... вот и все, малявка, а ты боялась. Мир меняется и знаешь, что главное?
   - Что?
   Кейрен, который обещал вернуться.
   ...и нарисованный сон, что не станет реальностью.
   - Чтобы эти изменения не сожрали нас с тобой, - ответил Освальд. И был он предельно серьезен.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"